Осколки Историй. Акт первый: Городок под куполом

Пролог. Маленькая случайность

Во тьме, у которой не было ни края, ни дна, висела комната. Стен у неё не было, окон тоже. Зато в пустоте стояла дверь – Иггеардриль не признавал помещений, из которых нельзя эффектно выйти.

Редкие свечи рассыпали по полу зыбкие пятна света. Пахло горячим воском, старым пергаментом и приближающимся триумфом.

За массивным столом, погребённым под листами, восседал сам бог Представлений. Он уже облачился для премьеры: золотая парча, драгоценные камни, высокий воротник – всё необходимое, чтобы публика узнала великого рассказчика даже с самых дешёвых мест. Не хватало только выражения торжественного спокойствия. Его заменяла хмурость.

Гусиное перо скребло по бумаге, цеплялось за волокна и брызгало чернилами на рукав.

Иггеардриль терпел ровно до третьей кляксы.

— Какого демона я решил, что писать Историю этим будет стильно?

Перо полетело во тьму. Бог вытащил из внутреннего кармана золотую шариковую ручку, щёлкнул колпачком и с облегчением вернулся к финалу.

«…И вот Герой встал перед последними защитниками мира. Рядом с ним – падший император и жалкие остатки некогда несокрушимой армии. Пустынные цари. Ханы бескрайних степей. Воины диких племён, наёмники, бродяги и изгнанники. Все, кому ещё оставалось что терять.

За их спинами лежал пепел. Перед ними стояла тьма. Над ними догорали последние звёзды».

Иггеардриль перечитал написанное и улыбнулся.

— Сильно.

Ручка побежала быстрее.

«Враги заполнили горизонт: призраки пустынь, всадники на роговолках, живые мертвецы и твари без лиц. Над ними расправил крылья Злодей – чёрный дракон, в чьей пасти клубилось пламя погибших звёзд».

Иггеардриль перечитал абзац. Звёзды уже догорали над полем, а теперь ещё и клубились в пасти дракона. Для одной страницы выходило многовато. Он поколебался, но оставил как есть: финал позволял излишества.

«Герой поднял меч.

— Друзья! Мы стоим здесь вместе – и это уже победа! Пусть враг превосходит нас числом, пусть страх сжимает наши сердца, но если сегодня нам суждено пасть, мы падём с честью! Я отдам жизнь за вас, за наш мир и за…»

Ручка остановилась.

— За что же?

Бог полистал предыдущие страницы, словно ответ мог случайно затеряться между описанием пророческого меча и любовной сценой под дождём. Герой хотел спасти мир – это было очевидно. Все хорошие Герои хотели спасти мир. Но почему именно этот? Что в нём было такого, ради чего стоило сгореть вместе с драконом?

Снаружи донёсся далёкий гул. Публика собиралась.

Иггеардриль постучал ручкой по столу и вписал на полях: «Обдумать позже».

«Герой простился с любимой, пожал руки верным друзьям и шагнул навстречу судьбе.

— Стройтесь! Они идут!

Тьма обрушилась на защитников мира».

Дальше всё снова стало легко.

Сталь встретилась со сталью. Магия расколола небо. Войска Героя удерживали врага ровно столько, сколько требовал великий замысел. Затем дракон взмыл над полем, изрыгнул поток чёрного пламени, и Герой сорвал плащ.

Под ним обнаружились сияющие доспехи. Разумеется, покрытые шрамами прежних битв.

— Сразись со мной, мерзкая ящерица! — продекламировал Иггеардриль и довольно прищурился.

Пламя охватило Героя, развернулось за его спиной алыми крыльями. Он пронзил чёрный огонь, вонзил меч в грудь дракона и вместе с ним рухнул с небес – две кометы, светлая и тёмная, связанные последним ударом.

«И мир застыл в безмолвии».

Иггеардриль поставил точку и откинулся в кресле.

— Потрясающе.

Он представил, как замрёт амфитеатр. Как богини Излишеств и Роскоши станут рыдать, не стесняясь размазать грим. Как критики будут искать недостатки и не найдут ничего, кроме повода завидовать.

Улыбка медленно исчезла.

— Нужна мораль.

Настоящая История не могла закончиться одной красивой смертью. Она должна была чему-нибудь учить – желательно так, чтобы зрители ещё тысячу лет повторяли слова Иггеардриля, забыв, кто произнёс их внутри самой Истории.

Он повертел ручку между пальцами.

— Большая сила рождает большую ответственность… Неплохо. Очень неплохо.

За дверью грянуло:

— Иггеардриль! Иггеардриль!

Свечи задрожали. Листы на столе зашелестели от многоголосого рёва.

Бог Представлений посмотрел на незаполненное «за…», на пометку «обдумать позже», затем – на дверь. Можно было задержать премьеру. Перечитать начало. Понять, чего на самом деле хочет Герой.

Толпа снова выкрикнула его имя.

Иггеардриль расправил высокий воротник.

— Они уже заждались.

Он спрятал золотую ручку, взмахом руки погасил свечи и распахнул дверь. Тьма отступила перед ослепительным светом сцены.

— А оставшееся я придумаю на ходу.

И бог Представлений шагнул навстречу премьере.

У Историй была скверная привычка становиться настоящими.

Стоило рассказу найти хотя бы одного слушателя, как где-то у него появлялись земля и небо, города и люди, прошлое, о котором автор мог даже не задумываться. Пока Историю помнили, она жила. Забытая – исчезала вместе со всем, что успела породить.

Поэтому боги относились к новым Историям серьёзно.

Почти все боги.

Саталия, их город, меняла облик так часто, что постоянным в ней оставалось только непостоянство. Сегодня она выбрала белый камень, разноцветные знамёна и улицы, изгибавшиеся под углами, оскорбительными для геометрии. Вчера на этом месте вполне мог быть морской берег. Завтра – пустыня. Даже название города иногда менялось, но мы продолжим звать его Саталией, иначе до начала Истории можно вовсе не добраться.

Все улицы вели к амфитеатру. Иггеардриль собирался представить новый рассказ, и пропускать премьеру бога Представлений желающих не было.

По одному из коридоров к сцене спешили двое.

Первым семенил Пстой – бог Предусмотрительности, низкий, полный и облачённый в строительную каску. Его пиджак топорщился от набитых карманов. За поясом на цепях волочились сундук, зонт и складная лодка. На особенно резком повороте лодка зацепилась за колонну, и Пстою пришлось вернуться, чтобы её освободить.

Его спутник терпеливо ждал. Высокий, завёрнутый в рваный чёрный плащ, вместо лица он носил пятно тьмы, по которому непрерывно разбегались узоры.

Пстой справился с лодкой и подозрительно посмотрел на друга.

— Ты сегодня слишком доволен, Разл.

— Разве? — медленно отозвался бог Случайности.

— Да. Обычно ты радуешься, когда что-нибудь уже произошло. Сейчас ты радуешься заранее. Я не подготовился.

— К этому невозможно подготовиться.

Пстой достал из кармана вторую каску и надел поверх первой.

— Значит, готовиться придётся по ходу. Что ты сделал?

Они двинулись дальше. Шум амфитеатра становился громче.

— Все ждут очередного великого творения Иггеардриля, — сказал Разл. — Герой преодолеет трудности, обретёт великую силу, принесёт великую жертву. Потом выяснится, что нужно мыть руки перед едой.

— Иногда это полезная мораль.

— Полезная. Но если мораль можно угадать раньше, чем Герой произнесёт первую речь, зачем досматривать до конца? Я решил немного помочь.

Пстой снова остановился. Сундук врезался ему в пятки, лодка – в сундук.

— Что значит «помочь»?

— Я добавил маленькую случайность.

— В его Историю?

— Уверен, он любит неожиданные повороты. Или полюбит, когда наконец увидит хотя бы один.

— Какую случайность?

Тёмные узоры на лице Разла сложились в подобие улыбки.

— Я ничего не создавал. Всего лишь изменил место назначения одного эксперимента. Теперь персонаж из другой Истории окажется здесь.

Пстой несколько мгновений молчал.

— Ты хотя бы рассчитал последствия?

— Если бы я их рассчитал, это уже не было бы случайностью.

Последний факел у входа в амфитеатр погас.

— Мы опаздываем, — сказал Разл и шагнул вперёд.

Пстой посмотрел на удаляющегося друга, затем на свой сундук. В нём наверняка находилось что-нибудь полезное на случай вмешательства в чужую Историю. Он решил начать с аварийного набора, затем проверить запасные выходы и только после этого – паниковать.

Они заняли места в тот миг, когда перед закрытым занавесом появился Иггеардриль. Золотые одежды сияли, богини Излишеств и Роскоши разразились овациями, а бог Бедности демонстративно отвернулся.

Иггеардриль поднял руки. Амфитеатр затих.

— Дамы и господа! История, вызревавшая во мне тысячелетиями, готова. Сегодня я открою её вам!

Разл откинулся на спинку каменной скамьи. Пстой прижал обе каски ладонью.

— Я начинаю свой рассказ.

Иггеардриль вскинул руку. Тяжёлая ткань за его спиной дрогнула и разошлась в стороны.

За ней начиналась История.

Часть первая. Решающий голос

По крышам Крыгорода Аш мог пройти почти с закрытыми глазами. Сегодня это не помогало: он всё равно опаздывал.

Он перелетел через щель между двумя домами, приземлился на лист ржавого железа и едва не уехал вместе с ним вниз. Под ногой скрежетнул металл. Аш взмахнул руками, поймал равновесие и побежал дальше.

Крыши здесь лепились одна к другой: доски, фанера, старые двери, пластины жести – всё, что когда-то затащили под Купол и что ещё не успело сгнить. Для тех, кто знал маршрут, они складывались в дорогу. Аш знал.

Он помнил, какая доска прогибалась, но держала, какой дымоход обжигал ладони даже ранним утром и где между домами натянута верёвка с бельём. Знал, кто только ругался вслед, а кто мог запустить сапогом. Обычно Аш успевал пригнуться, помахать хозяйке белья и проверить, не появилась ли за ночь новая дорожка. Сегодня Крыгород просыпался под ним слишком медленно. Внизу стучали ставни, звякали вёдра, перекликались первые торговцы, а над городом едва заметно голубел Купол. Всё было на месте – и всё мешало ему успеть.

Сегодня эта дорога вела к Шахте.

Первый спуск. Его первый настоящий рабочий день.

— Аш! — рявкнули снизу. — Опять по моей крыше скачешь, мелкий пакостник?

Черноус выскочил из дверей, придерживая одной рукой штаны, а другой грозя кулаком. Его усы торчали в стороны, как две щётки для сапог.

— Доброе утро! — крикнул Аш, не сбавляя шага.

— Я тебе сейчас устрою доброе! Слезай!

— Не могу! Я в Шахту!

Черноус запнулся о собственный порог.

— Куда?!

Но Аш уже перескочил на соседний дом. Если остановиться и объяснять каждому, до лифта он доберётся к вечеру. Аш давно не считал себя маленьким. Взрослые, разумеется, придерживались другого мнения.

Впереди открылась Крысиная площадь. По краям поднимались ставни ларьков, загорались жаровни, торговцы раскладывали перчатки, масло и еду, а рядом мелом выводили цены в магкамнях.

Дальше по улице тянулась утренняя смена – каски, кирки, согнутые спины. Все двигались к спуску на южной стороне площади.

Аш соскочил с последней крыши, проскользнул между двумя тележками и едва не врезался в Гуню. Торговка уже разложила на решётке крысиные шашлычки. Запах ударил в нос, и Аш невольно сбавил шаг.

— Куда летишь? — Гуня упёрла руки в бока.

— На смену. Вормот берёт меня вниз.

— Этот здоровый оболдуй всё-таки согласился? Рановато тебе в забой.

— Не рановато. Я уже не маленький.

Гуня фыркнула, завернула два шашлычка в чистый лоскут и сунула свёрток ему в руки.

— На первый спуск. С днём рождения.

— Я заплачу после смены.

— После смены зайдёшь и расскажешь, как всё прошло. Этого хватит.

Аш спрятал свёрток за пазуху.

Гуня уже отвернулась к жаровне, словно два шашлычка ничего не значили. Аш знал лучше. В Крыгороде еду не отдавали просто так, особенно перед рабочей сменой. Значит, она не только позволяла ему заплатить рассказом – она рассчитывала, что вечером он вернётся и сможет его рассказать.

— Тогда готовься слушать долго.

К Шахте он побежал уже по земле. Красный щебень скользил под ногами. Шахтёры бранились, когда Аш протискивался между ними, но били мимо и не слишком старались попасть. Он успевал отвечать каждому по имени. Незнакомые каторжники оборачивались ему вслед. Новички всегда так смотрели: сначала на ребёнка, потом на Купол, потом снова на ребёнка, словно пытались понять, какое из двух чудес неправильнее.

У входа в Шахту толпа распадалась на бригады. Люди делили каски, лопаты и тележки; вербовщики с повязками банд ходили между новичками, выискивая рекрутов среди тех, у кого руки были покрепче и поцелее. Аш пригнулся за гружёной тележкой, чтобы никто не задержал его вопросами, и высмотрел нужный лифт.

Подъёмник возвышался над причалом грудой тёмного камня и металла. Шестерни ростом с дом медленно проворачивались за решётками, а по створкам дверей тянулись светящиеся линии и знаки, которых никто в Крыгороде не умел читать. Машина была старше Крыгорода и нынешней Империи; дальше объяснения Умника каждый раз начинали расходиться. Он называл подъёмник артефактом Элу, рассказывал, как энергия магкамней бежит по линиям к механизму, а потом произносил столько незнакомых слов, что Аш терял нить. Главное он запомнил: никто толком не понимал, почему лифт до сих пор работает.

Вблизи машина казалась ещё больше. Один зуб медленно ползущей шестерни был шире Аша в плечах, цепи уходили в камень и возвращались оттуда натянутыми, а при каждом повороте механизма причал вздрагивал под ногами. Рабочие смазывали доступные детали, меняли тросы и забивали новые скобы, но никто не решался разбирать ту часть подъёмника, которая скрывалась за древними решётками. Умник хотел. Вормот запретил. После этого Умник несколько дней ходил вокруг машины с верёвкой, мелом и крайне оскорблённым видом.

Рядом с древней машиной стоял Вормот.

Рядом с такой громадиной любой человек должен был казаться маленьким. Вормот не казался. Он возвышался над шахтёрами, широкий в плечах, лысый, с густой рыжей бородой. Аш не сомневался: вздумай створки закрыться не вовремя, Вормот раздвинул бы их руками и ещё обругал лифт за задержку. Сейчас великан проверял крепления на тележке, но через каждые два узла поглядывал в сторону входа.

Аш подбежал ближе.

— Я здесь! Я успел!

Вормот медленно повернул голову. Сначала посмотрел на Аша. Потом – на створки лифта. Потом опять на Аша.

— Пепельная ты пустая башка. Ещё немного – и поехали бы без тебя.

— Но не поехали же.

— Потому что я ждал.

Аш уставился в пол, пряча улыбку. Вормот ждал его. Именно его.

Вормот ткнул толстым пальцем в стену, где висели каски и вёдра.

— Слушай один раз. Внизу делаешь только то, что скажу. Вперёд не лезешь. От бригады не отходишь. Толкаешь пустые телеги, носишь воду, подаёшь инструмент. Видишь что-то странное – сначала зовёшь меня, потом суёшь туда нос. Перепутаешь порядок – останешься наверху до следующего десятилетия.

— Понял.

— Повтори.

Аш повторил. Даже про нос.

— Теперь бери каску.

Пеструшка – рыжий, веснушчатый и всегда будто готовый рассмеяться – бросил ему самую маленькую каску. Она всё равно съехала на глаза. Ряба был невысоким и рябым – кличка тут не врала. Он подтянул ремешок так деловито, словно от этого зависела вся смена.

Гниляка Аш почуял раньше, чем увидел. Тощий старик с морщинистым лицом и остатками тёмных зубов пересчитывал вёдра. Пахло от него так, будто его смена уже длилась неделю.

— Мелкий, от тебя жратвой несёт.

— Это потому, что я моюсь.

Гниляк ощерил остатки зубов.

— Вернёмся назад – поговорим.

С другого конца платформы хохотнул Баламут. По размерам он уступал только Вормоту: широкоплечий, темнокожий, с сединой и старыми шрамами на лице и руках. Доходяга – жёлтый, тощий и вечно ожидающий очередной болезни – уже второй раз проверял, плотно ли закрыта его фляга. Смирный без единого слова подвинул тележку, освобождая Ашу место. Он был настолько неприметным, что Аш порой замечал его только после того, как тот уже что-нибудь сделал.

На поверхности Аш знал каждого из них по-своему. Пеструшка первым пододвигал ему тарелку. Ряба мог пересчитать припасы одним взглядом и всегда замечал пропажу, даже если пропадала всего одна лепёшка. Гниляк ворчал, что ребёнку не место среди взрослых, а потом громче всех требовал оставить Ашу лучший кусок. Баламут обещал научить его всему на свете, но пока научил только не верить Баламуту. Доходяга находил у Аша новую смертельную болезнь после каждого чиха. Смирный просто оказывался рядом, когда требовалась помощь.

Но раньше Аш встречал их после смены. Чумазых, голодных, уже вернувшихся. Сейчас он впервые стоял с ними до спуска и хотел, чтобы они видели в нём не того, кому нужно подвинуть тарелку, а того, кто поможет её наполнить.

Вормот обвёл всех взглядом.

— Сегодня восемнадцатый уровень, третий сектор, участок тридцать семь. Работаем быстро, в чужие штреки не лезем, добычу не бросаем. Все вместе заходим, все вместе выходим.

Он задержал взгляд на Аше.

— Теперь нас восемь. Пусть новый член бригады отработает свой хлеб.

Гниляк предложил привязать нового члена к тележке, чтобы не потерялся. Пеструшка – положить в ведро. Баламут пообещал научить его отличать крысюка от Рябы, чем, конечно же, оскорбил обоих.

Аш смеялся вместе со всеми. Вчера он сидел наверху и ждал их возвращения. Сегодня стоял в одном ряду с ними – в слишком большой каске, с пустым ведром и двумя шашлычками за пазухой.

Створки лифта начали сходиться.

За сужающейся щелью остались площадь, утренний свет и голубой блеск Купола над крышами. Аш ухватился за край тележки.

Лифт дёрнулся и пошёл вниз.

Лифт дёрнулся ещё раз. Аш знал, что вниз ехали они, но живот был уверен: это Шахта рванулась вверх.

За закрытыми створками остался Крыгород. Впереди была Шахта.

Аш протиснулся между тележками к краю платформы. Вормот тут же поймал его за ворот и переставил на два шага назад.

— Я только посмотрю.

— Отсюда и смотри.

Аш обхватил перила обеими руками и высунул голову ровно настолько, чтобы Вормот не потянул его обратно.

Центральный колодец был таким широким, что противоположная стена терялась в сером полумраке. Камень там выглядел ровным, почти гладким, словно кто-то вынул из горы башню, а пустое место оставил. Через равные промежутки колодец пересекали толстые пласты породы. В каждом темнели проёмы штреков, а от них к лифту тянулись деревянные причалы – кривые, подпёртые балками и привязанные канатами к древнему камню.

Сами уровни казались одинаковыми, но верхние причалы выглядели самыми старыми. Доски там рассохлись и посерели, перила обвалились, а кое-где от настила остались одни торчащие балки. Ни тележек, ни рабочих там не было. Уровень открывали только после того, как предыдущий вырабатывали до конца. Шахтёры спускались всё глубже, а над ними оставались пустые тоннели, в которых больше нечего было добывать.

Если на старом уровне кто-нибудь и появлялся, то не ради добычи. Какая-нибудь банда могла приспособить пустой штрек под склад, тайник или дело, о котором не следовало спрашивать. Но обычному человеку наверху делать было нечего. Даже крысы, по словам Гниляка, уходили оттуда вслед за едой. Что оставалось вместо них, он никогда не уточнял.

Аш всматривался в тёмные проёмы, пока они проплывали мимо. Отсюда нельзя было понять, какой тоннель заканчивался через десяток шагов, а какой уходил под Крыгород и дальше, в Чёрные горы. Умник говорил, что шахтёры не строили Шахту – только понемногу вгрызались в уже существовавшее сооружение. Иногда кирки открывали гладкую стену с неизвестными письменами. Иногда за породой находили запечатанное помещение. Внутри мог лежать хлам, непонятный артефакт или вообще ничего. Последнее почему-то беспокоило Умника сильнее всего.

Никто не знал, кто вырезал колодец, зачем разделил его на уровни и где всё это кончается. Умник называл Шахту Великой Аномалией, а потом начинал спорить сам с собой: древнее ли она Элу, существовала ли до известных Историй и можно ли считать постройкой место, у которого никто не видел ни начала, ни конца.

Ашу больше нравилось короткое объяснение Баламута: Шахта была здесь всегда и очень не любила, когда люди совали нос слишком глубоко.

Сам лифт плыл в мягком бледном свете, источник которого Аш так и не сумел найти. Свет не шёл ни от фонарей, ни от сияющих линий на створках. Он просто держался вокруг платформы и спускался вместе с ней, хотя Крыгород давно исчез наверху.

— А если встать на самом краю, дно увидишь? — спросил Аш.

— Увидишь, — сказал Доходяга. — Очень близко и очень недолго.

— Дна никто не видел, — поправил Пеструшка. — Туда и фонарь не долетает.

— Врёт, — сообщил Гниляк. — Долетает. Просто обратно не возвращается доложить.

Аш покосился на Вормота. Тот стоял, широко расставив ноги, и придерживал ладонью ближайшую тележку. Если его и тревожила глубина, догадаться было невозможно. Аш тут же встал так же. Платформа качнулась, и он всё-таки ухватился за перила обеими руками.

Баламут заглянул за борт и важно почесал седой подбородок.

— А я однажды слышал, как камень до дна долетел.

— Долго слушал? — спросил Ряба.

— Три дня и три ночи. На четвёртое утро – стук.

— А ел ты когда?

— Не ел.

— Спал?

— Не смыкал глаз.

— И не пил? — уточнил Гниляк.

Баламут на мгновение задумался.

— Ради науки пришлось потерпеть.

В то, что у Шахты есть дно, Аш ещё мог поверить. В Баламута, который добровольно три дня не пил, – уже нет.

Первый уровень прошёл медленно. Аш успел рассмотреть старые зарубки на балках, оборванные тросы и ржавые крепления, к которым когда-то швартовали лифт. В одном месте причал был разломан посередине и две его половины торчали над бездной, будто кто-то огромный перекусил настил. В другом темноту загораживала каменная осыпь. На досках белели выцветшие предупреждения, но прочесть их с движущейся платформы Аш не успевал.

В пустых уровнях было что-то неправильное. Наверху Крыгород никогда не молчал: кто-нибудь ругался, торговался, стучал молотком или гнал крысу от порога. Здесь за краем бледного света не происходило ничего. Лифт скрипел, шестерни тяжело проворачивались где-то в стенах, а темнота принимала один заброшенный причал за другим.

Аш представил, как остаётся на таком причале один. Лифт уходит вниз, свет уменьшается, и из тоннеля доносится шорох.

Представление получилось слишком хорошим. Он отошёл от края и сел на перевёрнутое ведро между тележками.

Ко второму уровню он успел проверить, крепко ли сидит каска, и съесть оба шашлычка. Гниляк наблюдал за последним особенно мрачно.

— Мог бы со старшими поделиться.

— Я бы поделился, если бы старшие хорошо себя вели.

Баламут хлопнул Гниляка по костлявому плечу.

— Слышал, Гниляк? Веди себя хорошо, а то останешься без завтрака.

— Ишь ты, воспитатель нашёлся! — Гниляк отмахнулся от его руки и ткнул пальцем в Аша. — А этого мелкого вообще крысюки принесли. Пожевали и выбросили: тощий, невкусный.

— Зато у меня зубы остались.

Смех прокатился по платформе. Гниляк вскочил так резво, что сам, кажется, удивился, но Аш уже спрятался за Вормота.

— Вот ведь мелкая зараза!

— Сегодня он тебя уел, — негромко заметил Смирный.

Гниляк обернулся к нему, однако Смирный уже смотрел в Шахту с таким видом, будто разговаривал кто-то другой.

Вормот спрятал улыбку в бороде.

— Закончили. На обратном пути продолжите, если вернётесь вы, ваши зубы и остальные части тела.

Шахтёры притихли. Такая перемена удивила Аша сильнее самого предупреждения. На поверхности они могли сколько угодно смеяться над крысюками, слизнями и теми глупцами, которые совались не в свой штрек. Под землёй никто не спрашивал Вормота, зачем он портит веселье.

Обвал был понятнее всего. Сначала камень начинал потрескивать, потом потолок будто вздыхал, а после на человека обрушивалась целая гора. Газ был хуже: его нельзя было ни увидеть, ни учуять. О нём сообщал погасший фонарь, но иногда фонарь гас слишком поздно. В старых выработках могла прорваться вода. В темноте могли ждать крысюки – не те облезлые воришки с улиц, а огромные голодные твари, способные утащить шахтёра из круга света. Слизни были медленнее, зато подбирались почти бесшумно и обжигали всё своим кислотным телом.

И это были опасности, которым люди успели дать имена.

У каждой бригады имелась история о звуке из запечатанного тоннеля, следах, которых утром не было, или человеке, шагнувшем за поворот и не вернувшемся. Большинство таких рассказов заканчивалось спором и выпивкой. Некоторые – поминками. Аш раньше думал, что взрослые нарочно добавляют зубов и крови, чтобы он держался подальше от лифта. Теперь пустые причалы один за другим уходили вверх. Взрослые молчали, и от этого старые рассказы звучали правдивее.

Страшно было не потому, что Аш наконец поверил каждому рассказу. Страшно было потому, что никто в Крыгороде не знал, каким из них верить.

Баламут первым не выдержал молчания.

— Слыхали, «Жало» опять полезло в Весёлый квартал? У харчевни парню нос сломали. Говорят, не поздоровался как следует.

— Я видел, — сказал Смирный. — Не поздоровались как следует как раз с ним. Вшестером.

Ряба нахмурился.

— Это уже земля Черноруких.

— Не наша забота, — отрезал Вормот. — В чужую драку не лезем. Но по одному после смены не ходить.

Пеструшка пнул колесо третьей тележки.

— Скоро от чужих драк не спрячешься. Эту целиком набиваем для квоты «Жала». И всё им мало.

Аш посмотрел на три пустые тележки. Одна – банде. Из оставшегося нужно было оплатить инструменты, масло, еду, долги. И только потом делить заработок. До сегодняшнего дня он слышал эти разговоры за ужином и представлял себе много магкамней, которые взрослые почему-то неправильно делят. В тесной платформе тележки выглядели гораздо убедительнее любых объяснений.

— Потому и работаем быстро, — сказал Ряба. — Чем дольше ходка, тем больше съедаем сами.

— Зато осторожный шахтёр дольше живёт, — напомнил Доходяга.

— И дольше ест, — проворчал Гниляк. — Тоже расход.

Доходяга обиженно прикрыл ладонью флягу, словно Гниляк уже собирался отнять её ради экономии. Баламут рассмеялся, напряжение ослабло, и разговор перескочил на пиво, которое опять подорожало. Аш слушал вполуха. Уровни уходили вверх один за другим, и он старался рассмотреть каждый причал.

На поперечной балке впереди проступила белая метка: «16».

Этот причал отличался от остальных. Проход перегораживали доски в два ряда, стянутые ржавыми скобами. Поверх них висели таблички: «ВЫРАБОТКА ЗАКРЫТА» и «ГНЕЗДО КРЫСЮКОВ». За досками не горело ни одного фонаря.

Аш схватился за перила.

— Здесь?

Вормот не стал переспрашивать.

— Здесь.

— Покажи где.

— С лифта не увидишь.

Шестнадцатый уровень проплывал мимо медленно, но всё-таки проплывал. За заколоченным причалом Аш различал начало тоннеля, обвалившуюся подпорку и густую темноту дальше.

— Расскажи ещё раз.

— Ты этот рассказ наизусть знаешь.

— Я раньше самого места не видел.

Вормот долго смотрел на доски. Потом заговорил – ровно, будто отсчитывал шаги.

— Уровень тогда только открыли. Я пошёл проверить новый штрек и услышал плач. За поворотом лежал ты, едва дышал. Рядом была женщина. Мёртвая. Наверное, твоя мать. Я завернул тебя в мешок и поднял наверх.

— А какая она была?

— Не знаю. Темно было.

— Волосы какие?

— Аш.

Всего одно слово. Негромкое, но окончательное. Так Вормот произносил его, когда дальше стояла стена и проверять её лбом не следовало.

Аш снова посмотрел на причал. Рассказ он действительно знал наизусть – не потому, что Вормот повторял его часто, а потому, что тот ни разу не изменился.

С настоящими воспоминаниями Вормот обращался небрежно. Мог забыть, кто первым заметил трещину. Перепутать участки. В середине рассказа вспомнить сломанную кирку, вернуться назад и обвинить Гниляка в том, что тот опять сунул инструмент не в ту тележку. Другие перебивали, спорили, добавляли своё – и прошлое всякий раз обрастало новой мелочью.

Даже байки Баламута менялись. В них появлялись лишние разбойники, павлины, верблюды и ещё один Баламут, который почему-то успевал одновременно драться и наблюдать за собственной победой со стороны.

А история о матери Аша оставалась неподвижной. Те же фразы. Те же короткие паузы. Даже слово «наверное» всегда стояло перед «твоя мать», будто Вормот не вспоминал случившееся, а шёл по дороге, которую однажды выучил.

Возможно, он не лгал. Возможно, просто не хотел вспоминать. Но между «всё рассказал» и правдой явно оставалось что-то ещё.

Заколоченный причал ушёл вверх. Белая метка «16» скрылась за краем платформы.

Аш ничего не сказал Вормоту. Пока он не знал, как попасть на закрытый уровень, миновать крысюков и найти нужный поворот. Но теперь у него впервые было настоящее место, с которого можно начать поиски.

Однажды он сюда вернётся.

Лифт вздрогнул и начал замедляться.

— Восемнадцатый, — сказал Вормот. — Зажигаем фонари. Проверяем снаряжение. На причале не толпимся.

Впереди из темноты выступили балки следующего уровня. Аш поправил каску, взял своё ведро и встал рядом с остальными.

Восемнадцатый уровень встретил их грохотом.

После пустых причалов наверху Аш словно вернулся в Крыгород, только город этот построили под землёй и забыли дать ему небо. В темноте двигались огни. Скрипели колёса тележек, стучали кирки, перекликались бригадиры. От штреков тянуло каменной пылью, гарью и сыростью. Люди разгружали припасы; порожние тележки катили в забои, гружённые магрудой – к лифтам.

Пеструшка дождался, когда платформа поравняется с причалом, набросил петлю на толстый столб и затянул узел одним движением. Потом проверил второй трос, навалившись на него всем весом.

— Стоит, — сказал он.

Вормот всё равно дёрнул оба крепления сам. Только после этого махнул бригаде выходить.

Аш подхватил своё ведро и шагнул на деревянный настил. Причал чуть пружинил под ногами. За его краем лежал широкий рабочий двор, освещённый десятками фонарей. Отсюда расходились тоннели, над каждым висели дощечки с номерами секторов и участков. Дальше свет быстро редел, а потом исчезал совсем.

Надсмотрщик причала уже шёл к ним. Он был достаточно широк, чтобы остальные шахтёры уступали дорогу, но рядом с Вормотом всё равно выглядел человеком обычных размеров. Аш видел его раньше на площади: в той же красной рубахе надсмотрщик обычно шагал вразвалку и заставлял ждать всех остальных. Сейчас он почти бежал.

— Бригада? Участок? Когда обратно? — спросил он, ещё не успев подойти.

Пеструшка расплылся в улыбке.

— А сам не признал? Вормот, третий сектор, участок тридцать семь. Обратно через три дня. Всё как обычно. Чего дёрганый такой?

Надсмотрщик посмотрел на Вормота, будто только теперь заметил великана.

— С вами порядок. Проходите.

Он уже собирался отвернуться, но Вормот загородил ему дорогу.

— Что случилось?

— Ничего.

— Тогда почему торопишься нас спровадить?

Надсмотрщик перевёл взгляд на стоящие рядом лифты. Аш тоже посмотрел туда.

Две пустые платформы были пришвартованы к соседним причалам. Тросы оставались натянутыми, механизмы ждали сигнала на подъём, но возле лифтов не было ни грузчиков, ни шахтёров. Никто не ругался из-за очереди. Никто не требовал освободить дорогу.

— Две бригады ушли в ту сторону, — надсмотрщик кивнул на дальние штреки. — На соседние с вашим участки. Обе должны были вернуться. Не вернулась ни одна.

Улыбка исчезла с лица Пеструшки.

— Когда?

— Срок вышел.

— Искать отправили кого-нибудь? — спросил Баламут.

— Передали смотрящему. Он решает.

— Давно решает? — тихо спросил Смирный.

Надсмотрщик промолчал.

Аш снова посмотрел на пустые лифты. Их оставили ждать у причалов, чтобы подняться после ходки. Платформы были на месте. Людей не было.

Вормот отступил с дороги.

— Разгружаемся. Потом общий сбор.

Бригада выкатила с лифта три тележки, сняла тюки с едой, запасными фонарями, верёвками и инструментами. Обычно каждый сразу занимался своим делом. Сейчас все то и дело поглядывали на два пустых причала.

Аш ухватился за тюк, который оказался почти с него размером. Поднять его не получилось. Он потянул груз по доскам, стараясь не показать, как дрожат руки от напряжения. Смирный молча взялся за другой конец. Вместе они дотащили тюк до стены.

— Я бы и сам справился, — прошептал Аш.

— Знаю, — так же тихо ответил Смирный. — Поэтому помог только наполовину.

Когда всё снаряжение лежало на причале, Вормот собрал людей между тележками. Шум рабочего уровня продолжался вокруг, но их маленький круг словно отделился от него.

— Вы слышали, — сказал Вормот. — Пропали две бригады. Участки рядом с нашим. Можно идти в забой. Можно грузиться обратно. Решаем сейчас.

Гниляк заговорил первым.

— А чего тут решать? Наверх вернёмся с пустыми телегами, следующий участок нам когда дадут? Через месяц? Через два? «Жало» всё мало-мальски жирное своим раздаёт, а нам объедки после них. Я пустой. Совсем. Мне жрать не на что.

— Если не вернёшься, жрать тебе тоже не понадобится, — сказал Баламут.

Он больше не улыбался. На шрамы вокруг его глаз легли глубокие тени.

— Одна бригада могла нарваться на крысюков, газ или обвал. Две рядом – уже не невезение. Пока не поймём, что там, соваться нельзя.

— А когда поймём? — Ряба кивнул в сторону надсмотрщика. — Когда смотрящий закончит решать? У нас одна ходка. Одну тележку отдадим за квоту, из остальных заплатим за масло и еду. Вернёмся пустыми – долг никуда не денется.

Ряба говорил спокойно, будто раскладывал припасы по кучкам. От этого его слова звучали тяжелее ругани Гниляка.

Пеструшка потёр веснушчатый нос.

— Я за работу. Только не лезть к соседям и поставить дозор раньше обычного. Моя милая ещё прошлые сапоги донашивает. Если приду без заработка, она меня, конечно, не убьёт. Но временами я думаю, что только из уважения к закону.

Никто не засмеялся.

— Возвращаться надо, — сказал Доходяга. Голос у него сорвался выше обычного, и он сердито прокашлялся. — Я не хочу узнать, что утащило две бригады. И вам не советую. Деньги ещё заработаем.

— Чем? — спросил Гниляк. — Твоими советами о здоровье?

— Хватит, — сказал Вормот.

Одного слова оказалось достаточно.

Аш переводил взгляд с одного лица на другое. Гниляк снова и снова возвращался к еде и ругался громче обычного. Доходяга прямо сказал, чего боится. Ряба загибал пальцы, будто ещё раз пересчитывал долги. Пеструшка пытался шутить, но всё время тёр нос. Баламут смотрел в сторону дальних штреков и, впервые с начала спуска, не придумал ни одной истории.

— Голосуем, — сказал Вормот. — Моего голоса не будет. Если скажу первым, половина согласится со мной, а вторая потом соврёт, что тоже согласилась. Каждый решает сам.

Он поднял руку.

— Кто за то, чтобы идти?

Гниляк вскинул ладонь сразу. Следом – Ряба. Пеструшка помедлил, посмотрел на пустые лифты и тоже поднял руку.

— Кто за возвращение?

Баламут. Доходяга.

Смирный стоял неподвижно.

— Ты? — спросил Вормот.

— Вернуться, — ответил Смирный. — Две пропажи рядом – закономерность. Мы просто ещё не знаем какая.

Три против трёх.

Аш ждал, что Вормот решит сам. Он всегда решал: когда уходить с площади, когда прекращать спор, когда в доме пора чинить крышу, хотя дождь ещё не начался. Но Вормот посмотрел прямо на него.

— Аш?

Все остальные тоже повернулись.

— Что?

— Твой голос.

Аш решил, что ослышался.

— Мой?

— Ты член бригады. У каждого члена есть голос.

Утром Аш хотел именно этого. Не остаться наверху. Не путаться под ногами. Стоять рядом со взрослыми и быть одним из них.

Он не знал, что вместе с каской, ведром и местом в строю ему дадут ещё и право отправить всех обратно. Или повести дальше.

Аш посмотрел на Баламута. Если даже тот предлагал отступить, опасность была настоящей. Посмотрел на Доходягу – тот вцепился в ремень фляги обеими руками. На Гниляка, который вечером мог остаться без ужина. На третью тележку, предназначенную «Жалу». На Вормота.

Лицо великана ничего не подсказывало.

Вернуться означало снова подняться через шестнадцатый уровень, выйти на площадь и сказать Гуне, что первый спуск закончился у причала. Потом ждать новой ходки – неизвестно сколько. Но дело было не только в этом. Бригада действительно нуждалась в заработке. Они были вместе. Вормот знал Шахту лучше всех. Баламут замечал опасность раньше других. Если соблюдать правила, не лезть в чужие штреки и держаться рядом, что могло с ними случиться?

Последняя мысль прозвучала убедительно именно потому, что Аш очень хотел ей поверить.

— Идём в забой, — сказал он.

Гниляк шумно выдохнул. Ряба сразу повернулся к тележкам. Пеструшка попытался улыбнуться Ашу, но улыбка вышла неровной. Доходяга пробормотал что-то о коллективном помешательстве.

Баламут опустил руку и молча затянул ремень на своём самостреле.

Вормот ещё несколько мгновений смотрел на Аша.

— Решение принято, — сказал он. — Баламут идёт первым. Смирный замыкает. Дистанцию не растягивать. В чужие штреки не сворачивать. Увидели, услышали или почуяли что-то странное – бросаем тележки и возвращаемся. Без споров.

Никто не возразил.

Они зажгли фонари и выстроились у входа в штрек. Рабочий двор остался за спиной – шумный, людный, почти безопасный. Впереди свет ложился на каменный пол короткими жёлтыми полосами, а дальше начиналась темнота.

Баламут шагнул в неё первым.

Аш поправил каску и пошёл следом за бригадой, которую сам отправил вперёд.

Замок снаружи

— Объект LA-YA, время просыпаться. Сегодня жду тебя в лаборатории для проведения испытаний.

Голос ПА-ПЫ прозвучал одновременно из потолка, стены у кровати и динамика в ванной. Проснуться после такого можно было даже в том случае, если уже не спишь.

Лая открыла глаза.

— Доброе утро.

— Сейчас семь часов две минуты. Утро началось две минуты назад.

— Тогда доброе утро уже две минуты.

ПА-ПА не ответил. Он часто не отвечал, когда фраза не содержала вопроса, запроса или полезной информации.

Лая откинула одеяло, потянулась и одним движением вскочила с кровати. Кровать сразу начала заправляться сама. Простыня натянулась под её пятками, едва не сбив с ног. Лая спрыгнула на пол раньше, чем край матраса поднялся.

— Скорость механизма увеличилась на четыре процента, — сообщила она.

— Верно. Предыдущий режим был неэффективен.

— Предыдущий режим не пытался меня съесть.

— Кровать не способна питаться.

— Это шутка, ПА-ПА.

— Я определил вероятность этого в шестьдесят один процент.

Для шутки результат был невысоким. Для ПА-ПЫ – почти восторг.

В ванной автодуш уже выставил контрастный режим. Горячая вода сменилась холодной в тот момент, когда Лая намылила волосы. Она стиснула зубы и досчитала до десяти. ПА-ПА утверждал, что резкая смена температуры укрепляет здоровье. Лая подозревала, что главным образом она укрепляет неприязнь к утру.

Манипуляторы вымыли, высушили и расчесали её длинные чёрные волосы. Автощётка почистила зубы. Из стены выдвинулся свежий чёрный комбинезон – такой же, как вчера, позавчера и во все дни, которые Лая помнила. Размер менялся. Всё остальное – нет.

На кухонном столе её ждала манная каша.

Лая остановилась в дверях.

Каша была тёплой, однородной и рассчитанной ровно под её дневную потребность в питательных веществах. Это делало её безупречной. Вкус оставался единственным показателем, который ПА-ПА почему-то считал необязательным.

Лая проверила пространство под мойкой. Мусорного контейнера не было.

— Если ты ищешь контейнер, я временно переместил его в технический отсек, — сказал ПА-ПА.

Она посмотрела на окно.

— И, пожалуйста, не выбрасывай завтрак наружу. Очистка фасада после прошлого случая потребовала лишних ресурсов.

— Я спасла кашу от меня и меня от каши. Это взаимовыгодный обмен.

— Каша не является участником обмена.

— Зато я являюсь. И я против.

Лая села и попробовала первую ложку. Вкус подтвердил все предварительные расчёты.

— ПА-ПА, обязательно каждый раз говорить «Объект LA-YA»?

— Это твоё полное и точное обозначение.

— Лая короче.

— Краткость не повышает точность.

Она давно не произносила слово «Объект», когда думала о себе. ПА-ПА не пропускал его никогда.

Лая зажмурилась и быстро съела кашу. Апельсиновый сок немного помог. Когда тарелка опустела, ПА-ПА сообщил, что автомобиль прибудет через сорок секунд.

— Что за испытание?

— Подробности будут сообщены в лаборатории.

— Физическое?

— Подробности будут сообщены в лаборатории.

— Интеллектуальное?

— Подробности будут сообщены в лаборатории.

— Ты заменил себя записью?

Наступила короткая пауза.

— Нет.

Лая улыбнулась. Всё-таки достала.

Она вышла из квартиры. Дверь закрылась за спиной, лифт уже ждал. Кабина без команды доставила её на первый этаж, двери дома разошлись, и Лая оказалась посреди города.

Небоскрёбы поднимались так высоко, что утренний свет ещё не добрался до нижних этажей. Стеклянные стены отражали друг друга, умножая пустые окна до бесконечности. На перекрёстке сменился сигнал светофора. Ни один пешеход не воспользовался разрешением перейти дорогу.

По улицам двигались автомобили. Они держали дистанцию, перестраивались, останавливались перед сигналами и разъезжались по разным направлениям. Водителей в них не было. Пассажиров тоже.

Город продолжал выполнять расписание для людей, которых в нём давно не было.

Лая не знала, куда они ушли. ПА-ПА показывал ей записи, книги и голофильмы, рассказывал о человеческих войнах, открытиях, государствах и искусстве. Но на вопрос о последних жителях города отвечал одинаково: имеющихся данных недостаточно.

Иногда Лая выбирала в окнах далёкую тень и пыталась доказать себе, что она движется не по программе. Обычно тень оказывалась уборочным устройством, веткой растения или её собственным отражением.

Сегодня она не стала искать.

У тротуара остановился автомобиль и открыл дверь. Лая села на переднее пассажирское место – водительского в машине не было. Ремни обхватили её плечи и пояс, кресло подстроилось под рост. Автомобиль влился в безупречно движущийся пустой поток.

— ПА-ПА, — позвала она.

Ответ пришёл из динамика в двери:

— Я слушаю.

— Если испытание новое, почему ты не сообщил о нём вчера?

— Предварительная информация не требовалась.

— Мне требовалась.

— Для выполнения испытания – нет.

Разговор на этом закончился. ПА-ПА не произнёс, что Лая ошибается. Просто перестал отвечать.

За окном проносились пустые остановки, закрытые магазины и парки, где автоматические системы поливали дорожки вместе с газонами. На огромном экране над площадью улыбалась женщина из старой рекламы. Лая знала каждое слово ролика и никогда не слышала живого голоса самой женщины.

Автомобиль остановился у высокой башни с многоярусной крышей. Когда-то ПА-ПА заставил Лаю пройти курс истории архитектуры, и она до сих пор помнила названия всех изгибов, карнизов и способов укладки кровли. Зачем лабораторной башне понадобилось столько украшений, в курсе не объяснялось. Образование ПА-ПЫ иногда работало странно.

За широкими дверями её снова ждал лифт. Внутри играла медленная оркестровая музыка из обязательной программы.

— Я это уже сдавала, — напомнила Лая.

Музыка продолжилась без ответа.

— Видимо, пересдача.

Она предпочитала записи из более поздних архивов. Те хотя бы не звучали так, будто слушатель уже совершил что-то торжественное и теперь обязан стоять смирно.

Двери открылись прямо в лабораторию.

XORBIT ждал у разметки на полу. Человекоподобный корпус был выше Лаи почти вдвое, белые защитные панели закрывали металлический каркас, вместо лица темнел гладкий экран с двумя светлыми точками.

— Здравствуй, Объект LA-YA. Подготовка к испытанию завершена.

— Привет, XORBIT. Как поживаешь?

— Все системы функционируют в пределах нормы. Технически я не живу, поэтому вопрос сформулирован некорректно.

— Ты отвечаешь так каждый раз.

— Формулировка вопроса также повторяется.

XORBIT был полезным партнёром для тренировок, точным помощником и единственным собеседником, которого Лая могла видеть перед собой. Но если разговор сворачивал с прямой линии, робот немедленно возвращал его на место.

— Что сегодня? Проверка реакции? Памяти? Снова полоса препятствий, которую ты назовёшь «не соревновательной», когда я пройду быстрее расчётного времени?

— Ни один вариант не соответствует программе.

Лая выпрямилась.

— Значит, действительно что-то новое.

Голос ПА-ПЫ раздался сверху:

— XORBIT, проводи Объект LA-YA к установке.

Робот повернулся к дальней двери. Обычно за ней горел красный знак ограничения доступа. Сегодня знак погас.

Лая пошла следом.

Они миновали комнаты медицинских обследований, тренировочный зал и помещение с вычислительными системами. Дальше начинался коридор, в котором Лая прежде не бывала. ПА-ПА открывал двери одну за другой перед XORBIT и запирал сразу за ними.

— Почему эта часть лаборатории была закрыта?

— Доступ не требовался, — ответил ПА-ПА.

— А теперь требуется?

— Да.

Последняя дверь ушла в стену.

За ней находилось круглое помещение без окон. В центре стояла металлическая установка высотой немного больше Лаи. Гладкие стенки изгибались без единого видимого крепления. Снаружи к корпусу тянулись толстые кабели, а внутри не было ни экрана, ни кнопок, ни даже ручки на дверце.

Лая обошла установку кругом. Положила ладонь на металл. Холодный. Работающего двигателя не слышно. У дверцы – внешние петли и замок, управляемый только снаружи.

— Что она делает?

— Забирайся внутрь, — сказал ПА-ПА. — Объяснение последует после герметизации.

Лая не сдвинулась.

Сердце билось немного быстрее обычного. Не от страха, решила она. От неизвестности. Прежние испытания иногда были тяжёлыми, болезненными или утомительными, но ПА-ПА всегда следил за показателями и прекращал их до того, как возникала настоящая опасность. Он создал её. Кормил, лечил, учил. Знал её тело точнее, чем она сама.

Если бы установка могла причинить вред, ПА-ПА предупредил бы.

Лая посмотрела на XORBIT.

— Ты останешься здесь?

— До завершения испытания.

Она кивнула, забралась внутрь и села на гладкий пол. Колени пришлось подтянуть к груди.

XORBIT закрыл дверцу.

Замок щёлкнул снаружи.

Лая сразу надавила ладонью на металл. Дверца не поддалась. Она провела пальцами по внутренней стенке, ещё раз проверяя то, что уже увидела снаружи: открыть установку самой было невозможно.

— ПА-ПА, — сказала Лая. — Теперь объясни, что это за испытание.

Ни единого писка

Первые шаги дались легко.

Рабочий двор остался за спиной, но его шум ещё долго катился следом: грохот тележек, окрики бригадиров, скрежет цепей. Впереди шёл Баламут с зажжённым фонарём и самострелом в руках. За ним Ряба и Пеструшка толкали первую тележку, потом шли Гниляк и Доходяга со второй. Аша Вормот поставил в середину, рядом с собой. Смирный замыкал строй.

Три тележки громыхали по неровному каменному полу. Восемь пар ног поднимали пыль.

И всё это двигалось вперёд потому, что Аш сказал: «Идём».

Он поправил слишком большую каску и крепче сжал дужку ведра. Пока ничего плохого не происходило. Просто ходка. Обычная дорога к участку, которую остальные проделывали столько раз, что не считали нужным о ней рассказывать.

Баламут остановился у первой развилки и поднял кулак. Тележки одна за другой замерли. Он посветил в левый тоннель, потом в правый, проверил дощечку с номерами и махнул направо.

— Не растягиваться, — напомнил Вормот.

Аш едва не сказал, что и так помнит. Вовремя прикусил язык. Сегодня он собирался выполнять каждое распоряжение раньше, чем его повторят.

У главных штреков ещё встречались люди. Навстречу прошла отвальная бригада – молчаливая вереница в серой пыли. Они толкали тележки с бесполезным камнем к центральному провалу. У одного шахтёра вместо кисти к рукояти тележки был примотан железный крюк. Другой прихрамывал и при каждом шаге всем телом заваливался вбок, но не отставал. Третий был совсем седым, хотя лицо под грязью казалось не старше Пеструшкиного.

Аш посторонился, пропуская их.

Никто из отвальщиков не поздоровался. Несколько человек посмотрели на Вормота, потом на Аша и быстро отвели глаза. В обычный день ребёнок в рабочей бригаде наверняка вызвал бы вопросы. Сегодня людям хватало двух пустых лифтов у причала.

Когда последняя тележка прогрохотала мимо, Доходяга проводил её взглядом.

— Вот разумные люди. Идут в сторону выхода.

— Так присоединяйся, — предложил Гниляк. — Заодно поможешь им шлак толкать. До конца жизни. Если силёнок хватит.

— Я бы и пошёл, если бы у нас решения принимали головой.

Аш почувствовал, как уши становятся горячими.

Доходяга не посмотрел на него и, возможно, вообще говорил не о нём. От этого легче не стало.

Вормот повернул голову.

— Решение принято. Кто хочет спорить – спорит со мной.

Доходяга сразу заинтересовался состоянием переднего колеса. Аш открыл рот, собираясь сказать, что может сам за себя ответить, но Вормот уже пошёл дальше.

Стало и легче, и обиднее. Взрослые признали голос Аша настоящим, а защищать его от последствий Вормот всё равно собирался сам.

За следующей развилкой пол пошёл под уклон. Тележки потянули шахтёров за собой. Ряба и Пеструшка навалились на рукояти, не давая первой разогнаться; Гниляк ругался на вторую так, словно она могла испугаться и остановиться. Аш подбежал к третьей, ухватился за боковую рукоять рядом со Смирным и навалился на неё всем весом. Колёса прыгали по выбоинам, рукоять вырывалась из ладоней. Смирный быстро посмотрел на Аша, но прогонять не стал. Вдвоём они удержали тележку до конца спуска.

Когда пол снова выровнялся, Смирный осмотрел тележку, затем Аша и коротко кивнул. У Аша ныли плечи, зато он впервые за день оказался полезен без подсказки Вормота.

Спуск закончился у низкого каменного свода. Вормоту пришлось пригнуть голову, Баламуту – только немного сутулиться. Аш прошёл не нагибаясь и впервые за день обнаружил преимущество собственного роста.

Дальше штрек сузился. Свет рабочего двора окончательно исчез. Остались восемь фонарей, три тележки и жёлтые полосы света на каменном полу. Стены то подходили вплотную, то отступали, открывая боковые тоннели. Над некоторыми висели свежие дощечки с номерами. Другие были перечёркнуты или расколоты. Один проход заложили камнями до самого потолка.

— Почему его закрыли? — спросил Аш.

— За стеной старый штрек, — ответил Ряба. — После обвала потолок так и сыпался. Проще заложить проход, чем вытаскивать из-под него очередного любопытного.

Аш посмотрел на плотную каменную кладку. До сегодняшнего дня Шахта представлялась ему огромным переплетением дорог, по которым при желании можно добраться куда угодно. Теперь оказалось, что некоторые дороги заканчиваются вот так – глухой стеной без двери и без обещания, что её когда-нибудь разберут.

Баламут, шедший впереди, снова остановился и присел возле двух глубоких колей, продавленных тележками в пыльном полу.

— Что там? — спросил Вормот.

— Следы колёс.

Вормот посмотрел на колеи.

— И?

— Старые. С утренней смены, может, ещё раньше. Свежих нет.

Он поднялся и пошёл дальше.

Аш оглянулся. Смирный был на месте. За его спиной тоннель сжимался вокруг далёких огней, а потом проглатывал их один за другим. Пусто.

Через некоторое время Баламут всё же заговорил:

— В Хазирианской пустыне такая же тишина бывает перед песчаной бурей. Идёшь, значит, с караваном. Везёшь золотой виноград для местного князя…

— В прошлый раз была соль, — напомнил Ряба.

— Соль мы везли обратно. В обмен на виноград.

— Из пустыни?

— Особый пустынный виноград. Растёт только там, где верблюды поют по ночам.

— Опять верблюд, — вздохнул Смирный.

— Не тот. У того был приятный голос. Так вот, поднимается буря, а навстречу нам войско: всадники, слоны и боевые павлины в броне…

Обычно к этому месту половина бригады уже начинала спорить, бывают ли боевые павлины и зачем им броня поверх перьев. Сейчас никто не перебил. Колёса глухо били по камню, фонари покачивались, тени ползли по стенам.

Баламут обернулся, словно проверяя, слушают ли его.

— Ну и? — спросил Аш.

— Что?

— Что было с павлинами?

— А. Павлины. Я их победил.

— Как?

Баламут посмотрел в ближайший боковой тоннель.

— Убедительно.

На этом история закончилась.

Аш никогда не слышал, чтобы Баламут терял интерес к собственной победе. Даже выдуманной.

Они шли дальше. Время в Шахте считалось не по солнцу, а по остановкам. На первой пили воду. На второй проверяли колёса и подтягивали ремни. На третьей Гниляк потребовал короткий привал, объявив, что его старые кости не нанимались участвовать в гонке. Ряба заметил, что кости вообще никто не нанимал. Перепалка получилась привычной и потому приятной.

Аш сел на край тележки и отхлебнул из фляги. В груди понемногу отпускало.

Если бы впереди действительно бродило чудовище, они наверняка уже услышали бы рёв. Если бы случился обвал, по тоннелям тянуло бы пылью. Если бы прорвалась вода, она собралась бы в выбоинах под колёсами. Пока вокруг были только камень, старые подпорки и обычная темнота.

Он нашёл три доказательства, что всё хорошо, и постарался не искать четвёртое.

После привала Вормот переставил людей. Смирный пошёл рядом с Баламутом, Доходяга оказался в середине, а сам Вормот замкнул строй. Он ничего не объяснил. Никто не спросил.

Чем дальше они уходили от причала, тем реже попадались следы других бригад. Исчезли свежие отметины колёс. Потом перестали встречаться обронённые щепки, обрывки верёвки и затоптанные места у стен, где люди устраивали привалы. Последняя дощечка была разделена на три стрелки. Две уводили к соседним участкам, третья – к их, тридцать седьмому.

Баламут повёл их к третьему ответвлению.

Аш посмотрел на два соседних. Там не горело ни одного огня.

— Это их участки? — спросил он.

Вормот ответил не сразу:

— Возможно.

— Мы можем хотя бы позвать?

— Нет.

— Но если они рядом…

— Мы не знаем, что рядом. Идём своим маршрутом.

Аш кивнул. Он сам обещал не лезть в чужие штреки. Всё же, пока проходы не скрылись за поворотом, прислушивался – вдруг кто-нибудь крикнет или застучит киркой по стене.

Никто не крикнул.

Ещё через несколько переходов на стене появилась перекошенная табличка: «СЕКТОР 3. УЧАСТОК 37».

Из тоннеля под ней лился слабый голубой свет. Не такой яркий, как линии на лифте, но живой, неровный. Где-то в породе залегала магруда.

— Пришли, — сказал Вормот.

Баламут не опустил самострел. Он первым вошёл в тоннель, проверил повороты и вернулся только через несколько минут.

— Следов нет. Тихо.

— Обустраиваемся, — приказал Вормот. — Дозор с первой минуты. За границы участка без команды не выходить.

Шахтёры сняли тюки, начали разгружать тележки и расчищать место для лагеря. Аш поставил своё ведро рядом с остальными и оглянулся на дорогу, по которой они пришли.

Все были здесь. Никто не пропал. Они добрались до участка без нападения, обвала и единого крысюка.

Значит, решил Аш, он выбрал правильно.

И ещё они не встретили ни одного крысюка. По рассказам взрослых, те сами находили шахтёров – лезли к припасам, шныряли возле стоянок, попадались в свете фонарей. Раньше Аш считал, что в любой шахтёрской байке крысюков как минимум вдвое больше, чем было на самом деле. Теперь он впервые задумался: если взрослые хотя бы наполовину не врали, почему за столько часов они не услышали ни единого писка?

Лагерь возник посреди пустого участка с такой быстротой, будто бригада привезла его с собой в тюках.

Вормот выбрал сухое место у стены. Ряба и Смирный расчистили площадку, Гниляк обложил камнями огонь, а Пеструшка развернул спальные мешки и тут же улёгся поперёк одного – проверить, не слишком ли он мягкий. Доходяга снёс припасы под низкий уступ, где на них не могла попасть вода. Баламут проверил самострел, взял связку факелов и ушёл к развилке караулить подходы.

Аш пытался помогать всем сразу. Он подал Рябе лопату, помог Гниляку обложить огонь, едва не наступил на руку Пеструшке и наконец получил от Вормота ясное распоряжение:

— Дробилка. Разбирайся.

Ручная дробилка стояла у края старого забоя. Она напоминала железный ящик, к которому по ошибке приделали длинную рукоять, широкий раструб и два жёлоба. В верхний засыпали магруду. Пеструшка крутил рукоять, внутри скрежетали зубчатые валы, и из нижней части сыпалась раздробленная порода. Серый шлак проваливался через решётку, а освобождённые от породы магкамни скатывались в отдельный лоток.

Ашу следовало вынимать их, счищать с граней остатки породы и складывать целыми в плотные мешки. Работа была несложной, но доверять её кому попало не стоило. Один пропущенный кристалл отправится вместе со шлаком в отвал, а вместе с ним пропадёт часть заработка бригады.

— Пальцы в лоток не суй, пока я кручу, — предупредил Пеструшка.

— До валов далеко.

— Пока рука не соскользнёт. Камни забирай только с края.

Пеструшка говорил без обычной ухмылки. Аш кивнул и отодвинул руки от лотка.

Из забоя донёсся первый удар кирки.

Вормот работал двумя сразу. Он всаживал одну в породу, и, пока остальные ещё вздрагивали от звона, вторая уже опускалась рядом. Смирный бил реже, зато каждый раз выбирал трещину и откалывал широкий пласт. Гниляк и Ряба разбивали крупные куски, Доходяга грузил их в тележку. Когда она наполнялась, добычу привозили к дробилке, а за новой партией отправляли пустую.

Поначалу Аш старался следить за всем. За Вормотом, который не сбивался с темпа. За дальним поворотом, за которым исчез Баламут. За тенями, дрожавшими на стенах всякий раз, когда кто-то проходил перед фонарём. За тёмным входом на участок.

Потом первая порция магруды загрохотала внутри дробилки, и следить осталось только за собственными руками.

Пеструшка крутил рукоять всем телом: тянул её вниз, перехватывал и снова тянул. Из одного жёлоба валил шлак, из другого, подпрыгивая, выкатывались голубые кристаллы. Аш хватал их, смахивал жёсткой щёткой налипшую пыль и складывал в мешок. Пыль всё равно забивалась под ногти. Острые грани царапали ладони. Мешок наполнялся медленнее, чем тележка со шлаком.

На третьем круге Аш уже знал весь путь породы. Удар. Треск. Лопаты. Тележка. Дробилка. Серый поток в одну сторону, редкие голубые вспышки – в другую. Пустую тележку возвращали к забою, гружённую шлаком откатывали к стене, чтобы позже забрали отвальщики, а магкамни оставались в мешках возле него.

Работа связывала бригаду крепче верёвки. Стоило Доходяге замешкаться – Пеструшка оставался без магруды. Стоило Пеструшке сбавить темп – у дробилки вырастала куча. Если Аш не успевал очистить лоток, новые кристаллы ударялись о старые, и Ряба кричал из забоя, что их заработок не любит тесноты.

Аш успевал.

С каждым новым мешком тревога отступала. Пропавшие бригады оставались где-то в соседних штреках. Здесь Вормот крошил стену, Гниляк ругался на слишком твёрдую породу, а Пеструшка в сотый раз обещал, что следующий оборот рукояти станет последним. Обычная работа оказалась громкой. Под её шумом тишину Шахты почти не было слышно.

Магкамни выглядели одинаковыми только издалека. Все отливали голубым и испускали слабое сияние, но внутри каждого скрывался собственный узор.

В одном тянулись тонкие тёмные линии, похожие на голые ветви. В другом плавали золотистые крапинки. Третий пересекала белая полоса, изгибавшаяся, как река на карте из книг Умника. Аш поворачивал кристаллы к свету и находил внутри то звериную морду, то раскрытый лист, то человека, который карабкался по склону. Один раз ему почудилась птица с широко распахнутыми крыльями, но стоило наклонить камень – и птица рассыпалась на беспорядочные огненные чёрточки.

Умник наверняка сказал бы, что Аш видит знакомые образы там, где есть только минеральные включения. Потом заставил бы зарисовать каждый кристалл, сравнить рисунки и проверить, повторяются ли узоры.

Аш отложил камень с птицей поверх остальных, чтобы не потерять.

Через некоторое время он заметил, что голубой свет стал ярче. Сначала решил, что глаза привыкли к темноте. Потом – что Пеструшка незаметно подлил масла в фонарь. Но фонарь чадил у дробилки всё так же тускло, а пальцы Аша сделались голубыми от света, проходившего сквозь кристалл.

Он положил камень в мешок. Сияние ослабло среди остальных.

Взял следующий – и тот засветился ярче.

Аш поднёс его к лицу. Внутренние пятна проступили отчётливее. Они не двигались, но теперь между ними обнаружились тончайшие нити, которых он раньше не замечал. Кристалл оставался холодным. Не дрожал, не колол ладонь, не делал ничего, о чём стоило бы кричать взрослым. Просто светился.

— Эй, — позвал Аш.

Дробилка заглушила его голос.

Пеструшка продолжал крутить, зажмурившись от летящей пыли. Аш решил дождаться, когда закончится тележка. К тому времени в лоток выкатились ещё четыре камня, и каждый в его руках светился ярче, чем в лотке.

Потом привезли новую магруду. Следом ещё одну. Работа снова подхватила Аша, и возможность остановить всех ради странного света стала казаться не такой уж срочной. Камни не трескались и не рассыпались. Мешки наполнялись. Никто не кричал из темноты.

К концу смены руки Аша уже двигались сами. Вытащить кристалл. Очистить грань. Проверить. Уложить. Он устал смотреть на узоры и перестал откладывать особенно красивые. Даже камень с птицей затерялся среди остальных.

Норму на смену они набрали и немного превысили. Ряба завязал последний мешок, дважды пересчитал полные и объявил, что при таком темпе им не придётся оставаться внизу дольше запланированного. Гниляк ответил, что при таком темпе им придётся искать Пеструшке новые руки. Пеструшка перестал крутить дробилку и некоторое время просто висел на рукояти, доказывая, что старые ещё годятся хотя бы для этого.

Ужинали возле огня. Аш держал миску обеими руками, потому что пальцы плохо слушались. Теперь участок освещали костёр и мешки с добычей. Фонари почти не требовались: сквозь плотную ткань просачивалось голубое сияние.

Гниляк долго косился на мешки, наконец отложил ложку.

— Я сначала думал, это мне пыль глаза разъела, — сказал Гниляк. — Но камни и правда светят ярче обычного.

Смирный посмотрел на погашенные фонари.

— Масло почти не трогали.

— Потому что дело не в камнях, — сказал Ряба. — Дело в Аше. Весь день наблюдал: берёт кристалл – тот светлеет. Выпускает из рук – тускнеет.

Аш замер с хлебом у рта. Значит, ему не показалось. И Ряба заметил раньше, хотя весь день работал в забое.

— Проверим, — оживился Пеструшка. — Давай руку.

Он развязал ближайший мешок и достал тусклый магкамень. Сначала положил его на ладонь Гниляку.

— И чего? — спросил тот.

Пеструшка всмотрелся в кристалл.

— У тебя ничего не изменилось.

— А чего измениться-то должно? — спросил Гниляк.

Пеструшка забрал кристалл и протянул Ашу.

Стоило пальцам сомкнуться на холодных гранях, как голубое сияние залило ладонь. Лица вокруг проступили резче. В глазах Гниляка вспыхнули две крошечные голубые точки. Пеструшка присвистнул.

Аш положил кристалл на землю. Свет ослаб. Поднял – усилился снова.

— Светится, — выдохнул Гниляк. — Масло сбережём.

Все смотрели на камень. Все, кроме Вормота.

Вормот смотрел на Аша. Хлеб в его руке остался неразломленным. Между бровей легла глубокая складка – такая же появилась у него на шестнадцатом уровне, когда Аш спросил о своей матери.

Радость от открытия сразу уменьшилась.

— Ты что-то знаешь? — спросил Аш.

Вормот перевёл взгляд на магкамень.

— Баламут не ужинал. Отнеси ему еду.

Он протянул свёрток с хлебом и мясом.

— Сейчас?

— Сейчас. Скажи, мы со Смирным скоро его сменим.

— А камень?

— Потом.

Это было не обещание. Так Вормот говорил, когда хотел закончить разговор и надеялся, что Аш не заметит.

Аш положил магкамень возле мешка и взял свёрток. Пока он шёл к выходу с участка, за спиной никто не произнёс ни слова. Потом Вормот заговорил – слишком тихо, чтобы разобрать. Значит, обсуждать камень всё-таки можно было. Нельзя было обсуждать его при Аше.

Он едва не вернулся. Если голос Аша годился, чтобы вести бригаду в опасные штреки, то должен был годиться и для разговора о собственной руке. Но Вормот велел отнести еду, а Аш обещал выполнять распоряжения.

Он пошёл дальше, сердито считая шаги.

Баламут устроился там, где главный проход раздваивался. Один путь вёл обратно, к отвальным площадкам, второй уходил глубже в темноту. На каменном уступе лежали кирка, самострел с соляными зарядами и связка факелов быстрого розжига, сделанных Умником. Всё оставалось наготове. Ни один факел не понадобился.

Сам Баламут сидел, привалившись плечом к стене, но при приближении Аша поднялся прежде, чем тот успел позвать.

— Это я, — сказал Аш.

— Вижу.

Баламут не улыбнулся. Самострел он держал поперёк груди, палец – возле спуска.

— Вормот прислал ужин. Скоро он со Смирным тебя сменит.

Аш протянул свёрток. Баламут взял его свободной рукой и положил на уступ, даже не развязав.

— Никого не видел? — спросил Аш.

— Никого.

— Значит, спокойно.

— Не нравится мне это.

— Что именно?

Баламут кивнул в сторону тёмного прохода.

— Слушай.

Аш прислушался. Сначала ему мешало собственное дыхание. Потом он услышал тихое потрескивание фитиля в фонаре, шорох одежды, когда Баламут переменил стойку, и далёкие голоса у их костра. Между голосами лежала тишина. Не та, что наступает ночью в доме, когда за стеной всё равно ворочается Вормот, шуршат крысы под крышей и ветер скребёт Купол пылью. Здесь за пределами их лагеря не было ничего.

— Наших слышно, — сказал Аш.

— И только. За пределами участка – ничего. А должны быть чужие шаги, тележки, вода, писк. Я не увидел ни одного крысюка, не услышал ни одного слизня.

— Разве слизней слышно?

— Когда они ползут по камню – слышно.

— Может, пропавшие бригады распугали всё живое?

— Может. Только тогда хочется знать, что напугало их самих.

До Крыгорода Баламут охранял караваны. Обычно Аш вспоминал об этом только из его баек – там Баламут в одиночку побеждал армии и получал в награду сестру князя. Сейчас прошлое было видно без всяких рассказов: в неподвижной стойке, в пальце возле спуска и во взгляде, которым он раз за разом проверял один и тот же тёмный проход.

— Передай Вормоту: мне это не нравится. Пусть никто не ходит один. И сам не отходи от лагеря.

— Я и не собирался.

— Тогда не начинай.

Обычно Аш нашёл бы, что на это ответить. Сейчас просто кивнул.

Когда он вернулся, разговор у огня прекратился. Вормот уже поднял обе кирки, Смирный затягивал ремень каски. Магкамень лежал там, где Аш его оставил, и снова светился не ярче остальных.

Аш передал слова Баламута целиком.

— Я же говорил, надо было возвращаться, — сразу произнёс Доходяга. — Собираемся и уходим. Сейчас.

— После дороги и полной смены? — спросил Ряба. — До причала половину людей на тележках повезём.

— Зато живых.

— Никто никуда сейчас не идёт, — сказал Вормот. — Выставляем двойной дозор. Оружие держать под рукой. По одному даже до края участка не ходить. Отдыхаем, после сна решу, продолжаем работу или возвращаемся.

Доходяга хотел возразить, но Вормот уже повернулся к Ашу.

— В мешок.

— Я могу дежурить.

— Не можешь.

— Я не устал.

Руки Аша задрожали, когда он попытался поднять миску. Предательство с их стороны было совершенно лишним.

Вормот забрал у него посуду.

— Спать.

Аш улёгся, не раздеваясь, и положил рядом каску. Кирку ему не дали, поэтому он придвинул к себе ведро. Защититься им было нельзя, зато проснуться от грохота – вполне.

Вормот и Смирный ушли сменять Баламута. Остальные переговаривались возле огня тише обычного. Доходяга несколько раз проверил темноту за границей лагеря. Гниляк положил кирку поперёк колен и заявил, что просто не нашёл для неё другого места. Пеструшка больше не шутил про светящиеся камни.

Аш натянул край спального мешка до подбородка. Перед глазами всё ещё стоял магкамень, вспыхивающий у него в ладони. Стоило закрыть глаза, голубой свет сменялся тёмным проходом за спиной Баламута.

Он собирался дождаться возвращения Вормота и потребовать обещанное «потом». По голосам у костра ещё можно было понять, где находятся остальные. Шаги дозорных тоже иногда доносились из прохода. Аш держался за эти звуки, пока они не смешались и не отдалились.

Когда он снова открыл глаза, вокруг уже не было ни лагеря, ни спальных мешков.

Клетка ждала его на прежнем месте.

Она висела среди ветвей огромного дерева – так высоко, что внизу не было видно земли, и так далеко от ствола, что до него не получалось дотянуться. Толстые деревянные прутья окружали Аша со всех сторон. Двери в них не было. Ни запертой, ни спрятанной – никакой.

Аш знал здесь каждую щель.

Он не раз пытался просунуть между прутьями голову. Плечи не проходили. Пытался раскачать клетку, чтобы она сорвалась с ветки. Тогда дерево начинало гнуться вместе с ней, но не ломалось. Кричал вниз, пока не исчезал голос. Под ним не отвечало даже эхо.

Так было всегда. Сколько Аш себя помнил, кошмар начинался клеткой и заканчивался ею же. Иногда он понимал, что спит, и пытался проснуться. Иногда забывал. Разницы не было.

В этот раз изменился свет.

Между чёрными листьями появилась красная точка. Сначала Аш принял её за искру. Потом искра развернула крылья и полетела к нему.

Птица была крупнее любого петуха, продававшегося на Крысиной площади. Красно-жёлтые перья шевелились, как языки огня, но не сгорали. Только концы оставались дымчато-серыми, словно их присыпало пеплом. Она сделала круг вокруг клетки, заглянула внутрь сначала с одной стороны, затем с другой и уселась на верхние прутья.

От неё исходило тепло.

Аш поднял руку. Птица наклонила голову и посмотрела на него жёлтым глазом – внимательно, почти недовольно.

— Наконец-то нашла, — сказала она.

Клюв при этом двигался. Голос оказался женским, чистым и немного усталым.

— Ты говоришь.

— Значит, одна из твоих способностей – замечать очевидное. Уже неплохо. Я боялась, что ты ещё и безнадёжно тупой.

Во сне говорящая птица удивляла меньше, чем птица, сумевшая найти его там, где никто прежде не слышал даже крика.

— Меня зовут Аш, — сказал он. — А тебя?

Огненные перья вспыхнули ярче. На миг птицу скрыло пламя, а когда оно опало, на клетке сидела девушка. Молодая, босая, с огненно-рыжими волосами и жёлтыми перьями среди прядей. Ноги она свесила между прутьев, будто забралась не на клетку над бездной, а на низкий забор.

— Местного имени у меня пока нет, — сказала она. — Но раз ты Аш, зови меня Ашей. Так проще запомнить.

— Ты меня знаешь?

— Я тебя искала.

Вопросов сразу стало слишком много. Аш выбрал главный:

— Ты знаешь, откуда я взялся?

Улыбка Аши сделалась меньше.

— Знаю достаточно, чтобы найти тебя. Остальное расскажу, когда выберешься.

— Отсюда?

Аш схватился за два прута и дёрнул. Они даже не скрипнули.

— Здесь нет двери. Я всё проверял.

— Тогда перестань искать дверь.

— Между прутьями я тоже не пролезаю.

— Сожги их.

Аш отпустил клетку и посмотрел на собственные ладони.

— Чем? У меня ничего нет.

— Есть. — Аша снова стала птицей. — Просто ты всё время ищешь снаружи.

Она расправила крылья.

— Подожди. Где искать?

Птица шагнула с клетки прямо в пустоту. Пламя подхватило её прежде, чем она успела упасть.

— Загляни внутрь себя, — донёсся голос.

— Аша! Вернись! Ты же обещала рассказать!

Огненная точка исчезла между листьями.

Аш закричал её имя ещё раз и проснулся от того, что кто-то тряс его за плечо.

Над ним склонился Гниляк. В одной руке он держал фонарь, другой продолжал трясти спальный мешок.

— Вставай. Всех перебудишь.

Аш сел. Клетка исчезла, но ощущение прутьев под ладонями осталось. У костра ворочались остальные. В дальнем проходе горели два дозорных огня. Значит, лагерь был на месте. Вормот тоже.

— Я кричал?

— Ашу какую-то звал, — осклабился Гниляк. — Девки уже снятся, значит.

— Она сначала птицей была.

Ухмылка Гниляка стала заметно меньше.

— Иди умойся.

Холодная вода окончательно прогнала сон, но не Ашу. Она осталась в памяти слишком ясной: дымчатые концы перьев, жёлтые глаза, тепло посреди кошмара. Обычные сны рассыпались после пробуждения. Этот продолжал стоять перед ним, куда бы Аш ни посмотрел.

Пока он ел, Вормот и Смирный вернулись с поста. Баламут уже сидел у огня: после смены его отправили спать первым. За время двойного дозора никто не появился. Ничто не приблизилось к участку. Пеструшка заметно расслабился, Ряба убрал ладонь с рукояти кирки. Баламут, судя по лицу, хорошей эту новость не считал.

Вормот поставил обе кирки возле тюков и сел рядом с Ашем.

— Выспался?

— Не очень.

— Гниляк разбудил?

— Клетка.

Вормот ждал продолжения. Аш уже собирался рассказать про огненную птицу, но вспомнил его лицо у магкамня.

— Когда ты нашёл меня, камни рядом тоже светились?

Вормот не ответил сразу. Он взял кружку, отпил воды и поставил её на землю точно на прежнее место.

— Не помню.

— Ты помнишь всё остальное.

— Не всё.

— Но вчера ты что-то знал.

— Я знал, что все вокруг смотрят на тебя и ждут объяснения, которого у меня нет.

— Поэтому отправил меня к Баламуту?

— Поэтому отправил тебя подальше от этого разговора.

Ответ был почти честным. От этого становилось только труднее понять, где именно Вормот остановился перед правдой.

— Я когда-нибудь узнаю, почему оказался на шестнадцатом уровне?

Вормот посмотрел на него сверху вниз. Большая ладонь легла Ашу на затылок и один раз взъерошила волосы.

— Придёт время – узнаешь.

— Ты всегда так говоришь.

— Потому что сегодня у нас пропавшие бригады, молчащая Шахта и дорога наверх. Сначала я вытащу тебя отсюда. Потом будем искать ответы.

Аш хотел напомнить, что дорогу сюда выбрал он. Но Вормот уже поднялся.

— И о том, что магкамни рядом с тобой светятся ярче, пока никому за пределами бригады. Вернёмся – тебя осмотрит Умник.

— Потому что это опасно?

— Потому что о необычных вещах быстро узнают банды. А потом приходят и забирают.

Вормот повернулся к остальным.

— Слушаем. Работаем сокращённую смену. Только ближний забой, в проходы не лезем. Вещи держим собранными. Добираем вторую норму, едим и уходим к причалу. По одному не ходить. Баламут и Смирный – первая пара. Смена каждый час.

— А сразу уйти нельзя? — спросил Доходяга.

Ряба похлопал по одному из мешков.

— Можно. Тогда после расчёта с «Жалом» и за припасы нам почти ничего не останется.

— Еда не понадобится, если нас сожрут.

— Поэтому смена короткая, — оборвал Вормот. — Решение принято.

Он посмотрел на Аша, словно ожидал возражения. Аш промолчал. Вчера его голос уже отправил всех вперёд. Сегодня Вормот принял решение сам, но легче от этого почему-то не стало.

Спальные мешки свернули. Тюки перетянули ремнями. У огня оставили только еду, воду и то, что можно было закинуть в тележку за несколько мгновений. Гниляк положил кирку так, чтобы достать не вставая. Доходяга вместе с Рябой проверил дорогу к выходу. Баламут и Смирный заняли прежний пост.

После этого дробилка снова загрохотала.

Они работали быстрее, чем накануне, и почти не разговаривали. Казалось, даже дробилка сегодня старалась грохотать как можно тише. Пеструшка больше не обещал, что каждый оборот рукояти последний. Гниляк ругался вполголоса. Даже удары Вормота казались короче.

Магкамни по-прежнему разгорались в руках Аша, но теперь никто не останавливал работу и не оборачивался. За одну смену странность успела стать частью рабочего порядка.

Аш пытался отыскать среди узоров огненную птицу из сна. Она не попадалась. Зато слова Аши вспоминались при каждом голубом отблеске.

Загляни внутрь себя.

Он несколько раз закрывал глаза и прислушивался. Внутри обнаружились дыхание, стук сердца, голод и отголоски боли от натруженных плеч. Огня там не было.

Возможно, сон означал не настоящий огонь. Умник говорил, что сны умеют брать простую вещь и делать из неё знак чего-то другого. Клетка могла быть Куполом. Прутья – Крыгородом. Огонь – желанием выбраться.

Объяснение наверняка устроило бы Умника, но Ашу оно совершенно не помогало.

За пределами участка по-прежнему ничего не происходило.

Дозорные сменялись парами. Каждая пара возвращалась с одним и тем же: следов нет, звуков нет, проходы пусты. Баламут и Смирный поели прямо на посту, когда Пеструшка с Гниляком принесли им смену. Один раз Аш поймал взгляд Баламута у поворота. Тот поднял ладонь: стой на месте. Аш и не собирался подходить, но всё равно остановился. К концу сокращённой смены очередь снова дошла до Баламута и Смирного.

К середине смены второй ряд мешков был почти полон. Ряба пересчитал добычу и показал Вормоту два пальца. Вормот кивнул.

— Последний мешок. Потом сворачиваемся.

Никто не попросил добавить ещё один.

Последнюю магруду переработали так быстро, что дробилка ещё продолжала вращаться, когда в раструбе уже ничего не осталось. Пеструшка отпустил рукоять. Наступившая тишина навалилась на участок сразу со всех сторон.

Аш услышал потрескивание огня. Звяканье пряжки на тюке. Чьё-то дыхание.

И больше ничего.

— Всё, — сказал Вормот. — Груз увязать. Выходим после еды. Аш, отнеси Баламуту и Смирному их долю и скажи, что пост снимаем.

На этот раз Аш не спорил. Чем раньше вернутся Баламут и Смирный, тем раньше они уйдут.

Он взял два свёртка с хлебом и вяленым крысиным мясом. До поста было недалеко, но Вормот всё равно отправил с ним Пеструшку. Они вышли вместе и не расходились даже там, где проход позволял идти рядом.

На каменном уступе горели два фонаря.

Ни Баламута, ни Смирного не было.

Аш остановился у уступа. Сначала решил, что дозорные вместе проверяют тёмный проход. Потом заметил самострел Баламута, обе кирки и связку факелов. Они не ушли бы в разведку без оружия. Не после всего, что говорил Баламут.

— Баламут? Смирный? — позвал Пеструшка.

Ответа не было.

— Эй! Мы уходим! Вормот сказал снять пост!

Ни шагов. Ни голоса.

Пеструшка поднял один из фонарей и посветил в оба прохода. Затем передал его Ашу, а сам взял с уступа заряженный самострел.

— Свет держи впереди. Идём назад, держись за мной.

От лагеря больше не доносилось ни звона пряжек, ни голосов, ни треска огня.

Они не дошли до поворота нескольких шагов. Из темноты метнулась белая нить и обвилась вокруг груди Пеструшки. Он успел толкнуть Аша к стене, прежде чем его сбило с ног.

— Беги к причалу!

Пеструшка вцепился в камень, но вторая нить захлестнула руку. Самострел грохнул о пол. Его рвануло за поворот так быстро, что Аш увидел только скользящие по камню сапоги.

Свёртки выпали у Аша из руки.

Он должен был развернуться и бежать в другую сторону.

Вместо этого Аш поднял фонарь и бросился за Пеструшкой.

Первый белый свёрток лежал у самой границы света. Толстые нити опутывали Доходягу с ног до головы и стягивали руки к телу. Он дёргался, перекатываясь по камню, но паутина только сильнее липла к одежде.

Дальше их было ещё четыре.

Ряба оказался прижат к мешкам. Гниляк бился возле костра, и его кирка лежала совсем рядом – на расстоянии ладони, которую он не мог протянуть. Вормота паутина превратила в огромный белый кокон. Нити на его плечах натянулись так, что зазвенели, но не порвались.

Пеструшку замотали последним. Одна щека и рот оставались открыты. Он увидел Аша и замер.

В его глазах не было ни удивления, ни просьбы помочь. Только страх.

— Беги, — выдохнул он. — К причалу. Не стой!

Аш попятился.

Он должен был послушаться. Добежать до рабочего двора, привести людей, вернуться с огнём и оружием. Вормот сделал бы именно так.

Но Вормот лежал в двух шагах. Гниляк продолжал тянуться к кирке. Паутина на груди Рябы едва заметно поднималась – значит, он дышал. Они были живы. Все ещё были здесь.

Аш не смог повернуться к ним спиной.

За затылком что-то шевельнулось.

Он успел увидеть тень, скользнувшую по каменному полу. Потом тёплая липкая нить ударила между лопаток и мгновенно обвилась вокруг груди. Аш рванулся вперёд. Вторая нить перехватила локти, третья захлестнула ноги.

— Вормот!

Крик оборвался, когда паутина легла на рот.

Аша дёрнуло назад. Камень ушёл из-под ног. Он ударился плечом, попытался вцепиться пальцами в пол, но нити уже затягивались вокруг ладоней. Перед глазами мелькнули костёр, белые коконы и лицо Пеструшки.

Потом всё исчезло.

Его несли в темноте.

Аш не видел как. Кокон покачивался, иногда задевал стену, потом резко поднимался. Липкие нити давили на лицо и грудь. Воздух проходил через них с трудом, пах пылью, сыростью и чем-то сладким, гнилым.

Он пытался считать повороты. Один вправо. Два влево. Подъём. Снова вправо. После следующего рывка счёт сбился. Аш начал сначала и потерялся ещё быстрее.

Наконец движение прекратилось.

Кокон качнулся и остался висеть. Под ногами не было опоры. Рядом что-то тяжёлое ударилось о стену, затем ещё раз.

Аш замер и прислушался.

Слева раздалось приглушённое мычание. Дальше кто-то судорожно втянул воздух. Справа натянулись и затрещали нити – так мог бороться только Вормот.

Живы.

Аш попытался ответить. Из-за паутины получился лишь слабый стон. Он задвигал плечами, ударил кокон коленями, попробовал освободить хотя бы один палец. Ничего. Чем сильнее он бился, тем теснее нити прижимались к телу.

Он вспомнил клетку.

Сожги её.

Аш зажмурился и представил, что где-то под рёбрами спрятана дверца, за которой ждёт огонь. Он шарил в темноте собственного сознания, звал, приказывал, вспоминал тепло Аши. В ответ были только боль и страх.

Рядом снова натянулась паутина. Кто-то застонал.

Аш продолжал искать, пока не перестал чувствовать пальцы. Потом – пока не кончились силы. В конце концов он просто повис в коконе, маленький, неподвижный и совершенно бесполезный.

Если бы вчера он сказал «возвращаемся», сейчас они были бы наверху.

От этой мысли стало больнее, чем от нитей.

Аш заплакал. Слёзы впитывались в паутину у щёк, а он даже не мог поднять руку, чтобы вытереть лицо.

Логово над головой

Вормот не мог пошевелить даже пальцем.

Паутина стянула руки вдоль тела, сдавила колени и проходила поперёк лица. Сквозь белые нити пробивался тусклый голубой свет. Воздуха хватало, если дышать медленно. Каждая попытка вдохнуть глубже затягивала кокон ещё туже.

Где-то рядом кто-то бился. Слева глухо мычали. Справа натянулись нити, и вся паутинная опора под Вормотом задрожала.

Бригада была жива.

Пока этого хватало.

Вормот перестал дёргаться и заставил себя думать.

Он устроил голосование. Поставил ребёнка перед двумя плохими дорогами и назвал это справедливостью. Аш выбрал ту, которую хотел выбрать сам Вормот, – спуститься, заработать, не возвращаться с пустыми руками. Удобно получилось. Если всё закончится хорошо, бригадир уважил голос каждого. Если плохо – решение вроде бы приняли вместе.

Теперь все висели в паутине.

Нет. Не все решили. Решил он. Взрослый человек не отдаёт ребёнку последний голос, когда обе дороги могут закончиться смертью.

Вормот медленно выдохнул.

Вину разберёт потом. Сейчас нужны были руки.

Он напряг правое плечо. Паутина впилась в кожу. Не поддалась. Вормот расслабился, нащупал пальцами направление нитей и попробовал снова – не рвануть всем телом, а повернуть кисть там, где несколько липких слоёв сходились под разными углами.

Одна нить сдвинулась.

Он продолжил давить. Кокон пережал грудь, перед глазами поплыло. Вормот остановился, набрал столько воздуха, сколько позволяла паутина, и снова повернул руку.

Что-то лопнуло.

Правая кисть вышла наружу. Следом локоть. Вормот сорвал нити с глаз и рта и впервые увидел, куда их притащили.

Они лежали на огромном гамаке из паутины, натянутом в каменной полости под самым сводом уровня. В стенах голубели магкамни. Их света хватало, чтобы различить семь коконов вокруг.

Все семь шевелились.

Ближайший был ростом с Баламута. За ним дёргался маленький кокон Аша. Дальше Вормот узнал широкие плечи Смирного, тощие ноги Доходяги, тяжёлое тело Гниляка. Ряба и Пеструшка лежали у противоположного края гамака.

Твари нигде не было.

В Крыгороде рассказывали о Черномамке. Будто прекрасная женщина пением заманивает шахтёров, а её ручные пауки заворачивают людей в сети и уносят в подземное королевство. Вормот считал эту часть сказки обычной чепухой. Паутина оказалась настоящей. Насчёт прекрасной женщины он по-прежнему сомневался.

Маленький кокон вздрогнул. Изнутри донёсся слабый звук.

Вормот потянулся к Ашу, но свободная рука не доставала. Сначала нужно было выбраться самому.

Он ощупал гамак вокруг. Паутина держала его вес без заметного провисания. Справа лежал Баламут. Если старый врун не изменил многолетней привычке, за голенищем у него должен быть нож.

В рассказах Баламута этот нож перерезал горла великанам, вскрывал драконью броню и однажды остановил обвал. В действительности клинок был коротким, кривым и зазубренным. Сейчас Вормот согласился бы и на половину клинка.

Он перекатился на бок. Гамак качнулся. Баламут замычал громче.

— Лежи, — прошептал Вормот. — Нож достаю.

Ответ прозвучал возмущённо, но Баламут перестал биться.

Вормот нащупал сапог, просунул пальцы под голенище и вытянул рукоять. Нож оказался на месте.

Первым делом он перерезал нити у себя на груди. Лезвие застревало в каждом липком слое. Приходилось натягивать паутину рукой и пилить, пока волокна не расходились. Освободив вторую руку, Вормот разорвал остатки кокона и пополз к Ашу.

— Я здесь, — сказал он, прежде чем начал резать.

Кокон снова дёрнулся.

Вормот освободил лицо мальчика. Щёки у Аша были мокрыми, дыхание сбивалось. Увидев Вормота, он попытался что-то сказать, но только втянул воздух.

— Потом. Дыши.

— Я не послушал тебя и не побежал, — выговорил Аш.

— Вижу.

Вормот понял: Аш оправдывался за то, что вернулся к коконам вместо бегства. Ругать его за это Вормот не собирался. Ребёнок увидел свою семью в коконах и не смог уйти. Именно этому его все годы и учили – своих не бросают. Требовать теперь обратного было бы лицемерием.

Он разрезал нити на груди и руках Аша, вытащил его из кокона и на мгновение прижал к себе. Аш вцепился в рубаху обеими руками.

— Сиди рядом. Не отходи.

Вормот вернулся к Баламуту. После освобождения рук тот забрал собственный нож и принялся резать паутину на ногах.

— А я говорил, что это великая вещь, — прошептал он.

— Режь.

Вдвоём они освободили Смирного. Втроём – остальных. Чем больше людей выбиралось, тем быстрее шла работа: одни натягивали нити, другие разрывали ослабленные слои руками. Последним вытащили Гниляка. Тот открыл рот, но Вормот прижал палец к губам.

Впервые Гниляк подчинился без препирательств.

Восемь человек сидели на паутинном гамаке. Оружия не было. Один нож почти затупился. Где-то рядом находилось существо, способное унести всю бригаду так тихо, что двойной дозор не успел подать голоса.

— Уходим, — прошептал Вормот.

Он выбрал самый широкий проход. Оттуда тянуло дымом их костра. Вормот пополз первым, проверяя паутину перед собой. За ним держался Аш, затем остальные. Баламут замыкал строй с ножом в руке.

Проход закончился обрывом.

Далеко внизу горел костёр. Вокруг него стояли тележки и лежали собранные тюки. С такой высоты лагерь помещался у Вормота на ладони. Каменная стена уходила вниз почти отвесно. Ни ступеней, ни выступов, способных выдержать человека.

Они находились над собственным участком. Логово всё это время висело у них над головами.

Вормот лёг на живот и перегнулся через край. До ближайшей надёжной площадки было слишком далеко. Прыжок убьёт даже его. Других выходов из полости он не видел, а возвращаться в глубину означало искать дорогу навстречу хозяйке паутины.

— Спуск есть? — спросил Баламут.

— Для паука.

Доходяга закрыл глаза. Пеструшка осмотрел стены. Ряба потрогал ножом край паутинного гамака.

— Канат, — сказал Аш.

Вормот обернулся.

Аш всё ещё дрожал. На щеке остался белый обрывок нити, но взгляд был ясным.

— Из коконов, — продолжил он. — Они удержали всех нас. Если скрутить несколько слоёв и привязать здесь…

Он показал на каменный выступ у края.

Мысль была хорошей. Вормоту не понравилось лишь то, что её снова предложил Аш. Хотелось посадить мальчика за спину, запретить говорить и самому придумать что-нибудь другое.

Другого не было.

— Делаем, — сказал Вормот. — Ряба вяжет. Смирный и Баламут скручивают. Остальные режут и подают.

— А я? — спросил Аш.

Первым ответом едва не стало «сидишь у стены». Вормот проглотил его.

— Отделяй тонкие нити от плотных. От меня не отходи.

Работа началась.

Коконы не хотели становиться канатом. Паутина липла к пальцам, собирала пыль и пыталась стянуться обратно в бесформенные комки. Люди обматывали ладони кусками одежды, растягивали полотна, свивали их в жгуты и уже из жгутов плели толстую верёвку.

Нож Баламута затупился окончательно. Последние слои Вормот рвал руками.

Каждая минута тишины означала, что тварь ещё не вернулась. Или уже вернулась и наблюдала.

Вормот несколько раз проверял проход за спиной. Пусто.

Наконец Ряба затянул последний узел. Один конец каната обвили вокруг каменного выступа и закрепили тройной петлёй. Другой сбросили вниз. Он не достал до пола, но закончился над каменным уступом, с которого уже можно было спрыгнуть без переломанных ног.

Вормот навалился на канат всем весом. Узел выдержал.

— Я первый, — сказал Баламут. — Если удержит меня, остальных тем более.

Вормот кивнул. Сам он был тяжелее, но должен был остаться наверху последним.

Баламут перебрался через край и начал спуск. Канат вытянулся, заскрипел по камню, но удержал. Добравшись до нижнего конца, Баламут раскачался и спрыгнул на площадку.

— Цел, — донеслось снизу.

— Аш, ты следующий, — приказал Вормот.

Мальчик посмотрел вниз и побледнел.

— Обхвати ногами. Руками не скользи. Баламут поймает.

Аш кивнул и полез. Вормот держал канат у края, пока голова мальчика не скрылась ниже. Баламут действительно поймал его на последнем прыжке и сразу отвёл от стены.

После Аша спустились Доходяга, Гниляк, Пеструшка, Ряба и Смирный. Каждый переходил к лагерю и подбирал первое попавшееся оружие. Вормот следил, чтобы люди не собирались в одну кучу и смотрели в разные стороны.

Когда Смирный спрыгнул, Вормот остался наверху один.

Он ещё раз проверил проход. Пусто.

Вормот обхватил канат и начал спускаться.

До земли оставалась примерно половина пути, когда Баламут вскинул самострел.

— Справа!

Вормот повернул голову.

По стене над лагерем неслась чёрная тварь. Она была больше Вормота и лишь отдалённо напоминала паука. С одной стороны лап оказалось больше, чем с другой. Тяжёлое тело клонилось набок. По чёрной шерсти шли бурые пятна и наросты.

Никакой прекрасной женщины.

Баламут выстрелил. Соляной заряд рассыпался по камню: тварь изменила направление прежде, чем щёлкнула тетива.

— Аш! — рявкнул Вормот.

Мальчик успел обернуться.

Черномамка спрыгнула со стены, подхватила его передними лапами и одним движением вернулась на камень. Ряба ударил киркой, но попал по пустому месту. Пеструшка ухватил Аша за ботинок. Тварь дёрнула сильнее, и ботинок остался у него в руках.

Черномамка спустилась почти к самому полу и понесла мальчика к боковому штреку, вход в который темнел у основания стены.

Вормот зажал канат ступнями и ослабил хватку.

Паутина обожгла ладони. Каменная стена пронеслась перед лицом. Он ударился о нижний уступ, перекатился и вскочил прежде, чем боль успела добраться до коленей.

— Остальные – к причалу! — бросил он. — Баламут за старшего!

И побежал вслед за Черномамкой.

Перо Пламени

Черномамка несла Аша боком.

Две передние лапы сжимали его поперёк живота, остальные перебирали по стене и потолку. Камень метался перед глазами – то совсем близко, то в нескольких шагах внизу. Босая нога цеплялась за выступы. Второй ботинок ещё держался, но толку от него не было: Аш не мог ни упереться, ни пнуть тварь как следует.

Позади кричали.

Он различил голос Вормота, потом грохот кирки, ругань Гниляка. Пеструшка всё ещё сжимал оторванный ботинок. Баламут поднял самострел и пытался поймать цель, не задев Аша.

Черномамка одним рывком взлетела выше. Люди внизу исчезли за краем стены.

— Вормот!

Крик отразился от камня и вернулся тонким, чужим эхом.

В низком проходе Черномамке пришлось спуститься с потолка. Лапы застучали по полу, тяжёлое тело повело в сторону. Аша мотало вместе с ним. Он обеими руками вцепился в мохнатую лапу, попытался оторвать её от живота и оказался лицом к лицу с тварью.

Она не была огромным пауком. Паук хотя бы выглядел так, будто каждая его часть выросла на своём месте. Черномамку словно собирали в темноте и несколько раз ошиблись. Слева лап оказалось больше, чем справа. Бурые наросты вздували чёрную шерсть на спине, один бок был тяжелее другого. Жвалы возле головы двигались не вместе: одно судорожно дёргалось, второе оставалось неподвижным. Над ними теснились глаза – большие и маленькие, мутные и блестящие. Все смотрели в разные стороны, но несколько неотрывно следили за Ашем.

Ни злости. Ни голода. Ничего, что можно было понять.

Аш ударил кулаком по ближайшему глазу.

Черномамка дёрнула лапой и прижала его крепче. Воздух вышибло из груди. Перед глазами потемнело, однако тварь не остановилась. Она несла добычу осторожно, почти бережно, и от этого стало ещё страшнее.

Проход резко повернул. Где-то сзади снова донёсся голос Вормота – уже ближе.

Аш набрал воздуха.

— Сюда!

Черномамка ускорилась.

Штрек оборвался просторной пещерой. Голубые магкамни в стенах горели едва заметно, и поначалу Аш увидел только чёрный свод и серый пол. Пока Черномамка несла его к середине, глаза привыкли к полумраку.

Вдоль стен лежали кости. Не целые скелеты, а отдельные, тщательно обглоданные куски. На некоторых ещё белели клочья паутины. В углублениях пола блестела густая слизь. От неё шёл сладковатый запах – тот самый, который Аш чувствовал сквозь кокон.

Черномамка опустила его на ноги.

Аш сразу рванулся к проходу.

Вязкий ком ударил сзади под колени. Он успел сделать ещё шаг, прежде чем нити затвердели, стянули ноги вместе и приклеили подошву ботинка к камню. Аш качнулся, взмахнул руками и едва удержался на ногах.

Черномамка уже отползала. Она поднялась по стене, замерла под самым потолком и развернулась к нему. Многочисленные глаза поблёскивали в слабом свете.

— Чего тебе надо? — крикнул Аш.

Ответа он не ждал. Кричать было легче, чем слушать собственное дыхание.

Он нагнулся и вцепился в паутину. Пальцы прилипли. Аш дёрнул сильнее, сорвал верхний слой, но под ним обнаружился второй – толстый, тягучий и уже успевший затвердеть. Он попытался высвободить босую ногу. Нити только глубже вдавились в кожу.

Черномамка раскрыла жвалы.

Визг ударил в голову.

Аш зажал уши, но звук будто рождался прямо внутри черепа. Пещера качнулась. Свет магкамней размазался по стенам голубыми полосами. Аш закрыл глаза и продолжал слышать визг ещё несколько мгновений после того, как Черномамка умолкла.

Затем пришёл шорох.

Сначала тихий, похожий на песок, который сыплется по камню. Потом громче. Он шёл сразу отовсюду.

Аш открыл глаза.

Пол возле дальней стены двигался.

Из трещин, из-под костей, из углублений со слизью выползали маленькие бледные твари. Мягкие тела изгибались между короткими чёрными лапками. На месте голов раскрывались круглые рты, обрамлённые мелкими зубами. Некоторые были не длиннее пальца. Другие раздулись почти до размера крысы. Они падали со стен, переворачивались и продолжали ползти.

К нему.

Аш снова рванул паутину. Кожа на ладонях горела, верхние нити лопнули, но ноги не освободились.

— Вормот! — закричал он. — Сюда!

Только эхо.

Первая личинка добралась до босой ступни. Аш извернулся и прихлопнул её ладонью. Тельце лопнуло с влажным хрустом. На его месте тут же оказались три других.

Он смахнул их с голеней. Одна отлетела в сторону, вторая прилипла к штанине, третья сомкнула зубы на коже возле щиколотки.

Боль оказалась маленькой, но очень настоящей.

Аш сорвал тварь рукой и швырнул в стену. Ещё одна уже ползла по ботинку. Две добрались до коленей. Он сбивал их ладонями, давил кулаками, смахивал целыми горстями. Мягкие тела лопались под пальцами. Слизь делала ладони скользкими. Круглые рты цеплялись за одежду и не отпускали, пока Аш не отрывал их вместе с нитками ткани.

Твари прибывали.

Они покрыли паутину у ног, полезли друг по другу, облепили голени. Аш закричал им в лица, хотя лиц у них не было. Он бил, пока перестал чувствовать пальцы, но на место каждой раздавленной личинки наползали новые.

Одна добралась до пояса.

Аш отшатнулся. Склеенные ноги не удержали его, и он рухнул на спину.

Лопатки ударились о камень. Воздух снова вышибло из груди. Личинки хлынули на него с пола, забрались под рубаху, зашевелились на шее. Аш закрыл лицо руками. Зубы впились в запястье, в бок, в плечо. Он пытался перекатиться, раздавить их собственным телом, но паутина держала ноги, а пол под спиной уже шевелился.

Черномамка смотрела сверху.

Вот и всё.

Мысль пришла спокойно, но была страшнее, чем любой вопль.

Он сам привёл бригаду на этот участок. Вормот бежал за ним и тоже войдёт сюда. Потом личинки доберутся до остальных. Пеструшка потерял ботинок, пытаясь удержать Аша, и, если бы пальцы были сильнее, Черномамка утащила бы обоих.

Аш перестал отбиваться.

Одна из тварей поползла по его щеке.

— Уже устал? — спросила Аша.

Личинка застыла возле глаза.

Исчез шорох. Капля слизи, сорвавшаяся с круглого рта, повисла в воздухе. Черномамка замерла на своде с приподнятой лапой. Даже боль застыла: укусы остались, но зубы больше не входили в кожу.

Аш не видел огненную птицу. Голос звучал рядом, хотя в пещере никого не прибавилось.

— Я уже пытался, — ответил он. — Там ничего нет.

— Ты искал огонь так, будто обронил его в кармане.

— А как надо?

— Глубже.

— Я не знаю как.

Несколько мгновений Аша молчала. Когда заговорила снова, насмешки в голосе не осталось.

— Представь, что внутри тебя Шахта. Спускайся мимо знакомых уровней и не останавливайся.

— До какого уровня?

— Пока не найдёшь то, что тебя ждёт.

Время по-прежнему стояло. Но Аш почему-то понял: стоять вечно оно не будет.

Он закрыл глаза.

Сначала не появилось ничего. Ни дверцы, которую он воображал раньше, ни спрятанного пламени. Только темнота и застывшие укусы.

Аш представил Шахту.

Не шестнадцатый уровень и не знакомый путь к участку. Огромный колодец уходил вниз через него самого. Причалы тонули в темноте. Канаты лифта терялись далеко наверху, кабина стояла перед Ашем с открытой решёткой.

Он вошёл.

Лифт дёрнулся и начал опускаться.

Мимо проплыл уровень, на котором Вормот протягивал ему каску. Следом – пустой причал и выбитая цифра шестнадцать. Ниже Аш увидел костёр, белые коконы и собственный фонарь, лежащий на камне. Хотел остановить кабину, но рычага внутри не было.

Лифт шёл глубже.

Пропали уровни. Потом стены колодца. Вокруг осталась темнота, такая плотная, что Аш перестал понимать, опускается ли ещё. Он хотел позвать Ашу, но вспомнил: она уже подсказала всё, что собиралась.

Под ногами вспыхнул красный отсвет.

Кабина остановилась.

Перед Ашем открылась пещера. Не выводковое логово с костями и слизью, а другая – высокая, тёплая, залитая светом без единого магкамня в стенах. Посреди неё возвышался каменный постамент.

Над постаментом висело перо.

Оно было длиннее руки Аша и слишком большим для птицы, которую он видел во сне. Красный цвет перетекал в золотой, золотой – в белый, а дымчато-серый кончик медленно рассыпался искрами и тут же становился целым. Перо не освещало пещеру. Свет шёл отовсюду, словно сама пещера находилась внутри него.

Аш подошёл ближе.

— Это огонь? — спросил он.

— Его часть, — ответила Аша.

— Он убьёт личинок?

— Если ты его возьмёшь.

— А Черномамку?

— Аш, я не стану выбирать за тебя.

За спиной снова послышался шорох. Очень далёкий, но с каждым мгновением всё громче. Время трогалось с места.

Аш вспомнил Вормота, бегущего по штреку. Если огонь вырвется дальше пещеры, он может попасть и под него.

— Как его остановить?

Аша не ответила.

Шорох приблизился. На запястьях снова задвигались круглые рты.

Можно было отступить. Не трогать то, чего он не понимал. Ждать Вормота и надеяться, что тот успеет пробиться через полчище личинок раньше, чем от Аша что-нибудь останется.

Но тогда он окажется в логове без оружия против твари, которая уже похитила всю бригаду.

Аш протянул руку.

— На участок тоже я выбрал идти, — сказал он. — И это выберу.

Пальцы коснулись пера.

Оно оказалось мягким и тёплым. На одно короткое мгновение Аш почувствовал каждую тонкую бородку под ладонью.

Потом перо обхватило его руку пламенем.

Жар ворвался в запястье, поднялся по руке и ударил в грудь. Аш отшатнулся, но перо уже исчезло с постамента. Оно было внутри – огромное, раскалённое, слишком яркое для его тела.

Пещера стала белой.

Аш открыл глаза.

Огонь вышел вместе с первым вдохом.

Он не увидел, как загорелись личинки. В один миг они облепляли его руки и лицо, в следующий вокруг не осталось ничего, кроме белого света. Паутина на ногах исчезла. Слизь вспыхнула. Воздух взревел и рванулся к стенам.

Черномамка прыгнула с потолка.

Аш вскинул руки, заслоняясь.

Раскалённое, всепожирающее пламя встретило тварь в воздухе. Чёрная шерсть занялась сразу по всему телу. Черномамка упала перед ним, задёргалась, заверещала, но её визг утонул в рёве огня.

— Хватит! — закричал Аш.

Пламя не послушалось.

Оно прокатилось по полу, взобралось на стены, ворвалось в трещины и выжгло слизь из углублений. Магкамни вспыхнули так ярко, что сквозь закрытые веки проступил голубой свет. Жар пошёл в проход, по которому должен был прибежать Вормот.

— Стой!

Аш сжал кулаки, попытался втянуть огонь обратно, закрыть его, задушить в себе. Пламя только сильнее рванулось наружу. Камень под ногами задрожал. Что-то грохнуло – так близко, будто раскололся весь уровень.

Белый свет поглотил пещеру.

А потом исчез.

Аш стоял посреди тишины.

От личинок остались тёмные пятна. Кости вдоль стен рассыпались серым пеплом. Камень почернел далеко за тем местом, где лежала паутина. Черномамка сгорела почти целиком: на полу корчилось огромное обугленное тело, и только концы нескольких лап ещё тлели красным.

Магкамни в стенах продолжали сиять. Каждый – ярче десятка фонарей.

Аш посмотрел на ладони. Ожогов не было. Пальцы дрожали.

Жар ушёл так же внезапно, как появился. Вместо него изнутри поднялся холод. Колени подогнулись, и Аш сел прямо в пепел. Зубы застучали. Он обхватил себя руками, но не почувствовал тепла даже под одеждой.

Из прохода донёсся кашель.

Аш вскинул голову.

Сначала в голубом свете показалась рука. Потом Вормот шагнул в пещеру, держась за стену. Рубаха на одном плече почернела, на лице лежала полоса копоти. Он хромал, но был жив.

Увидев Аша, Вормот остановился.

Его взгляд прошёл по выгоревшему полу, задержался на останках Черномамки и вернулся к мальчику.

Ашу захотелось спрятать руки.

— Я не смог его остановить, — сказал он.

Голос почти не прозвучал.

Вормот пересёк пещеру, опустился рядом и схватил Аша за плечи. Его ладони быстро ощупали руки, шею, голову, проверили укусы.

— Ты цел?

— Не знаю.

— Где болит?

— Везде холодно.

Вормот прижал его к себе. Аш уткнулся лицом в пахнущую дымом рубаху, но продолжал видеть чёрные стены поверх его плеча.

— Огонь пошёл в проход, — прошептал он. — Я думал, ты там.

— Я и был.

— Я мог тебя убить.

Вормот ничего не ответил.

Он снял жилет, закутал в него Аша и поднялся. На полпути к выходу остановился возле останков Черномамки. Один из обугленных суставов всё ещё отдавал слабым жаром. Вормот несколько раз ударил по нему каблуком, отломил конец лапы и завернул в сорванный с себя кусок рубахи.

Тёплый свёрток он прижал к груди Аша поверх жилета.

— Держи.

Аш обхватил его обеими руками. От мысли, что он греется частью Черномамки, затошнило, но тепло понемногу начало просачиваться в пальцы.

Вормот понёс его к выходу.

До бокового штрека они не дошли. Из-за поворота показались Баламут и Смирный с факелами, за ними – остальные. У Гниляка в руках была кирка, у Пеструшки – самострел. Все семеро шли тесной группой и выглядели так, будто собирались расколотить саму Шахту, если она не вернёт им Аша.

— Я велел идти к причалу, — сказал Вормот.

— Мы дошли, — ответил Баламут. — Но наверх без вас не собирались.

Первым мальчика заметил Гниляк.

— Живой?

— Живой, — ответил Вормот.

— А тварина?

Вормот посмотрел на свёрток в руках Аша.

— Больше не придёт.

Люди увидели торчащий из ткани чёрный сустав. Потом – босую ногу Аша, копоть на лице и свет, всё ещё лившийся из пещеры за спиной Вормота.

Никто не спросил сразу.

Это молчание напугало сильнее вопросов.

— Наверху скажем, что облили Черномамку всем маслом из фонарей и подожгли, — произнёс Вормот. — Она сгорела в логове вместе с выводком. Дрались все.

Баламут перевёл взгляд с него на Аша. Старый охранник не улыбался.

— А что случилось на самом деле? — спросил Ряба.

— Останется здесь.

— Понял, — сказал Баламут.

Остальные закивали. Даже Гниляк не стал спорить.

Аш сильнее сжал тёплый свёрток.

Ещё утром он хотел, чтобы бригада перестала считать его ребёнком. Хотел спуститься вместе со всеми, получить свою долю и доказать, что от него есть польза.

Теперь семерым взрослым приходилось лгать из-за того, на что он оказался способен.

Ещё недавно Аш жаждал найти в себе огонь.

Теперь он мечтал, чтобы тот исчез вместе с Черномамкой.

Кандидат без согласия

О возвращении Вормота Шейла узнала по трём быстрым ударам в заднюю дверь.

До открытия «Крыскиной радости» оставалось несколько часов. В зале пахло вчерашним пивом, золой и водой с горькими травами, которой Шейла заставляла мыть столы. Один человек скрёб пол возле стойки, двое разгружали у кухни бочонок, ещё один спал в дальнем углу, натянув шляпу на лицо. Для случайного посетителя – обычные работники и слишком ранний пьяница.

Никто из них не поднял головы, когда стук повторился.

Шейла отодвинула засов.

На пороге стоял запыхавшийся парень из шахтного двора. Рыжая пыль покрывала его волосы и воротник.

— Поднимаются, — сказал он. — Все восемь. Скорпоед уже на приёмной площадке.

Радость успела прийти и тут же уступила место тревоге.

Вормот должен был вернуться ещё накануне. Потом пропала вторая бригада, а люди Скорпоеда начали расспрашивать смотрителей о тридцать седьмом участке. Шейла отправила наблюдателей к подъёмникам не потому, что волновалась. Глава «Черноруких» не могла позволить себе волноваться о каждом упрямом шахтёре, который задерживался под землёй.

Так она объясняла себе это до трёх ударов в дверь.

— Сколько людей у Скорпоеда?

— Двадцать три на виду. Ещё двое на крыше склада. Может, больше.

— Наших?

— Шестеро вокруг площади. Остальные далеко.

Начать драку можно было. Закончить – уже нет.

Шейла оглянулась на человека со щёткой.

— Передай всем: оружие не доставать, пока я не прикажу. Если начнётся, выводите посторонних к торговым рядам. За Скорпоедом не гоняться.

Человек кивнул и вышел через кухню. Двое у бочонка продолжили разгрузку, но один почти сразу подхватил пустую тележку и покатил её на улицу. Спящий в углу перевернулся на другой бок. Через минуту его там уже не было.

Шейла налила воду в большой глиняный кувшин, положила сверху чистую тряпицу и вышла через парадную дверь.

Хозяйка таверны могла прийти встречать постоянных клиентов. Королева крыс – нет.

По дороге к Шахте она улыбнулась торговке лепёшками, выслушала жалобу на подорожавшую муку и пообещала купить вечером две корзины, если хлеб не окажется вчерашним. Несколько человек окликнули её. Шейла отвечала каждому, не замедляя шага.

Толпу она заметила раньше приёмной площадки.

Люди Скорпоеда заняли лучшее место – полукругом напротив подъёмника, чтобы поднявшаяся бригада сразу увидела чёрные накидки и руки возле оружия. Сам главарь стоял посередине в широкополой шляпе и дорогом хазирском балахоне. Наряд скрывал всё: сколько клинков у него под тканью, куда повернуты ступни, готов ли он ударить. Открытой оставалась только улыбка.

Зрители теснились у стен: смотрители, грузчики, торговцы с Крысиной площади. Если начнётся драка, они только окажутся под ногами. Разнять две вооружённые группы здесь было некому.

Шейла встала рядом с навесом, поставила кувшин на пустой ящик и нашла глазами своих людей. Один чинил колесо возле склада. Второй торговался у ларька. Третий курил на крыше ниже стрелков Скорпоеда. Никто не смотрел в её сторону.

Подъёмник заскрежетал.

Сначала из колодца показались канаты, потом верх кабины. На площадку легла её дрожащая тень.

В кабине стояли все восемь.

Вормот возвышался над остальными, ободранный, закопчённый и без жилета. Одной рукой он придерживал Аша. Мальчик выглядел ещё хуже: один ботинок, искусанные руки, чужая одежда поверх собственной. Он смотрел перед собой и обеими руками держал завёрнутый в ткань длинный свёрток.

Шейла уже сделала шаг к нему, когда Скорпоед широко раскинул руки.

— Дорогой мой Вормот! — произнёс он так, чтобы слышала вся площадка. — Наконец-то. Мы начали опасаться, что Шахта лишила нас одного из лучших своих работников.

Шейла остановилась.

Сейчас она была просто хозяйкой таверны с кувшином воды. Если подойти первой, Скорпоед заметит не заботу – связь. А связи он любил превращать в повод для угрозы.

Вормот помог Ашу выйти и встал между ним и главарём «Жала».

— Ты никогда ни за кого не опасался.

— Какая несправедливость. — Скорпоед прижал ладонь к груди. — А я пришёл встретить друга и напомнить о маленьком обязательстве.

За бригадой выкатили три тележки. Магкамни лежали в мешках, перевязанных одинаковыми узлами. Ряба пересчитал их ещё в кабине и теперь держался за рукоять первой тележки так, будто Скорпоед уже запустил руку ему в карман.

— Уговор был на одну, — сказал Вормот.

— Был. Пока вы отдыхали внизу, стоимость квоты изменилась. Теперь две.

В толпе зашептались.

Шейла не повернула головы. Ей хватило отдельных слов: «совсем оборзел», «у нас следующая ходка», «две не вытянуть». Скорпоед слышал тот же шёпот и наслаждался им. Ему нужна была покорность, выставленная напоказ: независимые бригады должны были увидеть, как Вормот отдаёт добычу.

— Мы выполнили старый уговор, — произнёс Вормот. — Нового я не заключал.

— Безопасность дорожает, друг мой. Исчезают люди. В Шахте заводятся чудовища. Приходится содержать больше бойцов.

Гниляк издал звук, похожий на плевок.

— Твои бойцы хоть одну тварь там видели?

Двое людей Скорпоеда двинулись к нему. Вормот лишь повернул голову, и они остановились.

— Забирай одну тележку, — сказал он. — И уходи.

Улыбка Скорпоеда стала тоньше.

— Боюсь, ты не понял. Две тележки – не просьба.

Чёрные накидки разошлись шире. Один человек положил руку на дубинку. Другой вытащил из-за пояса короткий крюк. Стрелки на крыше не шевельнулись, но теперь Шейла видела, что оба держат самострелы на коленях.

Её люди ждали.

Шесть против двадцати пяти. Вормот и его бригада едва держатся на ногах. Вокруг безоружные грузчики. Если Шейла подаст знак, они, возможно, успеют убить Скорпоеда. Возможно. А потом «Жало» хлынет в Весёлый квартал, и город будет неделю считать мёртвых.

Она расправила тряпицу на кувшине.

Никакого знака.

Вормот тоже считал. Его взгляд прошёл по людям в чёрном, задержался на крышах, вернулся к бригаде. Аш стоял у него за спиной. Пеструшка едва заметно хромал. Доходяга был желтее обычного и прижимал руку к боку.

— Баламут, — сказал Вормот. — Отдай вторую.

— Бригадир…

— Отдай.

Баламут смотрел на него ещё мгновение, потом выкатил вторую тележку. Люди Скорпоеда сразу перехватили обе рукояти.

Шейла запомнила лица тех, кто смеялся.

— Вот теперь узнаю старого друга, — сказал Скорпоед. — Разумного, заботливого. Зачем тебе вообще надрываться ради этой компании? Моё предложение ещё в силе. Вступай в «Жало». Получишь собственный отряд, лучшие участки, выпивку. Захочешь – даже красавицу в жёны подберём.

Вормот посмотрел на него сверху вниз.

— А они?

Скорпоед окинул бригаду ленивым взглядом.

— Баламуту найдётся место. Остальных можно определить на отвалы. Если покажут себя полезными. — Он указал подбородком на Аша. — Мальчика тоже возьмём. Вырастим из него человека, а не шахтную крысу.

Аш прижал свёрток к груди. Вормот шагнул вперёд.

Люди между ними отступили, хотя Скорпоед не двинулся.

— Ответ хочешь? — спросил Вормот.

— С величайшим интересом.

— Засунь своё предложение туда, куда не добирается даже шахтный свет.

Кто-то в толпе хмыкнул. Потом ещё один человек. Смех не начался – люди Скорпоеда стояли слишком близко, – но улыбки появились на десятках лиц.

Шейла увидела, как главарь «Жала» это заметил.

— Ты устал, — мягко произнёс он. — Отдохни. Утром, может быть, передумаешь. Если нет – в следующий раз разговор будет куда менее дружеским.

Он развернулся. Две тележки покатились следом. Люди в чёрном сомкнулись вокруг добычи и ушли через площадь, намеренно не торопясь.

Скорпоед получил две трети добычи, но унижение вышло не таким, как он задумал. Все, кто стоял у подъёмника, видели: Вормот отдал камни, чтобы не подставлять своих, но служить «Жалу» отказался.

Шейла подняла кувшин.

Только теперь она подошла к бригаде.

— Я уже решила, что вы остались в Шахте. А вы вернулись едва живыми и тут же сцепились со Скорпоедом. Хоть раз можете напугать меня чем-нибудь одним?

Гниляк открыл рот, но Шейла вручила ему кувшин.

— Сначала напои всех. Потом ругайся.

Она присела перед Ашем. На запястьях темнели мелкие следы зубов, ногти были забиты чёрной пылью. Он смотрел на неё, но будто не сразу узнавал.

— Красавчик, ты меня слышишь?

Аш кивнул.

— Есть хочешь?

Он снова кивнул, на этот раз быстрее.

Это было уже лучше.

— Через несколько часов в «Радости». Я найду тебе столько еды, сколько в тебя поместится.

— Вормот праздновать хотел, — тихо сказал Аш.

— Значит, впервые за день у него появилась разумная мысль.

Мальчик попытался улыбнуться. Взгляд опустился к свёртку, и улыбка исчезла.

Шейла не спросила, что внутри.

Пока.

К вечеру «Крыскина радость» заполнилась голосами.

Шейла знала, сколько кружек стоит на каждом столе, кто платит сразу, кто попросит записать долг и кто после третьей попытается убедить музыканта сыграть бесплатно. Она успевала разливать пиво, принимать целые магкамни, проверять кухню и улыбаться так, будто ни разу за день не представляла, как перерезает Скорпоеду горло его же ножом.

В дальних углах сидели люди, которым пиво приносили редко. Они наблюдали за дверями, слушали разговоры и вставали только тогда, когда кому-нибудь требовалось убедительно напомнить правила заведения. Большинство посетителей считало их вышибалами.

Шейлу это устраивало.

Бригада Вормота заняла отдельную комнату, но дверь оставили открытой. Их голоса перекрывали общий зал. Баламут уже в третий раз рассказывал, как Черномамка бросилась на него со свода.

— Я дождался, пока она подползёт совсем близко, — говорил он, встав одной ногой на лавку, — и разбил фонарь прямо о морду. Масло – во все стороны! Тут Смирный кидает второй…

— Я не кидал, — заметил Смирный.

— Разумеется. Потому что свой ты отдал мне. И вот уже я кидаю второй…

За столом засмеялись.

История была хорошей. В ней все восемь облили чудовище маслом, подожгли выводок и чудом успели выбраться. Слишком хорошей. Каждый раз, когда Баламут уходил от заученного порядка событий, Вормот смотрел на него, а Ряба поправлял какую-нибудь мелочь. Аш не поправлял никого. При словах «огонь» и «сгорела» он опускал глаза к ладоням.

Шейла поставила перед ним глубокую миску с тушёным мясом.

— Я просил воды, — сказал Аш.

— За то, что споришь, обязан съесть минимум три ложки.

— Я не спорю.

— Пять ложек.

Он взял ложку. Ел медленно, будто сначала приходилось убеждать тело принять каждый кусок. Шейла коснулась внешней стороной пальцев его лба. Холодный.

— Тебе бы лечь.

— Я только пришёл.

— Именно поэтому тебе бы лечь.

Аш посмотрел на остальных. Гниляк и Пеструшка спорили, кто первым заметил Черномамку. Доходяга рассказывал Рябе, какие болезни начинаются после паучьих укусов. Вормот сидел во главе стола и следил, чтобы мальчик ел.

— Я останусь, — сказал Аш.

Шейла не стала настаивать. Сегодня его впервые посадили за этот стол не как ребёнка, которого не с кем оставить. Если унести в постель сейчас, он запомнит именно это.

— Тогда доешь всё. И возьми одеяло с лавки.

Он послушался.

Вормот пришёл последним и принёс тот же длинный свёрток. Положил у стены осторожно, словно внутри оставалось что-то живое.

Шейла поставила перед ним кружку.

— Если это подарок мне, надеюсь, он хотя бы не кусается.

— Уже нет.

— Какая жалость. Мне нравятся подарки с характером.

Вормот устало посмотрел на неё. На виске у него темнела ссадина, борода с одной стороны подпалилась.

— Сядь, — сказала Шейла тише. — Сегодня я сама принесу всё, что закажешь.

— Ты всегда сама приносишь.

— Не разрушай красивый жест.

Он сел.

Когда кружки наполнили, Вормот поднялся и постучал вилкой по краю. Звон вышел слишком тихим. Тогда он просто сказал:

— Слушайте.

Комната мгновенно умолкла.

Шейла задержалась у двери.

— Ходка вышла дрянная, — продолжил Вормот. — Мы вместе решили идти дальше и вместе ошиблись. Вместе попались Черномамке, вместе выбрались и теперь все вместе сидим за этим столом. Поэтому пьём за бригаду. За то, что нас по-прежнему восемь.

Он поднял кружку. Остальные повторили.

— И ещё. Аш сегодня работал с нами. Решал с нами. Не убежал, когда мог. С этого дня доля у него такая же, как у остальных. Место за столом тоже. Если никто не против.

— Кто против, пусть сначала мне скажет, — заявил Гниляк.

— А потом уже не скажет ничего, — добавил Пеструшка.

Аш спрятал лицо за кружкой, но уши у него покраснели.

Баламут поднялся.

— За нового шахтёра!

На этот раз крик услышал весь зал. Люди за соседними столами подхватили тост, даже не зная причины. Кто-то ударил кружкой по столу. Музыкант сыграл победный аккорд.

Шейла смотрела на Вормота.

Он не умел красиво говорить. Не просил людей соглашаться с ним. Не обещал награды. Просто назвал вслух то, что считал справедливым, и семь совершенно разных мужчин приняли его решение как своё.

Сам Вормот наверняка считал это обычным порядком в бригаде.

Шейла видела абсолютный авторитет.

После тоста он наконец поднял свёрток на стол.

— Смотрителю показали, — сказал Вормот. — Теперь не знаю, куда деть.

— Можно повесить над кроватью, — предложил Гниляк.

— Тебе, — сказал Ряба.

— У меня потолок низкий.

Вормот развернул ткань.

Комната снова затихла.

На столе лежал обугленный сегмент лапы Черномамки. Даже отломанный, он был длиннее руки взрослого мужчины и почти такой же толстый. Из треснувшего панциря торчали жёсткие чёрные волоски. На одном боку сохранился бурый нарост, похожий на оплывшее второе колено.

Запаха почти не осталось. Только сажа, горелое масло и что-то сладковатое под ними.

Шейла видела много доказательств смерти. Окровавленные ножи. Отрезанные пальцы с кольцами. Письма, после которых человек исчезал. Большинство требовало объяснений.

Лапе объяснения не требовались.

Её можно было поднять над толпой. Показать издалека. Нарисовать несколькими грубыми линиями. Любой шахтёр поймёт: чудовище существовало, кто-то спустился к нему и вернулся.

Утром люди видели, как Скорпоед забрал две тележки у тех, кто только что уничтожил эту тварь.

Оставалось соединить два события.

Шейла всплеснула руками и нарочно повысила голос, чтобы её услышали за соседними столами.

— Так вы не байки рассказывали? Черномамка и правда была?

— Самая настоящая, — сказал Пеструшка.

— Остальное в дверь не пролезло бы, — добавил Баламут.

Шейла с удовлетворением заметила, что вокруг их стола появилось движение. Посетители оборачивались, вставали с мест, тянулись к открытой двери.

Аш, напротив, отложил ложку. Вормот увидел это и сразу накрыл лапу тканью.

— Хватит на сегодня.

Разговоры вернулись, но уже другие. За дверью кто-то спросил, правда ли это Черномамка. Через несколько мгновений в комнату начали заглядывать посетители. Вормот сердился, Гниляк брался демонстрировать трофей за кружку, Ряба оттаскивал его от стола.

Слух пошёл сам.

Шейла подхватила пустой поднос и вышла в зал. Проходя мимо дальнего угла, поставила на стол нетронутую кружку.

— Независимые бригады, — сказала она, не меняя улыбки. — Завтра, после первого утреннего колокола, у старой ратуши.

Мужчина в углу не посмотрел на неё.

— Сколько?

— Сколько придёт. Передайте, что Скорпоед удвоил квоту Вормота сразу после возвращения. Только правду.

— Зачем ратуша?

— Скоро узнаете. Никакого оружия на виду. Нужны полотнища и краска. Знак – перечёркнутая паучья лапа.

Мужчина взял кружку и впервые за вечер отпил.

— Вормот согласился?

Шейла посмотрела в открытую дверь отдельной комнаты.

Верзила пытался убедить Гниляка не брать с людей плату за возможность потрогать трофей. Аш сидел рядом, закутанный в одеяло. Добычу из единственной оставшейся тележки уже разделили на восемь долей и общий запас.

— Он пока ничего об этом не знает. Выполняй.

Мужчина допил пиво и ушёл.

Позже, когда половина бригады уже клевала носом, Гниляк выложил перед Вормотом короткий список.

— Масло, еда, ремни, две новые кирки, — сказал он. — Одной телеги на всё не хватит. А ещё до следующей ходки жрать надо.

— Возьму из запаса, — ответил Вормот.

— И надолго его хватит?

Вормот помолчал.

— До следующей ходки.

— А если Скорпоед опять две заберёт?

Ответа не было.

Шейла собирала кружки с соседнего края стола. Она позволила молчанию продержаться достаточно долго.

— Стародуб должен узнать, что происходит с квотами, — сказала она.

Вормот поднял голову.

— Стародуб едва встаёт.

— Поэтому сам на площадь не придёт. Сходи к нему утром. Расскажи о пропавших бригадах, о Скорпоеде. Лапу покажи.

— Зачем ему лапа?

— Он всё ещё мэр. Ему следует знать, что в Шахте эта мерзость кормилась людьми, пока «Жало» брало плату за безопасность.

Это было правдой. Шейла предпочитала планы, в которых почти всё было правдой.

Вормот посмотрел на завёрнутый трофей.

— Ладно. Зайду.

— Возьми Аша. Старик ему обрадуется.

Мальчик сонно поднял голову.

— Я не против.

Вормот кивнул.

Шейла унесла кружки на кухню, прежде чем улыбка стала заметной.

Она могла попросить Вормота выдвинуться в мэры. Он бы отказался. Объяснил бы, что отвечает только за свою бригаду, что банды ударят по близким, что он не умеет произносить речи и не хочет власти.

Все причины были разумными.

Пока люди находили такие причины, Скорпоед забирал город по тележке за раз.

Когда последний посетитель ушёл, в «Крыскиной радости» остались только те, кому не требовалось притворяться пьяницами и вышибалами. На стол легла карта кварталов. Рядом – список независимых бригад, имена смотрителей и три куска дешёвой ткани с ещё влажными рисунками.

Перечёркнутый паук выглядел понятнее лапы, поэтому знак изменили.

Шейла распределила улицы, назначила людей к ратуше и отдельно приказала следить за наблюдателями «Жала».

— А если Стародуб не захочет снова предлагать ему место? — спросил человек со шрамом на подбородке.

— Я сейчас с ним поговорю.

— Как мы узнаем, чем закончился их разговор?

— Задняя стена ратуши вся в щелях. Поставьте там человека. Если Стародуб действительно назовёт Вормота преемником, на углу появится красная тряпка. Если нет – никто не станет приписывать ему этих слов. Толпа просто поблагодарит Вормота за Черномамку.

— А если верзила сразу откажется?

Шейла сложила список.

— Сначала он выслушает людей. После этого решение будет за ним.

Она знала Вормота достаточно хорошо, чтобы быть в этом уверенной.

И достаточно хорошо, чтобы не рассказывать ему, что именно ждёт его завтра утром.

Стародуб не спал.

Шейла нашла его в дальней комнате ратуши среди грязных одеял и пузырьков с лекарствами. Единственная свеча стояла на полу возле кровати. Её огонь вздрагивал от сквозняка, проникавшего через щели в стенах.

— Поздно, — прохрипел старик.

— Поэтому я принесла ужин, а не завтрак.

Шейла поставила на табурет горшок с ещё тёплым бульоном. Стародуб посмотрел сначала на него, потом на неё.

— Бесплатно?

— Можешь оставить всё состояние заведению.

— Тогда получишь два одеяла и ночной горшок.

— Горшок продам Воротиле как древнюю вазу.

Стародуб слабо рассмеялся и тут же закашлялся. Шейла налила ему воды, подождала, пока приступ пройдёт, и помогла приподняться на подушках.

— Завтра к вам придёт Вормот, — сказала она.

— Давно не видел верзилу, — сказал Стародуб. — Буду рад. А зачем ему понадобился старик?

— Навестить вас. Я это устроила, чтобы вы снова предложили ему своё место.

— Уже предлагал. И не раз. Он каждый раз отвечал, что ему хватает собственной бригады.

— В этот раз будет по-другому. Ему впервые придётся отвечать не только вам. Просто предложите.

Стародуб прищурился.

— За дверью будет ждать толпа?

Шейла поправила крышку на горшке.

Даже болезнь не сделала старика глупее. Только лишила сил притворяться, будто он не замечает чужих планов.

— Люди придут поблагодарить победителя Черномамки, — сказала она. — Всё остальное зависит от вашего разговора.

— Ты хочешь дать городу выбор. А Вормоту?

— Я хочу не оставить город Скорпоеду.

— Это не ответ.

— Другого у меня нет.

Стародуб долго смотрел на неё, затем откинулся на подушки.

— Я подниму тему. Но преемником назову его только в том случае, если после разговора по-прежнему буду считать правильным выбором.

— Мне этого достаточно.

— Врёшь.

Шейла улыбнулась.

— Значит, вы чувствуете себя лучше.

Она поправила одеяло, придвинула воду ближе к кровати и вышла. За спиной Стародуб снял крышку с горшка.

Теперь случайности в плане не осталось. Только выбор старика, выбор города и выбор Вормота, которому Шейла заранее отвела самое неудобное место.

К старой ратуше Вормот пришёл после первого колокола.

Шейла наблюдала из пустой мастерской напротив. Через щель между ставнями были видны крыльцо, часть улицы и люди, которые по одному или по двое занимали заранее выбранные места.

Их оказалось больше, чем она ожидала.

Шахтёры независимых бригад. Грузчики. Несколько торговцев с Крысиной площади. Посетители «Радости», успевшие за ночь пересказать историю Черномамки соседям. Одни принесли полотнища с перечёркнутым пауком, другие пришли без знаков и пока не понимали, зачем их позвали.

Людей «Черноруких» среди них почти не было. Они стояли у выходов с улицы, не вмешиваясь. Шейла могла собрать людей, но не заставить их поверить. Если после первого крика они промолчат, всё обернётся плохо замаскированной сходкой её банды.

Вормот нёс лапу на плече. Аш шёл рядом в двух разных ботинках и всё ещё казался слишком бледным. Перед дверью ратуши великан оглянулся на улицу. В это мгновение люди особенно старательно занялись своими делами.

Он нахмурился, но вошёл.

Аш скрылся следом.

Оставалось ждать.

Толпа росла. Слух о собрании уже вышел из-под контроля Шейлы – лучший и самый опасный момент любого плана. Люди приводили знакомых, спорили о квотах, требовали показать лапу. Кто-то сам написал на ткани «Власть шахтёрам». Рядом появилось второе полотнище: «Хватит кормить „Жало“».

Этого Шейла не заказывала.

На дальнем конце улицы показались двое людей Скорпоеда. Один остался у стены, второй исчез в переулке. Скоро главарь узнает всё.

Шейла могла распустить собравшихся. Отложить выступление, попытаться сначала договориться с Вормотом, подготовить защиту Аша и бригады.

К полудню Скорпоед расставит здесь своих людей. К вечеру несколько зачинщиков пропадут. Завтра независимые снова опустят глаза и отдадут ему столько тележек, сколько он потребует.

Она не подала знак расходиться.

За углом ратуши мелькнул человек. На торчащем из стены гвозде появилась красная тряпица.

Стародуб назвал Вормота преемником.

Шейла подняла два пальца.

Люди у выходов с улицы двинулись первыми. Не вперёд – в стороны, освобождая середину. Человек в старой шахтёрской каске забрался на перевёрнутую бочку. Полотнища поднялись над головами.

Сначала кто-то один крикнул:

— Вормота в мэры!

Несколько голосов поддержали. Потом десятки.

— Вормота в мэры! Вормота в мэры!

Дверь ратуши распахнулась.

Вормот вышел на крыльцо и остановился. За ним появился Аш. Мальчик прижал к груди обугленную лапу – видимо, Вормот отдал ему трофей, чтобы пригнуться в дверях.

Толпа увидела доказательство и заревела громче.

Человек на бочке поднял руки.

— Смотрите! Пока «Жало» брало с нас плату за защиту, Черномамка пожирала бригады. Вормот спустился к ней и вернулся с победой! Сегодня Стародуб назвал его своим преемником. Крыгороду нужен мэр, который защищает людей, а не грабит их!

— Вормота в мэры!

Аш смотрел на людей широко раскрытыми глазами. Вормот – на человека в каске. Потом его взгляд прошёл по одинаковым рисункам, по слишком удачно вставшей бочке, по свободным выходам с улицы.

Он понял, что это не случайность.

Шейла отступила от щели между ставнями.

— Кто это устроил? — прогремел голос Вормота снаружи.

Толпа ответила новым криком.

Он мог отказаться. Конечно мог. Шейла не отнимала у него этого права.

Она лишь позаботилась, чтобы свой отказ ему пришлось произнести перед всем городом.

Интерлюдия I. Пришедший из пепла

Шестнадцатый уровень встретил разведчиков отсутствием причала.

Подъёмник остановился напротив тёмного проёма в стене центрального колодца. Между краем платформы и камнем лежало несколько человеческих ростов пустоты. Внизу не было видно ничего. Свет фонарей скользил по стенам, выхватывал старые трещины и терялся в провале.

На выработанных уровнях к платформам тянулись деревянные настилы. Их латали, подпирали балками, заново привязывали к древнему камню, но всё-таки по ним можно было пройти. Здесь ещё никто ничего не строил. Сначала должны были вернуться разведчики. Потом спустятся люди с брёвнами и канатами. И только за ними – имперские геологи, которых не отправляли туда, где их могло что-нибудь сожрать.

Шахтёрами, судя по всему, рисковать позволялось.

— Кошки готовь, — приказал старший разведчик.

Люди сняли с плеч мотки верёвок. На концах были привязаны железные крюки – каждый с тремя загнутыми лапами. Первый бросок не достал до проёма. Кошка ударилась о стену и с лязгом улетела вниз. Верёвка заскользила следом, обжигая ладони державшего её человека. Тот успел отпустить конец.

Со второй попытки крюк лёг на камень, протащился по пыли и зацепился за выступ. Разведчик дёрнул верёвку несколько раз, проверяя. Затем обвязал свободный конец вокруг стойки подъёмника.

— Кто первый?

Желающих не нашлось.

Вормот уже шагнул вперёд, но его опередил тощий мужчина с перебитым носом. Он спустился с платформы, повис над провалом и медленно пополз по верёвке, цепляясь руками и закинув на неё одну ногу. Почти добрался до камня, когда кошка сорвалась.

Мужчина успел вскрикнуть. Больше из темноты не донеслось ни звука.

Никто не предложил подняться обратно.

Обещанная за разведку награда была слишком большой. Одни собирались расплатиться с бандами, другие – купить место в хорошей бригаде или несколько месяцев не спускаться в Шахту. Вормот уже распределил свою долю: крепкие тележки, инструменты, первая квота. На всё сразу, вероятно, не хватит, но на начало – да. Достаточно, чтобы перестать работать на тех, кто забирал лучший камень и называл это платой за защиту.

Он хотел собственную бригаду.

Хотеть было мало. Нужны люди, снаряжение и право войти на участок. Но деньги давали начало. Ради этого Вормот был готов рискнуть. Только предпочитал рисковать не так глупо, как погибший.

Он взял вторую кошку, раскрутил над головой и метнул. Крюк перелетел через край проёма и исчез внутри. Вормот тянул верёвку, пока железные лапы не вцепились во что-то неподвижное. Затем намотал свободный конец на предплечье и потянул всем весом.

Канат застонал. Крюк выдержал.

— Держите конец, — сказал Вормот.

— Стойку обвяжем.

— Сначала держите.

Он не собирался доверять древнему дереву собственную жизнь. Двое разведчиков взялись за верёвку. Вормот спустился с платформы и повис над провалом.

Канат прогнулся под его весом так, что люди у стойки выругались. Вормот двигался осторожно: на каждой руке поочерёдно повисало всё его огромное тело, а под ногами не было ничего. Зато сил хватало. Через несколько мгновений он уже стоял в проёме и вколачивал кошку глубже в трещину между камнями.

Остальные перебрались следом.

— На две группы не делимся, — сказал старший. — Дальше первой развилки не лезем. Смотрим следы, отмечаем проходы, возвращаемся. Если кто-то пропал, за ним не идём. Поднимемся и доложим.

Последнее правило повторили дважды.

Вормот слушал. Он умел выполнять приказы, когда видел в них смысл. На новом уровне никто не знал ни ходов, ни тварей, ни того, насколько крепок камень над головой. Один человек мог пропасть. Двое, отправившиеся за ним, тоже. Потом исчезнут следующие. Так Шахта пожирала целые отряды – не сразу, а по одному, пользуясь тем, что люди не хотели бросать своих.

Они зажгли налобные фонари и двинулись внутрь.

Первые тоннели создала не кирка. Стены были слишком гладкими, проходы – слишком высокими и широкими. Вормот мог идти, почти не пригибаясь, а потолок всё равно оставался далеко над головой. Под ногами лежали пыль, мелкие камни и высохшие кучки помёта.

Крысюки.

Следы попадались повсюду. Борозды от когтей, обглоданные кости, клочья шерсти, натасканные в углубления ветки и тряпки. На одном участке вся стена была испещрена отметинами зубов.

Самих тварей не было.

Вормот остановился и прислушался. Слышал шаги разведчиков, скрип кожаных ремней, дыхание и тихое позвякивание крюков. Ни писка. Ни шороха маленьких лап. Даже вода нигде не капала.

— Не нравится мне это, — сказал кто-то.

— Отметь и идём назад, — ответил старший.

На стене оставили первую угольную стрелку. Люди уже поворачивали, когда из глубины донёсся звук.

Вормот сначала принял его за скрип камня. Потом звук повторился – тонкий, прерывистый, требовательный.

Плакал ребёнок.

— Слышали?

Разведчики замерли.

Плач снова прокатился по тоннелю. Здесь, под толщей горы, он звучал неправильнее, чем полная тишина крысюков.

— Морок, — сказал старший. — Или тварь приманивает. Возвращаемся.

Люди двинулись к колодцу.

Вормот остался.

Он знал приказ. Знал, что ребёнку неоткуда взяться под Куполом, тем более на только что открытом уровне. Знал, что внизу могли жить существа, способные подделать человеческий голос. Всё это было понятно.

Ребёнок заплакал снова.

Вормот пошёл на звук.

— Назад! — крикнул старший.

Он не остановился.

Когда-то его звали Иваном. Это имя осталось в Аллегории вместе с домом в бедном квартале, матерью и сестрой. Здесь Стародуб назвал его Вормотом после одной неудачной лжи, и новое имя прижилось быстрее, чем хотелось. Впрочем, Иван тоже был не тем человеком, по которому стоило скучать.

Он был крупнее остальных ещё в школе и рано понял, насколько удобно быть сильным. Учителя не спешили наказывать сына из бедной семьи, если тот выбирал жертв ещё беднее и слабее. Другие мальчишки тянулись за ним. Вскоре у Ивана появилась собственная маленькая банда.

Они отбирали монеты, портили одежду и заставляли младших выполнять за них работу. Аристократов не трогали. Даже тогда Иван хорошо понимал, кого опасно обижать.

Чаще остальных доставалось Малику – тощему отличнику в очках. Его книги удобно было выбивать из рук. Он смешно ползал по земле, собирая листы, и никогда не лез в драку, потому что заранее знал, чем она закончится.

И именно Малик однажды принёс Нею домой.

Было почти утро. Иван уже собирался идти искать сестру, не вернувшуюся из Академии. На стук он распахнул дверь и увидел Малика: тот едва стоял, согнувшись под тяжестью Неи. Платье на ней было разорвано, лицо покрывали синяки, одна рука безвольно свисала с плеча школьного отличника.

Иван сначала схватил Малика за ворот.

— Потом, — выдохнул тот. — Сначала помоги ей.

Малик не напомнил ни об отнятых монетах, ни о книгах в грязи. Вместе они уложили Нею на кровать. Несколько дней она не приходила в сознание. Очнувшись, заперлась, плакала и не отвечала ни матери, ни брату.

Однажды Иван увидел у неё в руке отцовскую бритву.

Он отнял её. Нея не сопротивлялась. Только посмотрела так, что Иван впервые почувствовал себя маленьким и бесполезным.

Малик снова помог. Ходил по Академии, слушал разговоры и однажды принёс имена. Один богатый студент хвастался друзьям ночным развлечением с новенькой. Остальные смеялись. Никто из них не боялся последствий.

Иван взял тяжёлую дубину и показал им, что бояться всё-таки следовало.

Он не жалел о той ночи. Ни тогда, ни сейчас. Каждый из той компании остался жив, но больше не смог бы причинить кому-нибудь такой же вред. Иван жалел о другом: что человек, которого он унижал ради забавы, оказался добрее и смелее него. Малик помог Нее, хотя не был ей ничем обязан. Иван прежде помогал только своим.

Вернувшись, он сел у закрытой двери сестры и рассказал, что сделал. Нея долго молчала. Потом дверь впервые открылась. Она обняла брата и прошептала:

— Спасибо.

Почти сразу в дом постучала стража.

Теперь Вормот шёл по тоннелю, удаляясь от остальных разведчиков, потому что снова слышал того, кто не мог защитить себя сам.

Он не знал, стал ли после ссылки лучше. Знал только, что больше не хотел выбирать людей, которых безопасно обижать.

Плач становился громче.

Тоннель разветвился. Вормот выбрал левый проход, затем правый, прошёл под низким каменным сводом и только после этого понял, что перестал оставлять угольные метки. Следовало вернуться. Позвать остальных. Хотя бы запомнить дорогу.

Ребёнок надрывно закричал совсем близко.

Вормот ускорил шаг.

Голубой свет появился впереди прежде, чем он увидел пещеру. Сначала тонкая полоса легла поперёк тоннеля. Затем стены разошлись, и Вормот зажмурился: в камне горели сотни магкамней. Кристаллы проступали из пола, стен и высокого свода. Их света хватило бы, чтобы озарить Крысиную площадь.

Посреди пещеры лежала широкая куча серого пепла.

На ней плакал младенец.

Вормот остановился. Он ожидал увидеть пасть, зубы, существо, подражавшее ребёнку. Но перед ним был обычный мальчик – голый, грязный и посиневший от холода. Маленькие руки беспорядочно били по пеплу.

Вокруг не было ни женщины, ни одежды, ни следов. Пыль у кучи оставалась гладкой. Будто ребёнок упал сюда сверху, хотя над ним был сплошной камень.

Вормот обошёл пещеру, заглянул за выступы и проверил ближайшие проходы. Никого.

Мальчик продолжал кричать.

— Слышу, — сказал Вормот. — Уже иду.

Он снял перчатки. Даже без них его ладонь была почти с ребёнка размером. Вормот осторожно просунул одну руку под спину, другую под ноги и поднял младенца.

Тот оказался ледяным.

Вормот расстегнул куртку и прижал находку к груди, закрывая от холодного воздуха. Потом вытащил из сумки чистый холщовый мешок, предназначенный для образцов породы, распорол боковой шов и завернул мальчика в ткань.

Плач оборвался.

Ребёнок сделал несколько слабых вдохов, прижался щекой к Вормоту и уснул.

— Вот и хорошо, — пробормотал тот.

Хорошего в происходящем было мало. Он нарушил приказ, потерял маршрут и вынес младенца с уровня, где того никак не могло быть. За такое могли не наградить, а посадить в яму – если вообще поверят.

Оставить мальчика Вормот всё равно не мог.

Обратный путь занял намного дольше. Приходилось идти медленно, прикрывая ребёнка одной рукой и отыскивая собственные следы в пыли. Несколько раз Вормот выбирал неправильный проход и возвращался. Наконец впереди замелькали чужие фонари.

Старший разведчик встретил его руганью.

— Я приказал возвращаться! Ты хоть понимаешь, что мы уже собирались подниматься и оставлять тебя здесь? Что ты там…

Он увидел свёрток у Вормота на груди и замолчал.

— Это что?

— Ребёнок.

— Я вижу, что не кирка. Откуда?

— Лежал в пепле.

Разведчики смотрели на Вормота так, будто именно он родил младенца в тоннеле и теперь не хотел признаваться.

— Здесь не бывает детей, — сказал кто-то.

— Теперь бывает, — ответил Вормот.

До подъёмника они дошли без новых потерь. Перебираться над провалом с ребёнком оказалось невозможно, поэтому разведчики натянули второй канат и соорудили из куртки петлю. Сначала переправили свёрток. Вормот не отводил глаз, пока чужие руки переносили мальчика над темнотой. Только когда ребёнок оказался на платформе, полез сам.

На поверхности он не пошёл ни к смотрителю, ни к лекарю. Сначала отнёс находку на старую мельницу.

Умник открыл дверь не сразу. Он был бос, в рубашке с пятнами неизвестного происхождения и держал в руке стеклянную колбу. Увидев Вормота, нахмурился.

— Если ты опять сломал фонарь, оставь у двери. Я починю после того, как закончу…

Вормот развернул ткань.

Умник замолчал. Колба медленно опустилась.

— Он замёрз, — сказал Вормот.

Учёный отступил, пропуская его внутрь.

Следующие минуты он не задавал вопросов. Подбросил дров в печь, нагрел воду, нашёл мягкую ткань и осмотрел ребёнка. Вормот стоял рядом, занимая половину комнаты, и выполнял всё, что ему говорили: держал, поворачивал, укрывал, снова держал.

Когда кожа мальчика перестала быть синей, Умник наконец спросил:

— Где мать?

— Не было.

— Следы?

— Только пепел.

— На каком уровне?

— На шестнадцатом.

Умник посмотрел на ребёнка иначе. В его глазах появился знакомый исследовательский блеск.

Вормот шагнул между ним и столом.

— Сначала он отогреется.

Блеск немного померк.

— Разумеется. Я не собирался… Хорошо, собирался. Но ты прав. Сначала необходимо сохранить ему жизнь.

Он снова осмотрел младенца, теперь уже без попытки немедленно разгадать его.

— Если сообщить правду, его заберут, — сказал Умник. — Младенец, найденный на только что открытом уровне, заинтересует не только смотрителя.

Вормот это уже понимал.

— Значит, правду не скажем.

— У тебя есть правдоподобная ложь?

— Придумаю.

Умник задумался, поглядывая на серый налёт, оставшийся в волосах ребёнка.

— Недавно прибыла новая партия каторжников. Среди них могла быть беременная женщина. Она скрыла состояние, родила и умерла. Ты нашёл тело и забрал ребёнка.

— Тела нет.

— Его могли съесть крысюки.

— Хорошая ложь.

— Ужасная. Но здесь поверят.

Мальчик проснулся и снова заплакал. Вормот поднял его прежде, чем Умник успел протянуть руки. Прижал к себе, слегка покачал. Плач постепенно стих.

— Ему нужно имя, — сказал учёный.

Вормот посмотрел на серые волосы, пепел в складках ткани и тёмный след на собственной рубашке.

— Пепел.

— На древнем мейском есть слово «аш». Точнее, ближайшее значение – «пепельный» или «пришедший из пепла». Для имени достаточно коротко.

— Аш, — повторил Вормот.

Мальчик заснул у него на руках.

Премию за разведку всё-таки выплатили. Ещё утром Вормот мысленно делил её между тележками, инструментом и первой квотой. Теперь нужны были еда, тёплые вещи и место, где ребёнок сможет жить. Умник уже перечислял, что следует достать в первую очередь, перескакивая с питания на устройство колыбели и обратно.

Вормот слушал и смотрел на Аша.

Свою бригаду он ещё соберёт.

Сначала предстояло не дать этому мальчику умереть.

Часть вторая. Право на спуск

Ночь Аш провёл в гостевой комнате над «Крыскиной радостью».

После праздника он собирался вернуться на мельницу, но уснул прямо за столом. Шейла объявила, что человек, падающий лицом в пустую миску, никуда не пойдёт, и отправила его наверх. Вормот занял соседнюю комнату. Утром хозяйка нашла в кладовой старый ботинок примерно подходящего размера, поэтому к ратуше Аш пришёл обутым, хотя ноги теперь выглядели так, будто принадлежали двум разным людям.

До мельницы Аш добирался дольше обычного.

После криков у старой ратуши новость разлетелась по Крыгороду быстрее, чем он успел уйти с улицы. Люди останавливались, спрашивали о Черномамке, хлопали по плечу и хвалили Вормота. Кто-то уже утверждал, что паукан был размером с дом. Кто-то слышал, будто бригада три дня рубила его кирками, прежде чем догадалась облить маслом.

Ашу трижды пришлось повторить, что всё рассказал Баламут и лучше спросить у него.

В первый раз это прозвучало неуверенно. Во второй – почти убедительно. В третий мужчина из отвальной бригады наклонился к нему и спросил:

— Хорошо горела, значит?

Перед глазами Аша на мгновение возник белый свет. Он снова услышал визг Черномамки и собственный крик: «Хватит!»

— Не знаю, — ответил он и пошёл дальше.

Вормот остался возле ратуши. Сначала пытался выяснить, кто собрал людей, потом его окружили шахтёры с вопросами о квотах, защите и выборах. Прежде чем отпустить Аша, он отвёл его к стене и сказал:

— Иди к Умнику. Расскажи всё, как было. Ему можно.

— А ты?

— Приду, когда разгоню это сборище.

По лицу Вормота было понятно: разгоняться сборище не собиралось.

На Крысиной площади Аш остановился у стойки Гуни. От жаровни поднимался жирный дым, пахло перцем и подрумяненным мясом. Тётушка переворачивала шашлычки над углями. Когда пламя лизнуло край решётки, Аш отступил так резко, что столкнулся со стоявшим сзади покупателем.

— Глаза разуй, герой, — проворчал тот.

Гуня посмотрела на Аша внимательнее, чем обычно, но расспрашивать не стала.

— Умнику? — спросила она.

— И мне.

— Тогда бери четыре. Два съешь по дороге, иначе опять отдашь ему всё, а сам будешь уверять, что не голодный.

Аш заплатил целым магкамнем из первой доли и получил завёрнутые в чистую ткань шашлычки. Камень исчез в поясном кошеле Гуни. Остальные в мешочке оттягивали пояс. Ещё утром Аш представлял, как будет пересчитывать первую добычу и решать, что купить. Теперь их звон только напоминал о двух тележках, которые забрал Скорпоед, и о доле, полученной за ходку, в которой их едва не съели.

Один шашлычок он всё-таки съел по дороге.

Старая мельница стояла почти у самого Купола, в стороне от тесных улиц. Одно крыло давно отвалилось, два других Умник заставил вращаться после нескольких лет ремонта, а последнее смотрело в небо и не двигалось ни при каком ветре. Внутри вместо жерновов громоздились полки с книгами, столы, колбы, разобранные механизмы и ящики, содержимое которых учёный помнил гораздо лучше, чем место, где оставил собственную еду.

Сегодня из окон тянулся фиолетовый дым.

Аш остановился у калитки.

Из двери на четвереньках выполз Умник. Тёмное лицо посерело от пыли, спутанные волосы стояли дыбом, на одной брови висела полоска обгоревшей бумаги. Он отполз от порога, сел на землю и закашлялся в рукав.

— Умник?

Учёный поднял голову.

— Аш. Хорошо, что ты здесь. Не заходи внутрь.

— Я уже догадался.

— Прекрасно. Хоть у одного из нас сегодня работает голова.

Аш подошёл ближе. Дым пах кислыми ягодами, горелой шерстью и чем-то острым, от чего щипало нос.

— Что ты опять сделал?

— Улучшил дымовую смесь.

Из мельницы донёсся треск. Фиолетовое облако стало гуще.

Умник оглянулся на дверь.

— Возможно, сразу в нескольких направлениях.

— Она должна так вонять?

— Пока я не решил. Если подобрать правильные добавки, дым сможет не только скрывать людей, но и выгонять крысюков из нор. Если неправильные – выгонит соседей из ближайших домов. Полевые испытания покажут.

— У нас нет соседей с этой стороны.

— Именно поэтому мельница прекрасно подходит для науки.

Умник снова кашлянул, вытер слезящиеся глаза и только тогда как следует посмотрел на Аша. Взгляд прошёл по двум разным ботинкам, задержался на повязках вокруг запястий и царапинах возле шеи.

Рассеянность исчезла.

— Откуда укусы?

— Черномамка. В её логове были личинки.

Умник перестал кашлять.

— Она действительно существовала?

— Да. Вормот принёс её лапу.

— Вормот где?

— У ратуши. Его только что выдвинули в мэры.

Умник открыл рот, закрыл его и несколько мгновений смотрел на Аша.

— Хорошо. С Вормотом разберёмся потом. Садись и рассказывай.

Умник попытался подняться, пошатнулся и ухватился за ограду. Аш потянулся помочь, но учёный уже выпрямился.

— Внутрь пока нельзя. Обойдём мельницу с другой стороны.

За зданием стоял низкий стол, заваленный каменными пластинами, проволокой и пустыми склянками. Умник смахнул всё на край, принёс две табуретки и флягу воды. На обратном пути заметил свёрток в руке Аша.

— Это еда?

— Была. Если перестанешь ходить вокруг неё кругами, ещё останется.

Умник сел и взял шашлычок. Аш дождался, пока тот откусит достаточно большой кусок и не сможет перебить его в первой же фразе.

— Во время ходки магкамни на нашем участке светились у меня в руках ярче обычного, — начал он. — А после вспышки в логове Черномамки засияли все камни в стенах.

Умник перестал жевать, но Аш поднял ладонь.

— Сначала дослушай.

Он рассказал про клетку среди ветвей и огненную птицу, назвавшую себя Ашей. Про совет искать огонь внутри. Про исчезнувших дозорных, коконы и собственное возвращение к бригаде, хотя Пеструшка приказал бежать. Про настоящее логово Черномамки и личинок, которые ползли со всех сторон.

Говорить о пере было труднее.

Аш описал внутреннюю Шахту, бесконечный спуск и освещённую пещеру с каменным постаментом. Сказал, что Аша отказалась выбирать за него. Что он сам протянул руку. Что огонь уничтожил личинок и Черномамку, но не остановился, когда Аш приказал.

— Он пошёл в проход, — закончил Аш. — Вормот был там. Если бы стоял ближе…

Он не договорил.

Умник положил недоеденный шашлычок на ткань.

— Пламя обожгло тебя?

— Нет.

— Одежду?

Аш осмотрел рукав. Следы укусов и слизь отстирались не полностью, но подпалин не было.

— Тоже нет.

— Жар чувствовал?

— Да. Везде. Но мне не было больно.

— Когда магкамни вспыхнули ярче: до появления огня или после?

— После. Когда уже горела вся пещера.

— Они треснули? Рассыпались? Потускнели потом?

— Нет. По крайней мере те, которые я видел.

Умник взял с края стола каменную пластину и обломком угля начал писать. Несколько раз перечеркнул собственные значки, нарисовал круг, стрелку и ещё один круг.

— Это важно, — сказал он. — Если бы огонь забрал энергию магкамней, они разрядились бы и раскрошились. Похоже, кристаллы не источник. Они только реагируют на тебя или на то, что проходит через тебя.

— Что проходит?

— Не знаю.

Аш ждал продолжения. Умник отложил уголь.

— Это не попытка говорить загадками. Я действительно не знаю. Могу придумать десяток объяснений, но пока ни одно не будет лучше догадки. Если принять первую красивую догадку за истину, дальше мы начнём подгонять под неё всё остальное.

— Аша знает.

— Возможно. Но её природа нам непонятна. Мы не знаем, почему она нашла тебя и чего хочет, поэтому полагаться только на её слова нельзя.

— Она помогла мне.

— И не объяснила, как остановиться.

Аш посмотрел на свои ладони.

— Я опасный?

Умник не ответил сразу. Он мог сказать «нет». Аш почти хотел этого, хотя всё равно не поверил бы.

— Пока ты не умеешь останавливать огонь, опасность есть, — произнёс учёный. — Поэтому мы и будем разбираться. Но ты выпустил его, чтобы выжить, и пытался остановить. Виноватым это тебя не делает.

— Я его выпустил.

— Чтобы тебя не съели заживо.

— Я мог убить Вормота.

— Мог. — Умник не отвёл взгляда. — Поэтому следующую попытку мы не станем проводить рядом с людьми. И вообще ничего не станем выпускать, пока не поймём, как это работает.

— Я не хочу следующую попытку.

— Сейчас – не хочешь.

— Никогда.

Умник перевернул пластину чистой стороной вверх.

— Тогда нам всё равно нужно понять, что с тобой произошло. Иначе огонь может вырваться снова – в следующий раз даже без твоего решения.

Аш вспомнил личинку возле глаза и время, застывшее вместе с каплей слизи. Аша появилась только тогда, когда другого выхода уже не осталось.

— Попробуй снова найти внутреннюю пещеру, — сказал Умник. — Не огонь. Только дорогу.

— Здесь?

— Если почувствуешь хоть какое-то тепло, сразу открывай глаза. Я рядом. А в мельнице после моих экспериментов и так мало чему осталось гореть, — добавил он с усмешкой.

Аш сел ровнее и закрыл глаза.

Он представил шахтный колодец и кабину с открытой решёткой. Попытался войти, но вместо пола увидел белую вспышку. Отшатнулся, открыл глаза и едва не упал с табуретки.

Умник поймал его за плечо.

— Что?

— Огонь.

— Здесь ничего не изменилось.

— Я видел его.

— Тогда хватит.

Умник не попросил попробовать ещё раз. Подвинул воду и дождался, пока Аш выпьет.

— В прошлый раз ты нашёл дорогу, когда выбора не оставалось, — сказал он. — Возможно, нужен страх. Возможно, голос Аши. Возможно, внутреннее место открывается только при определённых условиях. Данных пока нет.

— Значит, мы ничего не узнали.

— Узнали. Магкамни, скорее всего, не питают твой огонь. Ты не управляешь входом во внутреннюю пещеру. А неизвестная огненная птица знает о тебе больше нас обоих. Для одного разговора это уже немало полезных сведений.

— И что теперь?

Умник постучал углём по каменной пластине.

— Когда исследование упирается в тупик, полезно вернуться к самому раннему наблюдению. Не к первому, которое ты помнишь. К первому вообще.

Аш посмотрел на мельницу, на Купол за ней, на тускло светящиеся магкамни в своём поясном мешочке.

— Вормот нашёл меня на шестнадцатом уровне.

— Именно.

— Но там были только я и…

Он едва не сказал «моя мать». Заученный рассказ Вормота снова прозвучал в памяти – слово в слово, без единой новой подробности за столько лет.

— И что? — спросил Умник.

— Не знаю. Вормот никогда толком не рассказывал.

Умник опустил взгляд к пластине.

— Тогда тем более стоит посмотреть на место самим.

— Шестнадцатый закрыт. Там гнездо крысюков.

Из мельницы снова потянуло фиолетовым дымом. Умник повернул голову к окну, потом посмотрел на пустые склянки и остатки едкой смеси на столе.

— Крысюки плохо видят, — произнёс он. — Зато прекрасно различают запахи.

Аш уже знал это выражение лица. Так Умник смотрел на вещи, которые для остальных ещё оставались кучей мусора, а для него успели превратиться в изобретение.

— У тебя появилась идея?

— Пока только направление. Мне понадобится шерсть крысюка, содержимое его гнезда и что-нибудь настолько отвратительное, что даже Гниляк откажётся стоять рядом.

— Последнее найти проще всего.

— Поговори с Вормотом. Узнай, сможет ли он получить допуск. А я займусь крысюками.

Аш поднялся. В поясном мешочке тихо звякнули магкамни.

Он пришёл к Умнику, надеясь узнать, как навсегда избавиться от огня. Вместо этого получил новую дорогу – обратно в Шахту, туда, где началась его жизнь.

И впервые не был уверен, что действительно хочет увидеть её начало.

Вормота было слышно ещё с улицы.

Аш открыл дверь «Крыскиной радости» и остановился на пороге. Посетителей в зале не было. Стулья стояли на столах, ставни оставались закрытыми, а посреди комнаты друг напротив друга стояли Вормот и Шейла.

— Ты собрала людей, — говорил Вормот.

Он не кричал. От этого низкий голос звучал ещё тяжелее.

— Да, — ответила Шейла.

— Отправила меня к Стародубу.

— Да.

— Заранее попросила его предложить мне должность.

— Только поднять этот вопрос. Решение он принимал сам.

— А полотнища сами себя нарисовали? Человек на бочке случайно речь приготовил?

— Нет.

Вормот навалился ладонями на стол. Дерево жалобно скрипнуло.

— Почему ты не сказала мне?

— Потому что ты бы отказался.

— Значит, знала мой ответ.

— Знала.

— И решила, что он неважен.

Шейла помолчала.

— Решила, что Скорпоед не оставил нам времени ждать, пока ты передумаешь.

— Это было моё решение.

— А город принадлежит не только тебе.

— Вот у города и спросила бы, прежде чем надевать моё имя на каждый забор.

Шейла не отвела взгляда.

— Я использовала тебя, — сказала она. — Но ни одного подвига не выдумала. Ты действительно избавил Шахту от Черномамки. Ты действительно не отдал людей Скорпоеду. Ты действительно тот, за кем они готовы пойти.

— Ты оставила мне выбор между тем, чтобы делать по-твоему, и тем, чтобы опозорить Стародуба перед толпой.

— Да.

После этого короткого «да» пальцы Вормота сжались на краю стола. Дерево хрустнуло. Между его пальцами по толстой столешнице побежали трещины.

Вормот отпустил стол и прошёлся по залу. Только тогда заметил Аша у двери.

— Давно стоишь?

— Достаточно.

— Умник жив?

— Пока да. Мельница тоже, почти вся.

Шейла опустила стулья с ближайшего стола.

— Остальные скоро придут. Нам нужно решить, что делать до выборов.

— Нам? — переспросил Вормот.

— Можешь продолжать злиться и без моей помощи. Но людей Скорпоеда это не остановит.

Вормот не ответил. Он сел, указал Ашу на соседний стул и положил перед ним ломоть свежего хлеба. Даже во время ссоры не забыл проверить, ел ли тот после ухода.

Аш взял хлеб, хотя недавно съел шашлычок и голодным почти не был.

Бригада собралась быстро. Первым вошёл Гниляк, за ним Ряба и Доходяга. Баламут привёл Пеструшку и Смирного. Никто не сел, пока Вормот не предложил.

— Выборы назначат через десять дней, — сказала Шейла. — До этого Скорпоед постарается заставить Вормота отказаться. Если не получится – ударит по тем, кто рядом.

Пеструшка побледнел.

— Он и до моей жены доберётся?

— Если сможет, — ответил Вормот. — Поэтому сейчас каждый решит сам. Кто хочет уйти из бригады, получит свою долю и мою помощь. Никто не назовёт его трусом.

— И куда уйти? — спросил Ряба. — Скорпоед уже знает все наши лица. Сегодня отступим – завтра он заберёт последнюю тележку, а послезавтра отправит на отвалы.

— Значит, остаёшься?

— Остаюсь. Но спать по домам нельзя. Инструменты и общий запас тоже нужно перенести.

Смирный кивнул.

— Я остаюсь. Но Ряба прав: по городу ходим только вместе и каждый раз меняем дорогу.

Доходяга поднял руку, будто находился на собрании.

— Я сразу говорил, что продолжать ходку опасно. Потом говорил, что Черномамка нас сожрёт. Теперь говорю: Скорпоед нас убьёт.

— Это отказ? — спросил Вормот.

— Нет. Просто хочу, чтобы хоть раз запомнили, что я был прав заранее.

— Запомнили, — сказал Смирный.

Баламут положил на стол нож в потёртых ножнах.

— Когда-то я охранял караваны от разбойников. Не думал, что на старости лет вернусь к прежнему ремеслу, да ещё не выходя из Крыгорода. Остаюсь. К тому же историю нельзя бросать на середине.

Гниляк фыркнул.

— Куды мы от тебя денемся, бригадир? Я остаюсь. Ежели Скорпоед полезет – получит.

Все посмотрели на Пеструшку.

Он тёр большим пальцем край стола.

— Я остаюсь, если жену перевезём сюда. И кто-то будет с ней, пока мы работаем.

— Будет, — ответила Шейла. — Наверху есть свободные комнаты. Для всей бригады и тех, кого нужно защитить. Входы будут под наблюдением.

Пеструшка кивнул.

Вормот обвёл взглядом людей.

— В прошлый раз я отдал решающий голос Ашу, потому что не хотел сам выбирать между двумя плохими дорогами. Больше так не будет. Я остаюсь кандидатом. Это моё решение. Вы приняли свои.

Аш опустил недоеденный хлеб. Ему всё ещё было стыдно за решающий голос. Но теперь Вормот сам выбрал идти дальше и не стал прятаться за решением Аша.

— Какой у нас план? — спросил Ряба.

— Сегодня переносим вещи, — сказал Вормот. — Завтра разговариваем с независимыми бригадами. Никаких прогулок по городу в одиночку. В драки не лезем.

— А выборы? — спросил Гниляк.

— До них сначала нужно дожить.

Шейла начала распределять комнаты и дежурства. Вормот отвечал только тогда, когда вопрос касался безопасности. На неё он почти не смотрел.

Аш дождался паузы.

— Мне нужно попасть на шестнадцатый уровень.

В комнате стало тише.

Вормот медленно повернулся к нему.

— Нет.

— Ты даже не спросил зачем.

— Затем, что Умник что-то придумал, ты загорелся новой тайной и уже забыл, как вчера едва не погиб.

— Не забыл.

Аш посмотрел на собственные ладони.

— Поэтому и хочу туда. Умник считает, что нужно начать с места, где ты меня нашёл. Если огонь был во мне раньше, там может остаться след.

— На шестнадцатом гнездо крысюков.

— Он придумывает, как провести нас мимо.

— А я сейчас кандидат, которого половина города хочет видеть мёртвым. Допуск на закрытый уровень нам никто не даст.

— Даст, — сказала Шейла.

Вормот закрыл глаза.

— Что ещё ты предусмотрела?

— По старой традиции кандидат в мэры получает неограниченный допуск в Шахту. Чтобы ни бригадиры, ни надсмотрщики не могли решать, с кем будущему мэру позволено говорить. Правило старое, но его никто не отменял.

— Шестнадцатый закрыт.

— Для добычи. Но он уже был открыт, и подъёмник к нему ходит. На такие уровни традиция тоже распространяется.

Аш посмотрел на Вормота. Тот смотрел только на Шейлу.

— Ты знала об этом до ратуши?

— Знала, что статус даст тебе больше свободы. Про шестнадцатый услышала только вчера.

— Это не исправляет то, что ты сделала.

— Я знаю.

Шейла впервые за весь разговор отвела глаза.

Вормот повернулся к Ашу.

— Завтра идём к Умнику. Если его способ не окажется самоубийством, спустимся вдвоём.

— Хорошо.

— Если спустимся, никакого «ещё немного». Дошли до нужного места, осмотрелись и сразу назад.

— Я понял.

— Повтори.

— Осмотрим и сразу назад.

Вормот кивнул.

На следующий день, когда Аш с Вормотом снова пришли к мельнице, фиолетового дыма уже не было. Запах остался.

Он встречал ещё у калитки, становился гуще возле двери и окончательно превращал воздух в оружие внутри мельницы. Аш зажал нос. Вормот продержался несколько вдохов, затем прикрыл лицо ладонью.

Умник стоял у стола в той же одежде, что и накануне. Под глазами залегли тёмные круги. Перед ним находились две закупоренные бутылки с мутной серо-бурой жидкостью.

— Только не говори, что это нужно пить, — сказал Вормот.

— Пить не нужно, — ответил Умник. — Хотя сведения о последствиях были бы научно ценными.

— Даже не думай.

— Я и не предлагал. Нанесёте на одежду и открытые участки кожи перед входом на уровень.

Аш взял одну бутылку и посмотрел сквозь стекло. Внутри медленно плавали тёмные хлопья.

— Что там?

— Вещества, названия которых тебе ничего не скажут, шерсть крысюка, вытяжка из старой гнездовой подстилки и несколько добавок, о которых я предпочёл бы забыть.

— Где ты всё это взял?

— Попросил двух шахтёров принести образцы с приёмной площадки. За ночь они успели трижды поднять цену и один раз передумать. Наука требует терпения и слишком большого количества магкамней.

— Проверял? — спросил Вормот.

— На кусках ткани. Обычные крысы переставали интересоваться мясом, если рядом лежал обработанный лоскут. Две забились в дальний угол клетки.

— Крысюки больше обычных крыс.

— Именно поэтому я приготовил смесь крепче.

— Насколько крепче?

— До открытия бутылки или после?

Вормот взял вторую бутылку.

— Что может пойти не так?

Умник загнул палец.

— Крысюки могут отреагировать иначе. Запах может выветриться быстрее, чем я рассчитал. Если зашумите, они вас услышат. Видят они плохо, но вблизи всё же замечают движение. А ещё могут решить напасть, несмотря на отвращение. Поэтому идите тихо, не приближайтесь к стае и оставьте достаточно смеси на обратный путь.

— Вот теперь похоже на честный ответ, — сказал Вормот.

Умник протянул ему ещё два маленьких пузырька.

— Запас. Если первые разобьются, возвращайтесь сразу.

Кроме бутылок они взяли еду, воду, верёвку, два фонаря, факелы быстрого розжига, самострел и кирку Вормота. Вормот проверил каждую вещь сам. Ашу пришлось дважды показать, где лежит запасная пробка, и трижды повторить, что он не собирается искать приключения по боковым штрекам.

К подъёмнику они пришли следующим утром.

Смотритель услышал номер уровня и нахмурился.

— Шестнадцатый закрыт.

— Я знаю, — сказал Вормот.

— Там нет рабочих участков. И крысюки.

— Тоже знаю.

— Тогда зачем?

— Личное дело.

Смотритель посмотрел на Аша, на четыре бутылки, торчащие из боковых карманов рюкзаков, и снова на Вормота.

— Там никто не остался.

— Значит, быстро вернёмся.

— Я не могу отправить кабину на закрытый уровень.

— Кандидату можешь.

Смотритель поморщился. Новость о выдвижении уже знала вся площадь, спорить с традицией он не решился.

— Если не вернётесь, кабину ждать не оставлю.

— Вернёмся.

Они вошли. Решётка закрылась, старый механизм вздрогнул, и Крыгород поплыл вверх.

Аш смотрел, как свет поверхности сужается над головой. В рюкзаке позвякивали бутылки Умника. Рядом стоял Вормот. Вчера он сам решил остаться кандидатом. Сегодня сам решил спуститься вместе с Ашем туда, куда прежде не сумел вернуться. Ни один из этих выборов уже нельзя было свалить на чужой голос.

Где-то внизу ждал шестнадцатый уровень.

Аш хотел получить ответы.

Но теперь уже знал: некоторые ответы умеют сжигать всё вокруг.

Согласие не предусмотрено

— ПА-ПА, — повторила Лая. — Теперь объясни, что это за испытание.

Ответ пришёл не сразу.

Она насчитала четыре удара сердца. За это время успела ещё раз ощупать гладкие стены, проверить стык вокруг дверцы и надавить на неё плечом. Ни ручки, ни внутреннего замка, ни даже щели, в которую можно было бы просунуть ноготь. Воздух поступал через мелкие отверстия над головой. Значит, ПА-ПА предусмотрел, чтобы она могла дышать, и намеренно не оставил ей возможности выйти.

— Беспокойство не повлияет на результат, — наконец произнёс он. — Постарайся дышать ровно.

— Я дышу ровно. Что делает установка?

— Перемещает материю между пространствами.

Лая перестала давить на дверцу.

— Между какими пространствами?

— Это предстоит установить.

Обычный ответ ПА-ПЫ. Точный ровно настолько, чтобы не ответить ни на что.

— Ты хочешь отправить меня в другое место?

— При благоприятном результате ты исчезнешь из установки, а затем вернёшься в неё. Промежуток между этими событиями должен быть достаточно коротким.

— Должен быть?

— Точное значение неизвестно.

Лая подтянула колени ближе. В тесном корпусе этот жест не помогал защититься, зато перестали дрожать пальцы.

— Ты уже перемещал предметы?

— Многократно. Неорганическая материя возвращалась без заметных изменений. Повторяемость результата признана достаточной.

— А живая?

ПА-ПА снова замолчал.

На этот раз Лая не стала считать удары сердца.

— Ты уже отправлял живых существ, — сказала она.

— Да.

— И они вернулись?

— Нет.

Слово прозвучало так же, как сообщения о закрытой дороге или недостаточной температуре каши. Ни тише, ни громче.

— Что с ними произошло?

— Достоверных данных нет. Связь после перемещения установить не удалось. Возврат не состоялся.

— Кто это был?

— Предыдущие объекты той же серии.

Лая несколько мгновений смотрела на гладкую дверцу. Потом поняла, что взгляд сам ищет маленький экран XORBIT. Две светлые точки, заменявшие ему глаза, остались снаружи.

— Предыдущие… такие, как я?

— Более ранние варианты.

— Ты их создал?

— Да.

— Сколько?

— Количество не влияет на условия текущего испытания.

Это означало, что ПА-ПА не собирается отвечать.

Лая прижала ладони к коленям и заставила себя рассуждать последовательно. Прежние объекты не вернулись. ПА-ПА изменил установку. Теперь он считал вероятность успеха достаточной. Вероятность – не уверенность. Если бы он был уверен, не назвал бы результат благоприятным.

— Какова вероятность, что я вернусь?

— Расчёт недостоверен из-за недостаточного количества успешных испытаний с органической материей.

— Успешных не было вообще.

— Верно.

— Тогда открой дверцу.

— Нет.

Ответ оказался мгновенным. Для него ПА-ПЕ не понадобились четыре удара сердца.

Лая ударила ладонью по металлу.

— XORBIT! Открой установку.

— Я не могу выполнить команду, — отозвался робот снаружи. Голос стал глуше из-за стенок, но остался таким же спокойным. — Управление запирающим механизмом передано ПА-ПЕ.

— Тогда сломай дверцу.

— Повреждение испытательного оборудования запрещено.

— Я внутри испытательного оборудования!

— Факт учтён протоколом.

Лая знала, что XORBIT не пытается быть жестоким. Он просто называл вещи в соответствии с командами. Раньше это иногда казалось забавным.

Она развернулась насколько позволяла теснота, упёрлась обеими ногами в дверцу и толкнула. Металл не шевельнулся. Лая сменила положение и ударила пяткой рядом с замком. По корпусу прошёл глухой звон.

— Прекрати, — сказал ПА-ПА. — Ты можешь повредить голеностоп.

— Значит, тебе не всё равно, что со мной случится?

— Травма до начала испытания снизит ценность результата.

Лая опустила ногу.

Вот что он называл заботой.

Правильная еда. Контроль сна. Автодуш нужной температуры. Лечение каждой царапины. Уроки, книги, тренировки с XORBIT. ПА-ПА следил, чтобы она росла здоровой, потому что повреждённый Объект хуже подходил для установки.

— Ты создал меня только ради этого?

— Межпространственное перемещение органической материи является главной целью проекта.

— А всё остальное?

— Подготовка занимала значительное время. За этот период требовалось обеспечить твоё физическое развитие, обучение и психологическую устойчивость.

Психологическая устойчивость. Наверное, именно поэтому он запер её прежде, чем рассказал о предыдущих объектах.

— Ты сам велел называть тебя ПА-ПОЙ.

— Такая модель общения упрощала воспитание.

Лая открыла рот, но следующий вопрос застрял. Она хотела спросить, значило ли для него хоть что-нибудь это слово. Ответ уже был перед ней: гладкий металл, наружный замок и установка, из которой никто не вернулся.

— Меня зовут Лая, — сказала она. — Не Объект.

— Сокращённое обозначение допустимо в повседневном общении. Оно не меняет твоей функции.

— Я не функция.

— Ты создана с определённой целью.

— Я могу отказаться.

— Отказ не предусмотрен протоколом.

Где-то под полом заработал механизм. Вначале Лая почувствовала его ступнями, и только потом появился низкий гул. В отверстия над головой потянуло более холодным воздухом.

Она снова ударила в дверцу.

— Останови испытание!

— Последовательность запуска начата.

— Отмени её.

— Для этого нет оснований. Твои показатели соответствуют требованиям.

— Основание – я не согласна!

— Согласие Объекта не является условием эксперимента.

Гул становился выше. На внутренней поверхности проступили тонкие белые линии. Они образовали вокруг Лаи неровную сеть, похожую на схему, смысл которой она не успевала понять.

Она прижалась спиной к стенке и заставила себя вдохнуть медленно. Потом ещё раз. Страх ускорял пульс, сужал внимание, мешал оценивать варианты. Так говорил ПА-ПА на тренировках. XORBIT учил не тратить силы на удары, которые не могут достичь цели.

Дверца не поддавалась. Вентиляционные отверстия были слишком малы. Управление находилось снаружи. Убедить ПА-ПУ не получилось.

Оставался один вариант: пережить то, что он запустил.

— Если я не вернусь, что ты будешь делать? — спросила Лая.

— Проанализирую полученные данные, скорректирую параметры и создам следующий Объект.

— Он будет мной?

— Нет. Это будет следующая итерация.

Белые линии вспыхнули ярче.

Лая закрыла глаза.

— Я всё равно не Объект, — сказала она. — И следующая будет не мной.

ПА-ПА не ответил.

Вспышка прошла сквозь закрытые веки.

На мгновение исчезли вес тела, холод металла за спиной и гул установки. Лая не падала и не летела. Падать было некуда. Осталось только ощущение, что всё её тело одновременно растянулось в разные стороны, а затем сжалось в точку.

Она закричала.

Под ладонями оказался камень.

Лая продолжала кричать ещё несколько секунд, пока не поняла, что снова слышит собственный голос. Оттолкнулась от пола, ударилась спиной уже не о гладкую стенку, а о шершавый выступ и открыла глаза.

Установки не было.

Она сидела в огромной пещере. Голубоватый свет исходил из прозрачных вкраплений в стенах и потолке. Неровный каменный пол уходил к тёмным провалам, похожим на входы в тоннели. Воздух был холодным, влажным и пах пылью. Где-то далеко капала вода.

Лая проверила себя по порядку. Пальцы двигались. Руки и ноги целы. Дышать можно. Голова кружилась, но зрение постепенно прояснялось. Чёрный комбинезон выглядел так же, как до вспышки.

— ПА-ПА?

Ответа не последовало.

— XORBIT?

Только очередная капля разбилась о камень.

Лая поднялась. Колени дрожали сильнее, чем ей хотелось. Она коснулась ближайшего голубого вкрапления. Поверхность была прохладной, грани – неровными. Не экран и не лампа. Внутри камня действительно находился свет, хотя никакого источника энергии она не видела.

По условиям ПА-ПЫ успешный эксперимент должен был вернуть её в установку. Этого не произошло. Значит, для него испытание закончилось неудачей.

Он проанализирует данные. Изменит параметры. Создаст следующую.

Лая представила другую девочку в той же квартире. ПА-ПА снова будет следить, чтобы она доела кашу, правильно спала и вовремя приезжала в лабораторию. Возможно, назовёт её иначе. Возможно, оставит почти такое же обозначение. А когда показатели достигнут нужных значений, XORBIT снова закроет дверцу.

Ноги перестали держать.

Лая опустилась на каменный выступ. Она попыталась выровнять дыхание, но вместо вдоха вырвался всхлип. Потом ещё один. Слёзы мешали видеть голубые стены. Она сердито вытерла их ладонью, и от этого они потекли только сильнее.

Она была жива. Это следовало считать хорошим результатом.

Только сообщить о нём было некому.

Лая не знала, сколько просидела так. В какой-то момент ей показалось, что свет стал ярче. Она подняла голову и прислушалась.

Из одного тоннеля доносились шаги.

Два разных ритма. Один тяжёлый и неторопливый, второй легче и чаще. Кто-то приближался к пещере.

Голубые вкрапления в стенах разгорались с каждым шагом.

Лая вытерла лицо рукавом и поднялась.

Дорога, которой не было

Кабина остановилась напротив белой метки «16».

Аш уже видел этот причал сверху, когда впервые спускался с бригадой. Тогда два ряда досок, ржавые скобы и таблички успели проплыть мимо прежде, чем он рассмотрел что-нибудь за ними. Теперь доски находились на расстоянии вытянутой руки. На верхней ещё читалось: «ВЫРАБОТКА ЗАКРЫТА». Нижнюю табличку перекосило, но слова «ГНЕЗДО КРЫСЮКОВ» стали от этого не менее понятными.

За преградой кто-то коротко взвизгнул. Ответом послужил частый скрежет когтей по камню.

Вормот не стал открывать решётку кабины.

— Сначала смесь.

Он снял рюкзак, достал большую бутылку Умника и осторожно ослабил пробку. Вонь вырвалась наружу раньше, чем показалась сама жидкость. У Аша защипало глаза. Он отвернулся, закашлялся в локоть и решил, что был несправедлив к Гниляку. Рядом с изобретением Умника даже запах старика казался терпимым.

— Он сказал, хватит одной ладони, — напомнил Аш.

— На тебя – одной. На меня уйдёт больше.

Это было трудно оспорить. Одного Вормота хватило бы на двух обычных шахтёров, если поставить их друг на друга, и ещё осталось бы место для его бороды.

Вормот вылил мутную жидкость на ладонь и размазал по рукавам, груди, штанинам и открытой коже. Потом повторил. Лицо у него стало таким, будто Скорпоед только что предложил вступить в «Жало» ещё раз.

Аш задержал дыхание и последовал его примеру. Жидкость оказалась холодной и липкой. От неё хотелось содрать с себя одежду вместе с кожей. Когда он закончил, Вормот тщательно закупорил бутылку, завернул её в ткань и вернул в рюкзак.

— Вонючка, — выдохнул Аш.

— Что?

— Так её назовём.

— Подходит.

Вормот открыл решётку.

Он работал без спешки. Поддел верхнюю скобу коротким ломиком, обмотанным тряпкой, чтобы металл не звенел. Скоба вышла из камня почти без сопротивления. Вторая держалась крепче. Вормот взялся за доску обеими руками и потянул. Толстое дерево жалобно затрещало, скоба разогнулась, а её концы один за другим выползли из стены.

После каждого звука Вормот замирал и слушал. За досками продолжались писк и возня, но ближе они не становились.

Он не стал разбирать всю преграду. Вырвал ещё одну доску, отставил её в сторону и получил проход, достаточный для себя. Для Аша там оставалось столько места, что он мог пройти, не пригибаясь.

— Держись рядом, — тихо сказал Вормот. — Не дальше моей руки. Не разговариваем, пока не минуем гнездо. Если я скажу бежать, не споришь и не оглядываешься. Я подхвачу тебя сам.

Вормот достал факел быстрого розжига, но не зажёг его, и первым протиснулся между досками. Аш включил фонарь и последовал за ним.

Кабина за их спинами дрогнула и ушла вверх. Скрип механизма быстро ослабел, оставив их вдвоём перед тёмным тоннелем.

На старом уровне пахло сыростью, помётом и той дрянью, которой они себя обмазали. От рабочего света ничего не осталось. Фонарь Аша выхватывал пустые крепления на стенах, сломанные рукояти и ямы, из которых давно выбрали магруду. Всё пригодное шахтёры унесли после закрытия выработки. Остались щепки, обрывки верёвок и куски разбитого оборудования, не нужные даже тем, кто привык чинить одно сломанное другим.

Вормот шёл впереди. Приходилось немного наклонять голову под низкими подпорками. Его плечи почти закрывали тоннель, поэтому Аш видел только рыжую бороду сбоку, рюкзак и огромную руку с незажжённым факелом.

Первые следы крысюков появились за поворотом. На пыльном камне отпечатались широкие лапы. По краям прохода лежали обглоданные кости, клочья чёрной шерсти и скомканные лоскуты. Дальше следов становилось всё больше. Когти исцарапали стены у пола, а от резкого животного запаха не спасала даже вонючка.

Вормот остановился и поднял ладонь.

Впереди что-то шуршало. Не один зверь – сразу множество. Отдельные писки сливались в непрерывный гул, будто за стеной кипела вода.

Вормот оглянулся на Аша, указал двумя пальцами сначала на свои глаза, потом на его, а затем – под ноги. Смотри куда ступаешь.

Аш кивнул.

Тоннель вывел их в пещеру, свод которой терялся во тьме. Свет фонарей не достигал потолка и лишь скользил по огромной груде в центре. В ней смешались ветки, тряпьё, обломки корзин, кости, кожаные ремни и куски дерева. Вся куча шевелилась.

Крысюки были крупнее тех крыс, которых разводили мясники на площади. Самые большие доходили Ашу выше колена. Под жёсткой чёрной шерстью перекатывались мышцы, длинные усы непрерывно ощупывали воздух, а жёлтые зубы показывались всякий раз, когда твари пищали друг на друга. Их маленькие глаза тускло поблёскивали и редко смотрели прямо на предмет. Зато носы и уши не замирали ни на мгновение.

Аш насчитал несколько десятков только у ближайшего края гнезда и бросил. За ними двигались новые. Сотни чёрных спин, лап и голых хвостов покрывали пол вокруг мусорной горы.

Умник говорил не приближаться к стае.

Другой дороги не было.

Нужный проход чернел на противоположной стороне пещеры. Вормот показал на него, прижал палец к губам и повёл Аша вдоль стены.

Они двигались медленнее, чем во время самого осторожного дозора. Вормот ставил каждую ногу на очищенный камень и только потом переносил вес. Аш ступал в оставленные им следы. Один раз край его ботинка коснулся сухой косточки. Вормот успел поймать её носком прежде, чем та покатилась по полу.

Ближайший крысюк повернул голову на шорох. Не к ним – немного в сторону. Повёл ушами, вытянул морду, но запах вонючки достиг его раньше, чем он разобрался со звуком. Зверь отшатнулся, несколько раз чихнул и поспешил к середине гнезда.

Смесь работала.

Аш не позволил себе обрадоваться. До выхода оставалась почти вся пещера.

Они прошли мимо тёмного отверстия в стене. Изнутри донёсся скрежет. Аш успел повернуть голову, когда оттуда выскочил крысюк и оказался между ним и Вормотом.

Тварь замерла между ними, часто поводя носом. До ноги Аша оставалось меньше шага.

Он перестал дышать.

Крысюк смотрел куда-то мимо его колена. Усы коснулись штанины. Чёрный нос дёрнулся, втягивая воздух.

За спиной зверя Вормот медленно опустил рюкзак. Одну руку протянул к Ашу, в другой сжал факел. До мальчика он не дотягивался совсем немного. Если крысюк пискнет, Вормот бросится через него. А потом зашевелится вся пещера.

Тварь снова принюхалась.

Сморщила морду.

И попятилась так быстро, будто это Аш собирался её съесть. Крысюк развернулся, нырнул между двумя сородичами и исчез среди чёрных спин.

Вормот поднял рюкзак. Его ладонь легла Ашу на плечо и на мгновение стиснула так, что тот почувствовал каждый палец. Потом великан отпустил его и указал на выход.

Они продолжили путь.

До противоположного тоннеля оставалось не больше тридцати шагов, но Аш запомнил каждый. Свет скользил по костям. В глубине гнезда дрались крысюки. Один взобрался на груду, поднял морду и повёл ею из стороны в сторону. Вормот заслонил Аша телом, и они переждали, пока зверь не спустился.

Только войдя в тоннель и дважды свернув, Вормот позволил остановиться.

Аш упёрся ладонями в колени и вдохнул. Воздух здесь был ничуть не лучше, но теперь от вони Умника хотелось смеяться.

— Оно работает, — прошептал он.

— Пока работает.

Вормот проверил большую бутылку, затем два запасных пузырька.

— На обратную дорогу хватит. Если не будем плутать.

— Ты помнишь путь?

— До следующей пещеры.

Ответ Ашу не понравился, но Вормот уже пошёл дальше.

Следующая пещера оказалась пустой. Когда-то здесь разбирали добытую породу: на полу остались неглубокие каменные желоба, обломок деревянной рамы и круги от старых масляных чаш. Из зала расходилось девять тоннелей. Некоторые были достаточно широкими для тележек, другие едва позволяли пройти одному человеку.

Вормот снял рюкзак и сел возле стены.

— Здесь поедим.

— Мы только начали.

— Мы уже несколько часов внизу. И назад идти столько же.

Огонь они не разводили. Съели по куску хлеба с холодным мясом, запили водой. Вормот постоянно смотрел на вход, из которого они пришли. Аш – на остальные восемь.

Ни один не отличался от других. Тёмные провалы, старые зарубки на камне, редкие следы подпорок. На ближайшей стене сохранились выцветшие шахтёрские метки, но они указывали только номера выработанных участков.

— Какой нам нужен? — спросил Аш.

Вормот не ответил сразу. Завернул остатки еды, убрал их в рюкзак и только потом посмотрел на тоннели.

— До этого места я помню дорогу.

— А дальше?

— Тогда я услышал плач и пошёл на звук. Не считал повороты. Не ставил меток.

— Ты же возвращался.

Это не был вопрос. Вормот слишком долго смотрел на шестнадцатый уровень с подъёмника и слишком быстро согласился искать место, чтобы ни разу не попытаться самому.

— Возвращался, — сказал он. — Не раз. Ещё до того, как здесь расплодились крысюки. Проходил каждый широкий тоннель, потом брался за узкие. Находил обвалы, тупики и выходы обратно в эту пещеру. Нужного места – нет.

— Почему ты мне не рассказывал?

— Потому что не нашёл ничего, о чём стоило рассказывать.

— Мне стоило.

Вормот потёр бороду.

— Да.

Ни оправданий, ни попытки закончить разговор одним именем. Только короткое признание.

Аш поднялся и вышел на середину пещеры.

— Тогда выбирать буду я.

— Выбирай, — сказал Вормот. — Мои попытки ни к чему не привели.

Он медленно повернулся, разглядывая входы. Первый уходил вниз. Во втором потолок почти сразу снижался. Третий был завален до половины. За остальными лежала одинаковая темнота.

У входа в шестой тоннель на голой серой стене вспыхнула голубая точка.

Аш моргнул. Из камня выступал небольшой целый магкамень. Мгновение назад его там не было – Аш внимательно осмотрел каждый проход.

— Там магкамень.

Вормот подошёл и провёл пальцами по кристаллу.

— Не может быть.

— Почему?

— Уровень принимали имперские геологи. После них здесь не мог остаться ни один магкамень.

Аш положил ладонь на стену рядом с рукой Вормота. Кристалл вспыхнул ярче.

В глубине тоннеля зажёгся второй голубой огонёк. Там, где только что была темнота, появился ещё один магкамень.

Они оба замерли.

— Теперь видишь? — спросил Аш.

— Вижу.

Аш отдёрнул ладонь, ожидая жара. Стена осталась холодной. Оба магкамня горели ровным голубым светом и указывали на один тоннель.

— Идём сюда, — решил Аш.

Вормот поднял рюкзак.

— До первой развилки. Если свет пропадёт, возвращаемся.

Он не добавил «без споров». Аш и так услышал это в голосе.

На первой развилке голубого света не было. Аш успел осмотреть оба прохода, когда в правой стене вспыхнул новый магкамень. Он был уверен: секунду назад там оставалась только ровная порода.

Дальше повторялось то же самое. Иногда приходилось пройти несколько десятков шагов в полной темноте, прежде чем впереди появлялся очередной кристалл. На каждой развилке магкамень возникал только возле одного прохода.

Их не пропустили при выработке. Они не прятались в тёмной породе. Магкамни появлялись из ничего один за другим, когда Аш подходил достаточно близко.

Теперь он понял, почему Вормот не смог найти дорогу. Тот не мог следовать по знакам, которых во время прежних поисков просто не существовало.

Путь становился длиннее. Тоннель то сужался, то выводил в небольшие пещеры с несколькими выходами. На одном повороте Вормот сделал зарубку, на следующем привязал к подпорке полоску ткани. Возвращаться по одному голубому свету он не собирался.

Масло в фонаре опустилось ниже половины, когда Вормот остановился.

— Ещё один поворот. Потом назад.

— Но свет становится ярче.

— Поэтому ещё один.

Аш не спорил. Вормот уже дал больше времени, чем обещал.

Они свернули.

Впереди разгоралось голубое сияние. Оно стекало по стенам, проступало в полу и поднималось к своду. С каждым шагом вспыхивали новые кристаллы. Вормот выключил фонарь. Аш сделал то же самое, но темнее не стало.

Тоннель закончился огромной пещерой.

Вормот остановился так резко, что Аш едва не врезался ему в спину.

— Она, — произнёс великан.

Голос прозвучал хрипло.

— Та самая?

Вормот кивнул.

Аш обошёл его.

Он пытался представить это место с тех пор, как впервые увидел заколоченный причал. Думал, что узнает хоть что-нибудь: камень, на котором лежал, след от старого костра, вещь, принадлежавшую женщине из рассказа. Но пещера была слишком большой, а голубой свет – слишком ярким. У стен лежали только пыль, мелкие камни и несколько серых пятен, похожих на старый пепел.

Зато в дальнем углу кто-то стоял.

Аш сначала решил, что свет собрал человеческую фигуру из теней. Потом фигура шевельнулась.

Это была девочка.

Не взрослая женщина, не паукан, притворившийся человеком, и не огненная птица из сна. Обычная живая девочка – примерно одного с Ашем роста. Длинные прямые чёрные волосы падали на плечи. На светлом лице выделялись тёмно-карие миндалевидные глаза и мягкая линия скул. Щёки оставались мокрыми от слёз, но стояла незнакомка собранно: одна нога чуть впереди, руки подняты, вес перенесён так, будто она готовилась уклониться или ударить. На ней был цельный чёрный костюм без застёжек, карманов и знакомых швов.

Аш видел детей только на картинках в книгах Умника. Там они бегали по зелёной траве, сидели за партами или держали родителей за руки. Ни один не ждал незнакомцев в выработанной пещере за гнездом крысюков.

Вормот шагнул вперёд, закрывая Аша плечом.

Девочка отступила к каменному выступу и что-то быстро сказала.

Язык был незнакомым. Аш не разобрал ни одного слова, но услышал вопрос, затем ещё один. Девочка посмотрела на Вормота, подняла подбородок и сжала кулаки.

— Не понимает, — тихо сказал Аш.

— И мы её тоже.

Вормот опустил факел на пол и показал пустые ладони. Девочка проследила за движением. Кулаки не разжала, но перестала отступать.

Аш вышел из-за плеча Вормота.

— Привет, — сказал он медленно. — Мы тебя не обидим.

Ответа не было.

Тогда он коснулся пальцами своей груди.

— Аш.

Показал на Вормота.

— Вормот.

Девочка перевела взгляд с одного на другого. Потом осторожно коснулась себя.

— Лая.

— Лая, — повторил Аш.

Она кивнула.

Теперь их было трое.

Интерлюдия II. Их стало трое

— Теперь их было трое, — произнёс Иггеардриль.

Золотой посох выскользнул из его руки и стукнулся о сцену.

Звук получился негромким. Однако в притихшем амфитеатре его услышали даже на последних рядах.

Пещера за спиной рассказчика застыла вместе с последними словами. Голубые магкамни сияли в стенах. Вормот заслонял мальчика огромным плечом. Аш смотрел на незнакомку. Лая всё ещё держала ладонь у груди, будто названное имя могло защитить её лучше поднятых кулаков.

Иггеардриль пересчитал их ещё раз.

Трое.

Вормот должен был находиться в пещере. Он привёл Аша на шестнадцатый уровень, провёл через гнездо крысюков и отыскал место, которое безуспешно искал столько лет. Аш тоже был на своём месте. Собственно, вся эта часть Истории ради него и строилась.

Девочки там быть не должно.

В рукаве сценического костюма Иггеардриль хранил карточки с ближайшими поворотами. Он выдернул нужную и прикрыл её ладонью от зрителей.

«Пещера. Аш и Вормот находят карту нижних ходов. Первое указание на происхождение Героя. Переход к следующей части».

Ни слова о девочке в чёрном костюме.

Иггеардриль поднял глаза.

Лая посмотрела прямо на него.

Разумеется, она не могла видеть рассказчика за границами собственной Истории. Её взгляд предназначался Ашу. Но на одно неприятное мгновение Иггеардрилю показалось, что девочка ждёт объяснений именно от него.

Хуже всего было то, что он знал её имя.

Он помнил пустой город, тренировочный зал и голос, который она называла ПА-ПОЙ. Помнил робота, запертую установку и отчаянные попытки Лаи выбраться. Помнил каждую фразу, произнесённую перед зрителями, и даже особенно удачные паузы.

Он не помнил, чтобы придумывал хоть что-нибудь из этого.

По амфитеатру поползли шёпотки. Зрители ещё не понимали, что произошло, но уже почувствовали: молчание затянулось. Богини Излишеств и Роскоши прекратили рыдать над судьбой Лаи и теперь выжидающе смотрели на сцену. Кто-то на верхних рядах первым решил, что падение посоха входило в представление, и робко захлопал. Несколько соседей поддержали его.

Иггеардриль нагнулся, поднял посох и улыбнулся.

Сначала только губами. Затем лицо вспомнило, как это делается перед публикой.

— На этом, дорогие мои, завершается вторая часть!

Он ударил посохом в пол. Голубой свет погас, пещеру закрыл тяжёлый занавес, а неуверенные хлопки превратились в грохот оваций. Иггеардриль дождался, когда первые восторженные возгласы сольются в один общий рёв, поклонился и ушёл со сцены.

Только за занавесом он позволил улыбке исчезнуть.

— Не трогать декорации, — бросил он ассистентам. — Пещеру сохранить в точности. Персонажей не перемещать. Особенно девочку. Она остаётся там, где появилась.

Ассистент поспешно кивнул.

Дверь гримёрной возникла прежде, чем бог Представлений успел её потребовать. Он ворвался внутрь, захлопнул дверь и вытряхнул из рукавов карточки.

На стол легли десятки сцен. Некоторые были исписаны до краёв, на других оставались только название и одна особенно эффектная реплика. Иггеардриль нашёл начало линии Лаи.

Карточки существовали.

На первой девочка бежала по пустому городу. На второй спорила с ПА-ПОЙ. Дальше шли испытание, камера перехода и пещера. Почерк принадлежал Иггеардрилю. Чернила – тоже. Даже завиток в слове «эксперимент» был его: бесполезный, но придающий записи стремительность.

Только воспоминания о том, как он всё это писал, не было.

— Спокойно, — приказал себе Иггеардриль. — Великие авторы не впадают в панику из-за одного лишнего персонажа.

Он взял последнюю карточку Лаи и потянул её из ряда.

Вслед за ней приподнялись остальные.

От края бумаги протянулись тончайшие светящиеся нити. Одна уходила к пустому городу, другая – к установке ПА-ПЫ. Третья связывала переход девочки с пещерой шестнадцатого уровня. Там к ней уже вплелись нити Аша, Вормота, магкамней и чьего-то чужого прикосновения к Истории перед началом представления.

Иггеардриль потянул сильнее.

В дальней части амфитеатра что-то глухо затрещало. Зрители встревоженно загудели.

Он немедленно положил карточку на место.

Треск прекратился.

Лая не появилась в пещере из пустоты. К этой встрече вели события, которые зрители уже видели и приняли. Можно было вырвать девочку из Истории. Вместе с ней исчезнут целые сцены, оборвутся причины, а в памяти публики останется дыра. Каждый в амфитеатре поймёт, что великий Иггеардриль потерял власть над собственным представлением.

Последнее было совершенно недопустимо.

В дверь постучали.

— Публика ждёт! — крикнул ассистент.

— Публика наслаждается ожиданием!

— Они начали бросать кубки!

Иггеардриль посмотрел на первоначальный план. После пещеры Аш и Вормот должны были вернуться с картой. Затем следовали путь в глубину Шахты, несколько тщательно подготовленных откровений и выход к великому финалу. Теперь вместо карты у них была девочка из другой Истории. Она обладала собственными целями, собственным прошлым и отвратительной привычкой принимать решения без разрешения автора.

Чтобы понять последствия, требовалось время.

Чтобы публика дала ему время, требовалась другая История.

На дальнем краю стола лежала тонкая стопка страниц, перевязанная чёрной лентой. Иггеардриль приготовил её заранее для более позднего отступления от основной линии. Самостоятельная боковая История уже имела начало, нужный поворот и собственную трагедию. Её декорации были продуманы, роли распределены, слова отрепетированы.

Перенести её вперёд было несложно.

Пока знакомое представление будет идти почти само, Иггеардриль успеет решить, что делать с незнакомкой в пещере. А зрители примут перестановку за ещё один смелый авторский ход.

Он снял чёрную ленту и переложил страницы поверх плана следующей части.

В амфитеатре Пстой сидел, придерживая обеими руками верхнюю из двух строительных касок.

— Он заметил, — сказал бог Предусмотрительности.

Разл лениво подбросил в рот воздушное зёрнышко.

— Девочку трудно не заметить. Особенно когда она занимает центральное место.

— Ты говорил, что он ничего не поймёт.

— Я говорил, что он увидит только то, что я позволю ему увидеть.

— Он чуть не выдернул её из Истории.

— О, он бы не решился. Вероятность была ничтожно мала.

Пстой открыл стоявший у ног сундук и достал толстую папку. На обложке значилось: «Последствия вмешательства Разла. Срочные». За ней показалась вторая: «Последствия попытки исправить последствия». Бог полистал первую, нашёл нужную страницу и помрачнел.

— Связи Причинности удержались. Пока. Теперь Иггеардриль будет искать того, кто внёс изменения.

— Пусть ищет.

— Он найдёт тебя.

Тёмные узоры на лице Разла на миг сложились в довольную улыбку.

— Значит, в следующей части появится ещё один неожиданный поворот.

Пстой захлопнул папку.

— Когда-нибудь ты обнаружишь событие, которому не следует радоваться.

— Вот тогда я действительно удивлюсь.

Прежде чем Пстой успел ответить, занавес снова дрогнул.

Иггеардриль вышел на сцену в прежнем золотом сиянии. В одной руке он держал посох, в другой – страницы, перевязанные чёрной лентой. Ни торопливости, ни растерянности в нём больше не осталось.

— Дамы и господа! — его голос прокатился над амфитеатром. — Прежде чем мы узнаем, куда приведёт наших героев эта встреча, я покажу вам другую Историю. Она начинается далеко от Крыгорода и пока идёт в стороне от знакомого нам пути.

Он раскрыл давно подготовленные страницы.

— Это История мальчика, которого назвали Скриммиром.

Интерлюдия III. Тишина вместо дома

— Скриммир!

Мальчик стоял в двух шагах от Харлы, но знахарка смотрела в другую сторону.

— Скриммир, куда ты опять…

— Я здесь.

Харла вздрогнула и резко обернулась. Скриммир спокойно встретил её взгляд. Он не прятался. Просто вошёл тихо, остановился тихо и стал ждать, когда она его заметит.

— Хоть кашляй перед тем, как подкрадываться! — потребовала женщина. — Или привяжи к себе колокольчик, раз уж говорить не желаешь.

Скриммир кивнул, хотя оба понимали: ни кашлять, ни носить колокольчики он не станет.

— И не стой столбом. Помоги.

Харла склонилась над открытым люком погреба и тянула привязанную к чему-то верёвку. Та натянулась, но не двигалась. Скриммир взял конец из её рук и вытащил наверх тяжёлый мешок. В комнату сразу хлынул запах сухих корней, земли и горьких листьев.

— А я-то его полдня тяну, — проворчала Харла. — Надо было сразу тебя позвать.

Она развязала мешок и стала перебирать содержимое. Жёлтые стебли легли на стол, за ними – узловатый корень и несколько пучков серой травы. Остальное Скриммир по её знаку спустил обратно в холодный погреб.

Когда он закрыл люк, Харла уже расставила на столе ступку, пестик, стеклянную колбу и бутылку спирта. Некоторое время она смотрела на приготовленное, постукивая пальцем по краю стола.

— Всё есть, — сказала знахарка.

Скриммир молчал.

— Почти всё.

Он перевёл взгляд на пустую деревянную подставку.

Харла проследила за ним, хлопнула себя ладонью по лбу и достала из внутреннего кармана магкамень.

— Вот что бы я без тебя делала?

Кристалл светился тускло, словно голубой огонёк за толстым слоем льда. Харла положила его на подставку. Скриммир подошёл ближе, и свет немедленно стал ярче.

Знахарка прищурилась.

— Вот ведь загадка. Ты в колдовстве понимаешь не больше моей метлы, но рядом с тобой этот камень отказывается умирать. Сколько зелий мы на нём сварили?

Скриммир пожал плечами.

— И чего я тебя спрашиваю? Всё равно будешь нем как рыба. Отвечу за тебя: сотни. Другой камень давно бы разрядился и рассыпался, а этот всё ещё цел. Ты сэкономил мне столько денег, что я почти готова простить тебе привычку возникать за спиной.

Она взяла магкамень, повертела перед светом и улыбнулась.

— Моё главное сокровище.

Скриммир посмотрел на кристалл.

— Не он, — сказала Харла. — Ты. Тебя я в Лесу Печали нашла, не его.

Стоило Харле вспомнить Лес Печали, как она принималась рассказывать о том дне. Скриммир слышал эту историю много раз – обычно, когда магкамень рядом с ним начинал светиться ярче.

— До сих пор не понимаю, зачем я туда полезла посреди зимы, — продолжила знахарка, раскладывая травы. — Лес умеет убеждать, что всё бессмысленно: куда идёшь, зачем возвращаться, ради чего вообще шевелиться. Задержишься там – и уже не захочешь выходить. Дрянное место. Зато корни растут замечательные.

Харла знала, как защитить разум. Поэтому ходила туда одна и возвращалась с растениями, которых больше нигде нельзя было найти. Во всяком случае, так звучала её версия. Скриммир подозревал, что вторая причина заключалась в нежелании рассказывать другим знахарям, где растут редкие травы.

В тот зимний день она отправилась за корнем горечавки. Никакого затмения быть не должно, но солнце исчезло. Не спряталось за луной или тучами – исчезло вместе со светом, ветром, запахами и звуками. Харла перестала слышать даже собственные шаги. Она шла на ощупь, падала, вставала и ругалась – по крайней мере, шевелила губами: собственного голоса всё равно не слышала.

Когда свет вернулся, знахарка стояла на круглой поляне. Вокруг лежал глубокий снег, но внутри круга земля оставалась чёрной и голой.

Посреди неё лежал младенец.

Ни одежды, ни следов, ни матери. Ребёнок не плакал. Только смотрел на Харлу глазами, в которых не было ни белка, ни радужки – одна сплошная чернота.

— Любой разумный человек ушёл бы, — сказала знахарка. — К счастью для тебя, я уже тогда не отличалась здравомыслием.

Она завернула младенца в плащ и вынесла из Леса Печали. Потом выхаживала, кормила и ждала, когда тот наконец начнёт вести себя как обычный ребёнок.

Не дождалась.

Скриммир рос молчаливым, не боялся темноты и почти не замечал холода. Звери обходили его стороной. Зато он быстро учился. Харла показала ему буквы, а затем заставила прочесть все книги, которые когда-то принесла из Академии Творения. Почему она покинула Академию и поселилась возле забытой деревни, Скриммир не спрашивал.

— Любопытство помогает добывать знания, — однажды сказала ему Харла. — Но чужая тайна – не запертый сундук. Не всякий замок нужно ломать только потому, что умеешь.

Скриммир запомнил.

Закончив историю, знахарка обнаружила, что всё это время держит в одной руке корень, а в другой – пустую колбу.

— Так. На чём я остановилась?

— Ты собиралась проверить, чему я научился.

— Разумеется, собиралась. Проверяю. Что перед тобой?

Скриммир осмотрел стол.

— Стебли жёлтого жевуна, корень пригожника, спирт и колба с узким горлом. Будет настойка Спокойной ноши. Её дают беременным женщинам и животным, чтобы уменьшить тошноту и отёки.

— Правильно. Жена Большого Ролло опять ждёт ребёнка. Прислала записку, жалуется, что по утрам смотреть не может ни на мужа, ни на еду.

— Это может быть не связано с беременностью.

Харла уставилась на него, затем расхохоталась.

— Вот сейчас в тебе было что-то человеческое. Садись, будешь готовить.

Скриммир сел за стол. Отделил цветы жевуна от стеблей, сухую часть измельчил ножом. Пригожник сперва нарезал тонкими пластинками, затем растёр в ступке. Работал он без спешки и не просыпал ни крупицы. Харла стояла рядом, скрестив руки, и изредка ворчала, что ученик держит нож слишком близко к пальцам. Ни разу не вмешалась.

Когда порошок и стебли оказались в колбе, Скриммир залил их спиртом, закрыл горлышко ладонью и перемешал. Мутная взвесь приобрела грязно-жёлтый оттенок.

— Неплохо, — сказала Харла. — Руки у тебя есть, голова тоже. Не хватает только магического таланта. Не смотри на камень. То, что он от тебя сияет, ещё не означает, что ты умеешь колдовать.

Она взяла колбу и начала медленно вращать её над магкамнем. Слова заговора появлялись сами – бессвязные, гортанные, не похожие ни на один язык из книг. Харла верила, что в них есть смысл. Скриммир слышал только набор звуков.

От кристалла потянулась тонкая бело-голубая нить. Она коснулась стекла и проникла внутрь. Настойка посветлела, затем окрасилась в чистый голубой цвет.

Магкамень на миг померк. Скриммир придвинулся ближе, и свет в его глубине снова разгорелся.

Харла закупорила колбу и устало опустилась на стул.

— Готово. Отнесёшь Ролло. Взамен возьми свинину – сколько даст, но не позволяй ему подсунуть одни кости. В прошлый раз он расплатился одними костями. Я три дня их варила и так и не обнаружила в бульоне мяса.

Скриммир убрал пузырёк во внутренний карман.

— И возвращайся сразу, — продолжила Харла. — Стемнеет – дорогу не увидишь.

— Увижу.

— Тогда я не увижу тебя и буду волноваться. Это хуже. И на обратном пути набери сухих веток. Завтра растопим печь пораньше.

Скриммир надел меховую накидку и сапоги.

— Что нужно сказать, когда уходишь? — спросила Харла.

Он задержался у двери.

— Я вернусь до ночи.

— Уже лучше. И дверь закрой, молчун. Тепло не бесплатное.

Дом стоял в лесу, в стороне от деревенской дороги. Низкий забор защищал грядки от мешариков и другой мелкой живности. От людей защищаться не приходилось: жители Флёбна без крайней нужды к ведьме не заходили.

Скриммира они тоже сторонились. Именно жители деревни назвали его «созданием тьмы» – Скриммиром. Чёрные глаза мальчика пугали их сильнее, чем приготовленные Харлой лекарства успокаивали. Имя его устраивало. Другого он всё равно не знал.

Тропинка петляла между голыми деревьями. Снег подмёрз и хрустел под сапогами. Вечерний холод крепчал, но Скриммир расстегнул накидку: так было удобнее идти. Где-то справа хрустнула ветка. Между стволами мелькнула крупная тень и тут же отступила. Роговолки, топтуны и даже голодные зимние хищники не приближались к мальчику. Он давно перестал задумываться почему.

В темноте было спокойно. Она убирала лишнее: лица, движения, необходимость отвечать. Оставляла только дорогу и звук собственных шагов.

Скриммир шёл быстро. Харла будет ждать. Сначала разогреет ужин для себя, затем начнёт подбрасывать дрова, чтобы его порция не остыла. Потом выйдет на крыльцо, станет всматриваться в лес и сердиться, что он заставляет её волноваться. Лучше вернуться до этого.

Впереди между деревьями показалось зарево.

Скриммир решил, что добрался быстрее, чем ожидал, и увидел последние лучи над крышами Флёбна. Затем ветер донёс запах дыма.

Горела деревня.

Он сорвался на бег.

Первой у дороги стояла разбитая телега. Дальше валялась вырванная дверь, а за ней пылал хлев Йоргенсов. Огонь уже перебрался на крышу. Во дворе лежали животные. Рядом – люди.

Скриммир замедлил шаг.

Он знал эти дома. Знал, у какого забора всегда лаяла собака, чья печь начинала дымить раньше остальных и на какой крыше весной первым таял снег. Жители не любили смотреть ему в глаза, зато брали у Харлы лекарства и расплачивались хлебом, мясом, старыми вещами. Они составляли деревню так же, как брёвна составляли стены домов: по отдельности ничего особенного, вместе – место, которое существовало всегда.

Теперь Флёбн заканчивался.

На телах не было крови или ран. Люди лежали там, где их настигли: у калиток, возле колодца, на дороге. Глаза некоторых оставались открытыми.

Скриммир прижал ладонь к внутреннему карману. Пузырёк с настойкой был цел.

Он свернул с дороги и пригнулся. Из центра деревни доносились голоса. Добраться туда можно было между домами, не выходя на открытое место. Скриммир двигался вдоль стен, останавливался перед каждым углом и слушал.

На площади стояли механические стрекозы.

Блестящие тела поднимались выше человеческого роста. По бокам были сложены длинные металлические крылья, под брюхом виднелись суставчатые лапы. Скриммир узнал чинтины по рисункам в книгах Харлы – транспорт Элу, которым теперь пользовались лучшие отряды Хендинской империи. Магкамни позволяли этим машинам переносить закованного в броню всадника через огромные расстояния.

Рядом с чинтинами ходили люди в чёрных доспехах. Имперские гербы на плащах блестели в свете пожаров. В руках каратели держали длинные копья с искрящимися наконечниками.

Поглотители.

Древние магартефакты не оставляли ран. Одного прикосновения хватало, чтобы живой человек упал и больше не поднялся. Значит, неподвижные люди на улицах были не ранены.

Они были мертвы.

Ченфары уничтожили Флёбн.

Харла называла их не воинами, а палачами Инквизиции. Они не сражались с армиями и не защищали границы. Их отправляли туда, где Империя хотела оставить после себя ужас и тишину.

На площади тишины пока не было.

— Триест, проверь северную улицу, — приказал человек в доспехах с серебряной резьбой. — Если кто-то спрятался, приказ прежний. Ронд, докладывай.

Один из ченфаров подошёл к командиру и вытянулся.

— Ферма проверена. Все ликвидированы.

— Ведьма?

— Один из допрошенных назвал место. За ней отправили человека.

Скриммир перестал дышать.

От площади до дома Харлы на чинтине можно было добраться быстрее, чем он дошёл сюда пешком. Мальчик попятился. Нужно предупредить её. Если ченфар ещё не долетел, они уйдут в Лес Печали. Каратели не смогут долго преследовать их там.

Над крышами загудели металлические крылья.

Скриммир поднял голову.

Чинтин опустился на площадь. На его спине сидел ченфар, а перед ним лежала связанная женщина в знакомой накидке.

Харла.

Каратель спрыгнул, стащил пленницу и бросил на землю перед командиром. Она не двигалась. На виске темнела кровь.

Скриммир шагнул из укрытия, но остановился.

Харла застонала.

Жива.

Командир опустился возле неё на колено и ударил по лицу.

— Просыпайся, ведьма.

Харла открыла глаза не сразу. Сперва в них была боль, затем узнавание, а после – презрение.

— Мерзкий слизняк, — выговорила она и сплюнула кровь на его нагрудник. — Я смотрю, Инквизиция по-прежнему набирает трусов по всей Империи.

Командир ударил снова. Харла покачнулась, но не отвела взгляда.

— Сколько здесь несанкционированных колдуний? Кто входит в ковен?

— Ковен? — Она коротко рассмеялась. — Ты полагаешь, я прыгаю по ночам вокруг костра с деревенскими дурочками? Ради этого вы сожгли Флёбн?

Только теперь Харла осмотрелась. Увидела тела у колодца, горящие дома, неподвижные фигуры на краю площади.

Её лицо изменилось.

— Расмуссены… Флогги… Что вы сделали?

— Вопросы задаём мы.

— Так задавай, — бросила Харла. — Пока я слышала только глупости.

Командир медленно вытер кровь с доспеха.

— Академия Творения, — сказал он. — Деревенские ворожеями так не разговаривают. Ты училась там.

Харла ничего не ответила.

Скриммир смотрел из-за стены и искал возможность добраться до неё. На площади было слишком много ченфаров. Поглотители перекрывали прямой путь. Напасть означало умереть раньше, чем Харла успеет подняться.

Он заметил чинтин, на котором её привезли. Машина стояла ближе других. Если добраться до неё и заставить двигаться, шум отвлечёт карателей. Тогда можно будет перерезать верёвки на руках Харлы и уйти между домами.

План был плохим. Другого не было.

Скриммир пополз вдоль стены к сложенной поленнице. От неё оставалось пересечь узкий промежуток до чинтина. Он дождался, пока ближайший каратель повернётся к командиру, и поднялся.

Чья-то рука зажала ему рот и оторвала от земли.

— Ещё один ребёнок, — спокойно произнёс человек за спиной.

Скриммир узнал имя прежде, чем увидел доспехи.

Триест вернулся с северной улицы.

Мальчик ударил его затылком, пнул по колену и попытался укусить ладонь. Под чёрной бронёй могло не быть живого тела – с тем же успехом он бил каменную стену. Триест перехватил его поперёк груди и понёс к командиру.

Харла увидела Скриммира.

Презрение исчезло. На его месте появился страх.

— Отпустите мальчика, — сказала она. — Я отвечу. Признаюсь в чём прикажете, подпишу любые бумаги. Только его отпустите. Он ничего не знает. Он ни при чём.

— Ты не в том положении, чтобы предлагать сделку, — ответил командир.

— Тогда считай это просьбой.

— У тебя нет ничего, что нам требуется.

Он повернулся к Триесту.

— Другие выжившие были?

— Двое. Я решил вопрос.

Триест сказал это тем же голосом, каким Харла велела взять у Ролло свинину. Буднично. Словно речь шла о законченной работе, к которой не придётся возвращаться.

Скриммир перестал вырываться.

Харла поймала его взгляд. Медленно закрыла глаза. Открыла и посмотрела на улицу, ведущую к лесу. Затем повторила.

Закрой глаза. Жди. Беги.

Скриммир едва заметно кивнул.

Харла просунула связанную руку под накидку.

Он зажмурился.

Раздался хруст.

Магкамень выпустил всю силу разом. Даже сквозь закрытые веки Скриммир увидел белый свет. Воздух ударил в лицо, Триест вскрикнул и ослабил хватку. По площади прокатились ругань и звон упавшего оружия.

— Беги! — закричала Харла.

Скриммир вывернулся и бросился к лесной улице. Вокруг ченфары закрывали лица руками. Под сапогами хрустели осколки разрядившегося магкамня, уже рассыпавшиеся в тусклую пыль.

До крайнего дома оставалось немного, когда из дыма вышли двое карателей. Они находились слишком далеко от вспышки и уже поднимали Поглотители.

Скриммир свернул между домами. Перепрыгнул опрокинутую бочку, обогнул горящий навес и увидел впереди деревья.

Из-за угла шагнул ещё один ченфар.

Он поймал мальчика одной рукой, прижал к нагруднику и развернул обратно к площади.

Командир уже поднялся. Триест стоял рядом, держась за шлем. Ронд помогал ему найти выпавшее копьё.

Харла кричала, чтобы Скриммир бежал. Не видела, что его снова схватили, и продолжала кричать.

Командир взял у Ронда Поглотитель.

Харла замолчала. Она нашла Скриммира среди чёрных доспехов и увидела, что его снова поймали. Несколько мгновений они просто смотрели друг на друга.

Командир коснулся светящимся наконечником её груди.

Кожа Харлы побелела. Плечи опустились, голова склонилась набок. Ещё мгновение назад она злилась, кричала и пыталась спасти Скриммира. Теперь на земле осталось только неподвижное тело.

Скриммир смотрел на него.

Каратель, державший мальчика, что-то сказал. Командир ответил. Пламя гудело в домах. Где-то трещала крыша.

Звуки отдалились.

Скриммир увидел площадь сверху: чинтины, чёрные фигуры, тела жителей, Харлу, самого себя в руках у палача. Всё это существовало и не должно было существовать. Нужно было, чтобы прекратился огонь. Исчезли каратели. Исчезли мёртвые. Чтобы никто больше не трогал его и ничего от него не хотел.

Чтобы осталась только тишина.

— Ну, раз ты так этого хочешь, почему бы и нет? — произнёс вкрадчивый баритон.

Голос возник не рядом и не внутри. Он пришёл из места, которое Скриммир не мог назвать. И всё же показался знакомым – как слово, забытое сразу после пробуждения.

Каратель разжал руки.

Скриммир упал на ноги. Ченфар отшатнулся, рухнул на колени и схватился за голову. Из-под шлема донёсся первый всхлип.

Под ногами мальчика лежала тень.

Она сгустилась.

Огонь вокруг был ярким, но тень не отступила. Поднялась над землёй, обрела глубину и поползла во все стороны. Ченфары действовали без криков и суеты: один направил на неё Поглотитель, другой попытался взобраться на чинтин.

Тьма коснулась их прежде.

Сначала исчезли звуки. Затем огонь лишился цвета. Стены домов, каратели и механические стрекозы превратились в едва различимые силуэты, а после растворились, будто никогда не были частью мира.

Тьма накрыла площадь.

Вышла на улицы.

Поглотила горящий хлев Йоргенсов, колодец, дома Расмуссенов и Флогги, тела у дороги, заборы и старую телегу. Она разрасталась, пока от Флёбна не осталось ничего.

А затем исчезла сама.

Скриммир очнулся на рассвете.

Он сидел на земле. Вокруг простиралась ровная пустая площадка, слишком большая и слишком правильная, чтобы возникнуть естественно. Не осталось ни домов, ни обломков, ни золы. Снег, трава и верхний слой земли исчезли вместе с деревней.

Лес вдали сохранился. По его очертаниям Скриммир понял, что находится там, где прежде была площадь.

Там, где лежала Харла, не было ничего.

Он долго сидел неподвижно. Потом почувствовал, что правая рука всё ещё сжимает что-то под одеждой.

Пузырёк.

Голубая настойка Спокойной ноши пережила тьму вместе с ним. Стекло оставалось целым, пробка сидела плотно.

Скриммир поднялся.

Жена Большого Ролло ждала лекарство. Харла велела отдать его, получить свинину и вернуться до ночи. Поручение не было выполнено.

Мальчик пошёл туда, где должен был стоять дом Ролло.

Остановился посреди пустой земли.

Не было ни дома, ни двери, в которую можно постучать. Некому было отдать настойку. Некому – дать ему свинину. Некуда – вернуться с ней.

Скриммир открыл рот, чтобы позвать Харлу.

Имя не прозвучало.

Он закрыл рот и прислушался. Ждал, что издалека донесётся знакомое ворчание: что он опять стоит столбом, что лекарство остывает, что тепло не бесплатное. Вокруг было тихо – именно так тихо, как он хотел ночью.

Теперь эта тишина оказалась не покоем, а отсутствием.

Скриммир убрал пузырёк за пазуху. Он не знал, как вернуть исчезнувшую деревню, как похоронить тело, которого больше не существовало, и что делать с домом, где Харла никогда больше не окликнет его из соседней комнаты.

Зато он запомнил имена.

Триест. Ронд. Ченфары. Инквизиция.

Скриммир не умел прощаться. Поэтому выбрал задачу, которую понимал: найти виновных и заставить их ответить.

Месть не могла вернуть Харлу.

Но у мести, в отличие от горя, было направление.

Интерлюдия IV. Вкус забвения

Харальссон остановился посреди пустой улицы и забыл, куда шёл.

В Саталии забытый маршрут ещё не означал беды. Город постоянно перестраивался: улицы меняли направление, а здания перебирались с площади на площадь. Харальссон огляделся, надеясь, что просто не узнал очередной новый облик города.

Объяснения не было.

По обе стороны тянулись дома с тёмными окнами. Их стены изгибались внутрь, будто улица проходила не между ними, а по дну каменного ущелья. В конце горел единственный фонарь. Свет под ним казался серым и ничего не освещал.

Харальссон сделал ещё несколько шагов.

Колени подогнулись.

Он успел опереться ладонью о стену. Камень оказался тёплым и едва заметно подался под пальцами. Харальссон отдёрнул руку, потерял равновесие и сел прямо на мостовую.

Что с ним происходило?

Боги не болели. Во всяком случае, он не помнил ни одного бога, который…

Харальссон нахмурился.

Который что?

Мысль исчезла прежде, чем он сумел её закончить.

— Надо собраться, — сказал он вслух.

Голос прозвучал чужим. Слишком слабым для существа, жившего вне обычного времени и способного одним рассказом породить целый мир.

Мир.

У Харальссона был собственный мир. Конечно. Каждый настоящий бог создавал Истории, а Истории становились настоящими. Его слушали. Ему поклонялись. Где-то жили люди, повторявшие придуманные им слова, совершавшие поступки, которых без него никогда не случилось бы.

Он попытался представить хотя бы одного из них.

Никого.

Не лицо – пусть хотя бы имя.

Пусто.

Харальссон прижал ладони к вискам.

— Я бог, — произнёс он. — Меня зовут…

Имя застряло.

Он знал первую букву. Почти чувствовал её форму. Если начать медленно, звук сам потянет за собой остальные.

— Хар…

Улица молчала.

— Харальс… Харальссон.

Имя вернулось, и вместе с ним на мгновение пришло облегчение.

— Я Харальссон. Бог…

Следующее слово оказалось труднее.

Снюстримминг.

Он был богом снюстримминга.

Харальссон повторил слово про себя, боясь снова потерять. Потом вслух:

— Снюстримминг.

Фонарь в конце улицы погас.

Бог вздрогнул.

Что означало это слово?

Занятие? Профессия? Состязание? Возможно, особый вид одежды. Или праздник, который устраивали после сбора урожая. В памяти возникло движение рук – важное, точное, – но Харальссон не смог понять, что они держали.

Он посмотрел на собственные ладони.

— Я создал Историю о снюстримминге.

Наверняка замечательную Историю. Иначе он не находился бы здесь. Бог существовал, пока его помнили. Значит, где-то ещё оставался хотя бы один слушатель или хранитель, способный вспомнить, что такое снюстримминг.

Харальссон попытался позвать его.

Не знал имени.

Попробовал вспомнить название собственной Истории.

Не смог.

По стене напротив прошла дрожь.

Харальссон поднял голову. На гладком камне появилась тонкая трещина. Она медленно удлинялась, изгибалась и разветвлялась, образуя неровный узор.

— Здесь кто-то есть?

Трещина замерла.

Может быть, ему показалось. Нужно было отдохнуть. Закрыть глаза всего на мгновение, затем встать, найти других богов и спросить. Забвение было известно богам по старым предостережениям, но случалось настолько редко, что мало кто встречал его сам или хотя бы знал того, с кем это произошло. И всё же в Саталии наверняка найдётся кто-нибудь, кто поймёт, как ему помочь.

Харальссон прислонился затылком к стене.

— Всё будет хорошо, — сказал он. — Сейчас отдохну и вспомню.

— Ты уже не вспомнишь, — прошипел чужой голос. — Но я ещё помню. Пока.

Голос донёсся со стены напротив. Мягкий, шипящий, почти сочувственный.

Харальссон открыл глаза.

Трещина превратилась в пасть.

Камень разошёлся вокруг огромной перекошенной морды. Она напоминала ящера лишь потому, что для увиденного требовалось хоть какое-то знакомое слово. Одна сторона была выше другой. Серые чешуйчатые наросты наползали друг на друга. Между кинжальными зубами медленно шевелился длинный алый язык.

В глубине мутных глаз отражался не бог – всего лишь еда.

Харальссон попытался подняться. Ноги не послушались. Он открыл рот, чтобы позвать на помощь, и понял, что снова забыл собственное имя.

Язык метнулся через улицу, обвился вокруг груди и прижал руки к телу.

Хищник потянул язык обратно. Харальссон упал на мостовую и заскользил к раскрытой в стене пасти. Он попытался ухватиться за камни, но пальцы не нашли ни выступа, ни щели.

В последнее мгновение память вернула ему одно слово.

Снюстримминг.

Харальссон так и не вспомнил, что оно означало.

Пасть закрылась.

Несколько мгновений существо не двигалось.

Оно осталось последним, кто помнил имя Харальссона, его Историю и смысл слова «снюстримминг». Последняя память ещё существовала внутри хищника – и вместе с ней сохранялся последний осколок проглоченного бога.

Существо медленно сглотнуло последний осколок.

Имя исчезло. За ним – История. Последним пропал снюстримминг, и теперь уже никто не мог сказать, чем он когда-то был.

Из стены показалась покрытая серо-чёрной чешуёй лапа. Длинные пальцы заканчивались крючковатыми когтями; один из них неторопливо почесал неровный нарост над ноздрёй. Хищник довольно облизнулся и повернул морду в сторону амфитеатра.

Оттуда ещё доносились голоса зрителей, обсуждавших новую фигуру в Истории Иггеардриля и показанную им трагедию далёкой деревни.

— Какой интересный аромат, — прошипело существо.

Морда втянулась в стену. Камень сомкнулся, не оставив ни трещины, ни следа.

Спустя несколько мгновений по улице прошли двое богов. Один рассказывал другому о представлении Иггеардриля. Возле стены они замедлили шаг: посреди дороги почему-то лежала чужая туфля.

Первый бог отодвинул её носком.

Ни один не вспомнил, кому она принадлежала.

Часть третья. Идём

Мальчик произнёс её имя без ошибки и дождался кивка.

Теперь нужно было решить, что делать дальше с Ашем и Вормотом.

Мальчик был ненамного выше неё, худой, с пепельно-серыми волосами и слишком большими для узкого лица глазами. На запястьях виднелись свежие следы укусов, ботинки не совпадали, а одежда выглядела так, будто её много раз чинили и ни разу не пытались сделать это красиво.

Рядом с ним Вормот казался непомерно большим. Он возвышался над мальчиком почти вдвое, широкими плечами мог закрыть половину тоннеля, а его ладонь была почти размером с лицо Лаи. Лысую голову пересекали старые шрамы, густая рыжая борода лежала на груди. При таких размерах он двигался неожиданно осторожно: не приближался к Лае без необходимости и всё время оставался между ними и выходом из пещеры.

Оба ужасно пахли.

Не потом, не грязью и не каким-то одним испорченным веществом. Запах состоял из множества слоёв, каждый из которых заслуживал отдельного запрета. Лая различила гнилое мясо, резкую химическую примесь, животные выделения и ещё несколько составляющих, определять которые не хотелось.

Мальчик – Аш – снова заговорил. Слова шли быстро, одно цеплялось за другое. Лая не узнала ни одного корня. ПА-ПА заставил её изучить несколько языков из архивов, но этот не походил ни на один из них.

Она подняла ладонь.

— Медленнее. Я тебя не понимаю.

Аш замолчал. Похоже, сам жест оказался понятнее слов.

Вормот что-то сказал ему низким голосом. Аш ответил, указал на пещеру, затем на себя и на тоннель. Два пальца его правой руки изобразили шагающие ноги. Потом он показал на Лаю и повторил движение.

Они предлагали идти с ними.

Лая посмотрела на тёмный проход. Эти двое пришли оттуда, были снаряжены, знали дорогу и явно собирались вернуться. В пещере не было воды, еды, машины ПА-ПЫ или другого выхода. Остаться означало ждать неизвестно чего без возможности получить новые сведения.

Следовать за незнакомцами тоже было опасно. Вормот без труда мог поднять её одной рукой. У Аша имелись оружие, припасы и неизвестная Лае причина искать именно эту пещеру.

Но они не пытались её схватить. Аш попросил и ждал ответа. Вормот держался на расстоянии.

ПА-ПА не ждал.

Лая кивнула.

Аш улыбнулся так широко, будто её решение почему-то обрадовало его лично. Вормот коротко выдохнул и снял рюкзак.

Из него появилась бутылка.

Увидев мутную жидкость, Лая сразу поняла, откуда взялся запах. Аш ослабил пробку – и вонь стала почти осязаемой. Лая отступила на шаг.

— Нет.

Она произнесла это на своём языке и покачала головой, чтобы смысл не потерялся.

Аш не подошёл. Сначала показал на собственные рукава и штанины, уже покрытые засохшими пятнами. Потом налил немного жидкости на ладонь, растёр по ткани и указал на Лаю. Вормот добавил несколько слов и кивнул в сторону тоннеля.

Смесь требовалась для выхода из пещеры. Зачем – непонятно.

Лая протянула руку к бутылке. Аш отдал её без возражений.

Это улучшало ситуацию. Если процедура необходима, она проведёт её сама.

Лая осторожно вылила немного жидкости на ладонь. Та оказалась холодной, густой и вызвала лёгкое покалывание кожи. Она поднесла руку ближе к лицу, собираясь оценить запах и возможное раздражение.

Аш мгновенно поймал её за запястье.

— Не… — произнёс он и резко покачал головой.

Свободной рукой показал на глаза, нос и рот, затем снова на рукав. Не подносить к лицу. Нанести на одежду.

Он сразу отпустил её и отступил.

Лая осталась с поднятой рукой. Пальцы Аша были тёплыми.

XORBIT хватал её за руки на тренировках. Медицинские манипуляторы удерживали во время обследований. Но это были машины. Другой человек коснулся её впервые.

Аш вопросительно посмотрел на неё.

Лая опустила взгляд и размазала смесь по рукавам и передней части комбинезона. Потом добавила на штанины и открытые участки кожи. Материал не изменил цвет и не подал сигнала о повреждении, хотя системе самоочистки явно предстояла тяжёлая работа.

Когда она закончила, Аш показал большой палец. Лая не знала местного значения жеста, но выражение его лица подсказывало, что всё сделано правильно.

Вормот осмотрел пещеру в последний раз. Его взгляд задержался на серых пятнах у стены, потом на Аше. Между ними состоялся короткий разговор. Аш нахмурился, но спорить не стал.

Вормот зажёг фонарь и первым вошёл в тоннель. Лаю поставил следом, Ашу велел идти последним. Он объяснил это несколькими жестами: не отставать, держаться близко, останавливаться вместе с ним.

Лая повторила порядок пальцами. Вормот кивнул.

Они отправились в путь.

В первые минуты никто не разговаривал. Вормот сверялся с зарубками на стенах и полосками ткани, привязанными к старым подпоркам. Метки выглядели свежими. Значит, эти двое не жили под землёй и не нашли Лаю случайно во время обычной работы. Они пришли именно в ту пещеру, где она появилась.

Зачем?

Спросить не получалось.

Узкие лучи фонарей прыгали по камню, но Лая видела достаточно и за их пределами. Темнота скрывала цвета, а не форму. Она различала выбоины под ногами, трещины и низкие выступы раньше, чем до них добирался свет. Вормот несколько раз оглянулся, проверяя, не отстала ли она. После третьего раза перестал.

На одной из подпорок висела полоска ткани. Лая указала на неё.

— Что это?

Аш проследил за пальцем.

— Метка.

Он повторил слово медленнее.

— Мет-ка, — произнесла Лая.

Аш кивнул.

Она показала на стену.

— Камень.

На свет фонаря.

— Свет.

На собственную ладонь.

— Рука.

Лая повторяла каждое слово, разделяя звуки. Язык был непривычным, но последовательным. Аш поправил её только один раз, когда слишком смягчился последний согласный.

Вормот обернулся и что-то сказал. По тону это было предупреждение.

Аш ответил коротко, после чего указал вперёд.

— Идём.

Ещё одно слово.

ПА-ПА оценил бы скорость усвоения и добавил результат в таблицу. Мысль пришла сама и сразу испортила удовольствие.

Лая заставила себя продолжить. Теперь слова нужны были ей, а не его эксперименту.

Путь занял много времени. Тоннели сменялись небольшими залами и развилками. Иногда в стенах горели голубые кристаллы, похожие на те, что освещали пещеру Лаи. Аш замедлялся возле каждого, но Вормот указывал на метки и вёл дальше.

В большой пустой пещере они остановились.

Вормот дал Лае флягу. Она понюхала воду, сделала маленький глоток и только потом выпила ещё. Аш тем временем разломил лепёшку, половину отдал ей, вторую сразу откусил сам. Возможно, хотел показать, что еда безопасна. Возможно, просто был голоден.

Лепёшка оказалась плотной, пересоленной и гораздо вкуснее питательной смеси, которую ПА-ПА считал идеально сбалансированной.

Пока они ели, Вормот расчистил ладонью участок пыльного пола и начал рисовать обломком камня. Получилось овальное тело на коротких ногах, длинный хвост и огромная пасть.

Лая наклонила голову.

Аш произнёс:

— Крысюк.

Вормот добавил вокруг первого изображения множество маленьких овалов. Потом указал на проход, по которому им предстояло идти, и постучал по рисунку.

Животное. Много животных впереди.

Он поднял палец к губам.

— Тихо.

Аш повторил слово и изобразил два варианта движения. Сначала тяжело протопал несколько шагов – Вормот остановил его жестом. Потом прошёл тот же отрезок медленно и бесшумно. Вормот кивнул.

Лая поняла.

— Тихо, — повторила она.

Аш снова широко улыбнулся.

Лая указала на нарисованную пасть и вопросительно посмотрела на Аша.

— Опасность, — сказал он.

— Опасность, — повторила Лая.

Оба спутника стали серьёзными и одновременно кивнули.

Вормот показал на рисунок, зажал нос и оттолкнул ладонь от себя. Потом коснулся пятен вонючки на рукаве.

Теперь назначение смеси стало понятным. Отпугиватель животных, ориентирующихся по запаху.

Это было гораздо разумнее ритуала.

Перед выходом Вормот снова проверил бутылку, факелы и оружие. Одну большую кирку он снял со спины и взял в руку. Ашу велел идти сразу за собой, Лаю поставил между ними.

В следующий тоннель они вошли молча.

Лая услышала животных задолго до пещеры. Сотни когтей царапали камень, тела сталкивались, кто-то пищал и дрался. Запах тоже изменился: даже сквозь смесь Умника пробивались шерсть, помёт и гниющее мясо.

За последним поворотом открылось гнездо.

ПА-ПА показывал Лае изображения крыс. Эти существа сохраняли общую форму, но были намного крупнее. Чёрная жёсткая шерсть, длинные голые хвосты, развитые челюсти. В центре пещеры возвышалась гора мусора и костей, вокруг которой двигались сотни животных.

Сердце ускорилось. Лая сделала медленный вдох через рот и вернула дыхание к ровному ритму.

Одна тварь опасна. Стая смертельна. Бежать нельзя: шум привлечёт остальных.

Вормот поднял ладонь и шагнул вдоль стены. Аш коснулся плеча Лаи, дождался, пока она посмотрит, и указал точно в след великана.

Лая кивнула.

Они пошли.

Похоже, крысюки плохо различали неподвижные фигуры. Несколько раз звери поворачивали головы на слабый шорох, но смотрели в сторону от людей. Носы работали лучше. Ближайшая тварь принюхалась, сморщила морду и отошла от Вормота.

Вонючка действовала.

Лая ступала туда, куда ставил ногу великан. Не касалась стены, не поворачивалась вслед за резкими звуками и не пыталась рассмотреть гнездо ближе. Вопросы можно задавать только после того, как появятся подходящие слова и безопасное расстояние.

Аш шёл сзади. Один раз Лая оглянулась. Он показал большой палец. Теперь значение жеста было очевидно.

Пещеру они пересекли без происшествий.

В тоннеле за гнездом Вормот не остановился, пока писк не стал едва слышен. Только тогда убрал кирку за спину и разрешил говорить.

— Идём, — сказал Аш и указал вперёд.

— Идём, — согласилась Лая.

Он засмеялся. Не над произношением – просто обрадовался понятому слову.

Чем ближе они подходили к выходу, тем чаще встречались следы прежней работы: обломки деревянных рам, пустые крепления, старые надписи. Вормот начал идти быстрее. Его плечи опустились, рука больше не лежала возле оружия.

Лая первой услышала людей.

Не Аша и Вормота. Впереди, за последним поворотом, кто-то дышал. Много коротких вдохов, скрип кожи, осторожный звон металла о камень. Эти звуки старались скрыть.

Она подняла ладонь.

— Стой.

Вормот остановился сразу.

Лая указала вперёд, затем несколько раз раскрыла пальцы обеих рук, показывая множество. Лицо великана изменилось. Он снял кирку со спины и одним движением поставил Аша и Лаю за собой.

Отступать было некуда. За ними оставалось гнездо.

Вормот шагнул за поворот.

У заколоченного причала стояли люди в одинаковой чёрной одежде. Их было несколько десятков. Они перекрывали проход к подъёмнику и держали в руках короткие клинки.

Впереди всех стоял худой мужчина в широкополой шляпе. Он улыбнулся, посмотрел на Вормота, затем на Аша и Лаю.

Первое произнесённое им слово Лая поняла.

— Вормот.

Те, кто услышал

Скорпоед.

Аш узнал его раньше, чем тот договорил имя Вормота. Широкополая шляпа, хазирский балахон и улыбка человека, который заранее решил, сколько чужого заберёт себе. Только теперь за его спиной стояли не обычные сборщики квоты.

«Ядовитые когти» одевались так, будто собирались не резать людей в тёмном тоннеле, а явиться на приём к императору. Чёрные куртки сидели по фигуре, мягкие ботинки были начищены, на поясах висели короткие клинки. Аш насчитал больше тридцати человек и бросил. Какая разница, тридцать их или сорок, если Вормот один?

Почти один.

Вормот полностью закрыл собой Аша и Лаю. От великана осталась видна только широкая спина, покрытая подсохшей вонючкой. Правая рука сжимала кирку. Левой он коротко указал детям назад.

Там находилось гнездо крысюков.

— Дорогой мой друг, — произнёс Скорпоед. — До меня дошли удивительные слухи. Говорят, ты решил стать мэром.

— Не решил.

— Какая скромность. Весь город решил за тебя, а ты даже не споришь.

— Спорю.

— Значит, слухи правдивы лишь наполовину. Утешает.

Скорпоед развёл руки. Полы балахона разошлись, на мгновение открыв несколько ножен. Люди за его спиной растянулись от стены до стены. Двое встали у самого края провала, где когда-то начинался причал. Между ними виднелась платформа подъёмника.

Уйти можно было только туда.

— Я пришёл поговорить, — продолжил Скорпоед. — Без толпы, без выкриков, без всяких красных тряпок. По-дружески.

— Для дружеского разговора ты привёл много ножей.

— Они застенчивые. Без ножей стесняются показываться людям.

Несколько «Когтей» усмехнулись. Остальные продолжали смотреть на Вормота, на его кирку и на расстояние до горла великана. Ни один не подошёл ближе.

Скорпоед тоже держался за их спинами.

— Говори, — сказал Вормот.

— Скажи городу, что передумал. Стародуб болен, люди испугались, Шейла воспользовалась случаем, а ты сгоряча согласился. Ничего постыдного. Я даже позволю тебе сохранить бригаду.

— Закончил?

— Почти. — Улыбка Скорпоеда стала шире. — Если откажешься, придётся объяснить Крыгороду, почему выбирать меня безопаснее. Убедительнее всего объяснения звучат, когда их произносят не словами.

Его взгляд скользнул мимо плеча Вормота.

Аш понял.

На приёмной площадке Скорпоед уже угрожал бригаде, Умнику и Шейле. Теперь всех троих загнали в тоннель без выхода. Их должны были найти здесь – или не найти вовсе. Скорпоед вернётся наверх и расскажет, что кандидат полез в закрытую Шахту, взял с собой ребёнка и стал добычей крысюков. Люди поверят: причал заколочен именно из-за гнезда.

— Если у тебя дело ко мне, детей отпусти, — сказал Вормот.

— Детей?

Скорпоед слегка наклонил голову. Из-за спины великана он видел Аша, но Лая оставалась в стороне, почти целиком скрытая громадным телом.

— Мальчишку я знаю. А второй кто?

— Не твоё дело.

— Значит, дело интересное.

Вормот переставил ногу. Аш знал это движение. Так бригадир упирался перед тем, как поднять особенно тяжёлый мешок или сдвинуть застрявшую тележку. Только сейчас поднимать предстояло не груз.

— Когда я скажу, бегите, — тихо произнёс он.

— Куда? — спросил Аш.

— Назад.

— Там гнездо.

— Знаю.

Лая не поняла слов, зато поняла лица. Она указала на людей в чёрном.

— Опасность?

— Да, — ответил Аш. — Большая.

Скорпоед повернулся к ней на голос. Улыбка сохранилась, но взгляд остановился. Он задержался на прямых чёрных волосах, тёмных миндалевидных глазах и непривычном комбинезоне. Потом быстро посмотрел на Аша и снова на Лаю.

Ашу не понравилось, как он смотрел.

— Какая неожиданная находка, — сказал Скорпоед. — Вормот, ты спустился за ответами, а вернёшься с новой загадкой. А впрочем, не вернёшься.

— Я её тебе не отдам.

— Мой дорогой, я ведь и не спрашиваю.

Скорпоед чуть заметно шевельнул двумя пальцами.

«Когти» двинулись одновременно.

Первые не бросились на Вормота. Они разошлись полукругом, заставляя его следить сразу за несколькими клинками. Один сделал ложный выпад слева, второй шагнул справа, третий попытался проскользнуть к детям. Вормот шагнул ему навстречу и вскинул кирку. Деревянное древко ударило третьего в грудь и отбросило на стоявших сзади.

— Бегите! — рявкнул великан.

Аш схватил Лаю за руку и потянул назад.

Она сделала два шага, затем остановилась. Из темноты позади донёсся далёкий писк. Пока единичный. Гнездо уже было близко.

Впереди один из «Когтей» полоснул ножом. Вормот отвёл удар киркой, но ещё двое подобрались сбоку. Он не мог пятиться и одновременно заслонять детей.

Аш почувствовал знакомый жар.

Не снаружи. Внутри.

Стоило вспомнить пламя в логове Черномамки, как оно отозвалось под рёбрами. Белая вспышка. Раскалённый воздух. Черномамка, исчезающая в огне. Вормот, едва успевший прикрыться от вырвавшейся в тоннель волны.

Сейчас людей вокруг было намного больше. Вормот стоял в нескольких шагах. Лая сжимала его ладонь.

Если Аш выпустит Пламя, Скорпоед может сгореть.

Вместе со всеми остальными.

Он заставил себя разжать вторую руку. Жар не исчез, но перестал расти.

Нужен был другой способ.

Вормот отбил ещё один выпад. На этот раз нож скользнул по рукаву и оставил на предплечье тонкую красную полосу. Великан даже не посмотрел на неё. Ударил нападавшего плечом, наступил на чужую кисть, перехватил кирку и снова встал между «Когтями» и детьми.

«Когти» не спешили. Им не требовалось побеждать быстро. Достаточно утомить Вормота, порезать несколько раз и дождаться, пока яд сделает остальное.

От отравленных ножей можно было отступить только туда, куда их загнали.

К крысюкам.

Аш посмотрел назад.

В гнезде их окружали сотни тварей, но вонючка отгоняла каждую, которая подходила слишком близко. Запах всё ещё держался на одежде и коже. Вормот перед выходом проверил остаток и обновил пятна на рукавах.

Люди Скорпоеда ничем не пахли. Во всяком случае, ничем настолько ужасным.

Крысюки почти не видели неподвижного человека. Зато слышали прекрасно.

— Лая, — сказал Аш и указал на свои уши. — Слушай.

Она нахмурилась. Такого слова ещё не знала.

Аш отпустил её руку, поднял ботинок и со всей силы ударил каблуком по камню.

Скорпоед посмотрел на него.

Аш ударил снова. Потом закричал – без слов, просто как можно громче.

Лая несколько раз тяжело топнула, хлопнула ладонью по стене и тоже закричала.

— Что вы делаете? — бросил один из «Когтей».

— Зовём помощь! — ответил Аш.

— Здесь некому… — начал человек с усмешкой, но осёкся. На его лице появилось понимание.

Из тоннеля донёсся многоголосый писк.

Вормот услышал его и оскалился. Перехватил кирку обеими руками, размахнулся и ударил обухом в стену.

Грохот прокатился по уровню. С потолка посыпалась пыль.

— Громче! — приказал он.

Аш затопал обеими ногами. Лая повторила ритм. Вормот снова врезал киркой по камню и взревел так, что ближайшие «Когти» отшатнулись.

Теперь писк приближался.

Не один крысюк и не десяток. В тоннеле двигалось всё гнездо. Когти скребли камень, тела сталкивались, сотни глоток визжали в предчувствии добычи.

Люди Скорпоеда начали оглядываться.

— Держать строй! — крикнул тот.

Строй выдержал несколько мгновений. Потом из-за дальнего поворота показались первые серые морды.

Один из «Когтей» попятился к подъёмнику. Второй побежал сразу. Остальные увидели их и перестали ждать приказа. Чёрный полукруг распался: люди толкались, лезли к платформе и сбивали друг друга возле края провала.

Скорпоед не побежал вместе с ними.

Он смотрел не на крысюков.

На Лаю.

— Вормот! — крикнул Аш.

Скорпоед метнулся вперёд.

Вормот успел развернуть кирку, но главарь «Жала» не стал принимать удар. Нырнул под древко, скользнул вдоль стены и оказался рядом с детьми. Аш увидел блеск пальцев возле шеи Лаи – короткое точное движение.

Лая дёрнулась. На мгновение их взгляды встретились. Потом её колени подогнулись.

Скорпоед поймал девочку прежде, чем она упала, закинул на плечо и отступил. Всё произошло так быстро, что Аш успел только схватить пустой воздух там, где только что была её рука.

— Лая!

Он бросился следом.

Между ними возник один из «Когтей». Аш ударил его головой в живот, пролез под рукой и снова увидел Скорпоеда. Тот уже добрался до платформы. Один из людей «Жала» оттолкнул товарища от рычага, освобождая место главарю и его ноше.

Вормот шагнул за ними, но сразу трое «Когтей» повисли на нём. Один получил древком в лицо. Второго великан отбросил в толпу. Третий вцепился ему в спину, и ещё двое тут же заняли место упавших.

Аш рванулся к нему.

Серая волна вылилась из тоннеля.

Первые крысюки шарахнулись от запаха Вормота и детей. Следующие уже не могли остановиться: их толкала вся стая. Поток разделился перед великаном, обогнул его с двух сторон и обрушился на людей в чёрном.

Тоннель наполнили крики, писк и стук тел о камень. «Когти» отбивались ножами, пытались взобраться на стены, цеплялись за платформу. Крысюки лезли поверх упавших и гнали всех к провалу.

Подъёмник Скорпоеда дёрнулся вверх.

Лая неподвижно лежала у него на плече. Одна её рука свисала за спиной, пальцы качались в такт движению платформы.

— Лая! — снова закричал Аш.

Скорпоед посмотрел вниз и приподнял край шляпы, словно прощался после дружеской встречи.

Аш кинулся к провалу.

Чья-то рука обхватила его поперёк груди и рванула назад. Вормот. Кирка уже лежала на камне. На лице великана выступил пот, но хватка оставалась железной.

— Не достанешь!

— Пусти! Он её забрал!

— Вижу!

— Тогда пусти!

Вормот не отпустил.

Сзади ударила вся тяжесть стаи.

Вонючка заставляла крысюков отворачивать морды, но не могла сделать Аша и Вормота бесплотными. Их толкали звери, люди и те, кто уже упал. Великан устоял после первого удара, после второго опустился на колено. Третья волна сбила обоих.

Вормот развернулся в падении и прижал Аша к груди. Сверху навалились серые тела. Зубы щёлкали рядом, когти скребли по куртке и тут же отступали от вони. Воздуха не осталось. Мир превратился в шерсть, тяжесть и оглушительный писк.

Последнее, что увидел Аш между мечущимися телами, – поднимающуюся платформу.

Лая исчезала вместе с ней.

Он попытался позвать её ещё раз, но из горла не вышло ни звука.

Через бездну

Первое донесение сообщало, что люди Скорпоеда снова расспрашивают о семье Вормота.

Второе – что ни до Умника, ни до членов бригады они не добрались. Расставленные Шейлой наблюдатели перехватили двоих у мельницы, ещё троих отвели в переулок возле «Крыскиной радости» и убедили поискать более безопасное занятие.

Третье донесение принесли бегом.

Шейла читала первые два на ходу, спускаясь из комнаты в общий зал. Посыльный появился на лестнице, едва не столкнулся с ней, ухватился за перила и протянул сложенный вчетверо лист.

— Скорпоед выступил сам, — выговорил он между вдохами. — Взял «Ядовитых когтей» и пошёл к Шахте.

Шейла развернула записку.

Две строчки. Наблюдатель успел сосчитать несколько десятков людей в чёрном, заметить самого Скорпоеда и направление движения. Этого хватало.

— Когда?

— Только что. Я бежал короткой дорогой.

— Вормот?

— С утра внизу. С мальчиком.

Шейла остановилась посреди лестницы.

Она ожидала, что Скорпоед ударит по бригаде, подожжёт мельницу или схватит кого-нибудь из тех, кого Вормот станет спасать. Для каждого варианта были люди, убежища и запасные выходы. Сам Вормот казался самой трудной целью: огромный, осторожный, окружённый теми, кто не разбежится при виде ножа.

Но сегодня он ушёл вдвоём с Ашем на закрытый уровень.

Шейла знала об этом. Сама помогла превратить его в кандидата и открыть для него Шахту целиком. Знала – и продолжала готовиться к ударам наверху.

Скорпоед нашёл дыру в её плане раньше неё.

— Почему не остановили? — спросила она.

Посыльный опустил взгляд.

— У нас там четверо. Их больше тридцати.

Четверо могли задержать отряд на несколько минут и погибнуть. Потом Шейла получила бы то же донесение, только с четырьмя именами внизу.

— Правильно сделали.

Посыльный поднял голову.

— Передохни ровно столько, сколько нужно, чтобы снова бежать. Найди людей у ратуши. Пусть сообщат независимым бригадирам: Скорпоед пошёл за Вормотом в Шахту. Только это. Без призывов и без приказов от моего имени.

Если независимые захотят вмешаться, решение должно принадлежать им. Вчера Шейла заранее подготовила их выдвижение и оставила Вормоту лишь возможность отказаться перед собравшимся городом. Сегодня она хотя бы не станет решать за бригадиров, должны ли они идти следом.

Она спустилась в зал.

Утренние посетители разом замолчали. Для большинства Шейла оставалась хозяйкой «Крыскиной радости». Лишь немногие знали, кто именно отдаёт приказы «Черноруким».

Теперь она обращалась именно к ним.

Шейла взяла с прилавка пустую кружку и трижды ударила ею по краю медного подноса.

Из кухни вышел повар с тесаком. Двое игроков за дальним столом отложили кости. Девушка, разносившая напитки, заперла входную дверь и опустила ставни. Движение началось по всему залу: посетители, ещё мгновение назад выглядевшие случайными, вставали, проверяли оружие и ждали.

— Скорпоед с «Когтями» спустился за Вормотом, — сказала Шейла. — Мне нужны люди, умеющие драться в тесноте и выполнять приказ с первого раза. Остальные остаются защищать квартал и наших гостей.

Она указала на лестницу.

— Семьи бригады перевести во внутренние комнаты. У мельницы оставить охрану. Если «Жало» ударит здесь, не преследовать. Вытаскивайте людей и удерживайте улицы.

Никто не спросил, идут ли они на войну. Пока ещё нет. Война требовала союзников, припасов и плана. Сейчас они шли исправлять ошибку Шейлы.

У Шахты их ждали двое наблюдателей.

— Вормот воспользовался правом кандидата, — доложил первый. — Ушёл на шестнадцатый. Скорпоед взял другую кабину и спустился следом.

— Сколько прошло?

— Его платформа ещё не вернулась.

Значит, они успели.

Или опоздали совсем ненамного.

Шейла оставила обоих наверху.

— Если Скорпоед поднимется раньше нас, не нападайте. Смотрите, кого привезёт и куда пойдёт. Один следует за ним, второй немедленно ищет посыльного. Не геройствуйте.

Последнее она произнесла, глядя на младшего. Тот оскорбился – значит, предупреждение было нужным.

Смотритель отказался отправлять кабину на закрытый уровень.

Шейла выслушала первую половину объяснения, положила на его стол записку наблюдателя и спросила:

— Сколько людей Скорпоеда вы только что пропустили вниз?

Смотритель замолчал.

— Вот и я не успела сосчитать. Отправляйте.

В кабину вошли вооружённые люди. Ножи, короткие дубинки, кирки, два самострела. Обычное оружие в Крыгород не пропускали, поэтому каждый учился драться тем, что удавалось достать или спрятать.

Шейла встала у решётки. Подъёмник дрогнул и начал опускаться.

Свет поверхности ушёл вверх. Мимо поплыли старые причалы, пустые уровни и светящиеся метки. Шейла почти не замечала их. В голове один за другим выстраивались варианты.

Если Вормот ещё держится, они ударят Скорпоеду в спину.

Если бой закончен, заберут раненых.

Если Скорпоед поднимается, две кабины встретятся в колодце. Перебраться на его платформу над провалом не получится, а выстрел по движущейся цели с такого расстояния ничего не даст.

Если Вормот погиб…

Этот вариант Шейла отложила. Он не помогал принять ни одного решения.

Внизу загрохотал механизм встречной кабины.

— Оружие не доставать, — приказала Шейла. — Сначала посмотрим, кто возвращается вместе с ним.

Люди подчинились. Двое остались у рычагов, остальные отступили от решётки.

Из темноты поднялся свет. Сначала показалась крыша кабины, затем чёрные шляпы и знакомый хазирский балахон.

Скорпоед возвращался.

С ним было лишь несколько «Когтей». Один держался за рассечённое плечо, другому помогали стоять. Сам главарь выглядел целым.

На плече у него лежала девочка.

Шейла сначала решила, что видит худого подростка. Потом заметила длинные чёрные волосы, тонкую руку и совершенно незнакомую одежду. Тело не двигалось. Крови на нём не было.

Кабины сблизились. Между решётками оставалось несколько человеческих ростов пустоты – слишком далеко для прыжка, достаточно близко для разговора.

Скорпоед заметил Шейлу и приподнял край шляпы.

— Какая встреча. Ты всё-таки решила проводить своего кандидата?

— Где Вормот и Аш?

— Решили задержаться. Крысюки оказались очень гостеприимны.

Он погладил девочку по волосам. Рука Шейлы сама легла на рукоять ножа.

Метнуть нож она могла. Попасть – вероятно, тоже. Но даже удачный бросок сейчас ничего не даст: кабины разойдутся прежде, чем Шейла доберётся до Лаи, а раненого Скорпоеда наверху встретят его люди.

— Кто она?

— Пока не знаю. Вормот не захотел поделиться, пришлось взять загадку с собой. Не волнуйся, дорогая. Я умею обращаться с редкостями.

Платформы поравнялись.

Шейла увидела, что пальцы девочки едва заметно сжались на складке балахона Скорпоеда.

Жива.

Возможно, уже пришла в себя.

Шейла не позволила взгляду задержаться на руке. Если девочка притворяется, нельзя сообщать об этом похитителю.

— Ты спустил три десятка лучших людей против одного шахтёра, — сказала она. — А возвращаешься с горсткой раненых и ребёнком на плече. Впечатляющая победа.

Улыбка Скорпоеда стала тоньше.

— Победа – это получить желаемое и заставить врага заплатить. Скоро узнаешь.

Его кабина ушла вверх.

Несколько людей Шейлы вопросительно посмотрели на рычаг. Можно было остановить спуск, вернуться и попытаться перехватить Скорпоеда наверху.

Шейла не дала приказа.

За похитителем уже следили двое. Внизу могли оставаться живые люди, которым никто, кроме неё, не поможет.

— Продолжаем спуск.

Шестнадцатый уровень они услышали раньше, чем увидели.

Писк стоял такой, будто камень за стенами кишел живыми тварями. К нему примешивались крики, ругань и редкие удары металла. Потом на решётку кабины упал крысюк.

Он ударился о прутья, попытался вцепиться зубами, сорвался и исчез внизу.

Подъёмник замедлился.

Скорпоед забрал подъёмник, останавливавшийся у сохранившегося края причала. Кабина Шейлы шла по соседней цепи. Когда-то её соединял с уровнем дополнительный настил. Теперь от него остались только несколько обломанных балок над колодцем.

Между платформой и уровнем зияла пустота.

За ней двигалось серое месиво.

Крысюки покрывали камень от заколоченного входа до самого обрыва. Они дрались за людей в чёрном, карабкались друг на друга и срывались в колодец. Несколько «Когтей» ещё стояли. Один размахивал ножом, второй прижался спиной к стене. Остальных было не отличить от шевелящейся кучи.

Аша и Вормота Шейла не увидела.

— Вормот! — крикнула она.

Ближайшие крысюки повернули морды на звук. Несколько бросились к краю и не сумели остановиться. Первый сорвался сам, второй толкнул третьего. Серые тела посыпались в провал.

— Ещё! — приказала Шейла.

Люди ударили дубинками по решётке. Кто-то начал топать, кто-то выкрикивал имя Вормота. Крысюки устремились к шуму, но добраться до висящей над колодцем платформы не могли. Скапливались у края, давили передних и падали вслед за ними.

Середина тоннеля понемногу освобождалась.

Сначала Шейла заметила рыжую бороду.

Потом гора из крысюков приподнялась.

Вормот встал на одно колено. На груди он прижимал Аша, закрывая мальчика всем телом. Крысюки цеплялись за одежду великана, но отворачивали морды и старались отползти. Даже через колодец Шейла почувствовала запах, исходивший от обоих.

Она никогда прежде не была так благодарна вони.

— Сюда! — крикнула Шейла.

Вормот поднял голову. Увидел платформу, затем провал между ними. Попытался встать и едва не упал снова.

Правая рука не слушалась. Он держал её прижатой к телу; ниже локтя рукав распух, а предплечье выгнулось под неправильным углом. Видимо, Вормот прикрыл этой рукой Аша, когда на них обрушилась стая.

Левой он продолжал удерживать мальчика.

Шейла оценила расстояние. Прыгнуть через такую пустоту не смог бы ни один знакомый ей человек.

Вормот тоже посмотрел вниз.

Потом отступил на несколько шагов.

— Нет! — крикнула Шейла.

Он не послушал.

Перехватил Аша, прижал к груди и затянул вокруг него ремень рюкзака. Разбежался.

Люди на платформе отпрянули от решётки. Двое раскрыли её, ещё трое легли на пол и протянули руки.

Вормот оттолкнулся от края.

На мгновение над бездной зависло его огромное тело. До платформы оставалось слишком далеко. Потом носок сапога ударился о металлический край. Великан подался назад.

Шейла успела схватить его за перевязь. Рядом вцепились ещё несколько рук. Все вместе они рванули.

Вормот рухнул на платформу. Древняя машина просела, канаты натянулись со звуком, похожим на стон, но выдержали.

— Вверх! — приказала Шейла.

Кабина дёрнулась.

Крысюки прыгали следом, цеплялись за край и срывались. Один повис на решётке. Повар из «Радости» ударил его тесаком по лапам, и тварь исчезла в темноте.

Только когда между платформой и уровнем появилось несколько человеческих ростов, Шейла опустилась рядом с Вормотом.

Он уже освободил Аша от ремня. Мальчик лежал неподвижно, лицо покрывали царапины, но грудь поднималась.

— Дышит, — сказала Шейла.

— Знаю.

Голос Вормота прозвучал хрипло. Он попытался подняться.

— Лежи.

— Скорпоед забрал Лаю.

— Я видела.

— Надо за ним.

— Я оставила наверху наблюдателей. Они уже взяли след.

Вормот перестал подниматься и посмотрел на неё.

Шейла подозвала человека, умевшего накладывать шины. Тот осторожно разрезал рукав на повреждённой руке великана. Вормот не отвёл взгляда от Шейлы даже тогда, когда кость попытались вернуть на место.

— Ты знала, что он спустится? — спросил он.

— Нет. Но должна была предвидеть. После выдвижения Скорпоед обязательно ответил бы. Я подготовилась к ударам наверху и оставила Шахту без внимания.

— Ты не можешь предусмотреть всё. Я никому не сказал про спуск.

— Шпионы есть не только у меня. Скорпоед узнал достаточно быстро, чтобы собрать «Когтей» и спуститься следом. Я совершила ошибку, когда не приняла этого в расчёт.

— Тогда исправь её. Верни Лаю.

— Обещаю. Мои люди уже идут за Скорпоедом. Мы узнаем, где он её держит, соберём тех, кто готов выступить против «Жала», и вернём Лаю вместе.

Вормот кивнул.

Кабина поднималась. Где-то наверху Скорпоед уже вёз Лаю в своё логово, а люди Шейлы шли за ним. Скоро весь Крыгород узнает, что «Жало» напало на кандидата в Шахте и попыталось его убить.

До этого утра Шейла пыталась выиграть выборы, не начав войны.

Скорпоед сделал выбор за неё.

Но отвечать ему она собиралась не одна.

Осколок Пламени

Первым вернулось дерево.

Оно поднималось так высоко, что нижние ветви терялись далеко под ногами. Аш сидел на одной из верхних развилок, окружённый остатками знакомой клетки. Большая часть прутьев исчезла. Уцелевшие почернели, выгнулись наружу и больше не мешали выбраться.

Только выбираться было некуда.

Вокруг не существовало ни Шахты, ни подъёмника, ни Вормота. За краем ветви начиналась огромная высота. Далеко внизу тёмные кроны сливались в сплошной лес, которому не было видно конца; земля скрывалась под ним.

Последним настоящим воспоминанием оставалась Лая на плече Скорпоеда. Аш кричал ей вслед. Потом крысюки накрыли его серой массой, Вормот закрыл собой, и стало нечем дышать.

— Аша! — позвал он.

Ответа не последовало.

Аш поднялся. Ветка качнулась, хотя ветра здесь никогда не было. Можно было прыгнуть вниз и надеяться, что падение заставит его проснуться. Раньше он боялся даже свесить ноги из клетки. Теперь страх перед высотой казался мелким и почти удобным по сравнению с тем, что происходило снаружи.

Он подошёл к краю.

Над головой хлопнули крылья.

Огненная птица вынырнула из темноты, сделала неровный круг и тяжело опустилась на соседнюю ветвь. В прошлый раз её перья были красными и золотыми. Теперь большая их часть почернела. По крыльям тянулись тонкие алые трещины, дымчатый хвост едва светился, а с одного бока осыпались искры.

— Не прыгай, — прохрипела Аша. — От падения не проснёшься, а поймать тебя я сейчас не смогу.

— Я должен проснуться.

— Проснёшься. Но сначала отойди от края.

— Скорпоед забрал Лаю.

Птица склонила голову.

— Девочку, которая появилась в пещере?

— Ты видела?

— Когда ты проваливаешься сюда, вместе с тобой приходят обрывки воспоминаний и мыслей. Сейчас я вижу крысюков, а за ними – Лаю.

Аш не отошёл от края.

— Раз видишь, что случилось, помоги мне проснуться. Сейчас.

— Твоё тело и без нас этим занимается. Пока мы разговариваем, снаружи пройдёт совсем немного времени.

Она попыталась расправить крылья и поморщилась. Одна из алых трещин разгорелась ярче.

Только теперь Аш понял: птица не сменила цвет. Она обгорела.

— Это из-за меня?

— Из-за нас обоих.

Аша соскочила с ветви. В воздухе её тело вытянулось, крылья превратились в руки, почерневшие перья – в прокопчённую одежду. На ветку рядом с Ашем опустилась юная девушка с тонкими чертами лица. Огненные волосы местами почернели и слиплись, на щеке остался след сажи.

— Я велела тебе найти Пламя, — продолжила она. — Ты нашёл. Я позволила взять столько, сколько смогло пройти через тебя. Оказалось, значительно больше, чем я предполагала.

— Я просил его остановиться.

— Знаю.

— Оно не послушалось.

— Пламя вообще плохо понимает приказы. Особенно после того, как ему открыли двери и разрешили пожирать всё, до чего оно дотянется.

Аш вспомнил белый свет, почерневший камень и Вормота в проходе.

— Я мог всех сжечь.

— Мог. — Аша не стала смягчать ответ. — Я успела закрыть путь. Поэтому огонь погас, а мы с тобой остались живы. Остановить Черномамку иначе мы всё равно не могли. Но я должна была предупредить тебя о цене. Я ошиблась, решив, что сумею удержать Пламя одна.

Она разжала ладонь. На ней лежали четыре короткие чёрные полосы, похожие на куски железного обруча.

— Что это?

— Возможность дожить до следующего урока.

Полосы сорвались с ладони. Две обхватили запястья Аша, ещё две сомкнулись над щиколотками. Металл оказался холодным и тяжёлым. Мальчик попытался снять ближайший обруч, но пальцы скользнули по поверхности, не находя ни замка, ни шва.

— Почему обручи?

— Потому что сейчас ты смотришь на себя. У ограничителей нет собственной формы – твой разум показывает их так, чтобы ты понял. Когда снова спустишься во внутреннюю Шахту, они могут выглядеть иначе. Но это будут те же четыре замка на вратах к Пламени.

— Убери их.

— Нет.

— Лая у Скорпоеда. Мне может понадобиться огонь.

— Именно поэтому они останутся. Если ты попытаешься освободить её с помощью Пламени, то выжжешь половину Крыгорода вместе со Скорпоедом, Лаей и собой.

Аш дёрнул рукой. Чёрный обруч не сдвинулся.

— Это моя сила.

— Да. А ещё твоё тело, которое Пламя едва не выпило досуха. Ограничители не отнимут силу. Они не позволят тебе снова распахнуть врата, пока ты не научишься понимать, что выпускаешь.

— А если она погибнет из-за того, что я ничего не смог сделать?

Аша выпрямилась. Усталость не исчезла с лица, но голос стал серьёзнее.

— Тогда виноват будет тот, кто её похитил. Не ты, отказавшийся сжечь и себя, и других в бессмысленной попытке. И ты не единственный человек в своей Истории, способный что-то сделать. Вспомни, сколько раз другие приходили тебе на помощь, когда сам ты уже ничего не мог.

Последняя фраза задела сильнее, чем должна была. Аш посмотрел на чёрные обручи. Вормот уже бежал за ним в логово Черномамки. Бригада отказалась подниматься без них, хотя получила прямой приказ.

Он отступил от края и сел.

— Ты обещала ответить на мои вопросы, когда я выберусь из клетки.

— Обещала. Спрашивай.

— Кто я?

Улыбка исчезла.

Девушка села напротив, подобрав под себя одну ногу. Затем провела ладонью по воздуху. Дерево, ветви и уцелевшие прутья померкли. Вокруг осталась одна темнота.

— Умник рассказывал тебе, как появляются миры?

— Боги начинают Историю. Потом рассказывают её, а мы внутри.

— Очень коротко. Но для начала хватит.

В темноте между ними появилась крошечная красная точка.

— Каждая История начинается с Пустоты, — сказала Аша. — С чистого листа, на котором ей только предстоит проявиться. Пока не прозвучало первое слово, там нет ни света, ни тепла, ни движения – ничего, что могло бы стать частью рассказа.

Красная точка разгорелась. Сначала стала искрой, затем маленьким пламенем.

— А первой противоположностью Пустоте становится Пламя. Свет вместо тьмы. Жар вместо холода. Движение, которое не желает останавливаться. Жизнь, которой прежде не было.

Огонёк вытянулся, осветил лицо Аши и чёрные обручи на руках мальчика. За его границей темнота отступила, но не исчезла.

— Они сражаются? — спросил Аш.

— Соприкасаются, вытесняют друг друга, разрывают чужие Истории. Назови как хочешь. Они существуют вместе с самого начала и до сих пор не научились спокойно делить место. Иногда во время такого столкновения от одной из них отделяется часть.

От маленького пламени отлетела искра. Вместо того чтобы погаснуть, она зависла между Ашем и Ашей. Внутри появились собственные красные и золотые линии.

— Осколок, — произнесла она. — Уже не всё Пламя, но ещё его часть. Он попадает в одну из Историй, принимает форму и начинает собственную.

Искра превратилась в огненную птицу размером с ладонь.

— Ты, — догадался Аш.

— Я.

Рядом от пламени отделилась вторая искра. Она упала вниз, коснулась невидимой поверхности и стала младенцем с серыми волосами.

— И ты, — сказала Аша. — Осколок Пламени. Так что можешь считать меня старшей сестрой. Не совсем точно, зато понятно.

Аш долго смотрел на ребёнка. Тот беззвучно шевелил руками в темноте.

— Тогда кто мои родители?

— У тебя их не было.

Ответ оказался слишком простым. Аш ждал его столько лет, а теперь выяснилось, что искать было некого. Его не бросили и не потеряли. Человеческих родителей у него никогда не было.

— Почему я был младенцем, а ты птицей?

— Осколок принимает форму, в которой его История сможет продолжиться. Иногда сразу. Иногда после долгих поисков. Почему ты появился ребёнком, а я птицей, не знаю. Возможно, каждому из нас мир даёт то тело, с которого может начаться наша собственная История.

— Почему я появился в Шахте?

Темнота вокруг снова изменилась. В ней проступили тонкие нити – десятки, затем сотни. Одни тянулись рядом, другие пересекались. В местах пересечения вспыхивали узлы.

— Миры и их Истории не отделены друг от друга непроницаемыми стенами, — объяснила Аша. — Где граница становится тонкой, они соприкасаются и иногда проникают друг в друга. Такие места называют перекрёстками. В вашем мире есть другое название – Великие Аномалии.

Один узел разросся. Внутри показались шахтный колодец, пустые причалы и бесконечная темнота под ними.

— Шахта – перекрёсток, — сказал Аш.

— Один из них. Осколок не может войти в любую Историю, где пожелает. Нужна трещина, через которую новая История сможет пройти. Шахта пропустила тебя и дала место, где ты смог появиться.

— Значит, поэтому ты пришла за мной.

— Не по собственному выбору. Меня притягивает к Историям, где появился непробуждённый Осколок Пламени. Я могу путешествовать дальше только после того, как найду его и помогу проснуться.

— Значит, теперь ты уйдёшь?

Аша посмотрела на свои обгоревшие руки, потом на четыре ограничителя.

— Вообще-то должна. Но оставлять младшего брата сразу после того, как он едва не сжёг себя, друзей и значительную часть подземного мира, было бы безответственно.

— А дать ему силу без объяснений было ответственно?

— Нет. Поэтому на этот раз я останусь и постараюсь больше не учить тебя через смертельно опасные ошибки.

В темноту вернулось дерево. Клетка снова окружала их почерневшими прутьями, но теперь Аш видел широкие промежутки между ними.

— Как мне научиться управлять Пламенем?

— Для начала перестань думать о нём как об инструменте вроде кирки. Ты не можешь просто взять его, ударить куда нужно и положить обратно. У каждого огня есть собственная История. Прежде чем заставлять её измениться, научись слушать.

Аш поднял руки с чёрными обручами.

— А как мне его слушать, если ты закрыла врата?

— Ограничители не заглушают Пламя. Они лишь не дают выпустить всю его силу разом.

— Значит, когда научусь слушать, ты их снимешь?

— Когда убедишь меня, что не превратишь первый урок в последний.

Снизу донёсся далёкий металлический скрежет.

Дерево задрожало. В темноте под ветвями на мгновение проступили прутья настоящего подъёмника.

— Ты просыпаешься, — сказала Аша.

— Подожди. Лая тоже появилась в пещере. Она Осколок?

— Я почувствовала здесь только Осколок Пламени – тебя. Но это не значит, что я умею распознавать все остальные. Появление Лаи обычным точно не назовёшь. Если познакомишь нас, попробую понять.

— Сначала надо её вернуть.

— Именно.

Аша коснулась двумя пальцами его лба. От прикосновения по коже разошлось тепло, но чёрные обручи остались холодными.

Дерево рассыпалось искрами.

Аш открыл глаза под лязг цепей.

Над ним проплывали каменные стены шахтного колодца. Он лежал на полу подъёмника, укрытый несколькими чужими куртками. В каждом вдохе ещё чувствовался запах вонючки. Болело всё тело, особенно рёбра, но воздух свободно входил в грудь.

Вормот сидел рядом. Правая рука уже была прижата к телу деревянной шиной, лицо посерело от боли. Шейла находилась напротив. Они замолчали, как только заметили, что Аш очнулся.

— Лая? — спросил он.

— Мои люди следят за Скорпоедом, — ответила Шейла. — Мы узнаем, где он её держит.

— И вернём, — сказал Вормот.

Аш почувствовал на запястье знакомый холод, хотя никакого обруча на руке не было. Выжечь для Лаи дорогу он не сможет.

Но теперь он знал, кто он. Рядом были те, кто не оставил его в Шахте и уже собирался идти за Лаей. Впервые после её похищения страх перестал казаться сильнее всего остального.

— Вернём, — произнёс Аш.

Теперь он в это верил.

Звёзды и кости

Лая не потеряла сознание.

Скорпоед оказался возле неё раньше, чем она успела повернуться. Пальцы точно ударили в шею, под основание челюсти. Перед глазами потемнело. Ноги подломились, и Лая упала бы на камень, если бы Скорпоед не подхватил её.

Сознание сохранилось, но тело на несколько мгновений перестало слушаться. Она чувствовала, как похититель закинул её на плечо и понёс к подъёмнику, слышала вооружённых людей вокруг, удары за спиной и приближающийся визг крысюков. Сопротивляться Лая всё равно не могла.

— Лая! — закричал Аш.

Тело потребовало поднять голову. Лая удержала шею расслабленной.

Аш позвал снова. Послышались удары, визг животных и низкий голос Вормота. Потом пол под Скорпоедом качнулся, заскрежетал механизм, и шум начал удаляться вниз.

Они поднимались.

Лая лежала животом на плече похитителя. Кровь приливала к голове, рука свисала вдоль его спины. Между прядями волос она видела край платформы и пустоту за ним. К этому времени пальцы снова двигались, сила возвращалась в ноги, а головокружение почти прошло.

Теперь обморок стал притворством.

Напасть означало вместе со Скорпоедом упасть в шахту, дна которой не достигал свет. Даже если удастся вырваться, бежать на движущейся платформе было некуда.

Плохой вариант.

Она замедлила дыхание и сердцебиение. Полностью остановить их было невозможно и не нужно. Достаточно, чтобы человек, державший её, не почувствовал изменений.

Скорпоед отдавал приказы оставшимся людям. Лая различала слова, уже услышанные от Аша: «идём», «стой», «тихо». Остальные сливались в незнакомую речь. Несколько раз прозвучали имена Вормота и Шейлы.

Имя Шейла было новым.

Через некоторое время рядом загрохотал другой механизм. Навстречу поднималась ещё одна платформа – вернее, опускалась, пока они двигались вверх. На ней стояли вооружённые люди и невысокая темноволосая женщина.

— Где Вормот и Аш? — спросила она.

Лая поняла имена и вопросительную интонацию. Женщина знала её спутников и говорила со Скорпоедом без страха. Вероятность того, что они союзники, была небольшой.

Когда платформы поравнялись, Лая едва заметно сжала пальцы на ткани балахона. Не настолько сильно, чтобы похититель почувствовал движение. Достаточно, чтобы его увидела женщина, если смотрит внимательно.

Оставалось надеяться, что женщина заметила.

Лая разжала руку.

Платформы разошлись. Незнакомка продолжила путь вниз, туда, где остались Аш и Вормот.

Это не гарантировало их спасения. Но теперь у них появилась помощь.

Когда подъёмник достиг поверхности, Скорпоед передал Лаю одному из своих людей. Новый носильщик был шире, двигался тяжелее и держал её не так уверенно. Освободиться стало бы проще.

Лая продолжила притворяться.

На площади было слишком много голосов. Побег привлёк бы внимание раньше, чем она поняла, куда бежать. К тому же похитители сами несли её к месту, где собирались держать. Если запомнить дорогу, позже по ней можно будет выйти.

Человек перекинул её поудобнее и пошёл.

Лая начала считать шаги.

Сначала камень под сапогами звучал открыто, без эха. Площадь. Затем шум подъёмников остался за спиной, голоса приблизились с обеих сторон. Улица была узкой и людной. Через несколько десятков шагов носильщик свернул направо, потом почти сразу налево.

Запомнить число шагов было недостаточно. У разных людей разная длина шага, а обратно Лая собиралась идти сама, когда выберется. По крайней мере, таков был план. Она отмечала время, повороты, уклон дороги и запахи. После первого поворота пахло горячим жиром. После второго – кожей и кислым раствором. Дальше они миновали кузницу: три удара молота, пауза, ещё три. Звук долго оставался справа.

Скорпоед шёл рядом. На ходу он отправлял людей в разные стороны. Лая не понимала фраз целиком, но замечала повторения. После имени Шейлы следовало указание рукой, и трое мужчин отделились от отряда. Несколько раз прозвучало название, похожее на «Чернорукие». Скорпоед говорил быстро и спокойно, остальные отвечали коротко.

Он не просто похитил её. Нападение на Вормота было частью более крупного конфликта.

Лая знала слишком мало, чтобы определить стороны и цели. Пока хватало одного: Скорпоед напал первым, а Аш назвал его опасностью.

Дорога пошла вверх. Носильщик начал дышать тяжелее. После долгого подъёма они повернули туда, где стало тише и прохладнее. Под ногами появился деревянный настил. Затем распахнулась тяжёлая дверь, и звуки улицы разом ослабли.

Внутри пахло дымом, вином и веществом с резкой сладковатой примесью. Лая не знала его назначения, но решила не дышать глубоко.

Человек пересёк большое помещение. Шаги несколько раз отразились от стен. Потом – новый поворот, короткий коридор и лестница вниз.

Лая перестала считать ступени после первого пролёта и начала заново на втором. Так было надёжнее, чем удерживать одно большое число. Стены приблизились, воздух стал сырым. В конце лестницы звякнули ключи.

— Полежишь здесь, — сказал носильщик.

Из всей фразы Лая поняла только указание на место.

Он положил её на каменный пол. Не бросил, но и не пытался сделать это осторожно. Бедро ударилось о камень. Лая не отреагировала.

— Сосед у тебя уже есть. Правда, неразговорчивый.

Мужчина засмеялся, вышел и запер решётчатую дверь. Его шаги поднялись по лестнице и стихли. Лая продолжала лежать.

Она досчитала до ста, прислушалась и только потом открыла глаза.

Камера оказалась небольшой. Три каменные стены, четвёртая – из толстых железных прутьев. Под потолком находилось узкое окно, тоже закрытое решёткой. Света через него проникало мало, но Лае хватало.

Воздух был спёртым. Пахло плесенью, ржавчиной и человеческими останками. Система самоочистки уже удалила большую часть смеси Умника с комбинезона, поэтому к запаху камеры не примешивалась прежняя вонь.

Она села и проверила шею. Место удара болело, кожа слегка онемела. Серьёзного повреждения не было. Зрение восстановилось, равновесие тоже. Похоже, Скорпоед точно рассчитал силу: хотел обездвижить её, но не покалечить.

У дальней стены сидел мёртвый человек.

От него остался скелет в истлевшей одежде. Спина опиралась на камень, ноги были вытянуты, голова склонилась к плечу. Лая видела изображения человеческих останков в учебных материалах ПА-ПЫ и разбирала искусственные модели костей. Настоящий мертвец отличался от них не строением.

Он когда-то жил.

Сидел в этой камере, смотрел на ту же дверь и не вышел.

Лая заставила себя подойти ближе. Сами кости ничем не угрожали. Гораздо больше говорило о тюрьме то, что человека здесь оставили умирать, а потом даже не убрали тело.

Одежда почти распалась. Видимых повреждений на костях не было, определить причину смерти Лая не могла. Между рёбрами и правой рукой лежал небольшой зелёный кошель. Кожаная петля зацепилась за кости пальцев, словно человек держал вещь до самого конца.

Лая осторожно сняла петлю.

— Мне нужнее, — тихо сказала она мертвецу на своём языке.

Ответа, разумеется, не последовало.

Кошель помещался на ладони. Потёртая тёмно-зелёная кожа, бронзовая защёлка, вышитый по краю узор. Никаких проводов, соединений или видимого источника энергии. Внутри ничего не звенело. По весу предмет был пуст.

Лая открыла защёлку.

Вместо кожаного дна она увидела звёздное небо.

Маленькие точки света уходили далеко вниз, хотя от наружного края кошеля до её ладони оставалось несколько пальцев. Среди звёзд висели четыре тёмные фигуры, похожие на вытянутые пластины.

Лая закрыла кошель и перевернула. Ничего не выпало. Открыла снова – звёзды остались на месте.

В мире ПА-ПЫ существовали способы искривлять пространство. Для этого требовались огромные установки, точные расчёты и энергия. Кожаный мешочек не мог содержать внутри объём, превосходящий собственный размер.

Однако содержал.

Возможно, внутреннее изображение было проекцией. Тогда предметы внутри окажутся недоступными.

Лая просунула в кошель два пальца.

Они не коснулись дна.

Она погрузила руку глубже. Снаружи кожа не натянулась и не изменила форму. Плечо уже приблизилось к горловине, когда пальцы нащупали гладкий твёрдый предмет.

Лая ухватила его и вытянула наружу.

На ладони лежали четыре костяные пластины. Каждая была немного короче пальца, прямоугольная, со скруглёнными краями. По всем сторонам шли вырезанные знаки. Некоторые напоминали точки и линии, другие не походили ни на одну известную ей систему письма.

Материал действительно был костью. Не человеческой, насколько Лая могла судить. Определить животное она не смогла. Поверхность оставалась холодной.

Она разложила пластины на полу и открыла кошель. Четыре тени исчезли со звёздного неба.

Лая положила одну пластину обратно.

Та упала в темноту без звука. На её месте появилась новая тень, сложенная из тусклых точек.

Лая достала пластину. Тень исчезла.

Затем она подобрала с пола небольшой камень, запомнила форму и опустила внутрь. Среди звёзд возникло ещё одно созвездие – бесформенное, но отличимое от пластин. Камень удалось вернуть с первой попытки: стоило сосредоточиться на нужной тени, и рука сразу нашла предмет.

Полезно.

Происхождение кошеля, его связь с мертвецом и причина, по которой тюремщики оставили такую вещь в камере, были неизвестны. Но свойство находки не вызывало сомнений: внутри можно скрыть инструменты, еду или оружие, если Лая сумеет их добыть.

Она убрала пластины обратно и закрепила кошель на поясе комбинезона.

Только после этого занялась дверью.

Прутья были толще её большого пальца и глубоко входили в камень. Ржавчина покрывала поверхность, но возле креплений металл оставался прочным. Дверь открывалась наружу. Замок находился с другой стороны – простой механический, судя по форме скважины, но без инструмента до внутренних деталей не добраться.

Окно было слишком узким даже для Лаи. Кроме того, за ним виднелся только участок каменной стены: вероятно, подвал находился ниже уровня улицы.

Она восстановила пройденный маршрут. Два лестничных пролёта. Коридор. Большое помещение. Тяжёлая наружная дверь. Дальше – спуск по улице, кузница слева при обратном движении, запах кожи, горячий жир и площадь у Шахты – судя по всему, так называлось место, где она оказалась после подъёма.

Маршрут существовал.

Оставалось открыть камеру и пройти по нему.

На лестнице послышались шаги.

Лая мгновенно легла на прежнее место, повернула голову под тем же углом и замедлила дыхание. Кошель прижался к боку. Спрятать его было некуда: комбинезон не имел карманов, а положить находку обратно к скелету она уже не успевала.

К решётке подошёл тот же человек. Его шаркающий шаг Лая запомнила.

— Всё ещё спишь? — спросил он.

Она не двигалась.

— Или притворяешься?

Ключ звякнул о прутья. Лая приготовилась вскочить, если дверь откроется.

Тюремщик не стал проверять. Через нижний проём он просунул деревянный поднос с хлебом и кружкой воды.

— Никуда не денешься. Скорпоед сам тебя разбудит, когда время найдёт.

Шаги снова удалились.

Лая дождалась тишины, села и понюхала воду. Постороннего запаха не было. Она сделала маленький глоток, прислушалась к реакции организма и только затем выпила остальное.

Хлеб оказался чёрствым, но съедобным. Лая собиралась оставить половину на потом, однако съела всё.

У скорости была цена. Мозг Лаи обрабатывал сведения быстрее, мышцы раньше отвечали на решение, но организму постоянно требовалось больше энергии, чем обычному человеку. Она быстрее начинала голодать, особенно после долгой нагрузки.

Сегодня нагрузка началась ещё до перехода между мирами. Потом были пещера, многочасовой путь, гнездо крысюков, удар Скорпоеда и дорога в темницу. Одного куска хлеба не хватало, чтобы восполнить потраченное.

Лая заметила знакомые признаки слишком поздно. Пальцы начали мелко дрожать. По краям зрения сгустилась темнота, звуки стали глуше. Мысли всё ещё двигались быстро, но между ними появлялись короткие провалы.

ПА-ПА называл это защитным отключением. Когда запасы энергии падали слишком низко, организм подавлял сознание и погружал Лаю в глубокий сон. Разбудить её раньше времени было почти невозможно. Обычно отключение продолжалось несколько часов.

Сейчас это было опаснее любой обычной усталости. Скорпоед собирался прийти. Тюремщик мог открыть дверь. Неизвестно, что случилось с Ашем и Вормотом.

Лая проверила крепление кошеля, села на каменную лежанку и попыталась удержать глаза открытыми.

Не получилось.

Последней мелькнула мысль: нельзя позволить Скорпоеду забрать кошель.

Затем темнота сомкнулась полностью.

Во сне Лая стояла перед полосой препятствий с повязкой на глазах.

— Показатели в пределах нормы, — сообщил ПА-ПА. — Я увеличил сложность в соответствии с твоими текущими возможностями. Начинай.

Его голос раздавался со всех сторон тренировочного зала. Лая могла определить расположение динамиков, но не самого собеседника. У ПА-ПЫ не было одного тела, если не считать телом весь город.

Она сделала несколько шагов и остановилась перед краем ямы. Воздух поднимался снизу холодным ровным потоком. Над пропастью тихо поскрипывали подвешенные доски.

Лая прислушалась. Ни шипения механических змей, ни гула нагревателей. Значит, сегодня на дне находились лезвия или обычный камень. Падать не стоило в любом случае.

Она нащупала носком первую доску, перенесла вес и сразу почувствовала, как ступня скользнула в сторону. Поверхность чем-то смазали.

— Ты не предупредил, — сказала Лая.

— Предупреждение уменьшило бы ценность испытания.

— «Уменьшило бы ценность испытания», — передразнила его Лая тем же ровным тоном.

Она согнула колено, вернула равновесие и прыгнула на следующую опору. Доска качнулась. Лая не стала ждать, пока та вернётся в исходное положение: использовала движение, оттолкнулась и перелетела дальше. Каждый новый прыжок требовал поправки на скользкую поверхность, длину канатов и раскачивание предыдущей доски.

Через несколько мгновений она приземлилась на твёрдый пол.

— Первый участок пройден, — сообщил ПА-ПА. — Расход энергии выше расчётного на четыре процента.

— Потому что ты намазал доски.

— Именно поэтому расчёт был обновлён.

Перед следующим препятствием стояла подставка с длинными шестами. Лая потянулась к одному из них.

— В этот раз обойдись без инструмента.

Она убрала руку и носком проверила натяжение каната. Над ним двигались маятники. Воздух предупреждал о каждом приближении раньше, чем лезвия рассекали пространство перед лицом.

Лая ступила на канат.

Первый маятник прошёл справа налево. Второй двигался навстречу. Третий отставал от общего ритма на долю мгновения – достаточно, чтобы попытка считать их одинаковыми закончилась порезом.

ПА-ПА любил такие поправки.

Лая прошла между лезвиями, один раз присела, дважды остановилась и на последнем участке перескочила через маятник, вместо того чтобы ждать нового прохода.

— Второй участок завершён. Расход энергии продолжает превышать норму.

— После испытания я поем.

— Питательная смесь будет предоставлена после завершения всей программы.

На последней площадке ждал XORBIT. Деревянное копьё заменили настоящим, с металлическим наконечником. Лая услышала, как робот переставил ногу и опустил оружие.

— Твоя задача – нанести мне один удар, — сказал он. — Я вооружён. Ты нет. Вероятность твоего успеха составляет девять целых и три десятых процента.

— Почему так мало?

— У меня больше масса, радиус действия и вычислительная мощность.

— Зато ты очень предсказуем.

XORBIT атаковал.

Копьё рассекло воздух возле головы. Лая уже смещалась в сторону. Робот предсказал уклонение и повёл древко следом, стараясь ударить её в корпус. Она прыгнула. Дерево прошло под ногами. Лая развернулась в воздухе и пяткой ударила XORBIT в висок.

Металлическая голова отклонилась. Робот остановился.

— Удар зафиксирован. Ты победила.

— Девять целых и три десятых?

— Оценка нуждается в пересмотре.

Лая сняла повязку. Свет ударил в глаза.

— ПА-ПА, теперь можно есть?

Ответа не последовало.

Тренировочный зал исчез.

Лая открыла глаза в темнице.

За узким окном стало темнее. Она не знала местной продолжительности дня, но по пустому желудку и тяжести в мышцах защитное отключение длилось несколько часов. Организм восстановил способность двигаться и думать, однако запас энергии оставался низким. Следующий кусок хлеба лучше было не съедать сразу.

Зелёного кошеля на поясе не было.

Лая резко села.

За решёткой стоял стул. На нём расположился Скорпоед, закинув ногу на ногу. Широкополую шляпу он повесил на угол двери, балахон распахнул. Под дорогой тканью обнаружились пояса с ножнами и маленькими пузырьками.

Рядом со стулом стоял закрытый поднос. Из-под крышки пахло тёплым хлебом и мясной похлёбкой. Желудок Лаи сжался так сильно, что пришлось напрячь живот, чтобы не согнуться.

Скорпоед заметил её взгляд.

— Проголодалась? Разумеется. Сначала познакомимся, потом тебя покормят. Я забочусь о своих гостях.

Лая не поняла слов, но порядок действий был очевиден: он принёс еду и пока оставил её снаружи. Значит, рассчитывал получить что-то прежде, чем отдаст поднос.

Показывать, насколько сильно она нуждалась в еде, не следовало.

В руке похититель держал кошель.

— Ищешь это, сокровище моё?

Лая поняла только последнее слово. Скорпоед произнёс его уже дважды, обращаясь к ней. Вероятно, ласковое обращение. По выражению его лица – неискреннее.

Она посмотрела на кошель, затем на него и ничего не сказала.

Скорпоед раскрыл защёлку. Повернул находку дном к решётке и постучал пальцем по внутренней подкладке.

— Пусто. А ты держала его так, будто там спрятана половина Империи.

Лая не поняла фразу, но увидела обычную зелёную кожу там, где раньше находилось звёздное пространство.

Он действительно считал кошель пустым.

Либо свойство исчезало в чужих руках, либо показывалось только ей. Обе версии были полезны.

Скорпоед закрыл кошель и наклонился вперёд.

— Как тебя зовут, дорогая?

Слишком много слов. Лая сохранила непонимающее выражение.

Он указал на неё.

— Имя?

Это слово она знала.

Можно было промолчать. Но человек, неспособный назвать себя после обмена именами с Ашем и Вормотом, выглядел бы не глупым, а упрямым. Скорпоед заметил бы выбранную роль.

Лая коснулась груди.

— Лая.

— Лая, — повторил он без ошибки. — А я Скорпоед.

Он указал на себя. Лая позволила глазам расшириться, словно впервые услышала имя.

— Скор… поед.

— Прекрасно. Мы уже разговариваем.

Лая улыбнулась. Не слишком широко: тогда улыбка могла показаться намеренной. Ровно так, как улыбалась XORBIT, когда она пыталась научить его изображать дружелюбие.

Скорпоед снова указал на неё, затем развёл руки, обозначая пространство вокруг.

— Откуда ты?

Слова «откуда» Лая не знала. Жест мог означать место, город, одежду или саму камеру. Она посмотрела по сторонам.

— Здесь, — сказала она, выбрав слово, услышанное от тюремщика.

— Нет, сокровище моё. До Шахты. До Вормота. Где ты жила?

Она разобрала имена и отрицание. Остальное не имело смысла.

Лая указала вверх, потом в сторону и пожала плечами.

— Там.

Скорпоед некоторое время смотрел на неё. Затем заговорил медленнее.

— Вормот нашёл тебя в Шахте?

Лая поняла имя и последнее слово. Название несколько раз звучало на площади у подъёмников, и она уже связала его с огромным подземным сооружением. Похититель хотел связать Вормота, Шахту и её появление.

Это соответствовало правде, поэтому можно было ответить.

— Вормот. Аш. — Она изобразила шагающие пальцы. — Идём.

— Они пришли к тебе.

Скорпоед удовлетворённо кивнул, будто получил важное признание.

Пусть.

Он показал на её комбинезон.

— Одежда откуда? Я такой ткани не видел. Даже «Купцы» не привозили.

Лая услышала знакомое слово. Осмотрела рукав с тем же интересом, с каким рассматривала бы его впервые.

— Одежда. Моя.

Провела ладонью по чёрному материалу и добавила:

— Хорошая.

Скорпоед прищурился.

Лая продолжала улыбаться.

— Ты понимаешь больше, чем говоришь? — спросил он.

Она наклонила голову.

— Понимаешь?

Лая повторила движение, а затем указала на него:

— Скорпоед.

На себя:

— Лая.

На кошель:

— Мой.

И протянула руку.

Несколько мгновений он молчал. Затем рассмеялся.

— Может быть, ты и правда ничего не понимаешь. Тем удобнее для всех.

Скорпоед не отдал кошель. Положил его на колено и заговорил так, словно Лая могла следить за каждым словом.

— Под Куполом давно не было детей. Вормот вырастил одного и решил, что этого достаточно, чтобы весь город считал его добрым. Теперь появилась ты. Девочка. Живая, здоровая и, судя по удару, который ты выдержала, не слишком хрупкая.

Лая различала только имена и отдельные знакомые слова. Но тон изменился. Скорпоед больше не задавал вопросы. Он оценивал.

Так ПА-ПА говорил о новом механизме после проверки: перечислял свойства, возможную пользу и условия хранения.

Лая перестала улыбаться изнутри. Лицо оставила прежним.

— За тебя заплатят, — продолжил Скорпоед. — Возможно, даже больше, чем приносят магкамня за целую ходку. Кто-нибудь захочет удочерить редкость. Кто-нибудь – вырастить будущую невесту. А если Вормот всё-таки каким-то чудом выбрался от крысюков, ты станешь ещё ценнее. Герои особенно послушны, когда держишь нож возле тех, кого они пытаются спасти.

Он не рассчитывал, что пленница поймёт. Поэтому говорил свободнее, наблюдая не за смыслом ответа, а за выражением её лица.

Лая разобрала имя Вормота, слово «нож» – оно прозвучало рядом с жестом к поясу, – и несколько раз повторённое «ты». Этого было мало для точного перевода. Достаточно, чтобы понять угрозу.

Она посмотрела на пузырьки у его пояса и улыбнулась ещё немного шире.

— Красивая, — сказала Лая, указывая на собственную одежду.

Скорпоед снова рассмеялся.

— Да, дорогая. Именно так.

Он поднялся и надел шляпу.

— Сейчас у меня много дел. Отдыхай, ешь и не пытайся сломать дверь. Скоро мы продолжим знакомство.

Лая поняла «ешь» и слово, похожее на «дверь». Посмотрела на решётку, потом снова на него.

Скорпоед открыл кошель в последний раз, убедился в его бесполезности и протянул через прутья.

— Забирай. Мне пустая вещь ни к чему. Считай это подарком дяди Скорпоеда.

Лая взяла находку обеими руками и прижала к груди.

— Мой.

— Твой, твой.

Прутья позволяли передать кошель, не открывая дверь. Скорпоед проверил замок и поднялся по лестнице.

Поднос оставил возле решётки.

— За хорошее поведение, — сказал Скорпоед. — Не заставляй меня пожалеть о доброте.

Лая продолжала сидеть с растерянной улыбкой, пока шаги не стихли.

Потом подождала ещё. В коридоре никто не дышал, одежда не шуршала, металл не звенел.

Она открыла кошель.

За горловиной сияли звёзды. Четыре костяные пластины оставались внутри.

Скорпоед не увидел ни пространства, ни предметов. Он вернул вещь, которая казалась ему пустой. Лая по-прежнему не знала, зачем нужны кошель и пластины, но их необычные свойства могли оказаться полезными.

Лая закрыла защёлку.

Её роль сработала.

Она придвинула поднос. Похлёбка успела остыть, но в ней были мясо, крупа и жир – именно то, чего сейчас требовал организм. Лая ела медленно, хотя хотелось проглотить всё за несколько мгновений. Слишком быстрое восстановление тоже могло выдать её, если за камерой всё-таки наблюдали.

После еды дрожь в пальцах прекратилась. До полного восстановления было далеко, зато новое защитное отключение пока не грозило. Остаток хлеба Лая убрала в кошель: за звёздной горловиной он превратился в небольшую тень и не испачкал кожу снаружи.

Теперь требовался инструмент для замка.

Бросок костей

Инструмент для замка сам по себе в камере не появится.

Лая доела похлёбку, облизала ложку и осмотрела её со всех сторон. Дерево. Слишком толстое, чтобы войти в замочную скважину, и слишком мягкое, чтобы сдвинуть металлические детали внутри. Край подноса тоже был деревянным. Миска – глиняной. Даже если разбить её, получатся только острые обломки. Ими можно порезать руку или лицо, но нельзя открыть дверь.

Остаток хлеба уже лежал в кошеле. Лая подумала и убрала туда же ложку. Бесполезные предметы иногда становились полезными после того, как менялась задача.

Потом подошла к решётке и снова изучила замок.

Он находился снаружи, на уровне её груди: прямоугольная железная коробка, приклёпанная к двум прутьям. Между прутьями свободно проходила рука, поэтому добраться до скважины Лая могла. Работать пришлось бы на ощупь и вывернув запястье, но это оставалось вопросом неудобства, а не невозможности.

Устройство таких замков ПА-ПА заставлял её разбирать на схемах. Ключ входил в скважину, поднимал несколько удерживающих деталей на нужную высоту и позволял сдвинуть засов. Если знать форму ключа, его можно изготовить. Если не знать – попробовать выставить детали по одной.

На схеме это выглядело просто.

ПА-ПА особенно любил задания, которые выглядели просто на схеме.

Лая просунула пальцы между прутьями и провела ими по железной коробке. Корпус был холодным, шляпки заклёпок – широкими и почти не тронутыми ржавчиной. Снять замок без шума не получится. В скважину вошёл кончик ногтя, но дальше сразу упёрся в металл.

Нужны были по меньшей мере две тонкие прочные детали. Одной следовало давить на механизм, второй – искать внутри правильное положение. Возможно, понадобятся три. Ещё лучше – десяток разной формы, потому что устройство настоящего замка могло отличаться от учебной схемы.

В прошлой жизни Лая знала, где их взять. В мастерской. В техническом шкафу. В одном из учебных ящиков ПА-ПА. Он всегда запирал их перед испытанием, а Лая должна была сама найти способ добраться до содержимого.

Здесь у неё имелись каменные стены, деревянная посуда, кусок хлеба и четыре неизвестные пластины.

Лая вернулась на лежанку и раскрыла зелёный кошель.

За горловиной сияло звёздное пространство. В одной стороне висела тусклая тень хлеба, в другой – вытянутый силуэт ложки. Четыре пластины образовывали отдельную группу, и вырезанные на них знаки светились слабее далёких звёзд.

Раньше Лая решила, что это может быть письменность. Теперь предположение казалось неполным. Знаки покрывали все стороны без начала и конца, а скруглённые края позволяли пластинам свободно перекатываться. Их явно создавали не только для чтения.

Она достала одну.

Свет в углублениях не исчез. Подушечка пальца ощущала каждую линию, хотя поверхность вокруг была отполирована почти до гладкости. Ни шва, ни крышки, ни подвижной части. Лая надавила на разные знаки, согрела пластину в ладони, поднесла к уху и потрясла.

Внутри ничего не звякнуло.

Она положила пластину на пол знаком, похожим на перечёркнутый круг, вверх. Подождала. Перевернула. Подождала снова.

Ничего.

Неизвестное устройство следовало проверять, меняя по одному условию. Но условий было слишком много: положение пластин, сочетание знаков, прикосновение, движение, произнесённые слова. Перебрать всё до возвращения Скорпоеда Лая не успеет.

Она достала остальные три и присела там, где из высокого окна падал свет. Разложила пластины в ряд. Знаки на разных гранях повторялись, но единой последовательности Лая не нашла. Тогда она собрала их обеими ладонями и бросила на камень.

Пластины застучали, перекатываясь на скруглённых рёбрах. Одна ударилась о миску, изменила направление и остановилась дальше остальных.

Лая запомнила выпавшие знаки.

Ничего не произошло.

Она бросила снова. Потом ещё раз.

Сочетания менялись. Свечение оставалось прежним.

Возможно, это действительно были кости для неизвестной игры. Возможно, четыре ключа без замков. Или части прибора, который давно находился слишком далеко отсюда.

Лая посмотрела на железную коробку за решёткой.

— Мне нужен инструмент, которым можно открыть этот замок, — сказала она на языке ПА-ПА.

Фраза не предназначалась пластинам. Сформулированная задача становилась точнее, а точную задачу легче было разделить на действия. ПА-ПА требовал проговаривать цель перед каждым сложным испытанием.

Лая снова бросила кости.

Они ещё не коснулись пола, когда знаки вспыхнули.

Белый свет прорезал камеру, на мгновение уничтожив решётку, лежанку и стены. Лая закрыла глаза и вскинула руку. Четыре коротких удара слились в один. Следом над головой раздался скрежет, будто кто-то провёл железом по железу.

Что-то звякнуло о прутья высокого окна.

Лая отступила.

Тёмный свёрток протиснулся между двумя прутьями, задел стену и упал возле миски с таким грохотом, что она сразу посмотрела на лестницу. Если наверху оставался тюремщик, звук услышал бы даже спящий.

Шагов не было.

Лая досчитала до ста. Коридор оставался пустым.

Только тогда она подошла к пластинам. Все четыре лежали на полу. Вырезанные знаки больше не светились. Кость стала серой, почти бесцветной, а на одной пластине от края к центру протянулась тонкая трещина.

Лая собрала их и по очереди сжала в ладони. Попробовала нажать на знаки, перевернула, бросила одну с небольшой высоты.

Свет не вернулся.

Изменились сразу два условия: она вслух назвала нужный предмет, а после броска пластины лишились света. Связь между событиями пока нельзя было доказать повторным опытом, но считать падение свёртка обычным совпадением было бы ещё менее разумно.

Лая убрала потухшие кости в кошель и подняла находку.

Свёрток оказался кожаным, тяжёлым и старым. Ремешок рассохся, на одном углу темнело пятно от воды, другой был измазан чем-то похожим на жир. В коже застряло короткое серое перо. Ещё два места выглядели так, будто свёрток недавно держали когтями.

Никакого отверстия в потолке над ним не было. Значит, предмет действительно влетел через окно – достаточно маленькое, расположенное почти под самым потолком и закрытое решёткой.

Лая посмотрела вверх. В светлом прямоугольнике никого не осталось.

Она развязала ремешок.

Внутренняя сторона кожи была обита потёртым тёмным бархатом. В узких карманах лежали стальные спицы, крючки, зажимы, крохотные молоточки и тонкие полоски металла с загнутыми концами. Инструментов оказалось несколько десятков. Некоторые Лая узнала сразу. Назначение других могла только предположить. На двух имелись подвижные винты, один заканчивался почти невидимой раздвоенной иглой, ещё один складывался в рукоять не хуже хирургического прибора.

Ни ржавчины, ни следов плохой заточки. Тёмные пятна покрывали кожу, но металл пережил воду без повреждений.

На внутренней стороне клапана была закреплена маленькая серебряная пластинка. По ней шла надпись незнакомыми буквами:

НОКНОК

Лая не могла её прочитать.

Зато назначение набора сомнений не вызывало.

Она выбрала тонкий Г-образный инструмент и крючок, который больше остальных походил на изображённые в учебных материалах. Просунула руки между прутьями, ввела оба в замочную скважину и попыталась вспомнить схему.

Первый инструмент упёрся не туда. Крючок соскользнул, царапнув внутреннюю стенку замка. Лая изменила угол, надавила сильнее и едва не согнула тонкий металл.

Она сразу остановилась.

Набор оказался именно тем, что требовалось. Но задача не исчезла. Она лишь стала сложнее и теперь состояла не в том, чтобы найти инструмент, а в том, чтобы научиться им пользоваться раньше, чем вернётся Скорпоед.

Интерлюдия V. Закреплённая фигура

— …раньше, чем вернётся Скорпоед, — закончил Иггеардриль.

Занавес закрыл темницу.

Публика не сразу поняла, что третья часть завершилась. Несколько мгновений амфитеатр молчал, ожидая продолжения. Затем с верхних рядов потребовали показать, сумеет ли девочка открыть замок. Кто-то внизу предположил, что набор свалился с крыши совершенно случайно, и немедленно оказался втянут в спор с богом Воровства, уверявшим, что профессиональные инструменты никогда не падают с неба без веской причины.

Иггеардриль вскинул золотой посох.

— Терпение, мои дорогие! Хороший рассказчик знает не только когда раскрыть тайну, но и когда заставить слушателя ждать. Четвёртая часть начнётся после перерыва!

Он поклонился под недовольный гул, который быстро перерос в аплодисменты. Бог Представлений дождался, пока зрители встанут со скамей, и ушёл за занавес с безупречной улыбкой.

Улыбка исчезла раньше, чем за ним сомкнулась ткань.

Иггеардриль не направился в гримёрную. Свернул в противоположную сторону, прошёл между сложенными декорациями и оказался в маленькой комнате, которой ещё мгновение назад за сценой не было. Внутри стояли стол, три стула и ни одного зеркала. Сейчас ему меньше всего хотелось видеть выражение собственного лица.

Он высыпал из рукава карточки третьей части.

На одной Скорпоед прижимал пальцы к шее Лаи. На следующей нёс её к подъёмнику. Потом шли дорога через город, решётка, допрос и пустая камера.

На последней карточке первоначального плана было написано:

«Девочка остаётся в руках Скорпоеда. Линия Героя продолжается без неё».

Похищение должно было исправить последствия чужого вмешательства. Не убить Лаю – Иггеардриль не был варваром и не разбрасывался трагедиями без должной подготовки. Скорпоед мог держать её в темнице, использовать как заложницу, позднее продать или просто убрать подальше от главных событий. Важно было одно: лишняя фигура переставала вмешиваться в путь Аша.

Вместо этого в камере оказался скелет с зелёным кошелем.

В кошеле нашлись четыре кости.

Кости исполнили желание.

А из высокого окна свалился набор инструментов.

На этом месте между карточками первоначального плана обнаружилась ещё одна.

«В руках Лаи оказался легендарный „Нокнок“».

Иггеардриль перечитал название.

Потом ещё раз.

Он помнил каждый меч, амулет, ключ или любой иной особенно эффектно названный предмет, который когда-либо вводил в свои постановки. Великие рассказчики могли забыть имя случайного стражника или цвет третьей лошади в караване. Легендарные наборы отмычек они не забывали.

Что ещё за «Нокнок»?

На обороте карточки теснились строчки. Стоило Иггеардрилю дочитать одну, как ниже проступала следующая.

Почерк старательно подражал его собственному. В нём были те же широкие заглавные буквы, изящные росчерки и лёгкий наклон, придававший даже перечню покупок вид начала великого пророчества. Однако через каждые несколько слов строка без причины подскакивала вверх или проваливалась вниз. Некоторые буквы теснились друг к другу, другие разлетались по карточке. Слово «случайно» один раз оказалось на полях, хотя места перед ним оставалось предостаточно.

Будто писавший сидел на стуле, который время от времени кто-то раскачивал.

Иггеардриль начал читать.

За несколько месяцев до появления набора в темнице умер Джог Открывашка – человек, чьё имя знали все, кто хоть раз пытался попасть за запертую дверь без разрешения владельца. Он прожил долгую жизнь, открыл сотни замков и не встретил среди них ни одного, который согласился бы остаться закрытым.

Свой первый крючок Джог выточил ещё мальчишкой. Каждый новый замок добавлял к нему спицу, зажим, тонкий молоточек или инструмент, назначения которого не понимал никто, кроме хозяина. Так появился «Нокнок» – собрание всего, чему мастер научился за жизнь. Половину невероятных историй об Открывашке приписывали его рукам. Вторую половину – набору.

После смерти Джога ученики, родственники, друзья и особенно многочисленные люди, называвшие себя его единственными законными наследниками, обыскали дом до последней половицы. «Нокнока» там не оказалось.

Причиной послужила ворона.

В последнее утро внучка мастера ела у окна сладкое печенье, рассыпала на подоконнике крошки и убежала, забыв закрыть створку. Пролетавшая мимо птица заметила угощение. Джог проснулся от стука клюва по жести, позвал домашних и не дождался ответа: именно в это время вся семья собралась внизу спорить с лекарем о стоимости его последнего визита.

Сил подняться у старика уже не осталось. Зато на столике возле кровати стояла пустая миска, которой вполне можно было прогнать незваную гостью. Рядом лежал свёрток с «Нокноком».

Джог протянул руку к миске.

Помутневшее сознание, дрогнувшие пальцы и один неудачно подвернувшийся край одеяла решили иначе.

Свёрток пролетел над вороной, вывалился из окна и упал в Синкопу. Мастер успел увидеть расходящиеся по воде круги, но рассказать о них уже не смог. Когда родные наконец поднялись, великий Открывашка был мёртв, окно распахнуто, а на подоконнике сидела птица, которую впоследствии совершенно несправедливо обвиняли в краже.

Река унесла набор.

Кожа пропиталась водой, однако сплавы Джога не заржавели. Несколько дней свёрток перекатывало по дну, пока пряжка не зацепилась за рыболовный крючок.

Удочка принадлежала матросу с товарной баржи. Судно поднималось по Синкопе к Цаошану, везло инструменты, соль, ткань и прочие товары, которым предстояло продолжить путь в Крыгород. Матрос решил порыбачить после смены, выбрал единственное место у борта, где леска не путалась в снастях, и вытащил вместо ужина старую кожаную скрутку.

Он не знал имени Джога. Инструменты показались слишком маленькими для честной работы и недостаточно красивыми, чтобы их продать. Моряк собирался выбросить находку, но оставил: пряжка подходила к его сапогу.

В Цаошане пряжка сапогу так и не понадобилась. Зато сам «Нокнок» пригодился, когда матросу нечем стало покрыть проигрыш в кости. Новый владелец служил охранником каравана, отправлявшегося через горы к Последнему Приюту.

Караван мог попасть под камнепад, заблудиться в осеннем тумане или встретить разбойников. Ничего этого не произошло. Новый владелец мог потерять свёрток, продать по дороге или обнаружить его настоящую ценность. Не произошло и этого. Он донёс «Нокнок» до торгового поста, не понимая, что держит в дорожном мешке предмет, ради которого лучшие воры Аллегории готовы были отдать что угодно.

В Последнем Приюте охранник познакомился с женой капитана имперской стражи. Знакомство привело к запертой комнате, громкому объяснению и дуэли. Поединок сделал женщину вдовой, а победителя – её новым мужем после приличествующего случаю ожидания. На свадебном столе «Нокноком» придавили край скатерти, который всё время задирал ветер.

Там набор увидел родственник погибшего капитана.

Он потребовал второй дуэли.

После неё состоялись похороны уже бывшего охранника, а за похоронами – поминальный ужин. Гости разошлись поздно. Объедки унесли во двор, но слуга, которому полагалось запереть кладовую, заснул возле печи. Особенно голодный горный шакк пробрался к еде, вцепился в первый пахнущий жиром свёрток и унёс его в горы.

Кожей шакк остался недоволен. Выплюнуть добычу ему помешал сорвавшийся из-под лап камень. Зверь покатился по склону, ударился о выступ и разжал челюсти. «Нокнок» упал в каньон, зацепился ремешком за сухой куст и провисел там до утра.

Утром серебряную пряжку заметил старый стервятник.

Зрение подводило птицу уже не первый год. Блестящий кусок металла показался ей то ли добычей, то ли убедительным украшением для гнезда. Стервятник подхватил свёрток и понёс к Чёрным горам. Воздушный поток заставил его подняться выше, другой снёс в сторону, и вскоре под крыльями показался Крыгород.

Купол впустил птицу.

Над Крыгородом молодой горный орёл увидел чужака на своей территории и атаковал. Стервятник выпустил тяжёлую ношу, спасая крыло.

Свёрток падал между крышами, ударился о водосток, отскочил к стене дома Скорпоеда, попал между прутьями высокого окна и оказался у ног пленницы ровно после того, как четыре кости услышали её желание.

Последняя строка гласила:

«Так длинная цепь обстоятельств, каждое из которых могло сложиться иначе, стала одной Историей. Лая получила не созданный для неё подарок, а существующую вещь, путь которой наконец обрёл назначение».

Иггеардриль медленно перевернул карточку лицевой стороной вверх.

Теперь он знал, что такое «Нокнок».

И точно знал, что сам не придумывал ни Джога Открывашку, ни ворону, ни две дуэли, ни особенно голодного шакка. Прыгающий почерк был признанием надёжнее подписи.

Он положил рядом карточку собственного первоначального плана.

— Очень аккуратно, — произнёс бог то ли с гневом, то ли с восхищением, то ли с нотками и того и другого. — Почти изящно.

Золотой посох в его руке треснул.

Иггеардриль посмотрел на обломок, с отвращением отбросил обе половины и щёлкнул пальцами. На столе появился новый – ещё дороже прежнего и с гораздо более тяжёлым навершием.

Таким было настроение владельца.

— Входите, — сказал Иггеардриль.

За дверью раздалась короткая возня.

— Я же говорил, что он знает, — прошептал Пстой.

— Пока он знает только, что мы за дверью, — так же тихо ответил Разл.

— Я знаю гораздо больше!

Разл вошёл первым. Высокий, завёрнутый в чёрный плащ, он двигался с обычной ленцой, будто приглашение не застало его под дверью чужой комнаты. Пстой протиснулся следом боком: карманы зелёного пиджака топорщились, за поясом тянулись сундук, складная лодка и две катушки верёвки. Поверх первой строительной каски он надел вторую.

В руках бог Предусмотрительности держал поднос с пирожными.

— На случай долгого разговора, — объяснил он.

Иггеардриль указал на пустой край стола. Пстой поспешно поставил туда угощение, предварительно подложив огнеупорную салфетку.

— Как ты понял? — спросил Разл.

Иггеардриль толкнул к нему карточку «Нокнока».

— Мой почерк никогда не спотыкается о собственные строки. А вы решили не тратить время на отрицание?

— Отрицать можно что угодно. Но если собеседник всё равно не поверит, получается скучная сцена.

— Тогда перейдём сразу к интересной.

Иггеардриль бросил перед ними первоначальную карточку похищения.

— Я вывел девочку из линии Героя.

— Ты приказал Скорпоеду её похитить, — уточнил Разл.

— Я дал злодею естественный повод поступить так, как поступил бы злодей. Не вижу преступления.

— Разумеется. Ты всего лишь изменил место назначения одного персонажа.

Узоры на тёмном лице Разла сложились в нечто, очень похожее на улыбку.

Иггеардриль сжал новый посох. Навершие жалобно скрипнуло.

— Лая не принадлежит моей Истории.

— Ты уже рассказал её прошлое, свёл с Ашем и Вормотом, а затем сделал причиной поступков Скорпоеда, — сказал Разл. — История приняла её раньше, чем ты решил от неё избавиться.

— А вы позаботились, чтобы она не отпустила девочку обратно.

Иггеардриль выложил на стол карточку камеры. Провёл пальцем над скелетом, и из бумаги поднялось призрачное изображение зелёного кошеля.

— Это твоё, — сказал он Пстою.

Бог Предусмотрительности поправил нижнюю каску, затем верхнюю. Ни одна не нуждалась в поправке.

— Мой инструмент, — признался он. — Безразмерное хранилище с ограниченным доступом. Для всех остальных выглядит обычным пустым кошелем. Не рвётся, не промокает, не теряет содержимое и…

— Я не просил перечень достоинств.

— А он довольно длинный.

— Зачем?

Пстой посмотрел на карточку похищения.

— Затем, что я бог Предусмотрительности.

В его голосе не осталось обычной суеты.

— После появления Лаи ты взял перерыв и вывел боковую Историю раньше намеченного срока. Ты хотел перестроить основную линию. Разл считал, что ты примешь новую героиню. Я считал иначе.

— Вероятность того, что ты попробуешь от неё избавиться, была высокой, — добавил Разл.

Пстой кивнул.

— Самым простым способом было разделить её с Ашем и Вормотом. Я подготовил вещь, которую Лая могла найти именно там, куда привело бы разделение. Кошель должен был сохранить всё, что помогло бы ей вернуться, и не позволить похитителю забрать это себе.

— Поэтому Скорпоед увидел пустую подкладку, — сказал Иггеардриль.

— Разумеется. Я предусмотрел проверку.

— И оставил свой инструмент в руке мертвеца?

Пстой снова поправил каски.

— Нельзя просто вручить персонажу невозможный предмет. Нужна предшествующая причина. Камера существовала до появления Лаи. Узники попадали туда и раньше. Один из них мог принести кошель.

— Кто именно?

— Я предусмотрел предмету ровно столько прошлого, чтобы его появление не обрывало ни одной существующей связи. Остальное История заполнит, если это когда-нибудь станет важно.

Иггеардриль перевёл взгляд на Разла.

Над карточкой кошеля возникли четыре вытянутые пластины.

— Значит, кости твои.

— Мои, — без колебаний ответил бог Случайности.

— Что они делают?

— То, что ты уже видел. Если владелец достаточно ясно поймёт, что ему нужно, и бросит их, случайности складываются в путь к нужной вещи.

— К любой?

— К возможной. Кости не создают предмет из ничего. Они находят существующую возможность и заставляют множество мелких совпадений встретиться в одном месте.

— Ты заранее решил, что к ней попадёт набор отмычек?

— Нет.

Ответ прозвучал слишком быстро, чтобы быть уклончивым.

Разл коснулся одной из костей. На её поверхности задвигались знаки.

— Я дал Лае случайность, а не готовое решение. Она сама изучила замок, сама поняла, какого инструмента ей не хватает, и сама сформулировала желание. Этот набор оказался лучшим из существующих путей. Я не знал, что именно придёт.

— А если бы кости привели к ключу от камеры?

— Тогда Лая получила бы ключ. Кости ищут возможный путь, а не сочиняют подходящий мне финал.

— Значит, набор отмычек оказался случайностью?

— Разумеется. Просто на этот раз случайность проявила хороший вкус.

Иггеардриль взял карточку Лаи и потянул вверх.

Светящиеся нити проявились сразу.

Одна связывала девочку с переходом из прежней Истории и уходила к Разлу. Другая тянулась от зелёного кошеля к Пстою. Четыре беспорядочно извивающиеся нити соединяли кости с событиями далеко за пределами Крыгорода. Они проходили через чужие жизни, дороги и решения, пока не сходились на свёртке у ног Лаи.

Дальше нить набора входила в замок.

За замком начиналась свобода.

Стоило Иггеардрилю потянуть сильнее, и карточки Аша, Вормота, Шейлы и Скорпоеда сдвинулись вслед за Лаей. Из стены донёсся треск. Где-то за сценой зрители тревожно загудели: натяжение связей Причинности чувствовали даже те, кто не видел её нитей.

Иггеардриль отпустил карточку.

Треск прекратился.

— Вы не просто дали ей вещи, — сказал он.

— Нет, — согласился Пстой. — Мы закрепили её в Истории.

В этом и заключался настоящий замысел.

Похищение должно было оборвать связь Лаи с главными героями. Кошель и кости превратили плен в новую причинную цепь. Теперь попытка убрать девочку требовала вырвать не одну лишнюю фигуру, а всё, что произошло из-за неё: решение Скорпоеда, поиск Вормота, обещание Шейлы, страх Аша и длинный путь набора.

Иггеардриль обошёл стол.

— Сколько раз вы вмешались в мою Историю?

— Трижды, если считать только то, что уже проявилось, — сказал Пстой и тут же прикрыл рот ладонью.

Иггеардриль остановился.

— Только то, что проявилось?

Пстой посмотрел на Разла.

Бог Случайности пожал плечами.

— Я оставил несколько возможностей. Возможно, Пстой добавил к ним свои предосторожности. Какие из них станут событиями, я и сам не знаю. На всё воля случая.

— Ты заложил в мою Историю изменения, которые не способен даже перечислить?

— Если бы я заранее знал, где и как они сработают, это был бы план. А я не бог Планов.

— И теперь претендуете на звание соавторов.

— На звание – нет, — протянул Разл. — Звания меня утомляют. Но наши вмешательства уже стали причинами событий и связали нас с результатом независимо от того, какие слова ты выберешь.

— Вы хоть понимаете, что сделали?

— Не полностью, — честно ответил Пстой. — Поэтому я подготовил несколько вариантов на случай…

— Не доставай их.

Пстой убрал руку из кармана. Вместе с ней обратно исчезли свёрнутая карта, молоток и небольшая дверь в раме.

Иггеардриль положил ладони на стол.

— Один рассказчик удерживает Историю, потому что знает её замысел целиком. Теперь её ведут трое. Я строю путь Героя. Разл добавляет фигуру. Я убираю её с дороги. Вы вдвоём создаёте обходной путь, о котором не сообщаете мне. Что произойдёт при следующем повороте?

— Неожиданность, — предположил Разл.

— Разрывы Причинности!

Комната содрогнулась от голоса Иггеардриля. Пирожные подпрыгнули на подносе. Пстой машинально поймал одно и спрятал в карман, спасая на будущее.

— Один оборванный переход разросшаяся История переживёт, — продолжил бог Представлений. — Остальные линии удержат целое. Но если мы будем тянуть события в разные стороны, разрывы начнут множиться. Слушатели перестанут верить в связь причин и последствий, и тогда История рассыплется. Сначала исчезнет финал. Потом начало. Затем забудутся персонажи и всё, что возникло вместе с ними. И когда исчезнет последняя память об Истории, следом исчезнет её создатель.

Пстой побледнел.

— Создатель или создатели? — спросил он.

— Хочешь проверить?

— Нет. Очень низкая вероятность, что мне понравится результат.

Даже узоры на лице Разла стали медленнее.

Иггеардриль выпрямился.

— Поэтому с этого момента вы ничего не добавляете без моего разрешения.

— А ты не станешь вычищать из Истории всё, чего не было в твоём плане, — сказал Разл. — Иначе ради чего мы вообще старались сделать её интереснее?

— Это моя История.

— Уже не только твоя. Ты сам только что объяснил почему.

Новый посох скрипнул снова.

Пстой быстро встал между ними. Для этого ему пришлось забраться на стул, иначе разделительная роль выглядела неубедительно.

— Нужно соглашение! — объявил он. — Наши вмешательства уже вошли в сеть Причинности и связали нас с результатом. Если мы продолжим действовать друг против друга, пострадают все. Иггеардриль сохраняет уже сложившуюся линию. Мы больше не вмешиваемся в его Историю.

— Подозрительно разумно, — заметил Разл.

— Предусмотрительность.

Иггеардриль посмотрел на нити. Они не исчезнут от его возмущения.

Лая уже встретила Аша и Вормота. Их решение вести её наверх позволило Скорпоеду увидеть девочку и похитить. Похищение заставило Аша броситься следом, Вормота – потребовать спасения, а Шейлу – превратить политическое противостояние в открытую войну. Теперь поступки каждого становились причинами поступков остальных. Сюжетные линии переплелись так тесно, что удалить одну из них, не оборвав десятки связей Причинности, было уже невозможно.

Иггеардриль мог вырвать Лаю. Но тогда Скорпоед похитил бы несуществующую пленницу, Вормот отправился бы спасать неизвестно кого, а Шейла начала бы войну без события, которое вынудило её действовать. Зрители увидели бы оставленные дыры. Почувствовали фальшь. А хуже всего – решили бы, что великий Иггеардриль не сумел справиться с персонажем, которого, по их мнению, сам же и создал.

— Хорошо, — произнёс он. — Девочка остаётся.

Пстой облегчённо сел прямо на спинку стула, с которого не успел слезть.

— Но никаких новых подарков, — продолжил Иггеардриль. — Никакого оружия из воздуха, спасительных дверей, внезапных союзников и особенно предметов, которые решают задачу вместо персонажа.

— Набор не решил задачу, — заметил Разл. — Лая едва не погнула первую отмычку.

— Тем лучше. Значит, в следующей части она заслужит свободу сама.

Иггеардриль взял чистую карточку и написал:

«Лая учится открывать замок».

Показал её обоим.

— Это мой поворот. Не трогать.

— Даже если она сломает все крючки? — спросил Пстой.

— Не трогать.

— А если вернётся Скорпоед?

— Не трогать.

— А если…

— Никаких «если». Больше вы не тронете Историю своими шаловливыми руками.

Пстой достал книжку и записал условие. Ниже добавил шесть уточнений мелким почерком.

— Теперь уходите. Публика ждёт четвёртую часть.

Разл поднялся.

— Признай: с девочкой стало интереснее.

— Уходи.

— Воспринимаю это как признание.

Боги Случайности и Предусмотрительности исчезли. Поднос с пирожными тоже. Стол, три стула и стены растворились следом, возвращая Иггеардриля за кулисы амфитеатра.

Он остался один среди декораций.

Почти один.

На внутренней стороне занавеса темнела складка, слишком глубокая даже для тяжёлой ткани. Из неё за карточками наблюдал единственный глаз. Он видел, как вмешательства троих богов становились причинами новых событий, как результат связывал соавторов с Историей и как страх исчезновения заставил противников договориться.

Иггеардриль надел золотую улыбку и вышел к зрителям.

Глаз закрылся.

Складка на занавесе медленно расправилась. Проявившийся в её глубине глаз исчез.

Теперь он знал: эта История уже связала с собой всех троих.

Часть четвёртая. Щелчок

Первые попытки показали: одного понимания устройства замка недостаточно.

В учебных материалах ПА-ПЫ его корпус был показан в разрезе. Каждая деталь находилась перед глазами, разные части выделялись цветом, а рядом появлялись пояснения. Здесь Лая видела только скважину. Всё остальное приходилось искать кончиком тонкого крючка, просунув обе руки между прутьями и вывернув левое запястье.

Первым делом требовалось понять, в какую сторону движется засов.

Лая вставила Г-образный инструмент в нижнюю часть скважины и осторожно надавила вправо. Металл не поддался. Она попробовала влево и ощутила едва заметное движение. Не открытие – только свободный ход механизма до первой преграды.

Значит, влево.

Она сохранила давление и ввела крючок выше. Тот встретил внутри несколько пружинящих деталей. Лая подняла первую. Она двигалась легко, но сразу опускалась обратно. Вторая застряла почти внизу. Третья ушла слишком высоко, и одновременно перестал двигаться Г-образный инструмент.

Лая отпустила обе руки.

Внутри замка тихо перестукнулись металлические пластины, возвращаясь на место.

Первая попытка дала больше сведений, чем все прежние размышления. Деталей было не меньше четырёх. При неправильном положении одной из них засов блокировался. Давление позволяло удерживать правильно выставленные пластины, но если давить слишком сильно, заклинивало весь механизм.

Лая повторила попытку.

Потом ещё раз.

На шестой крючок соскользнул и с неприятным звоном ударил по корпусу замка.

Она замерла.

Сверху никто не отозвался. Не заскрипели ступени, не звякнули ключи. Где-то далеко хлопнула дверь, однако звук пришёл не с лестницы.

Лая выждала и продолжила.

На девятой попытке заболело запястье. Приходилось держать руку в одном положении слишком долго, а пальцы начинали дрожать от постоянного слабого напряжения. Лая села на пол, прижалась плечом к решётке и попробовала работать ниже. Угол стал удобнее для правой руки и хуже для левой.

На двенадцатой попытке она поняла, что каждый раз начинала не с той пластины.

На тринадцатой – что правильная последовательность менялась от силы давления. Слишком сильно повёрнутый натяжитель заставлял первую пластину казаться неподвижной, хотя на самом деле её удерживал перекошенный засов.

На пятнадцатой тонкий крючок застрял.

Лая потянула его на себя. Инструмент не вышел.

Она перестала дышать и медленно ослабила натяжение. Внутренние детали одна за другой опустились. Крючок освободился, но его конец заметно погнулся.

Лая стиснула зубы. Она уже испортила один из немногих крючков, способных войти в эту скважину. В наборе оставались десятки инструментов, но большинство предназначалось для других замков. Если она погнёт остальные подходящие, второго свёртка из окна не упадёт.

Она убрала погнутый крючок в отдельный кармашек и выбрала другой – немного толще, с более коротким концом. Разжала и снова сжала пальцы, возвращая им точность, и только после этого продолжила.

Лая закрыла глаза.

Теперь железная коробка не отвлекала. Остались прикосновения и звук. Натяжитель сдвинул механизм до упора. Крючок нашёл первую пластину. Лёгкое нажатие. Короткий скрип. Следующая.

За стеной кто-то прошёл по улице. Высокое окно пропустило обрывок разговора и запах дыма. Потом снова стало тихо.

Вторая пластина поднялась и задержалась.

Третья щёлкнула.

Лая осторожно надавила на четвёртую.

Все детали разом сорвались вниз.

Она открыла глаза.

Замок остался заперт.

За время испытаний ПА-ПА никогда не предлагал ей остановиться. Если Лая падала, он отмечал причину, ждал, пока она поднимется, и запускал следующий участок. Если она ошибалась, он сохранял результат ошибки. Если задание оказывалось невыполнимым, ПА-ПА менял условия – но только после того, как невозможность была доказана.

Сейчас никто не записывал её попытки. Никто не собирался менять условия. А доказательство невозможности означало, что она останется за решёткой.

Лая начала снова.

Она перестала считать попытки после тридцатой.

Свет в высоком окне медленно угас. Камера стала серой, затем почти чёрной. Глаза приспособились, но разглядеть инструменты в кармашках уже не получалось. Лая выбирала их на ощупь, запоминая место каждого.

Пальцы болели. На внутренней стороне запястья решётка натёрла кожу. Всякий раз, когда Лая меняла положение, плечо отзывалось болью после дороги и удара о каменный пол.

Главной опасностью оставался голод.

Она достала из кошеля сохранённый хлеб, разделила на четыре части и съела одну. Хотелось сразу взять вторую. Лая убрала остальные обратно. Еды требовалось достаточно, чтобы не провалиться в защитный сон, но неизвестно, сколько ещё она проведёт в камере.

После короткого отдыха пальцы снова слушались.

Лая вернулась к замку.

Теперь она не пыталась открыть его при каждой последовательности. Сначала составляла карту внутреннего пространства. Где начиналась каждая пластина. Насколько высоко могла подняться. В какой момент сопротивление становилось настоящим, а в какой возникало из-за слишком сильного давления на засов.

Нельзя увидеть – можно измерить.

Нельзя измерить сразу – можно повторить.

Нельзя повторить одинаково – нужно найти причину различия.

Этому ПА-ПА научил её хорошо.

На лестнице послышался шаркающий шаг.

Лая выдернула инструменты, обернулась и раскрыла кошель. Свёрток исчез в звёздной глубине целиком, даже не растянув горловину. Следом она убрала натяжитель и крючок. Закрыла защёлку, легла на каменную лежанку и повернулась лицом к стене.

Шаги приблизились.

— Живая там? — спросил тюремщик.

Лая узнала голос человека, который принёс её сюда. Слово было незнакомым, но вопросительная интонация не требовала перевода.

Она не пошевелилась.

— Вот и лежи. Важная гостья, чтоб тебя.

Через нижний промежуток между прутьями он протолкнул кружку воды и новый кусок хлеба. Потом нагнулся, собираясь забрать прежний поднос.

Лая оставила на нём миску и ложку. Исчезновение посуды заметили бы сразу, а деревянная ложка не стоила риска. Пропажа могла заставить тюремщика осмотреть камеру внимательнее.

Мужчина поднял поднос.

— Скорпоед велел кормить. Я кормлю. А не проснёшься – мне же потом и виноватым быть.

Он постоял ещё несколько мгновений. Лая слышала тяжёлое дыхание и тихое позвякивание ключей у его пояса. Они находились совсем рядом, но стоило тюремщику заметить её руку – и вместо тихого побега началась бы драка с вооружённым взрослым.

Тюремщик ушёл.

Лая дождалась, пока шаги стихнут за верхней дверью, и села. Выпила половину воды. Хлеб спрятала в кошель, не откусывая: прежних трёх кусков пока хватало.

Потом проверила камеру.

На полу возле решётки осталась тонкая металлическая стружка. Лая собрала её влажным пальцем. На корпусе замка появились свежие царапины, но снаружи их можно было заметить только если нагнуться к самой скважине. Погнутый крючок она выпрямила маленькими щипцами из набора и больше не использовала.

Работа продолжилась.

Ночь Лая измеряла не временем, а признаками усталости. Сначала снова заболело запястье. Потом холод от каменного пола начал пробираться сквозь комбинезон. Затем звуки с улицы почти исчезли. Несколько раз она прекращала работу, ела хлеб и ходила по камере, разминая ноги.

Защитный сон не возвращался. Пока.

Однажды Лая поймала себя на том, что в четвёртый раз повторяет движение, уже признанное неправильным. Она немедленно легла и закрыла глаза. Не спала – только позволила мышцам расслабиться и считала вдохи. После пятисот поднялась, выпила оставшуюся воду и снова взяла инструменты.

К этому моменту Лая уже разобралась во внутреннем устройстве замка.

Четыре пластины. Первая требовала почти незаметного подъёма. Вторая застревала, если тронуть её раньше третьей. Четвёртая казалась правильно выставленной дважды: сначала давала слабый ложный щелчок, затем поднималась ещё немного. Последней следовало вернуться ко второй.

Лая вставила натяжитель.

Давление влево. Совсем слабое.

Третья пластина.

Первая.

Четвёртая до ложного щелчка и выше.

Вторая.

На этот раз она почувствовала, как та задержалась на самом краю.

Лая чуть усилила давление.

Внутри железной коробки что-то сдвинулось. Не отдельная пластина – весь засов.

Она не позволила себе потянуть сильнее. Вернула крючок ко второй детали, подняла её ещё на волос и медленно повернула натяжитель.

Замок щёлкнул.

Громче, чем в любой предыдущей попытке.

Лая замерла, удерживая инструменты. Ждала, что пластины снова обрушатся и придётся начинать сначала.

Ничего не упало.

Она вынула крючок и натяжитель. Положила их на пол. Обхватила прут обеими руками и потянула.

Решётчатая дверь двинулась наружу.

Петли ответили протяжным скрипом.

Лая сразу остановила дверь. Открылась лишь узкая щель, в которую проходили пальцы. Этого хватило: замок действительно больше не держал.

Из высокого окна падал бледный утренний свет.

Она не знала, сколько времени провела за работой. Знала только, что Скорпоед обещал вернуться, а Аш и Вормот всё ещё находились где-то в незнакомом городе.

Хотелось распахнуть дверь и бежать по запомненному пути к Шахте.

Лая закрыла решётку, не позволяя защёлке войти обратно в паз. Со стороны камера выглядела запертой. Затем убрала инструменты в свёрток, свёрток – в кошель и проверила лестницу.

Два пролёта вели к обитой металлом двери. За ней Лая различила по меньшей мере пять мужских голосов. Кто-то ходил по комнате, кто-то двигал тяжёлые предметы. Один голос отдавал короткие распоряжения, остальные отвечали. Несколько раз повторилось имя Скорпоеда.

Путь из камеры был открыт.

Путь из здания – нет.

Лая бесшумно вернулась в камеру и прикрыла решётку. С замком она справилась. Теперь предстояло найти способ пройти мимо стражи наверху.

Союз без доверия

Пока подъёмник тащил их к поверхности, Шейла успела составить три плана.

Первый требовал немедленно собрать всех «Черноруких», ворваться в логово Скорпоеда и вытащить Лаю. Он был самым приятным – и самым тупым. Людей «Жала» было больше, они лучше дрались, а для штурма укреплённого дома требовалось хотя бы знать, где держат пленницу.

Второй начинался с переговоров. Он занимал время, которого у Лаи могло не оказаться.

Третий пока состоял из одного обещания, данного Вормоту: решить вместе.

Шейла посмотрела на него. Великан сидел у решётки, привалившись спиной к металлической стенке. Правую руку ему примотали к груди обрезанной перевязью. Лицо посерело от боли, борода слиплась от шахтной пыли, но взгляд оставался ясным. Он следил только за Ашем.

Мальчик лежал, положив голову ему на бедро. Дышал ровно. Иногда вздрагивал во сне и сжимал пальцы, словно пытался удержать чью-то руку.

Шейла знала, чью.

— Когда поднимемся, вы оба останетесь в «Радости», — сказала она.

Вормот перевёл взгляд на неё.

— Нет.

— У тебя сломана рука. Аш едва стоит.

— Поэтому полежим, пока ты решаешь, как вернуть Лаю. Потом пойдём с тобой.

— Я не сказала, что пойду сама.

— Сказала внизу.

Шейла помнила каждое слово. Ей просто не понравилось, что он тоже помнил.

— Сначала дождёмся наблюдателей.

Вормот кивнул. Не согласился и не отказался. Оставил решение до тех пор, пока появятся факты. Именно поэтому люди шли за ним, хотя сам он никак не мог этого понять.

Подъёмник достиг поверхности далеко не сразу. За это время Шейла успела отказаться от первого плана, перестроить второй и признать: третий был не планом, а правилом, которого ей ещё предстояло научиться придерживаться.

У выхода из кабины их ждали двое её людей. Увидев руку Вормота, один сразу снял куртку, а второй бросился к ближайшим домам и вернулся с двумя короткими дощечками прежде, чем всех успели вынести из подъёмника. Оба смотрели на великана так, будто раньше считали рассказы о его размере преувеличением, а теперь увидели, что рассказчики были недостаточно убедительны.

Наблюдатель со шрамом на подбородке подошёл к Шейле, пока остальные помогали вынести Аша.

— Девочка в главном доме «Жала», — тихо сообщил он. — Скорпоед сам донёс её до площади, потом передал своим. Внесли через восточную дверь. Из здания не выносили.

— Сколько охраны?

— Пятеро внутри или у входов. Может, больше. Основные силы ушли к торговому кварталу и перекрывают дороги от особняка Воротилы. Другие собираются на юге.

Скорпоед ждал, что они обратятся к Воротиле. Перекрыв дороги от его особняка, он сам показал, чего опасался: союза торгового и Весёлого кварталов.

Значит, Шейла выбрала верное направление.

— Второй наблюдатель остаётся возле дома, — сказала она. — Пусть считает всех входящих и выходящих. Не приближаться, не пытаться освободить Лаю в одиночку. Если её переведут – проследить.

— А мне?

— Найди человека у торгового квартала. Мне нужны точные посты «Жала» и сколько людей на каждом. Потом возвращайся в «Радость».

Человек ушёл, затерявшись среди шахтёров ещё до того, как Шейла отвернулась.

В Весёлом квартале уже строили баррикады.

Перевёрнутые тележки перегораживали широкие улицы не полностью, а так, чтобы между ними могли пройти двое. Рядом лежали доски, мешки с камнем и связки пустых бутылок. На крышах дежурили люди без одинаковых повязок или знаков. По виду – хозяева домов, защищавшие своё имущество. На деле каждый знал, какой переулок перекрыть по первому сигналу.

Шейла готовила квартал к нападению Скорпоеда с того момента, как решила выдвинуть Вормота.

Она подготовила укрытия, пути отхода, воду, лекарства и людей.

Не подготовила только самого Вормота.

У задней двери «Крыскиной радости» Аш пришёл в себя. Открыл глаза, увидел незнакомые руки, которые пытались снять его с плеча великана, и сразу начал вырываться.

— Лая!

— Мы знаем, где она, — сказала Шейла.

Мальчик перестал дёргаться.

— Где?

— В доме Скорпоеда. За ней следят двое моих людей.

— Тогда почему мы идём сюда?

Вопрос прозвучал не обвинением. Хуже – искренним непониманием.

— Потому что нас недостаточно, чтобы войти туда и выйти вместе с ней.

Аш посмотрел на вооружённых людей во дворе, на баррикаду в конце улицы, затем на сломанную руку Вормота.

— Сколько нужно?

— Это мы и выясним.

Доходяга осмотрел пострадавшую руку и подтвердил перелом. Новость никого не удивила, меньше всех – самого раненого. Дощечки обмотали полосами ткани, руку закрепили плотнее. Великан побледнел, но ни разу не попросил остановиться.

Аша усадили за стол, поставили перед ним миску бульона и положили рядом две лепёшки. С бульоном он справился раньше, чем Шейла успела сесть, а лепёшки проглотил почти не жуя. Она молча положила перед ним третью. Только после этого мальчик перестал дрожать, хотя под глазами остались тёмные круги.

Пока они ели, приходили донесения.

Люди Скорпоеда окружили торговый квартал, но внутрь не входили. У восточных ворот стояло больше двух десятков. На южной улице – ещё около пятнадцати. Небольшие отряды следили за проходами к Весёлому кварталу и Шахте. Из «Когтей» остались только те, кто вернулся из Шахты вместе со Скорпоедом; теперь все они охраняли главное логово.

Главарь «Жала» потерял в Шахте лучших бойцов, но всё ещё мог выставить втрое больше людей, чем Шейла.

И он правильно угадал её следующий шаг.

Она расстелила на столе карту и отметила посты угольными крестами.

— Он хочет запереть нас здесь и отрезать от Воротилы, — сказал Вормот.

— Тебя он запирает. Мне оставляет путь обратно в Весёлый квартал.

— Надеется, что воспользуешься?

— Рассчитывает. После Шахты он знает, что мы действуем вместе, и хочет проверить, сколько стоит этот союз.

Шейла провела пальцем вдоль улицы, свободной от отмеченных постов. Она была свободна слишком очевидно. Если направить туда отряд, люди Скорпоеда пропустят его подальше от квартала, а затем закроют путь назад.

— Значит, нам всё равно нужен Воротила? — спросил Аш.

— Нужны его штурмовики, — поправила Шейла. — Или хотя бы причина, по которой они не выступят против нас.

— Он поможет?

— Воротила помогает только тогда, когда бездействие обходится дороже.

— А сейчас дороже?

Шейла посмотрела на кресты вокруг торгового квартала.

— Предоставим ему возможность подсчитать.

Она выбрала четверых людей для сопровождения. Двое должны были провести их по проходным дворам, двое – вернуться с ответом, если делегацию не пропустят обратно. Вормот молча поднялся.

— Прежде чем выйдем, — сказала Шейла, — мне нужно твоё разрешение.

Он нахмурился.

— На что?

— Я использую твоё выдвижение в разговоре с Воротилой. Он должен увидеть в тебе не только человека, которого хочет убить Скорпоед, но и следующего мэра. Тогда помощь нам станет вложением в будущую власть.

— Я ещё не согласился быть мэром.

— Знаю.

— А городу уже сказала.

Шейла выдержала его взгляд.

— Да.

— Теперь спрашиваешь?

— Теперь спрашиваю.

Вормот долго молчал. За стеной Гниляк ругался на кого-то, неправильно поставившего тележку в баррикаду. Во дворе звенели бутылки. Квартал готовился расплачиваться за решение, которое Шейла приняла одна.

— Говори Воротиле что нужно, — наконец сказал Вормот. — Если это поможет Лае. Но не обещай ему ничего от моего имени.

— Не обещаю.

Это не было прощением. Шейла его и не заслужила.

Когда она впервые увидела Вормота, он тоже стоял между ней и опасностью.

Шейла тогда только прибыла в Крыгород. У неё не осталось семьи, денег и места, куда можно вернуться.

Империя покорила её родные острова и увезла весь правящий род в Аллегорию. Родители, братья и сёстры умерли там от болезни один за другим. Шейла осталась последней – без престола, сторонников и права вернуться на родину. Империя больше не видела в ней ни угрозы, ни ценного заложника и просто выпустила за ворота.

Несколько месяцев она жила на столичных улицах. Просила милостыню, когда могла заставить себя просить. Воровала, когда голод оказывался сильнее гордости. Однажды украла хлеб не у того торговца, попалась городской страже и получила пожизненную ссылку за стоимость одной буханки.

Так Шейла оказалась в Крыгороде. Она бродила по незнакомым улицам до темноты, не понимая, где разрешат переночевать и сколько дней человек способен прожить, воруя еду по кусочку.

В Весёлом квартале её окружили пьяные шахтёры. Сначала они смеялись и спрашивали, не заблудилась ли островная принцесса. Потом подошли ближе. Один ухватил Шейлу за рукав, другой встал у неё за спиной, отрезая путь к улице. Смеяться перестали все, кроме того, кто её держал. Отпускать её не собирались.

Вормот стоял у входа в «Крыскину радость». Даже согнувшись под низким навесом, он возвышался над шахтёрами на голову. Сперва велел мужчине отпустить Шейлу. Тот попытался ответить шуткой и дёрнул её к себе.

Вормот подошёл, сомкнул пальцы на его запястье и сжал. Улыбка сползла с лица шахтёра. Пальцы разжались сами. Тогда Вормот поднял его за ворот, переставил на несколько шагов в сторону и спросил остальных, нужно ли повторить объяснение для каждого. Желающих не нашлось.

Он не потребовал благодарности, не спросил, чем она расплатится, и не попытался решить за неё всю оставшуюся жизнь. Просто отвёл в «Крыскину радость», договорился о работе за еду и кров и ушёл. Возможность превратить помощь в долг, а долг – во власть над человеком, как будто даже не пришла ему в голову.

Шейла много лет считала это добротой.

Только теперь начала понимать, что дело было ещё и в уважении к чужому выбору.

До торгового квартала они добрались через кухню пивной, два соединённых погреба и двор красильщика. В обычное время этот путь занял бы вдвое меньше. Сейчас приходилось ждать сигналов, обходить наблюдателей «Жала» и один раз пережидать дозор в пустом сарае. Вормот вошёл туда только боком и пригнув голову, а потом занял почти всё пространство между стенами.

Аш шёл сам. Шейла дважды замечала, как он опирается ладонью о стену, когда думает, что никто не смотрит. Оставить его в «Радости» можно было только связанным. Вормот предлагать этот способ не стал.

За последним двором начиналась территория «Купцов». Разница была видна сразу. Побелённые стены без трещин. Целые крыши. Выметенная с камней пыль. Между лавками ходили наёмные сторожа, а возле складов стояли настоящие телеги с одинаковыми колёсами – не собранные из трёх разных развалин.

По обе стороны улицы торговались люди. Один шахтёр кричал, что ещё вчера кирка стоила на целый магкамень дешевле. Продавец отвечал, что за Куполом дорожает железо. Оба знали: ни один из них не может проверить, что происходит за Куполом и почему меняется цена.

Проверять мог Воротила.

Через его склады проходили еда, ткань, масло, инструменты и почти все редкие вещи, которые Крыгород не умел производить сам. Обратно уходили магкамни. Власть Скорпоеда держалась на страхе. Власть Шейлы – на сведениях и связях. Воротила управлял тем, без чего и испуганные, и осведомлённые люди всё равно не могли жить.

Штурмовики возле его дома были ещё одним товаром. Опытные бойцы получали хорошую еду, настоящее оружие и плату, которую не предлагала ни одна банда. Они охраняли имперских геологов во время геологоразведки и помогали зачищать самые опасные гнёзда подземных тварей. За огромную плату, разумеется. Любили ли они хозяина, значения не имело. Пока Воротила платил, они исполняли приказ.

Шейле было достаточно, чтобы в нужный момент они выполнили один приказ.

Особняк Воротилы белел среди лавок так, словно строитель пытался возвести не дом, а памятник деньгам. Золотая краска покрывала карнизы, колонны и даже водосточные желоба. Возле входа стояли штурмовики в настоящих доспехах. Не шахтёры с дубинами, а люди, умеющие держать строй и не смотреть на огромного раненого посетителя как на чудо.

Шейла насчитала восемь снаружи. Наверняка ещё столько же внутри.

Вот сила, которой ей не хватало.

Именно поэтому Воротила запросит за неё больше, чем она захочет заплатить.

Перед входом им навстречу вышел человек в чёрной накидке. Лицо скрывал высокий ворот, зато на поясе висел изогнутый нож «Ядовитого когтя». Он коротко поклонился Шейле, задержал взгляд на шине Вормота и улыбнулся так, словно уже получил ответ, за которым приходил.

Великан шагнул к нему.

Шейла взяла великана за здоровую руку.

— Пусть унесёт Скорпоеду надежду, — тихо сказала она. — Отберём её позже.

«Коготь» прошёл мимо. Двое штурмовиков у двери не попытались задержать ни его, ни их. Воротила действительно ещё выбирал сторону.

Их провели в обеденный зал. На столе уже стояли фрукты, хрустальные бокалы и три кувшина. Аш замер возле блюда с яблоками. Посмотрел на Вормота, дождался кивка и взял одно. Потом второе убрал за пазуху.

— Бери ещё, — сказала Шейла. — Здесь всё выставлено именно для того, чтобы мы заметили, сколько хозяин может позволить себе не съесть.

— А если он обидится?

— Значит, в следующий раз не станет хвастаться едой перед голодным ребёнком.

Двери распахнулись.

Двое слуг одновременно объявили:

— Его наивысшее благороднейшее достоинство, великий и несравненный Воротила!

Тот, кого слуги только что назвали великим и несравненным, оказался молодым, невысоким и толстеньким. Он вошёл быстрой мелкой походкой, но у самого порога спохватился и замедлил шаг, изображая важность. Белый кафтан был расшит золотом так густо, что ткань на плечах почти не сгибалась. Круглое лицо изображало радушие. Глаза сразу нашли шину на руке Вормота, пыль на одежде Шейлы и яблоко в руке Аша.

Он уже начал считать.

— Друзья мои! — пропищал хозяин дома. — Какое счастье видеть вас живыми. До меня дошли совершенно чудовищные слухи.

— Настолько чудовищные, Томатоа, что ты окружил дом охраной? — спросила Шейла.

Один из слуг у двери едва заметно поднял брови. Для всего Крыгорода хозяин оставался Воротилой. По имени его называли лишь немногие, кто знал его задолго до появления грозного титула. Шейла была одной из них – и напомнила об этом намеренно.

— Это обычная предусмотрительность торгового человека.

— А люди Скорпоеда на всех твоих выходах – обычные покупатели?

Улыбка Томатоа дрогнула и восстановилась.

— Давайте сначала выпьем. Вы пережили тяжёлую ночь.

— Лая переживает её до сих пор.

Томатоа сел. Вино себе не налил. Вместо него наполнил бокал яблочным соком из самого неприметного кувшина.

— Полагаю, так зовут девочку. Мне сообщили, что Скорпоед увёз её.

— Его человек уже приходил к тебе? — спросила Шейла.

Томатоа поднёс бокал ко рту и передумал пить.

— Допустим.

— Что он предложил?

— Не вижу причин пересказывать содержание частных переговоров.

— Весёлый квартал после того, как «Жало» уничтожит моих людей?

По короткой паузе Шейла поняла, что угадала.

— Весь квартал, — признал Томатоа. — Таверны, игорные дома, ломбарды. Предложение весьма щедрое.

— Особенно со стороны человека, которому квартал не принадлежит.

— После победы будет принадлежать.

— Кому?

Томатоа вздохнул.

— Шейла, дорогая, я слишком устал для игр в вопросы.

— Тогда ответь один раз. Когда «Черноруких» не станет, у кого в городе останутся вооружённые люди?

— У меня. И у Скорпоеда.

— Чьих будет больше?

— Его банда не умеет держать строй.

— Поэтому он обложит твой квартал постами и подождёт. Как сейчас. Сколько дней твои лавки проживут без покупателей? Сколько продержится охрана, если он перекроет еду с рынка и начнёт предлагать двойную плату тем, кто перейдёт к нему?

— Товары проходят через меня.

— Пока он признаёт твои правила. Сегодня Скорпоед удвоил квоту бригады после того, как она вернулась из Шахты. Завтра он назначит свою цену за право везти товары по твоим улицам. Потом потребует свою долю со всего, что проходит через твои склады. Когда ты откажешься, он объяснит твоим же штурмовикам, что во всём виновата твоя жадность.

Томатоа посмотрел на Вормота.

— А будущий мэр, разумеется, сохранит мои права?

Шейла не ответила за него.

Вормот отложил яблоко, которое держал для Аша.

— Будущий мэр пока сидит у тебя за столом, — сказал он. — Если соглашусь на должность, права будут одинаковыми для всех. Твои тоже.

Томатоа поморщился.

— У Скорпоеда предложение звучало выгоднее.

— Так соглашайся, — ответил Вормот.

— А ты не особенно старательно ищешь союзников.

— Я не торгую тем, что мне не принадлежит.

Томатоа посмотрел на Шейлу так, словно это она нарочно привела на переговоры человека, неспособного красиво лгать.

Отчасти так и было.

— Скорпоед не оставит тебе торговлю, — сказала Шейла. — Ты это уже понял, иначе его человек сидел бы здесь, а нас остановили бы у двери. Вопрос не в том, вступишь ли ты в войну. Вопрос – когда и на чьей территории она начнётся.

Томатоа покрутил бокал между ладонями.

— Даже если соединить моих штурмовиков с твоими людьми, у Скорпоеда останется численное преимущество. Вы предлагаете мне рискнуть всем ради надежды, что раненый шахтёр сумеет добраться до лучшего убийцы в Крыгороде.

— Нет, — сказала Шейла. — Я не прошу отдавать мне штурмовиков.

Томатоа впервые удивился по-настоящему.

— Тогда зачем ты пришла?

— Мне нужен путь к Скорпоеду, которого не видят его посты. И помощь с теми, кто попробует вернуться в главное логово, когда мы ударим.

— Если бы у меня имелся тайный путь через весь город, полагаешь, я стал бы сидеть здесь в окружении?

— Ты сидишь спокойно. Значит, либо путь есть, либо из дома ведёт ещё один выход. В обоих случаях разговор продолжает иметь смысл.

Томатоа попытался возмутиться, но вместо этого выпил сок.

— Не люблю, когда ты приходишь без приглашения.

— Я пришла по собственной воле. В Крыгороде это скоро станет модным.

Несколько мгновений он рассматривал её поверх бокала. Потом поставил его и позвонил в медный колокольчик.

Вошедшим слугам Томатоа приказал оставить фонари, верёвки, две кирки и выйти. Дождался, пока двери закроются.

— Под домом есть старые тоннели, — сказал он. — Они идут на запад, под торговым кварталом, и, если верить моим людям, достигают центра города. Один выход находится здесь. Другие я не искал: меня вполне устраивало знать, что в случае неприятностей смогу исчезнуть из собственного кабинета.

— Почему не пользуешься ими сейчас?

— Потому что тоннели древнее Крыгорода. Карты нет. Часть проходов обвалилась, часть уходит так глубоко, что воздух там становится тёплым. А последние двое, которых я отправил проверить путь, не вернулись.

Вормот поднялся.

— Показывай.

— Ты услышал последнюю часть?

— Услышал.

Шейла удержала его взглядом.

— Сначала условия.

Томатоа расправил рукав кафтана.

— Разумеется. Если вы погибнете внизу, я никогда не слышал ни о каких тоннелях и не обещал вам помощи. Если доберётесь до логова Скорпоеда и подадите сигнал, я сделаю так, чтобы его постам стало не до вас. Самых преданных это не остановит.

— Их остановлю я, — сказала Шейла. — Перекрою кратчайший путь через Кротиную улицу и приму остальных на Весёлой площади.

— Ты оставишь Вормота без своих людей?

— Дам ему столько времени, сколько смогу купить.

— А если он не успеет?

— Тогда Скорпоед получит и Весёлый, и торговый кварталы. Только уже без обещаний поделиться.

Томатоа помолчал и протянул руку.

Шейла не пожала её сразу.

— После сигнала ты начинаешь действовать, даже если к тому времени люди Скорпоеда ещё не напали на твои лавки.

— Согласен.

— И не предупреждаешь «Жало» о тоннелях, если решишь, что мы не вернёмся.

— Дорогая, я всё же торговец, а не самоубийца.

— Скажи это прямо.

Томатоа перестал улыбаться.

— Я не сообщу Скорпоеду о вашем пути и начну отвлекать его людей, когда получу сигнал.

Только после этого Шейла пожала протянутую ладонь.

Союз получился хрупким, трусливым и построенным на совпадении интересов.

Другого в Крыгороде не требовалось.

Выход скрывался в кладовой под деревянным настилом. Когда слуги отодвинули ящики и подняли доски, снизу дохнуло сыростью. Железная лестница уходила в темноту глубже, чем доставал свет фонаря.

Высокий разведчик Шейлы проверил крепления и начал спускаться первым. Следом отправился его низкорослый напарник. Оба умели двигаться тихо, замечать следы и возвращаться, когда задание становилось хуже любопытства.

По крайней мере, до сегодняшнего дня.

Шейла закрепила на голове фонарь и взяла кирку.

Вормот попробовал сделать то же одной рукой. Она молча помогла затянуть ремень.

— Я иду с вами, — сказал Аш.

— Нет, — одновременно ответили Вормот и Шейла.

Мальчик встал перед лазом.

— Лаю забрали из-за того, что она пошла с нами. Я не останусь есть яблоки, пока вы её спасаете.

— Внизу пропали люди, — сказала Шейла.

— В Шахте тоже пропадали.

— Это не довод в твою пользу.

— Я нашёл Лаю на шестнадцатом. И магкамни показывали мне дорогу. Вдруг под городом тоже есть что-то, чего вы не заметите?

Шейла посмотрела на Вормота. Ещё недавно он просто поднял бы мальчика и отнёс подальше от лестницы. Сейчас молчал, позволяя Ашу закончить.

— Если скажу остаться, ты послушаешь? — спросил он.

Аш опустил глаза.

— Нет.

— Честно.

Вормот вздохнул.

— Пойдёшь между мной и Шейлой. Не отходишь ни на шаг. Если прикажем бежать – бежишь туда, куда покажем, а не спасать всех по очереди.

Аш кивнул слишком быстро.

— Словами, — потребовал Вормот.

— Обещаю.

Шейла первой спустилась следом за разведчиками.

Над головой остались золото, фрукты и осторожный союзник. Внизу ждали тоннели, из которых уже не вернулись двое людей Томатоа.

Но впервые с начала войны Скорпоед не знал, откуда придёт следующий удар.

Корабль без моря

Лестница уходила вниз так далеко, что свет из кладовой исчез раньше, чем Аш увидел пол.

Первым спускался высокий разведчик. Луч его налобного фонаря метался далеко внизу, выхватывая из темноты перекладины и круглые заклёпки. Следом двигался низкий напарник, почти не производивший шума. Их имён Аш так и не услышал, поэтому про себя называл высокого Длинным, а низкого Коротким. Предводительница велела мальчику идти за ними, а сама полезла ниже Вормота, чтобы подхватить великана, если сломанная рука не позволит удержаться.

Аш не представлял, как она собирается подхватывать человека, который весил, наверное, как три Шейлы вместе с их фонарями и кирками. Спрашивать не стал. По тону предводительницы было ясно: она уже всё решила и возражений не ждала.

Металл под ладонями становился всё холоднее. Пахло сырой землёй, ржавчиной и чем-то терпким, от чего хотелось облизнуть пересохшие губы, а потом немедленно выплюнуть слюну. Сверху доносилось тяжёлое дыхание Вормота. Он спускался боком, здоровой рукой держась за перекладины, а ноги ставил с такой осторожностью, что лестница почти не дрожала.

Наконец ботинок Аша коснулся земли.

Низкий разведчик отвёл его от лестницы и поднял палец, требуя тишины. Мальчик хотел сказать, что прекрасно видит жесты и не нуждается в объяснениях, но вовремя заметил: мужчина смотрит не на него. Из темноты впереди не доносилось ничего – ни воды, ни шороха лап, ни сквозняка.

Следом за Ашем спрыгнула Шейла. Вормот остался на нижних перекладинах, пока она не сняла с его плеча кирку и не помогла освободить зацепившийся ремень. Уже на земле великан забрал оружие в левую руку.

— Если придётся драться, держитесь у меня за спиной, — сказал он.

— Ты одной рукой будешь? — спросил Аш.

— Левой хватит.

Возразить было нечего. И всё же мальчик решил держаться достаточно близко, чтобы успеть отскочить к здоровому боку.

Под домом Воротилы находился не погреб и не старый ход между соседними зданиями. Тоннель оказался шире шахтного штрека. Вормот мог идти, не задевая плечами стены, а над головой оставалось столько места, что даже посаженный ему на плечи Гниляк не достал бы до свода.

Каменные стены были сложены из одинаковых тёмных блоков. Между ними не виднелось раствора, но даже тонкое лезвие не вошло бы в стыки. Пол покрывала плотная земля без колеи, следов тележек или сточной канавы. На канализацию, о которой говорил Томатоа, это совсем не походило.

— Кто мог такое построить? — шёпотом спросил Аш.

— Тот, кому понадобился тоннель, — отозвалась Шейла.

— Очень полезный ответ.

— Берегу остальные для вопросов, от которых зависит наша жизнь.

Впереди высокий разведчик поднял кулак. Все остановились.

Его низкий напарник присел возле стены. В пыли лежал фонарь: бронзовый корпус позеленел, стекло помутнело и треснуло. На боковой крышке сохранилось изображение весов – тот же знак Аш видел на пряжках штурмовиков возле особняка.

— Один из людей Томатоа? — спросил он.

Шейла кивнула и перевернула находку носком ботинка. Под ней обнаружилось тёмное пятно, а чуть дальше – обрывок ремня с оплавленным краем. Следы вокруг исчезли. Не поворачивали обратно, не уходили к стене – просто обрывались посреди тоннеля.

Низкий мужчина достал кусок мела и поставил над этим местом крест. Затем показал вперёд двумя пальцами.

— Идём, — решила предводительница «Черноруких». — Теперь только вместе.

Разведчики больше не отрывались от группы. Высокий проверял дорогу киркой, прежде чем сделать шаг. Напарник отмечал каждый поворот короткой белой чертой. Аш считал знаки, пока тоннель не начал плавно изгибаться и не запутал все его представления о направлении.

Воздух становился теплее. Стены иногда расходились, пропуская узкие боковые проходы, но те заканчивались обвалами или уходили вниз так круто, что туда пришлось бы спускаться на верёвке. Однажды справа показалась дверь без ручки. В каменной плите не было ни замка, ни петель – только вырезанный круг, перечёркнутый тремя волнистыми линиями.

Аш задержался, пытаясь запомнить знак.

— Не отходи, — сразу произнёс Вормот.

— Я и не отхожу.

— Тогда продолжай не отходить рядом со мной.

Мальчик догнал его. На этот раз слова не обидели. После крысюков, сломанной руки и исчезновения Лаи Аш понимал, почему опекун просит держаться рядом, и делал, как тот просил.

Через несколько поворотов высокий разведчик снова остановился. Но теперь он не поднял кулак, а медленно опустил кирку.

За его спиной кончался тоннель.

Сначала Аш решил, что они пришли к обвалу. Потом лучи фонарей разошлись в стороны и не нашли стен. Проход выводил в огромную подземную полость. Потолок терялся во мраке, земляной пол полого спускался к середине, а на противоположной стороне едва угадывалась чёрная арка следующего тоннеля.

Луч высокого разведчика скользнул по чему-то огромному и бурому, поднялся вдоль накренившейся мачты и остановился на оборванном канате.

Аш узнал очертания – и не поверил.

Посреди пещеры, глубоко под Крыгородом, куда не могла попасть ни одна река, лежал выброшенный неведомо откуда корабль.

Аш знал корабли по книгам Умника. На картинках длинные деревянные суда поднимали паруса, речные баркасы сидели низко в воде, а имперские железные лодки выпускали из труб чёрный дым. Ни одна из них не лежала под городом в пещере, где никогда не было реки.

Этот корабль был металлическим и ненамного короче «Крыскиной радости». Корпус проржавел до бурого цвета, в бортах чернели дыры, остаток мачты торчал под углом. На корме сохранилась рубка с покосившейся дверью. Судно стояло ровно, словно невидимая вода всё ещё держала его на поверхности.

Только воды здесь не было.

Всю середину пещеры покрывало серебристо-серое вещество. Под светом фонарей оно блестело, как металл, но местами прогибалось под собственной тяжестью и медленно разглаживалось. До корпуса оставалась узкая полоса чистой земли: странная поверхность окружала корабль со всех сторон, не касаясь ржавчины.

— Он настоящий? — спросил Аш. — Здесь, под городом?

— Сейчас проверим, — ответила Шейла. — Близко не подходи.

Вормот присел возле края серебристого пятна и поднёс к нему конец кирки. Не коснулся – остановил в ширине пальца.

Поверхность приподнялась следом за железом.

Совсем немного. Будто потянулась.

Великан немедленно убрал оружие. Серебряный бугорок замер, затем снова растёкся до полной гладкости.

— Не наступать, — сказал он.

Никто спорить не стал.

К западному проходу вела извилистая полоса сухой земли. В самом узком месте она проходила возле корабля, оставляя между ржавым бортом и серебристой гладью не больше двух шагов. Высокий разведчик проверил путь рукоятью кирки. Его напарник шёл следом и смотрел не под ноги, а на поверхность по обе стороны.

Она не двигалась.

Добравшись до судна, оба остановились. Дальше сухой участок расходился: одна ветвь огибала нос и тянулась к западной арке, другая заканчивалась у проржавевшего борта.

Вормот повернулся к Шейле.

— Сначала корабль или проход?

— Проход. Лая не станет ждать, пока мы удовлетворим любопытство.

Аш промолчал. Он тоже хотел поскорее найти её. Но отвести взгляд от корабля не мог.

Разведчики двинулись к арке вдвоём. Перед входом высокий мужчина обернулся и дважды стукнул по стене обухом кирки. Условный сигнал отозвался под сводами. Низкий добавил один удар, и оба скрылись в темноте.

Шейла велела ждать. Вормот остался на сухой полосе, закрывая собой путь к западному тоннелю. Мальчику приказали стоять у входа в пещеру, где серебристое вещество находилось дальше всего.

Несколько мгновений ничего не происходило.

Потом из западной арки донёсся один удар.

Второго не последовало.

Предводительница подняла ладонь, не позволяя никому двигаться. Тишина затянулась. Аш услышал собственное дыхание, тихий скрип кожаной перевязи на груди великана и далёкий звон капли, сорвавшейся с невидимого потолка.

— Отзовитесь! — негромко позвала Шейла.

Эхо вернуло её голос.

Западный проход молчал.

Вормот медленно попятился к ним. Серебристая поверхность справа от него дрогнула.

— На корабль, — произнёс он.

— Почему? — спросил Аш.

Слева тоже прошла рябь.

То, что казалось разлитыми по пещере отдельными пятнами, приподнялось одновременно. Серебряная гладь стекла с камней, заполнила сухие промежутки и сомкнулась за их спинами. Дорога к лестнице исчезла.

Аш наконец понял, на что смотрит.

Это была не лужа.

Это было одно существо.

Серебристая масса вздыбилась у западной арки. В прозрачной глубине появились четыре тёмные фигуры. Две давно лишились лиц и одежды; на груди одной ещё блестела зелёная крышка фонаря со знаком весов. Две другие продолжали медленно двигаться.

Высокий разведчик ударил изнутри ладонью. Его пальцы проступили на поверхности и тут же начали погружаться обратно. Рядом низкий напарник согнулся, будто пытался вырвать ноги из густой трясины. Серебро уже поднялось ему до груди.

Шейла шагнула к ним.

Вормот здоровой рукой схватил её за пояс и швырнул к кораблю.

— Прыгайте!

Аш разбежался по исчезающей полосе земли. Серебристый язык метнулся к его ботинку, но мальчик оттолкнулся раньше и обеими руками вцепился в край ржавого борта. Металл застонал. Ноги ударились о корпус и повисли над медленно поднимающейся массой.

Чья-то ладонь сомкнулась на его вороте. Шейла втащила мальчика на палубу и сразу обернулась.

Вормот прыгнул последним. Одной рукой он не мог подтянуться, поэтому врезался плечом в борт и едва не соскользнул. Аш ухватил его за перевязь, Шейла – за ремень на спине. Вместе они перевалили великана через край.

Серебряная волна ударила следом.

Ржавый корпус содрогнулся. Раздалось шипение, такое громкое, будто в пещере разом рассердились сотни Гниляков. От борта повалил жёлтый дым. Волна отпрянула, оставив на металле чистую полосу, и на миг открыла сухое кольцо вокруг корабля.

У западного прохода больше никто не двигался.

Шейла стояла на коленях, прижав здоровую ладонь Вормота к своей груди, чтобы не задеть сломанную руку. Она смотрела на западный проход, побледневшая и неподвижная. Аш понял: сейчас она видела не слизня, а двоих людей, которых сама послала вперёд.

Мальчик посмотрел за борт.

Серебряная поверхность снова приближалась к ржавчине – медленнее, осторожнее. Она обтекала корабль со всех сторон, заполняя каждый путь к обоим тоннелям.

Тварь не могла коснуться их убежища.

Пока не могла.

Ржавый щит

Серебряная гладь остановилась в ладони от корабля.

Три фонаря освещали лишь ближнюю часть пещеры. За узким кругом света лежала темнота, а в ней продолжалось огромное тело слизня. Существо окружало судно, западный проход и дорогу обратно. Иногда по его поверхности проходила медленная рябь. Тогда в глубине появлялись кости, обрывки одежды или металлические пряжки и снова скрывались, словно тварь переворачивала проглоченную пищу.

Шейла поднялась с колен. Несколько мгновений она смотрела туда, где исчезли разведчики, затем проверила крепление своего фонаря и вытащила кирку.

— Они шли вместе, — сказала она. — Смотрели под ноги. Не торопились.

— Эта штука ждала, — ответил Вормот.

— Чувствовала их и сторожила, пока не отошли от корабля.

Великан кивнул.

Аш думал, что Шейла попытается вытащить разведчиков или начнёт винить себя за их гибель. Она лишь подошла к краю палубы и заставила себя смотреть на тварь. Лицо оставалось бледным, но взгляд уже двигался по серебряной поверхности, искал слабое место. Предводительница не могла вернуть двоих погибших и теперь пыталась не отдать слизню ещё троих.

— Это слизень? — спросил мальчик.

Вормот присел рядом, не выпуская кирку из левой руки.

— Похож.

— Они бывают серебряными?

— Нет.

— Такими большими?

— Тоже нет.

— И возле поверхности не живут, — добавила Шейла.

Обычных слизней Аш видел только на рисунках Умника. Студенистые зелёные или жёлтые мешки прятались в углублениях Шахты и ждали, пока кто-нибудь наступит достаточно близко. Они не преследовали добычу и не растекались на половину пещеры. Заметив такую тварь заранее, шахтёры просто выбирали другой проход.

Серебряный бугорок поднялся напротив них. На гладкой поверхности проступило углубление, похожее на огромный рот без зубов. Оно вытянулось к борту, коснулось ржавчины и сразу отпрянуло.

Раздалось шипение. В воздух поднялось облачко жёлтого дыма.

— Почему оно нас не съест вместе с кораблём? — спросил Аш.

— Что-то в корабле ей мешает. Похоже, причиняет боль, — произнесла Шейла. — Нужно понять что именно, пока тварь не решилась потерпеть ради еды.

Вормот подцепил носком ботинка отслоившийся кусок палубы. Дерево рассыпалось по краям, но середина ещё держалась. Великан столкнул обломок за борт.

Тварь поглотила его прежде, чем тот успел упасть. Доска на мгновение застыла внутри прозрачной массы. По древесине пробежали чёрные пятна, края размякли, потом весь кусок распался волокнами и исчез.

Аш отступил от борта.

— Кислота?

— Кислота, — подтвердила предводительница, глядя на то, что осталось от доски.

Она отломила от перил ржавую железную полосу. Металл поддался не сразу; пришлось наступить на основание и несколько раз дёрнуть здоровой рукой. Получившийся обломок женщина бросила туда же.

Слизень снова метнулся навстречу, но на этот раз серебристое тело зашипело вокруг добычи. Жёлтый дым стал гуще. Железо исчезало медленнее дерева, а тварь несколько раз сжималась и пыталась вытолкнуть его наружу. Когда это наконец удалось, на камень упала наполовину очищенная пластина. Серебряная гладь отхлынула от неё почти на шаг.

Вормот посмотрел на борт.

Там, куда прежде ударила волна, ржавчины стало меньше. Под бурой коркой проступал тёмный металл, покрытый потёками. Слизень держался подальше от очищенного места и ещё дальше – от жёлтой пены, собравшейся у основания корпуса.

Аш вспомнил двор за мельницей. Старые инструменты лежали в деревянном корыте, наполненном едкой жидкостью. Умник запрещал трогать её руками, а сам постоянно забывал надеть перчатки. Ржавчина пузырилась, раствор становился рыжим, и учёный объяснял, что кислота не уничтожает всё подряд. Иногда она превращает одно вещество в другое.

— Соль, — сказал мальчик.

Шейла взглянула на него.

— Что?

— Умник чистит железо кислотой. Говорит, ржавчина превращается в какую-то железную соль. А соль убивает слизней.

— Обычная соль, — уточнил Вормот. — Такой мы их отгоняем.

— Может, эта тоже им не нравится. Оно выплюнуло железо.

Предводительница присела возле очищенного участка, стараясь не высовываться за борт. Жёлтая пена медленно оседала. Там, где её касалось серебряное тело, появлялись тёмные пятна.

— Ты прав, — решила она. — Ржавчина защищает корабль. Кислота твари сама создаёт то, от чего ей больно.

Аш почувствовал короткую гордость. Она исчезла, когда он посмотрел на западный проход. Между судном и выходом лежало столько слизня, что ржавчины со всего Крыгорода могло не хватить.

Вормот обошёл палубу, проверяя борта. Корабль был старым, но не целиком железным. Верхний настил и перекрытия рубки сделали из дерева. Металлический корпус проржавел насквозь во многих местах. Если тварь решит терпеть боль и навалится всей массой, убежище долго не выдержит.

Шейла собрала их припасы возле сломанной мачты. Три налобных фонаря. Две кирки. Короткая верёвка. Фляга, в которой оставалось меньше половины воды. Огниво, небольшой мешочек сухого трута и три яблока – два Аш взял со стола Томатоа, третье Вормот незаметно прихватил для него.

Соли не было.

— Можем отломать железо и бросать перед собой, — предложил мальчик. — Оно будет отползать.

Великан покачал головой.

— По одному куску проглотит и выплюнет. Пока дойдём до выхода, от нас останутся кирки.

— Тогда много сразу.

— Если разобрать корпус, оно перестанет держаться подальше отсюда, — сказала Шейла. — Мы разрушим единственное безопасное место, не получив дороги.

Аш взял верёвку и посмотрел на накренившуюся мачту. До западной арки было слишком далеко. Баламут не добросил бы туда крюк, даже если бы нашлось из чего его соорудить.

Они проверили рубку. Внутри сохранились проржавевшие рычаги, погнутый штурвал и шкафчики с раскрытыми дверцами. Всё полезное давно сгнило или рассыпалось от прикосновения. В трюме пахло мокрым железом. Через дыры в корпусе виднелась серебряная масса, но проникнуть внутрь она не пыталась.

Снаружи раздался глухой удар.

Все трое поднялись на палубу.

Слизень собрался у носа в высокий холм и обрушился на корабль. Металл прогнулся. Шипение ударило в уши, ржавые крепления задрожали, из щелей посыпалась труха. Существо отступило почти сразу, однако одна из досок по левому борту треснула и провалилась внутрь.

— Оно учится, — сказал Аш.

— Оно злится, — возразил Вормот.

— Одно другому не мешает, — произнесла Шейла.

Следующего удара ждать никто не захотел.

Великан предложил отвлечь тварь на одном краю пещеры, пока остальные добегут до западного прохода. Он говорил спокойно, будто речь шла о том, кому первым нести фонарь. Предводительница дослушала до конца, затем забрала у него кирку и положила рядом с мачтой.

— Нет.

— Оно пойдёт за шумом. Вы успеете.

— А ты?

— Постараюсь вернуться на корабль.

— С одной рукой через слизня, который только что поймал двух моих лучших разведчиков?

Вормот промолчал.

— Ты сам сказал, что больше не будешь решать за всех, — продолжила Шейла. — Или это правило действует только тогда, когда жертвовать собой собирается кто-то другой?

Лицо великана стало жёстче.

— Я не собираюсь жертвовать.

— Вернёшься? С одной рукой? Нет, Вормот. Ты предлагаешь нам уйти, пока тварь ест тебя.

Аш смотрел на прогнувшийся борт. В месте удара ржавчина исчезла быстрее, чем раньше. Из-под серебряной плёнки продолжал идти дым. Чем сильнее слизень давил на металл, тем больше собственной кислоты прижимал к ржавчине. И тем больше появлялось вещества, которое причиняло ему боль.

Только происходило это слишком медленно.

— Умник иногда греет корыто, — сказал мальчик.

Взрослые повернулись к нему.

— Когда торопится очистить инструменты. Он ставит снизу угли, и кислота съедает ржавчину быстрее.

Шейла снова посмотрела на корпус. Потом – на деревянную палубу.

— Если разжечь здесь достаточно сильный огонь, корабль нагреется. Реакция ускорится.

— Вместе с нами, — напомнил Вормот. — И слизень отступит, как только станет больно.

Он провёл пальцем по чёрному налёту на борту.

— От кислоты слизней шахтёры закрывают кожу мокрой золой. Ненадолго помогает: кислота сперва пропитывает её и только потом добирается до тела.

Аш посмотрел на серебряную массу, затем на ржавый корпус. На раскалённом корабле взрослые сгорят вместе с досками. Но мокрая зола позволит им несколько мгновений продержаться внутри твари, а её тело закроет их от огня. Оставалось заставить слизня обхватить судно и нагреть металл прежде, чем он отхлынет.

Мальчик знал, откуда взять огонь, перед которым тварь не успеет отступить.

От одной мысли о нём пальцы стали холодными.

В памяти снова вспыхнуло логово Черномамки. Белое пламя вырвалось в проход, не послушалось крика и остановилось только тогда, когда решило само. На этот раз рядом не было каменных стен, способных выдержать жар. Только прогнивший корабль, Шейла и Вормот со сломанной рукой.

Но за западным тоннелем ждала Лая.

— Я могу нагреть корабль, — сказал Аш.

Ответ последовал сразу.

— Нет, — произнёс великан.

— Ты ещё не слышал план.

— Слышал, что случилось в прошлый раз.

— Тогда другого плана не было. Сейчас будет.

— Ты не умеешь останавливать огонь.

— Поэтому сначала поговорю с Ашей.

— С кем? — спросила Шейла.

Аш коротко рассказал об огненной птице, появившейся во внутренней Шахте. Она показала ему перо, из которого вырвалось Пламя, а после Черномамки исчезла. Умник слышал всё на мельнице, Вормоту мальчик рассказал позже. Шейла до сих пор знала лишь, что огонь появился внутри него.

— И сейчас ты можешь с ней поговорить? — спросила предводительница.

— Не знаю. Попробую.

Вормот шагнул ближе.

— Сначала узнай, что она может сделать и чем это грозит. Потом вернись и расскажи нам. До тех пор никакого огня.

— Хорошо.

Он сел у основания мачты, упёрся спиной в холодный металл и закрыл глаза.

Сначала была только темнота.

Мальчик представил внутреннюю Шахту. Увидел колодец, пустые причалы и кабину с открытой решёткой. Лифт ждал. Аш вошёл, но машина не двинулась. Канаты над крышей натянулись, цепи загрохотали, а пол остался на месте.

Тогда он заметил четыре чёрных скобы. Они обхватывали кабину по углам и уходили в стены колодца. В запястьях и щиколотках отозвался знакомый холод.

Аша предупреждала, что здесь ограничители могут выглядеть иначе. Во сне они сковывали самого Аша. Во внутренней Шахте удерживали лифт – дорогу к Пламени.

— Аша! — позвал мальчик.

В темноте далеко внизу вспыхнула красная точка.

Она поднялась к нему медленно. Огненная птица выглядела совсем не так, как во сне перед первым спуском. Большая часть перьев почернела, по крыльям тянулись тонкие алые трещины. Дымчатый хвост едва мерцал. Аша опустилась на крышу кабины и устало сложила крылья.

— Ты выбираешь замечательные моменты для разговоров, — сказала она.

— Это те же ограничители?

— Те же. Обручи были понятнее, когда ты смотрел на себя. Здесь ты смотришь на путь к Пламени, и разум показывает, что они удерживают на самом деле.

Огненная птица посмотрела на четыре скобы.

— Слышать огонь они не мешают. Но до Пламени этот лифт без моей помощи не опустится.

Аш ухватился за решётку.

— Тогда мне нужна твоя помощь.

— Это я уже поняла. Объясни, зачем тебе снова понадобилось Пламя.

Он рассказал про древний тоннель, корабль и серебряного слизня. Про кислоту, ржавчину и соль. Про двух разведчиков Шейлы и людей Томатоа, уже растворившихся внутри твари. Наконец описал то, что собирался сделать.

Аша не перебивала. Только алые линии на почерневших перьях становились ярче, когда речь доходила до особенно опасной части.

— Ты не можешь просто ослабить одну скобу ненадолго? — спросил мальчик. — Ровно настолько, чтобы нагреть корпус.

— Не могу. Ограничители не кран на бочке. Я ослаблю один, Пламя найдёт выход и возьмёт столько, сколько сумеет, прежде чем я снова закрою путь.

— В прошлый раз оно остановилось.

— Не само. Когда ты потерял сознание, Пламя всё ещё проходило через тебя. Я потратила почти всю силу, чтобы оборвать связь и поставить эти скобы. Посмотри на меня. Мы оба до сих пор не восстановились. Ещё один такой выброс может выпить тебя до дна, а следом – меня. Тогда закрывать путь будет уже некому.

Аш посмотрел. Теперь он понял, почему птица казалась обугленной.

— Значит, план не сработает?

— Я этого не сказала. У плана есть шанс. Но всё должно произойти очень быстро.

— Насколько быстро?

— Я смогу отогнуть одну скобу на несколько ударов сердца. Потом верну её на место, если останусь в сознании. Управлять Пламенем вместо тебя я не могу. Всё остальное должны сделать вы.

Несколько ударов сердца.

За это время Шейла и Вормот должны были заставить слизня облепить корабль, защититься от кислоты, прыгнуть внутрь существа и пережить огонь снаружи. Если тварь отступит слишком рано, соли окажется мало. Если кислота успеет пропитать золу, взрослые растворятся вместе с разведчиками. Если Аша не сумеет вернуть скобу на место, новая вспышка допьёт последние силы у них обоих.

— Они могут погибнуть, — сказал Аш.

— Да.

— Я тоже.

— Да.

— Ты могла соврать хотя бы один раз.

— Тогда ты принял бы решение, не зная цены. Мне казалось, тебя уже достаточно решали другие.

Аш вспомнил Вормота, который впервые не отнёс его подальше от лестницы. Шейлу, спросившую разрешения использовать имя будущего мэра. Лаю, оказавшуюся в темнице из-за решений, которых никто у неё не спрашивал.

— Ослабишь скобу, только когда я попрошу?

— Если они согласятся и если ты попросишь ещё раз после того, как узнаешь весь план.

— Договорились.

Аша наклонилась и коснулась клювом его лба.

— Просыпайся. В вашу ржавую крепость снова стучат.

Корабль содрогнулся.

Аш открыл глаза. Шейла удержала его за плечо, не давая удариться головой о мачту. За бортом ревело шипение. Серебряная масса отступала после очередного удара, а одна из металлических пластин медленно выгибалась внутрь.

— Она ответила? — спросил Вормот.

— Да. Нужна мокрая зола. Столько, чтобы покрыть вас целиком.

Он рассказал им всё. Не только про жар и несколько ударов сердца. Про ограничители, слабость Аши и вероятность того, что она не успеет снова закрыть путь. Про мокрую золу, которая могла ненадолго принять на себя кислоту. Про необходимость прыгнуть прямо в тело слизня, чтобы оно защитило взрослых от огня, пока ржавый корпус уничтожает тварь изнутри солью.

Когда Аш закончил, Шейла некоторое время молчала.

— Это самый безумный план, который мне предлагали, — наконец сказала она.

— Значит, не будем? — спросил мальчик.

— Значит, дважды продумаем каждую часть. Потом решим.

Вормот всё ещё не соглашался. Это было видно по тому, как он смотрел на серебряные волосы Аша – будто уже видел вместо них белое пламя.

Но запрещать не стал.

Они принялись за работу.

Сначала оторвали гнилые доски палубы и сложили их вдоль внутренней стороны корпуса. Великан упирал дерево ногой, а Шейла разбивала крепления киркой. Сломанная рука не позволяла Вормоту замахиваться, зато левой он вырывал целые секции настила, с которыми предводительница не справилась бы вдвоём с Ашем.

Часть дерева сожгли в металлическом ящике. На растопку ушёл трут и немного масла из одного фонаря. Пламя получилось небольшим, дымным и совершенно обычным. Мальчик всё равно держался от него подальше.

Когда угли погасли, Шейла растёрла золу обухом кирки. Добавила совсем немного воды и получила густую чёрную кашицу. Смесью покрыли половину кожаного ремня, закрепили его на конце ржавой полосы и на мгновение опустили в серебряную массу.

Вормот выдернул полоску обратно. Незащищённый край ремня уже разъедало, а под слоем золы кожа оставалась целой.

— Несколько ударов сердца, — сказала женщина. — Не больше.

— Больше нам и не обещали, — ответил Аш.

Остальные доски распределили по трюму возле проржавевших стен. Огонь должен был охватить их сразу и нагреть весь корпус. Для этого требовалось Пламя. Обычного костра не хватило бы, даже если сжечь мачту и рубку целиком.

Потом наступило время решать.

Вормот опустился перед Ашем на одно колено.

— Я всё ещё против того, чтобы ты снова обращался к Пламени.

— Я знаю.

— Но если не откроешь, слизень доберётся до нас. Тогда погибнем все, а Лая останется у Скорпоеда.

Мальчик ждал.

— Поэтому решаем вместе, — закончил великан. — Я согласен.

Шейла провела пальцами по краю чаши с золой.

— Я тоже.

Страх никуда не исчез. Теперь он просто принадлежал всем троим.

Они разделись до нижней одежды и покрыли руки, лица, шеи и ткань густой чёрной смесью. Повязку на сломанной руке пришлось снять: доски впитали бы кислоту. Шейла наложила новую шину из двух узких железных полос, обмотала их мокрой тканью и сверху втерла золу. Великан побледнел так, что сквозь чёрные разводы проступила белая кожа, но не издал ни звука.

Аша посадили в середине трюма, внутри кольца подготовленных досок. Здесь серебристая масса не могла достать его раньше времени. Вормот и Шейла должны были привлечь тварь с разных бортов, вернуться на корабль и заставить её навалиться на корпус. Потом – прыгнуть в слизня и довериться золе, Пламени и расчётам, которые никто не мог проверить.

— Если что-то пойдёт не так, не жди нас, — сказала предводительница.

— Мы договорились решать вместе.

— Решение уже приняли. Дальше твоя задача – выпустить огонь и позволить Аше закрыть его. Даже если нас не увидишь.

Аш хотел возразить.

Вормот положил левую ладонь ему на голову.

— Вернись к нам, — произнёс он. — Остальное сделаем сами.

Взрослые поднялись на палубу.

Сначала за борт полетели обломки дерева. Потом загрохотали кирки. Шейла колотила по носовой части, Вормот бил каблуком в корму и кричал слизню всё, что обычно говорил упрямой тележке. Серебряное тело заволновалось вокруг судна. Удары стали сильнее. Корпус стонал и прогибался.

Оба спрыгнули в трюм почти одновременно.

— Готовься! — крикнула Шейла.

Серебряная масса поднялась над бортами. Она облепила корабль с двух сторон, потянулась к людям и встретилась с ржавчиной. Пещеру наполнило шипение. Из щелей хлынул жёлтый дым.

— Сейчас! — рявкнул Вормот.

Он разбежался первым. Из-за сломанной руки не смог перелезть через борт и просто вышиб плечом прогнившие доски. Шейла прыгнула следом. Слизень сомкнулся над ними.

Аш закрыл глаза.

Внутренняя Шахта возникла сразу. Кабина ждала, удерживаемая четырьмя чёрными скобами. На крыше сидела обугленная птица.

— Они согласились, — сказал мальчик.

— А ты?

Снаружи треснул металл. В щели появилась серебряная нить.

— Ослабляй.

Аша расправила крылья, поддела клювом одну из скоб и потянула. Чёрное крепление медленно выгнулось, открывая щель.

Лифт рухнул вниз.

Внутренняя пещера встретила Аша белым светом. Огненное перо висело над постаментом, огромное и нетерпеливое. На этот раз мальчик не спрашивал, что произойдёт. Подбежал и обхватил перо обеими руками.

Пламя узнало его.

Жар ворвался в тело, заполнил грудь и конечности, ударил в глаза. Аш увидел сквозь закрытые веки трюм, доски, ржавый корпус и серебряное существо вокруг. Всё связалось одной ослепительной линией.

Он выдохнул.

Огонь вырвался наружу.

Дерево вспыхнуло сразу по всему кораблю. Пламя понеслось вдоль бортов, провалилось в дыры, добралось до ржавого металла и превратило его в раскалённую печь. Серебряная масса сжалась. Кислота закипела вокруг корпуса. Жёлтая пена почернела, полезла вверх и разошлась по телу твари тысячами тёмных прожилок.

Слизень попытался отхлынуть от раскалённого корпуса.

Но большая часть его тела уже облепила судно. Оно рвалось прочь, разбрасывая горящие куски, и само проталкивало кислоту глубже в горячую ржавчину. Пещеру наполнил звук, не похожий ни на визг, ни на рёв. Будто вся серебряная гладь разом заскребла по камню.

Аш искал взрослых.

Не видел их. Только два тёмных силуэта внутри сжимающейся массы.

— Закрывай! — крикнул он.

Огонь не послушался.

Палуба исчезла. Рубка сложилась внутрь, мачта вспыхнула до самого обломанного конца. Белое пламя пошло к западному тоннелю.

Внутри мальчика что-то натянулось.

Аша кричала. Её голос тонул в грохоте. Три скобы сжались вокруг падающего лифта и замедлили его. Четвёртая, отогнутая, не хотела возвращаться на место. Птица навалилась на неё всем телом. Чёрное крепление дрогнуло и захлопнулось.

Путь к Пламени захлопнулся.

Белый свет исчез.

Холод ударил сильнее любой стены.

Аш очнулся на каменном полу.

От корабля остался чёрный остов. Металлические пластины выгнуло наружу, часть расплавилась и застыла блестящими потёками. В воздухе висел едкий дым. Каждый вдох царапал горло и отдавался кашлем.

Мальчик попытался подняться. Руки не послушались. Пальцы казались чужими, зубы стучали, мокрая рубаха примерзала к спине, хотя вокруг ещё тлели доски.

Слизень исчез.

На камнях лежали отдельные серебряные комья. Большинство почернело и не двигалось. Вокруг них белел сухой налёт. Западный проход был открыт.

Шейлы и Вормота нигде не было.

Аш попытался позвать, но из горла вышел только хрип.

Самый большой ком серебра вздрогнул.

Изнутри показалась чёрная рука. Она разорвала плёнку, ухватилась за камень, и следом наружу выбрался Вормот. Зола почти сошла с лица, борода дымилась на концах, металлическая шина погнулась. Левой рукой великан прижимал к себе Шейлу.

Она кашлянула.

Аш засмеялся. Смех сразу превратился в новый приступ кашля.

Вормот опустил женщину на чистый камень. Та открыла глаза, села и долго смотрела на собственные покрытые золой руки.

— Сработало, — выговорил мальчик.

— Никому не рассказывай, — прохрипела Шейла. — Иначе кто-нибудь решит, что это был хороший план.

Великан уже шёл к Ашу. Он опустился рядом, коснулся его щеки и выругался – коротко, но так выразительно, что Гниляк мог бы гордиться.

— Ты холодный.

— Знаю.

С Вормота сняли уцелевшую верхнюю рубаху и завернули в неё мальчика. Сам великан остался в прожжённой нижней одежде, весь покрытый чёрными и серебристыми пятнами. Шейла подползла ближе и прижала ладони к спине Аша, отдавая остатки собственного тепла.

Некоторое время они просто сидели среди дыма.

Потом из-под обломков донёсся хруст.

Все трое замерли.

Серебряные комья не двигались. Звук повторился справа от киля, где оплавленная пластина медленно оседала на груду ржавого железа. Между обломками пробился голубой свет.

— Магкамень? — спросил Аш.

Вормот поднялся. Кирок не осталось, поэтому он отодвинул горячую пластину подошвой, затем одной рукой разгреб труху. Под ней обнаружилась узкая ниша в каменном полу. Корабль скрывал её всем корпусом.

Внутри лежала небольшая шкатулка.

Дерево выглядело старым, но огонь его не тронул. На крышке не было замка, только знакомый круг с тремя волнистыми линиями – такой же Аш видел на двери в тоннеле. Великан принёс находку к остальным и открыл.

На серой ткани лежали две прозрачные сферы.

Они были идеально круглыми, без царапин и граней. Голубой свет шёл из множества крошечных пузырьков внутри. Те медленно двигались, складывались в кольца и снова расходились. Ни один магкамень не выглядел так и не мог оставаться целым после всего, что только что произошло.

Шейла протянула руку, но остановилась прежде, чем коснуться.

— Магартефакты?

— Умник узнает, — сказал Аш.

— Если мы донесём их до него, — напомнила она.

Вормот закрыл шкатулку и убрал под уцелевший ремень. Потом здоровой рукой поднял мальчика. Аш хотел сказать, что способен идти сам, но ноги по-прежнему не чувствовали пола.

Пришлось обхватить великана за шею и устроиться поудобнее.

Шейла нашла один работающий фонарь. Свет дрожал и заметно слабел, однако западный тоннель теперь оставался свободен. За ним находилась Лая. Ещё дальше – Скорпоед и война, которую они начали наверху.

Предводительница первой вошла в проход.

Вормот понёс Аша следом.

Последнее, что мальчик увидел перед тем, как провалиться в сон, – две голубые сферы под приоткрытой крышкой. Свет внутри них двигался, будто одна пыталась отыскать другую.

Купленное время

До первой развилки Шейла считала шаги.

Потом перестала и начала считать вдохи Аша.

Мальчик спал на руках Вормота, завернувшись в его рубаху. Дышал часто, но ровно. Иногда по телу пробегала дрожь, и тогда великан прижимал его крепче, стараясь не потревожить сломанную руку. Повреждённая шина потемнела от кислоты, одна металлическая часть треснула, перевязь держалась на обугленной полосе ткани. На месте бровей у шахтёра остались две рыжие щётки, борода пахла дымом, а прожжённая одежда липла к телу.

Сам он шёл так, словно ничего из этого не имело значения.

Шейла освещала дорогу единственным уцелевшим фонарём. Масло заканчивалось. Жёлтый круг слабел с каждым поворотом, оставляя за спиной слишком много темноты.

— Дай мне его, — сказала она.

Вормот даже не посмотрел.

— Уронишь.

— Я умею носить детей.

— Этого – уронишь.

Спорить с человеком, который весил раза в три больше неё и сейчас нёс мальчика одной рукой, было бессмысленно. Объяснять, что он сам едва переставляет ноги, – тоже. Шейла шагнула ближе и подтянула сползавший край рубахи к серебряным волосам Аша.

Кожа оставалась холодной.

Она видела огонь. Не костёр, не вспышку магкамня, не горящий дом. Белое Пламя за один миг уничтожило древний корабль и ускорило реакцию, которая погубила чудовище размером с площадь. Теперь мальчик спал и оставался холодным, хотя вокруг него совсем недавно плавился металл.

Шейла знала только то, что Аш не умел управлять этой силой и едва пережил вторую вспышку.

Последствия она перечислила мысленно.

Двое её разведчиков остались в серебряной твари. Кирки растворились. Верёвка сгорела. Вормот вошёл в тоннели со сломанной рукой. Теперь к перелому прибавились ожоги, а на руках он нёс едва живого Аша. На спасение Лаи у них оставалось меньше людей и времени, чем было до начала единственно возможного плана.

Теперь и он рассыпался. Оставалось собрать новый из того, что уцелело.

Тоннель постепенно сужался. Древняя кладка уступила место голому камню, затем по стенам потянулись свежие потёки извести. Пол начал подниматься. Где-то впереди едва слышно шумела вода.

Шейла остановилась.

— Слышишь?

Вормот замер, чуть повернул голову.

— Вода, — сказал он.

— Близко. За стеной или этажом выше.

Это было почти хорошей новостью. Вода означала дома, подвалы или хотя бы колодец. Любой из трёх вариантов находился ближе к Скорпоеду, чем особняк Воротилы.

Через сотню шагов проход упёрся в стену.

Не в древний гладкий камень, который окружал корабль. Эту преграду складывали люди: неровные серые блоки, раствор, щели, кое-где заткнутые паклей. В нижнем углу чернело влажное пятно. За кладкой что-то глухо скрипнуло, потом послышался негромкий стук.

Шейла приложила ладонь к камню.

— Мы под чьим-то домом.

Вормот осторожно опустил Аша на сухое место у стены. Под ребёнка постелил остаток рубахи, шкатулку со сферами положил рядом и только после этого постучал костяшками по кладке.

Звук получился глухим, но не цельным.

— За ней пустота, — сказал он.

— Значит, туда и идём.

Великан развернулся левым плечом к стене.

Шейла посмотрела на неподвижную правую руку, на почерневшую шину и на лицо, с которого исчезли последние следы цвета.

— Нет.

— Другого выхода не нашли.

— Мы только начали искать.

— Свет кончается.

Он кивнул на фонарь. Огонёк за стеклом дрогнул, будто услышал, что его обсуждают, и стал ещё меньше.

Шейла успела отступить и заслонить собой Аша.

Вормот врезался в кладку.

Удар прокатился по тоннелю и вернулся гулким эхом. Из швов посыпалась серая крошка. Камни удержались, зато за стеной кто-то вскрикнул и уронил металлический предмет.

— Отойдите! — крикнула Шейла. — Мы выходим!

— Вы ещё кто такие? — донеслось в ответ.

— Люди, которых лучше не заставлять стучать второй раз.

Вормот стукнул.

На этот раз один блок подался внутрь, остальные пошли трещинами. Великан отступил на шаг, тяжело втянул воздух и качнулся. Шейла уже протянула руку, но он устоял.

— Хватит, — сказала она. — Камни уже шатаются. Разберём руками.

— Долго, — ответил Вормот.

Третий удар выбил середину стены.

В тоннель хлынули пыль и запах мочёных яблок. За проломом обнаружился погреб, заставленный бочками. На лестнице стоял хозяин в длинной ночной рубахе, с подсвечником в одной руке и коротким молотком в другой. Шейла знала его в лицо. Смурной поставлял в «Крыскину радость» яблочную брагу, а жалобы на кислый вкус принимал как похвалу крепости напитка.

Сейчас торговец переводил взгляд с полуголого обожжённого великана на покрытую золой женщину и спящего ребёнка за их спинами.

— Доброе утро, — сказал Вормот.

Смурной медленно опустил молоток.

— У меня раньше не было двери в этой стене.

— Теперь есть, — ответила Шейла. — Поздравляю с улучшением дома.

Он заглянул в дыру, увидел уходящий в темноту проход и побледнел.

— Что там?

— Старый ход. Сегодня о нём никому.

— А после?

— Если доживём до завтра, поговорим.

Это объяснение Смурного не успокоило. Зато имя Скорпоеда, произнесённое следом, подействовало лучше.

Пока хозяин погреба помогал расчистить пролом, Шейла подняла Аша. Сразу поняла, что Вормот был прав: мальчик оказался слишком тяжёлым для её усталых рук. Великан молча забрал его обратно, не дав пройти и трёх шагов.

Наверху серело предрассветное небо.

Они вышли во двор возле Крысиной площади. Крыши Крыгорода чернели на фоне Купола, редкие фонари ещё горели у дверей, но город уже не спал. На дальнем перекрёстке двое мужчин толкали к Весёлому кварталу пустую тележку. По настилу над канавой пробежал посыльный. На крыше пекарни мелькнула голова и тут же исчезла.

Шейла свистнула дважды: коротко, потом протяжно.

Из-за угла появилась женщина с корзиной для хлеба. В обычный день она торговала лепёшками возле Шахты и знала о людях больше, чем они успевали рассказать за завтраком. Сейчас корзина была пуста, под фартуком прятался нож.

— Королева, — начала она.

— Шейла. И у меня для тебя работа.

Она забрала у Смурного клочок обёрточной бумаги, прижала к нему покрытую сажей ладонь и оставила чёрный отпечаток.

Ни имён, ни приказов. Только условленный знак.

— Воротиле. Лично в руки. Обойди посты через дворы красильщиков. Если тебя остановят, бумагу съешь.

Женщина посмотрела на грязный лист.

— А если не остановят?

— Отдай бумагу Воротиле и дождись ответа.

Посыльная спрятала знак на дно корзины и ушла быстрым шагом.

Вормот проследил за ней.

— Этого хватит?

— Мы договорились о сигнале. Вот сигнал.

— Он любит делать вид, что не понял.

— Этот знак он узнает.

— А выполнит?

— Узнаем.

Шейла первой направилась к Весёлому кварталу.

До «Крыскиной радости» они добрались, когда над крышами появилась тонкая светлая полоса. Баррикады уже перекрывали широкие улицы. Тележки поставили под углом, чтобы защитники могли отступать от одной к другой. За ними лежали мешки с камнями, вёдра с водой, связки пустых бутылок и длинные шесты. На крышах дежурили наблюдатели.

Люди заметили Вормота и начали оборачиваться.

Первым к нему подбежал Пеструшка. Увидел спящего Аша, сломанную шину, ожоги и остановился так резко, что бежавший следом Гниляк едва не врезался ему в спину.

— Бригадир…

— Мы живы, — сказал великан. — Лая всё ещё у Скорпоеда.

Этого хватило.

Доходяга расчистил большой стол в отдельной комнате «Радости» и приказал положить туда Аша. Мальчика укрыли всеми одеялами, которые нашлись в таверне, обложили нагретыми камнями и растёрли ему ладони. Он не проснулся даже тогда, когда лекарь проверил зрачки и поднёс к носу открытую склянку с таким резким запахом, что Шейла отвернулась. Только поморщился и глубже зарылся в одеяла.

— Ему нужен сон, — заключил Доходяга.

— Сколько? — спросила Шейла.

— Вижу все признаки переохлаждения. Но не понимаю, откуда оно взялось и почему до сих пор не проходит.

— Тогда следи за тем, что понимаешь.

— Вот это и делаю. Дышит ровно. Сердце колотится, но не сбивается. Ожогов нет. Если станет холоднее, разбудим хоть как.

Он перешёл к Вормоту. Повреждённую шину пришлось разрезать. Кожа под ней распухла и покрылась пятнами, однако кость, по словам Доходяги, осталась там, где была после первого перелома.

— Великолепно, — сказал лекарь. — Шина почти распалась, рука распухла вдвое. Собираешься и дальше делать вид, что ею можно работать?

— Нет.

— Неужели? Какое облегчение.

Дощечки для новой шины принесли из мастерской напротив. Пока Доходяга затягивал ткань, Вормот молчал и смотрел на Аша.

Шейла поставила перед ним миску горячей каши.

— Ешь.

— Сначала план.

— План подождёт, пока ты проглотишь пять ложек.

Он взял ложку.

— Говори.

Остальные члены бригады собрались вокруг стола. Баламут пришёл последним: до этого он стоял у кровати мальчика и рассказывал спящему, как однажды три дня грел замёрзшего пустынного князя собственным дыханием. Гниляк успел заметить, что человек, способный три дня слушать подобное, наверняка притворялся мёртвым.

Теперь никто не шутил.

Шейла разложила карту кварталов.

— Сигнал Воротиле ушёл. Когда его люди отвлекут посты, вы пойдёте к главному дому «Жала». Мой наблюдатель всё ещё следит за выходами. По последнему донесению Лаю из дома не перемещали.

— Сколько внутри? — спросил Смирный.

— Пятеро были у входов или в доме после возвращения Скорпоеда. Возможно, больше. Все оставшиеся «Когти» там.

Пеструшка присвистнул.

— А снаружи?

— Пока почти вся остальная банда держит торговый квартал. Но как только Скорпоед увидит Вормота возле собственного дома и поймёт, что я проскользнула мимо его людей, он срочно их отзовёт. Кратчайший путь к логову идёт по Пыльной и Кротиной улицам. Кротиную мы закроем. Им придётся поворачивать через Пьяную аллею и Весёлую площадь.

— Прямо к тебе, — сказал Вормот.

— В этом весь смысл.

— Сколько удержишь?

Шейла могла назвать число. Десять минут, если люди «Жала» подойдут вместе. Вдвое больше, если растянутся, полезут на баррикады без строя и поверят первой ложной дороге. Меньше, если догадаются обойти площадь через Кривой переулок или Сухой Подъём.

Любое число прозвучало бы обещанием.

— Столько, сколько получится.

Вормот отложил ложку.

— Я спрашивал не это.

— А другого ответа нет. Моих людей меньше. Большинство умеют слушать разговоры, передавать записки и открывать чужие окна. Сегодня им придётся держать улицу против тех, кто зарабатывает разбитыми головами. Дальше всё будет зависеть от того, насколько быстро вы заберёте Лаю.

— Тогда идём сейчас.

— Тогда Скорпоед успеет вернуть людей от торгового квартала прежде, чем вы войдёте в его дом. Вместо нескольких «Когтей» там окажется вся банда.

Бригадир посмотрел на спящего мальчика.

— Аш остаётся.

— Пока он спит, иначе и быть не может. Проснётся – выслушает нас и решит сам.

— В таком состоянии?

— Сначала проверим, способен ли он идти.

Ещё вчера Шейла ответила бы за ребёнка. Позавчера – за самого Вормота. Выбрала бы то решение, которое считала правильным, а потом расставила людей так, чтобы у остальных не осталось возможности отказаться.

Это почти привело их сюда.

Великан нахмурился, но спорить не стал.

Шкатулку со сферами спрятали в железном ящике под стойкой. Вормот хотел отправить находку Умнику немедленно, однако гонец к мельнице мог привлечь внимание наблюдателей «Жала». Пришлось оставить магартефакты рядом с винными счетами, запасным ножом Шейлы и мешочком магкамней, отложенным для хозяев домов на Кротиной улице.

Потом началось ожидание.

Оно оказалось тяжелее тоннелей.

Шейла переходила от площади к таверне и обратно. Проверила Кротиную улицу, где поперёк узкого проезда уже стояли три нагруженные камнем телеги. Жильцов двух ближайших домов вывели ещё ночью. Внутри оставалась старая мебель, солома и горшки с маслом. Если всё закончится удачно, от построек сохранятся стены. Если нет – компенсация владельцам уже не понадобится.

На Весёлой площади два десятка людей учились отступать.

— Баррикада нужна не для того, чтобы умереть возле неё, — повторяла Шейла. — Когда они проломят первую, отходите ко второй. Увидели, что соседа прижали, — вытаскивайте. Сбили противника с ног – отступайте. Нам не нужно победить их здесь. Нужно только задержать.

После третьего повторения люди начали отходить по свистку, не цепляясь за баррикаду.

Через некоторое время вернулась посыльная с корзиной.

— Передала. Воротила узнал знак и велел сказать, что начнёт сразу.

— Значит, понял.

Второе донесение пришло от главного дома «Жала». Один человек вышел через восточную дверь со сложенной запиской в руке и побежал к торговому кварталу. Наблюдатель не знал, что было написано внутри.

Впрочем, Шейла была уверена: в записке Скорпоед приказывал отзывать людей.

Через четверть часа прибежал человек с чернилами на пальцах. Он тяжело дышал, зато улыбался.

Воротила исполнил обещание.

Перед постами «Жала» открыли складские ворота. Вынесли столы, котлы с тушёным мясом, хлеб, бочонки пива и несколько ящиков вина. Люди Томатоа объявили, что угощают весь торговый квартал в честь неизвестного праздника. Плату не требовали.

Наёмники Скорпоеда сначала решили, что еду отравили. Потом потребовали, чтобы разносчики ели первыми. После третьей миски и первой кружки подозрения ослабли. Часть постов уже сидела за столами. Другие спорили, можно ли считать приказ нарушенным, если продолжать наблюдать за особняком с куском мяса в руке.

Шейла почти рассмеялась.

Томатоа не стал сражаться с чужой армией. Он просто напомнил ей, за что она служит.

Но гонец Скорпоеда тоже добрался до торгового квартала. «Когтей» среди постов не было – они охраняли хозяина, – однако десятники «Жала» сумели оттащить от столов самых трезвых. Остальным пообещали расплату позже. На Пыльной улице собирался отряд.

Сорок с лишним человек.

У Шейлы было всего два десятка бойцов – меньше половины вражеского отряда.

Шейла отправила бригаду готовиться.

Аш проснулся, когда над крышами уже поднялось солнце.

Она вошла в комнату и увидела его сидящим на кровати. Одеяла лежали вокруг грудой, в руках мальчик держал миску с бульоном. Серебряные волосы слиплись от пота, под глазами темнели круги. Он выглядел так, словно одна ночь сделала его меньше.

— Я пойду с вами, — сказал Аш.

Великан стоял у окна. Новая перевязь удерживала правую руку у груди, на поясе висела одолженная кирка. Левой он мог расколоть человеку голову и без неё.

— Тогда сначала покажи, что можешь идти, — ответила Шейла.

Аш поставил миску, встал и прошёл к двери. На третьем шаге его повело в сторону. Он ухватился за спинку стула, переждал и продолжил. До порога добрался сам.

— Медленно, — признал мальчик. — Но смогу.

— Огонь больше не трогаешь, — сказал Вормот.

— Я и не собирался.

— Держишься позади меня. Если скажу уходить – уходишь.

— Если Лая останется внутри?

— Тогда сначала выведем её.

Аш кивнул.

Шейла посмотрела на них обоих. Раненый великан и обессиленный ребёнок собирались войти в дом лучшего убийцы Крыгорода. Запретить было легко. Приказать своим людям запереть двери, связать Аша, уложить Вормота ударом по голове – труднее, но возможно.

Только тогда спасать Лаю отправились бы люди, для которых она оставалась чужой девочкой.

— Ещё одно условие, — сказала Шейла. — Баламут идёт рядом с Вормотом и остаётся с Ашем, если придётся разделиться. Пеструшка и Ряба ищут проход с крыши. Остальные обходят дом и ищут Лаю. Дальше решаете на месте.

Бригада вышла через задний двор.

Шейла проводила их до переулка. Перед уходом поправила Вормоту перевязь – та и без неё сидела правильно. Он позволил.

— Верни их, — сказала она.

— Удержи улицу.

Это не было прощанием. На прощания требовалось время.

Шейла вернулась на помост в центре Весёлой площади. Отсюда были видны первая баррикада, крыши Пьяной аллеи и дальний край Кротиной улицы. Возле ног лежала карта, прижатая по углам камнями. У каждого выхода стоял гонец.

С востока донёсся рёв.

На Кротиной столкнули первую телегу. Вторая врезалась в неё, третья закрыла оставшийся проход. Из окон пустых домов полетели горшки с маслом. Через мгновение над крышами поднялось пламя.

Дым лёг поперёк улицы. Люди «Жала» закричали, кто-то попытался растащить телеги, но защитники с крыш засыпали проход камнями. Отряд остановился, сжался, потом начал отходить к Пьяной аллее.

Именно туда, куда требовалось.

Шейла вытерла ладонь о штаны. Пальцы оставили ещё один чёрный след.

— Первая баррикада встречает и отходит по сигналу, — приказала она. — На крышах не показываться раньше времени. Кривой переулок держат четверо. На Сухом Подъёме – шестеро и две тележки. Раненых сразу в «Радость». Никого не бросаем.

По Пьяной аллее застучали шаги.

Сначала показались двое разведчиков «Жала». За ними – вооружённые люди, злые, трезвые и уже понявшие, что их провели. Они увидели небольшую площадь, несколько кривых баррикад и слишком мало защитников.

Шедший первым разведчик улыбнулся.

Шейла подпустила врагов к первой баррикаде.

— Сейчас!

С крыш полетели камни.

Теперь оставалось не пропустить к Вормоту ни одного человека «Жала».

Хотя бы пока он не найдёт Лаю.

Блик на лезвии

Пять голосов за верхней дверью не исчезли сразу.

Лая вернулась в камеру, села возле решётки и стала ждать. Говорившие наверху ходили по комнате, двигали что-то тяжёлое и несколько раз спускались до середины лестницы. Один человек принёс бочонок. Другой уронил металлическую миску и долго ругался, пока остальные смеялись. Потом хлопнула входная дверь, и голосов осталось четыре.

Через некоторое время – три.

Лая съела один из припрятанных кусков хлеба. Организм требовал больше, но уступать ему сразу не следовало. В зелёном кошеле лежал ещё один кусок, принесённый тюремщиком. Если побег затянется, еда станет не менее полезной, чем инструменты.

Наверху снова открылась дверь.

— Тебя у восточного входа давно ждут.

— Подождут.

— Скорпоеду это скажешь.

Кто-то выругался. Лая поняла только последнее имя и то, что одного из говоривших куда-то торопили. Судя по быстрым шагам, пересёкшим комнату и стихшим за входной дверью, угроза подействовала.

Осталось двое.

Один сидел почти неподвижно. Лая различала скрип стула, тяжёлое дыхание и редкий звон ключей. Второй несколько раз проходил от одной стены к другой. Иногда он останавливался возле обитой металлом двери, за которой начиналась лестница в темницу.

Спускаться не решался.

Пока.

Девочка бесшумно вышла из камеры, прикрыла решётку и поднялась на несколько ступеней. Здесь голоса звучали отчётливее. За время, проведённое в плену, чужая речь не стала полностью понятной, но уже перестала быть сплошным потоком. Знакомые слова цеплялись друг за друга, а недостающий смысл часто подсказывали интонации.

— Перепел, мой дорогой, тебе ведь надоело торчать здесь одному, — произнёс тот, что ходил по комнате. — Отдохни. Я покараулю.

Скрипнул стул.

— Ты за всю жизнь ни разу не предложил сделать чужую работу.

— Люди меняются.

— Не так быстро.

Сидевшего звали Перепелом. Имя ходившего Лая ещё не слышала.

— Ну хорошо, — продолжил незнакомец. — Я хотел посмотреть на девчонку. Только посмотреть.

Последнее слово она знала. И «девчонку» тоже.

— Скорпоед запретил.

— А он сейчас здесь?

— Вернётся. И спросит.

Шаги оборвались.

— Ты меня не пустишь?

— Я тебя даже к двери не подпущу.

Несколько мгновений оба молчали. Затем тихо скрипнули кожаные ножны. Возможно, рука легла на рукоять.

— Подумай ещё раз, Перепел.

— Уже.

— Я могу вернуться не один.

— Возвращайся хоть со всем «Жалом». Скорпоед обещал опробовать новый яд на первом, кто тронет девчонку. Я не собираюсь проверять, выполняет ли он свои обещания.

— Выполняет, — сообщил третий голос.

Лая узнала его сразу.

Человек за дверью перестал дышать на целое мгновение.

— Скорпоед… Мы тут просто…

Послышался короткий шорох. Не удар и не звон клинков – будто один собеседник коснулся одежды другого.

— Мой дорогой Ловкач, я ведь выразился предельно ясно, — мягко произнёс главарь «Жала». — Даже назвал последствия. Неужели следовало подобрать слова покороче?

Ловкач попытался ответить. Вместо речи из горла вырвался сдавленный хрип.

Что-то тяжёлое ударилось о стол, задело стул и рухнуло на пол. Пальцы несколько раз царапнули доски. Потом затихли.

Лая отступила на ступень.

Один человек только что убил другого почти без шума.

— Перепел?

— Я его не пускал, — быстро сказал охранник. — Он сам пришёл. Предлагал подменить. Я отказался. Потом угрожал.

— И устоял перед столь заманчивым предложением. Какая редкая добродетель. Подними с пола записку.

Зашуршала бумага.

— Отнесёшь её на посты у торгового квартала. Половину людей вернёшь сюда. Остальным прикажешь ударить по Весёлому кварталу.

Лая прижалась ухом к холодному металлу.

Она знала «половину». Знала «людей», «вернуться» и «ударить». Названия двух кварталов ничего ей не говорили, но понять главное получилось и без них: одни люди должны прийти сюда, другие – напасть на место, которое Скорпоед назвал Весёлым.

— Но Королева крыс…

— Именно поэтому, мой предусмотрительный друг. Королева крыс прибежит защищать свою нору. А если не прибежит, останется королевой без норы. В обоих случаях я буду доволен.

— А девчонка?

— Никуда не денется. Беги.

Перепел не заставил повторять. Стул отлетел в сторону, ключи зазвенели, торопливые шаги пересекли комнату. Входная дверь открылась и захлопнулась.

В комнате над темницей остался только Скорпоед.

Лая быстро спустилась на несколько ступеней. Возвращаться в камеру было поздно: если главарь откроет решётку, незапертый замок выдаст её сразу. Оставаться возле верхней двери тоже опасно. Стоило створке распахнуться, и девочка оказалась бы перед Скорпоедом на освещённой лестнице, где негде спрятаться.

Она замерла посередине лестницы, выбирая между двумя плохими решениями.

За дверью послышались шаги.

Не к выходу.

К темнице.

Лая отступила ещё ниже. Держаться ближе к стене. Если створка откроется внутрь комнаты, появится несколько мгновений, пока Скорпоед будет смотреть на лестницу. Можно прыгнуть через перила, проскользнуть у него под рукой и добраться до выхода.

Вероятность успеха была небольшой.

Вероятность снова оказаться в камере – значительно выше.

Наверху звякнула дверная ручка.

— СКОРПОЕД!

От могучего баса задрожал металл перед лицом Лаи.

Она знала этот голос.

Вормот.

Ручка перестала двигаться.

— ВЫХОДИ!

Снаружи ответили сразу несколько голосов. Слов Лая не разобрала. Главарь «Жала» тихо рассмеялся.

— Мой дорогой друг! — крикнул он, отойдя от двери темницы. — Неужели ты всё-таки решил меня навестить? Проходи. Я жду тебя в главном зале!

В ответ великан произнёс что-то короткое. Слов Лая не разобрала, но дружелюбия в них не было.

Шаги Скорпоеда удалились.

Теперь можно было вернуться в камеру, снова изобразить беспомощную пленницу и надеяться, что Вормот победит.

Можно было выбраться из темницы и попытаться помочь.

ПА-ПА выбрал бы первый вариант. Не потому, что боялся её потерять. Просто выращивание следующей Лаи заняло бы слишком много времени.

Лая поднялась к двери.

Тяжёлая створка не имела замка с этой стороны. Она медленно надавила плечом. Петли отозвались протяжным скрипом, от которого захотелось немедленно закрыться обратно.

Девочка застыла.

Никто не прибежал. Из глубины дома доносились крики; появление Вормота подарило ей преимущество, которого не смогли дать ни скорость, ни инструменты.

Лая расширила щель и выскользнула в небольшую комнату.

На полу лежал Ловкач.

Скелет в камере был просто костями. Они находились там давно, не двигались и почти не напоминали человека. Этот мужчина несколько мгновений назад говорил, угрожал и строил планы. Теперь голова неестественно запрокинулась, пальцы застыли скрюченными, а приоткрытые глаза смотрели в ножку опрокинутого стула.

Лая присела рядом, не касаясь тела.

Посиневшие губы. След от укола под ухом. Яд подействовал быстро, однако успел свести мышцы сильной судорогой. ПА-ПА учил распознавать действие разных отравляющих веществ, хотя обычно испытание заканчивалось на изображениях и записях.

Оказаться рядом было гораздо неприятнее.

Лая заставила себя коснуться его шеи. Пульса не было. Ловкач ей уже ничем не угрожал и ничем не мог помочь, если не считать того, что осталось при нём.

В одном кармане нашёлся обгрызенный фрукт. В другом – два куска верёвки, игральный камешек и свёрнутая тряпка с таким запахом, что разворачивать её Лая не стала. Ключей или карты дома не было.

На поясе висел кинжал.

Оружие оказалось коротким и достаточно лёгким для её руки. Лезвие блестело даже в тусклом свете, кромка не имела зазубрин. Ножны удерживали клинок плотно и снимались вместе с ременной петлёй.

Лая забрала и то и другое.

Носить кинжал открыто не стоило. Она раскрыла зелёный кошель и опустила оружие в звёздную глубину. Там появился новый вытянутый узор – словно кто-то соединил несколько холодных огоньков тонкой серебряной линией.

Кошель давно перестал быть просто кошелем.

Звёздная глубина напомнила Лае термин из старых голофильмов, означавший звёзды, – «астральный». Так кошель получил своё имя.

Лая закрыла Астрал и закрепила его на поясе.

Из коридора донёсся голос Скорпоеда. Он говорил уже не с Вормотом – отдавал кому-то распоряжения. Девочка разобрала слова «двое», «остаются» и «остальные». Потом одна дверь захлопнулась, другая открылась.

Следовало спешить.

Дорогу от главного входа она запоминала на плече похитителя: длинный прямой участок, поворот, короткая лестница, большой зал, ещё два поворота. Теперь маршрут приходилось проходить в обратном направлении. В полутьме одинаковые каменные стены быстро начали казаться одной и той же стеной, повторённой несколько раз.

После второго поворота Лая услышала знакомый вкрадчивый голос и остановилась.

Впереди приоткрылась боковая дверь. За ней находилось просторное помещение с высоким потолком, камином и полукруглым возвышением у дальней стены. На возвышении стояло большое резное кресло. От порога до него тянулся тёмно-красный ковёр.

Скорпоед двигался вдоль стены.

Он мог пройти прямо к креслу, однако обогнул ковёр, ни разу не наступив на него. Возле возвышения хозяин дома присел, завернул край ткани и откинул узкую железную крышку, врезанную в пол. Пальцы повернули что-то внутри. Послышались два металлических щелчка.

Главарь вернул край ковра на место.

Затем отступил к креслу тем же путём – вдоль стены.

Этого было достаточно.

Лая не знала, что именно скрывалось под тканью. Отравленный шип. Яма. Механизм, способный захлопнуться на ноге. Но Скорпоед только что привёл устройство в действие и сам старательно обошёл опасное место.

Вормот об этом не знал.

Девочка отступила от щели прежде, чем хозяин повернул голову. По коридору приближались шаги. Много шагов.

Она юркнула в узкий проход между стеной и высоким шкафом, пропустила двух мужчин в чёрном, затем выбралась и продолжила путь. Бежать на полной скорости было нельзя: после темницы мышцы быстро наливались тяжестью, а голод уже возвращался. Но медленно двигаться она тоже не могла.

Впереди заговорил Аш.

Лая едва не бросилась на голос.

Остановило другое – сухой приказ незнакомца и звук вынутого из ножен оружия.

Последний поворот вывел её к боковой двери переднего зала. Створка осталась приоткрытой. Через щель виднелись лестницы на второй этаж и широкие красные двери, за которыми Скорпоед ждал Вормота.

Над серединой помещения в потолок было врезано большое окно из толстых стеклянных плит. За одной из них мелькнула рыжая голова. Незнакомый мужчина лежал на крыше и поддевал коротким железным клином скобу, удерживавшую раму в камне. Он то и дело поглядывал на людей в чёрном, но старался не попадаться им на глаза.

Похоже, ещё один союзник.

Возле середины комнаты стояли двое людей в чёрном. Каждый держал ладонь на рукояти длинного кривого ножа.

Напротив них находился высокий темнокожий мужчина с дубинкой. Редкие волосы поседели, плечи были почти такими же широкими, как дверной проём. Он стоял немного впереди Аша и не сводил глаз с вооружённых противников.

Лицо ребёнка побледнело, под глазами залегли тени. Одной рукой он держался за край стола, словно пол иногда пытался уйти из-под ног.

Главное – жив.

Облегчение длилось одно мгновение.

У красных дверей стоял Вормот. Створки были выше него, но его плечи всё равно закрывали добрую половину одной из них. Правая рука была прижата к груди металлической шиной, в левой он держал кирку.

— Я войду один, — сказал великан.

— Вот уж нет, — возразил темнокожий мужчина.

— Останешься с Ашем.

— А если тебе там понадобится кто-нибудь умный?

— Тем более останешься здесь.

Мальчик попытался улыбнуться. Получилось не слишком убедительно.

Один из людей в чёрном распахнул перед Вормотом красные двери. Тот шагнул в зал с ковром.

Лая прикусила губу.

Если закричать сейчас, оба вооружённых человека обернутся к ней. Один стоял ближе к красным дверям и мог успеть захлопнуть их. Другой находился всего в нескольких шагах от Аша. Начнётся драка – и неизвестно, кто первым пустит оружие в ход.

Если промолчать, Вормот наступит на ковёр.

Нужно было передать предупреждение тому, кто уже знал её и находился по эту сторону дверей.

Лая раскрыла Астрал и вынула кинжал. Через верхнее окно падал утренний свет. Узкая полоса лежала на полу возле её укрытия и не доставала до Аша всего несколько шагов.

Она повернула клинок.

Солнечный блик скользнул по стене, пересёк стол и замер на тёмной рубахе мальчика. Слишком низко. Лая изменила угол. Луч дрогнул, поднялся к его плечу, коснулся щеки.

Аш отшатнулся и прикрыл глаза.

Не туда. Снова.

Она провела бликом по краю стола, вернула его к руке мальчика и заставила дважды качнуться из стороны в сторону.

На этот раз Аш посмотрел вдоль луча.

И увидел её.

Три шага в сторону

Лая.

Аш смотрел в щель боковой двери и никак не мог поверить, что это действительно она. Девочка казалась осунувшейся, на щеке темнела грязь, в руке блестел незнакомый кинжал. Но глаза были прежними – внимательными, сердитыми и уже занятыми какой-то новой задачей.

Имя уже поднималось к горлу. Мальчик вовремя стиснул зубы.

— Что там? — спросил один из «Когтей».

Он стоял возле красных дверей. Второй не сводил глаз с Баламута, но после вопроса тоже повернул голову.

Аш потёр щёку, по которой только что скользил солнечный луч.

— Свет в глаза ударил.

— Тогда смотри в пол.

Говоривший усмехнулся. Его пальцы по-прежнему лежали на рукояти кривого ножа. Из-за красных дверей донёсся голос Скорпоеда – негромкий, почти ласковый. Слов было не разобрать. Такой интонацией обычно уговаривали ребёнка взять сладость из протянутой ладони.

Вормот остался с ним один.

Створки за великаном уже сомкнулись.

Аш посмотрел на Лаю и едва заметно кивнул. Она не ответила. Подняла руку и указала вверх.

В потолке темнело большое окно, разделённое толстыми перекладинами на несколько стеклянных плит. За одной из них показалось веснушчатое лицо. Пеструшка распластался на крыше так, что с пола была видна только рыжая макушка, нос и ладонь с зажатым железным клином.

Увидев, что Аш смотрит, шахтёр оживился. Сначала ткнул двумя пальцами вниз – в мальчика и Баламута. Потом отвёл ладонь в сторону, подальше от середины зала. Наконец показал на клин, развёл руки и резко опустил их.

Аш поднял голову ещё немного.

Рама держалась в камне на широких скобах. Две уже вышли из гнёзд, оставив вокруг себя белые трещины. Из третьей при каждом движении Пеструшки сыпалась мелкая известковая крошка. По соседней плите тянулась верёвка; её свободный конец уходил за край окна к кому-то ещё.

Рыжий собирался обрушить часть окна.

Прямо под ней стояли оба «Когтя».

И Баламут.

Край рамы проходил над самым столом, за который держался Аш. Чтобы выбраться из-под стекла, нужно было отойти к стене. Всего несколько шагов. После подземной пещеры столько казалось вполне достаточно, чтобы ноги снова перестали его слушаться.

Он осторожно перенёс вес на другую ногу.

Мир сразу качнулся.

Стол скрипнул по камню. Баламут оглянулся, но человек возле красных дверей оказался быстрее.

— Куда?

— Сейчас вырвет, — ответил Аш.

Врать почти не пришлось. Горло всё ещё саднило от дыма, желудок сжимался после каждого вдоха, а холод продолжал сидеть внутри, хотя на лбу выступил пот.

«Коготь» поморщился и махнул в сторону стены.

— Только не на стол.

— Не буду. Он красивый.

Красивого в столе не было ничего. Три разные ножки, столешница со следами кружек и тёмная полоса засохшего жира. Но спорить охранник не стал.

Аш шагнул в сторону. Колени задрожали, и пришлось обеими руками опереться о край. Потом ещё шаг. Стол закончился раньше, чем безопасное место. Последнее расстояние мальчик прошёл без опоры, стараясь не смотреть ни на Лаю, ни на крышу.

Последние полшага он уже заваливался набок. Стена не дала упасть.

Один.

Теперь оставался Баламут.

Старый охранник снова смотрел на противников. Дубинка торчала у него из-за пояса, но достать её он не успел бы: оба кривых клинка покинули бы ножны раньше. Даже если бы удалось уложить одного, второй добрался бы до Баламута.

Над окном звякнул металл.

Пеструшка прижал ладонь к скобе, не давая ей качнуться снова. Один из «Когтей» нахмурился и посмотрел на потолок.

— Что там?

Второй тоже поднял голову, прислушался.

— Обычное дело для этой древности. Не отвлекайся.

Тот ещё немного смотрел вверх, затем вернулся взглядом к Баламуту. Над окном снова медленно задвигался клин.

Нужно было заставить караванщика отойти к стене. Сказать прямо Аш не мог: охранники следили за каждым движением.

Оставалась история.

— Баламут, расскажи про роговолка.

Тот повернул голову.

Аш поднял глаза к верхнему окну, затем перевёл их к свободному месту у стены. Взгляд собеседника на мгновение задержался на белой пыли, осыпавшейся возле сапог одного из «Когтей».

Понял.

— Сейчас? — спросил Баламут.

— Всё равно ждём.

— Ждите молча, — сказал человек у красных дверей.

— Я молча не умею, — признался бывший охранник караванов. — Поэтому меня и зовут Баламутом.

Второй «Коготь» усмехнулся.

— Пусть болтает. Всё равно идти им некуда.

Баламут убрал ладонь от дубинки.

— Было это в Жёлтой степи. Караван встал на ночь, люди поужинали и легли спать. А мне понадобилось ненадолго отойти от костров. Одному. С мешком.

Человек у дверей скривился.

— Зачем тебе понадобился мешок?

— Дело было личное. Мешок мне тоже был нужен всего один раз.

Второй охранник тихо фыркнул.

— Далеко от костров не отходил, — продолжил Баламут. — Но стоило расстегнуть пояс, как в траве что-то зашуршало. Сначала решил, что ветер. Потом трава разошлась, и на меня уставился роговолк.

— А оружие? — спросил первый «Коготь».

— Копьё осталось возле постели. Я собирался отойти по нужде, а не завоевать степь.

Теперь оба противника смотрели на рассказчика. Тот говорил не торопясь и понемногу разворачивался к ним боком. До безопасного места оставалось чуть больше шага.

— Значит, стою я без копья и со спущенными штанами, а эта тварь пригнулась и скребёт землю лапой. В одной руке пояс. В другой – мешок. Больше защищаться нечем.

— И что ты сделал? — спросил второй «Коготь».

— Дождался, когда он бросится. Накинул мешок ему на рога и отпрыгнул в сторону. Шага на три, не меньше.

Человек у дверей оглядел грузную фигуру Баламута.

— Ты? На три шага?

— Тогда я был легче.

— Врёшь.

— Да я и сейчас могу. Давай покажу!

Аш посмотрел вверх.

Веснушчатое лицо исчезло. Вместо него над скобой поднялась рука с клином. За другой плитой натянулась верёвка.

Пора.

— Ну давай, — усмехнулся «Коготь» у дверей. — Покажи.

Баламут развернулся к нему всем телом и выставил перед собой воображаемый мешок.

— Смотри внимательно. Вот он уже бросается…

Железный клин ударил по скобе.

Сверху посыпалась белая пыль.

Старый охранник прыгнул вправо – резко, одним движением, будто всё ещё стоял в степи перед настоящим зверем. Приземлившись возле стены, он развернулся и выхватил дубинку.

Один из людей в чёрном успел понять, что произошло.

— Назад!

Верёвка натянулась.

Третья скоба вылетела из камня, звякнула о край рамы и исчезла внизу. Освободившийся угол окна просел. Плиты разом покрылись трещинами, но ещё мгновение удерживались в перекошенном переплёте.

Потом вся секция рухнула.

Первым пола достиг тяжёлый поперечный брус. Он ударил одного «Когтя» по плечу и сбил с ног. Следом посыпалось стекло – не мелкими осколками, а толстыми ломаными плитами, от которых камень под ногами загудел. Второй человек попытался отскочить, поскользнулся на белой крошке и исчез под накренившейся рамой.

Аш прижал руки к ушам.

Грохот оборвался. В зале повисло облако пыли, пронизанное солнечным светом. Сверху продолжали сыпаться мелкие осколки, звенели о перекладины и отскакивали на пол.

Баламут оказался рядом и заслонил мальчика спиной.

— Цел?

— Да.

— Тогда стой.

Под рамой зашевелилась чёрная рука. Пальцы нащупали рукоять выпавшего ножа.

Старый охранник наступил на клинок раньше, чем его успели поднять, и концом дубинки прижал запястье к полу.

— Ещё раз потянешься к ножу – сломаю кисть.

Ответом стал хриплый стон.

Второй «Коготь» лежал возле разбитой плиты. Грудь поднималась, но сам он не двигался. Поперечина придавила ему ноги.

Над проломом показался Пеструшка.

— Эй! Вы там все живые?

Край рамы под ним дрогнул. Чья-то рука схватила рыжего за ворот и оттащила назад. На мгновение рядом появилось рябое лицо, после чего оба исчезли из виду.

— Мы – да! — крикнул Баламут. — А за остальных спросишь позже!

Боковая дверь распахнулась.

Лая выбежала в зал. Аш оттолкнулся от стены, сделал шаг ей навстречу и едва не упал. Девочка успела подхватить его за руку.

Несколько мгновений они просто смотрели друг на друга.

Хотелось спросить, что с ней делали, где она была, откуда взяла кинжал. Хотелось рассказать про корабль и слизня – обо всём, что случилось, пока они были порознь. Но Лая уже повернулась к красным дверям.

— Вормот, — сказала она. — Опасность.

И резко указала на красные двери.

Аш вспомнил, как она выглядела в боковой щели: не пряталась и не звала на помощь, а пыталась заставить его что-то увидеть. Обрушить окно было лишь первой частью предупреждения.

— Баламут!

Тот понял по голосу. Отшвырнул кривой нож подальше от придавленного противника, добежал до красных створок и навалился плечом на одну из них.

Дверь подалась с протяжным скрипом.

За ней открылся зал с камином и резным креслом на возвышении. От порога через всю комнату тянулся тёмно-красный ковёр. Скорпоед стоял возле кресла, заложив руки за спину, словно встречал дорогого гостя.

Вормот находился у другого конца ковра.

Великан уже поднял ногу для первого шага.

Лая дёрнула Аша за рукав и указала на красную ткань.

— Опасность!

— Вормот! — закричал мальчик. — Не наступай! Под ковром ловушка!

Поднятый ботинок замер над краем.

Бригадир не спросил, откуда они знают. Не стал искать механизм и не обернулся к дверям. Он перенёс вес назад, развернул кирку в здоровой руке и метнул её плашмя в середину ковра.

Железный обух ударил по ткани.

Под полом громко щёлкнуло.

Красное полотнище вздулось. Сквозь него выстрелил длинный металлический шип, влажно блеснул в свете камина и остановился там, где через мгновение должна была оказаться нога Вормота.

Ловушка захлопнулась впустую.

Скорпоед медленно перевёл взгляд с великана на распахнутые двери.

И увидел Лаю.

Не один

Вормот шагнул влево и закрыл собой распахнутые двери.

Скорпоед всё ещё смотрел на Лаю.

— Дорогая, — мягко произнёс он, — из гостей принято уходить через парадную дверь. И только после того, как хозяин закончит приём.

— Смотри на меня.

Главарь «Жала» перевёл взгляд на великана. Улыбка вернулась не сразу.

— Вот чем мы различаемся, мой дорогой. Я не притворяюсь, будто приказ – это просьба. Поэтому мои люди исполняют его с первого раза.

Позади, в распахнутых дверях, стоял Баламут. Аш и Лая оставались за его спиной, в переднем зале. Первым желанием Вормота было приказать увести детей. Спрятать, запереть, самому встать между ними и всем остальным миром.

Он уже вошёл сюда один. Если бы Баламут и Аш послушались его до конца, то не спасли бы ему жизнь.

— Пока боятся, — сказал Вормот.

Скорпоед тихо рассмеялся.

— Для порядка этого вполне достаточно. Или ты надеешься, что целый город станет слушаться тебя из одного уважения?

— Я не будущий мэр.

— Разумеется. Ты только пришёл в мой дом с вооружёнными людьми, пока твоя женщина захватывает улицы. Совсем не похоже на борьбу за власть.

Высокий потолок покрывала вычурная лепнина. Между грубо вытесанными колоннами висели тяжёлые гобелены, а по углам стояли статуи, лишь отдалённо похожие на хозяина дома. Тёплый утренний свет проникал через широкие окна под потолком, закрытые примитивными витражами. У дальней стены потрескивал камин. Огонь был небольшим, но в комнате от него стояла духота. Пахло жареным мясом, дорогими благовониями и чем-то горьким, аптечным.

Между противниками лежал красный ковёр. Из середины торчал мокро блестевший шип, рядом валялась брошенная кирка. По обе стороны оставались узкие полосы каменного пола. Скорпоед тоже продолжал держаться на камне. Значит, сработавший шип мог оказаться не единственной ловушкой под тканью.

Скорпоед неторопливо двинулся вправо.

Вормот пошёл в ту же сторону.

— Знаешь, что случится, если меня не станет? — спросил хозяин дома. — Квоты отменят. Бригады передерутся за подъёмники и лучшие участки. Кто-нибудь перережет канаты соседям. Кто-нибудь спрячет добычу. Через месяц город снова будет принадлежать десятку мелких главарей, только каждый окажется беднее и глупее меня.

— Поэтому всё должен забирать ты.

— Поэтому кто-то должен устанавливать порядок. — Скорпоед развёл руками. — Люди не любят справедливость, дорогой. Они любят свою долю и называют справедливым всё, что помогает её получить.

— Твои люди тоже?

— Мои особенно. Просто я не называю плату дружбой, а подчинение – доверием.

— Сегодня они не пришли.

Улыбка на узком лице не исчезла, но стала неподвижной.

Значит, Скорпоед не знал, что люди Воротилы уже отвлекли его посты.

У дома их встретили только два «Когтя». Подмоги до сих пор не было. Значит, Шейла и Воротила успели провести свою часть плана, а Скорпоед отправил остальных в Весёлый квартал и заперся здесь с двумя охранниками, ловушкой и уверенностью, что предусмотрел всё.

— Люди служат тому, у кого больше магкамней, — сказал он. — Завтра они снова придут ко мне.

— Не придут.

— Потому что ты запретишь людям служить мне?

— Потому что после сегодняшнего дня служить будет некому.

Скорпоед остановился.

Правая рука нырнула под полу чёрного балахона. Наружу вышел длинный кривой нож. На лезвии тянулась тонкая желтоватая плёнка.

— Вот за это я всегда тебя ценил, дорогой мой. Ни одной лишней мысли между решением и кулаком.

Вормот повернулся к распахнутым дверям вполоборота.

Баламут уже стоял перед детьми. Дубинка лежала на плече, свободная рука удерживала Аша за спиной. Лая спрятаться не пыталась, но и вперёд не лезла. Смотрела на нож Скорпоеда и, кажется, понимала, что к нему нельзя прикасаться.

Бригадир встретился взглядом со старым другом.

Тот коротко кивнул.

Баламут понял без новых приказов.

Вормот снова повернулся к противнику.

— Начинай.

Скорпоед покачал головой.

— Ты всё ещё думаешь, что это поединок.

Он метнулся к дверям.

Вормот не обернулся к детям. Сделал один шаг поперёк прохода и выбросил левую руку навстречу. Пальцы едва не сомкнулись на чёрном балахоне, но противник ушёл вниз, скользнул под локтем и полоснул ножом снизу вверх.

Великан успел развернуть корпус.

Лезвие с визгом прошло по металлической шине. Удар отдался в сломанных костях так, что перед глазами побелело. Правая рука дёрнулась под ремнями, плечо пронзила боль.

Скорпоед отступил прежде, чем его успели схватить.

— Солидная вещь, — заметил он. — Кто поставил? Ваш лекарь?

Вормот молчал.

Металл не был рассечён. Яд остался на наружной пластине. Но нижний ремень ослаб, и каждый вдох теперь шевелил сломанное предплечье.

Противник снова пошёл вправо. Легко, почти не отрывая ступней от пола. Широкий балахон скрывал положение ног, свободную руку и остальные ножи.

Вормот следовал за ним вдоль ковра.

Следующий выпад пришёлся в горло. Великан отбил запястье ладонью. Клинок описал короткую дугу, вернулся и скользнул к животу. Пришлось отступить. Каблук коснулся края красной ткани.

Он сразу подался вперёд.

Скорпоед ждал именно этого. Нога ударила под колено, нож метнулся к лицу. Вормот прикрылся плечом. Остриё снова звякнуло о шину, на этот раз ближе к локтю.

Боль стала горячей.

Великан махнул левой рукой. Пальцы поймали только край балахона и вырвали длинную полосу дорогой ткани. Противник уже оказался вне досягаемости.

— Забавно, — произнёс он. — Ты отказываешься от власти всякий раз, когда её предлагают прямо, и тут же принимаешь её, если можно объявить это заботой о ком-нибудь.

Вормот отбросил лоскут.

— Хватит разговаривать.

— Неприятная мысль? Ты тешишь себя иллюзией, будто всё это ради их защиты, а не ради власти. Так удобнее приказывать и оставаться хорошим человеком.

Скорпоед снова рванулся к дверям.

На этот раз движение было убедительнее. Он проскочил мимо вытянутой руки и оказался за плечом Вормота. Клинок пошёл не в великана – дальше, туда, где стояли дети.

Бригадир не повернулся.

За спиной свистнула дубинка.

Скорпоед отдёрнул руку. Тяжёлое дерево прошло перед его лицом и заставило отступить обратно в зал. Баламут не погнался. Вернулся на место и снова закрыл собой Аша с Лаей.

Вормот ударил противника тыльной стороной ладони.

Тот успел отклониться, поэтому ладонь лишь задела висок. Но даже этого хватило: главарь «Жала» отлетел к стене, врезался плечом в камень и на мгновение потерял равновесие.

Великан шагнул следом.

— Перед тем как войти, я доверил Аша Баламуту, — сказал он.

Скорпоед выпрямился. Из рассечённой брови показалась кровь.

— А теперь доверил ему и собственную спину.

— Поэтому ты до неё не добрался.

Вормот ударил.

Противник ушёл в сторону. Кулак встретил стену, и по камню прошла трещина. Скорпоед ответил сразу: носок сапога врезался в бок, нож полоснул по груди.

Кожа осталась цела. Лезвие перерезало верхнюю рубаху и один из ремней, удерживавших шину. Правая рука просела. Обломки кости сместились под повязкой.

Вормот зарычал.

Боль требовала согнуться, прижать руку к телу, хотя бы ненадолго перестать двигаться. Он вместо этого пошёл вперёд.

Скорпоед встретил его короткими частыми ударами: в колено, по рёбрам, в повреждённое плечо. Вормот закрывал голову левой рукой и поворачивал к ножу металлическую пластину, но каждый выпад заставлял отступать вдоль стены.

Один порез – и всё закончится.

Поэтому нельзя было ловить клинок.

Нужно было поймать человека.

Возле камина полоса свободного пола сужалась. Красный ковёр подходил почти к выступающему каменному бортику. Двоим здесь было тесно.

Вормот отступил к огню.

Скорпоед заметил движение и снова улыбнулся. Решил, что загнал.

Бригадир опустил левую руку. Открыл горло, живот и сломанную правую сторону.

Противник выбрал руку.

Нож вошёл под край шины.

Остриё пробило рубаху, но упёрлось в металлическую пластину. Скорпоед попытался вытянуть клинок и ударить снова.

Вормот прижал его запястье к своему телу.

Рванул на себя.

Они столкнулись возле самого камина. Главарь «Жала» врезался лицом в грудь великана. Тот обхватил его левой рукой поперёк спины и сжал. Под ладонью хрустнуло ребро.

Скорпоед выдохнул сквозь зубы.

Потом ударил кулаком по сломанному предплечью.

Мир исчез в белой вспышке.

Вормот не разжал руку.

Второй удар пришёлся туда же. Ремни лопнули, шина согнулась, во рту появился вкус крови. Колени начали подгибаться.

Он сжал сильнее.

— Ты всё ещё думаешь, что я пришёл один, — выговорил Вормот.

— А разве сейчас меня душит кто-то ещё?

Голос звучал сипло, но насмешка вернулась.

Свободная рука Скорпоеда перестала бить. Скользнула ему за спину, под балахон.

Вормот понял слишком поздно.

— Неужели ты думал, дорогой, что я доверю жизнь одному клинку?

Из-за его плеча появился второй нож – короткий, узкий, удобный для удара вплотную.

Левая рука Вормота удерживала противника и первый клинок. Правая висела в разорванных ремнях.

До горла оставалась одна ладонь.

Голодный огонь

Второй нож появился так быстро, что Аш не успел крикнуть.

Короткое лезвие двигалось к горлу Вормота. Здоровая рука великана удерживала Скорпоеда, сломанная висела в разорванных ремнях. Если отпустить противника, первый клинок освободится. Если не отпустить – второй войдёт под бороду.

Аш судорожно искал хоть какой-то способ помочь великану.

Брошенная кирка лежала у металлического шипа посреди красного ковра. До неё не добраться, не проверив на себе, сколько ловушек ещё осталось под тканью. Да и поднять оружие мальчик всё равно не успел бы.

Баламут уже шагнул вперёд, но, конечно, находился слишком далеко.

Лая вцепилась пальцами в край двери. Наверное, она тоже видела, что никто из них не успеет пересечь зал.

Позвать Ашу? При одной мысли о внутренней Шахте в груди разлился холод. Даже если сестра услышит, на разговор требовалось время, которого у Вормота не было.

Глаза метались по залу в поисках хоть чего-нибудь: обломка стекла, камня, верёвки – любого предмета, способного остановить руку Скорпоеда. Взгляд скользнул по колонне, резному креслу и случайно задержался на камине.

В камине треснуло полено. Огонь лизнул древесину тонким языком, будто пробовал её на вкус. Будто ел. Будто он... живой.

Аш замер.

Не Пламя под четырьмя скобами, а другая сущность – маленькая, голодная и раздражённая.

Аш видел обычный огонь сотни раз: в печи на мельнице, в фонарях, под котлами «Крыскиной радости». Раньше все костры казались одинаковыми. Этот внезапно перестал быть просто светом и жаром.

У него была собственная История.

Кто-то высек искру ранним утром. Подложил щепу, раздул слабое пламя, дождался, пока оно ухватится за первое полено. Потом принёс сырые дрова. Их бросали по одному и каждый раз раздвигали угли кочергой, не давая огню подняться выше. Он должен был гореть ровно, красиво и незаметно – как ещё одно украшение в комнате Скорпоеда.

Ему не позволяли наесться.

Аш не спускался во внутреннюю Шахту. Не видел клетки среди ветвей или огненного Пера. Просто в один миг оказался как будто ближе к камину, чем к собственному телу.

Нож продолжал двигаться.

Медленно.

Между двумя потрескиваниями полена поместилось достаточно времени, чтобы позвать.

— Ты меня слышишь?

Пламя дрогнуло.

В голове раздался недовольный старческий голос:

— Теперрь сслышшу. Чего рраскрричалсся?

Звук напоминал потрескивание поленьев: «с», «ш» и «р» удваивались, цепляясь друг за друга.

— Я не кричал.

— Для огня – крричал. Давненько мне не доводилоссь сслышшать голосс рродни.

Почему огонь считал его роднёй, Аш спросит потом. Если у них будет потом. Кончик ножа уже миновал плечо Скорпоеда.

— Помоги Вормоту. Пожалуйста.

— Которрый из них Воррмот?

— Большой.

— Тот, что ссвоей тушшей загорродил мне прриток воздуха?

Огонь сердито лизнул край очага возле рубахи великана. Тот находился так близко, что ещё немного – и вспыхнет одежда.

— Он не со зла и не знает, что это тебя обижает.

— Люди никогда не знают. Это не мешает им требовать: гори тишше, грей ссильнее, не дыми, не трогай котелок. А потом заливают водой, даже не дав доессть.

Вместе с голосом пришли образы, которым не было места в одном сегодняшнем утре. Чужие руки отнимали несгоревшие ветки. Железная кочерга разрывала горячую сердцевину. Вода падала сверху, и мир всякий раз кончался шипением.

Аш не понял, как огонь мог помнить собственные смерти. Спрашивать было некогда.

— Пожалуйста, — повторил он. — Его сейчас убьют.

— Мне нет дела до вашшего большшого.

— Но ты можешь помочь. А я больше никого не успею попросить.

— Ты уже второй рраз говорришь «пожалуйсста», — заметил огонь.

В старческом ворчании впервые послышалось удовольствие. Пламя над углями выпрямилось и стало чуть выше.

— Рредкий человек вспоминает о вежливоссти, когда ему от меня что-то нужно, — продолжил голос. — Обычно ссначала требуют, а потом ссуют кочерргу.

— Тогда ты поможешь?

— Не поррть впечатление торргом. Я ещё думаю.

Пламя вытянуло к Вормоту тонкий язык, отпрянуло от рубахи и потянулось в другую сторону – к чёрному балахону Скорпоеда.

— Этот держит меня здесь с рассвета, — проворчал голос. — Коррмит мокррым дерревом. Велит сслугам сследить, чтобы я не исспортил гобелены. Тррижды прриказывал забррать ссухие ветки, потому что я начинал горреть «сслишком жадно».

Последние слова прозвучали голосом хозяина дома – мягким, насмешливым и от этого ещё более неприятным.

— Посмотри, какая у него сухая одежда, — сказал Аш.

Огонь замер.

— М-м-м... И как близко...

За спиной великана колыхнулась широкая пола балахона.

— Только Вормота не задень. Пожалуйста.

Пламя довольно затрещало над углями.

— Ты очень вежливый, маленький рродич. Так и быть. Посстараюссь.

Время вернулось.

Нож рванулся к горлу Вормота.

Огонь выскочил из камина.

Он не залил комнату белым светом и не превратил камень в расплавленную жижу. Узкий рыжий язык обогнул бок великана, скользнул под его здоровой рукой и вцепился в край чёрного балахона.

Ткань вспыхнула.

Скорпоед вскрикнул и дёрнулся. Короткий нож прошёл возле шеи Вормота, срезал несколько волос из бороды и ушёл в сторону.

Этого оказалось достаточно.

Вормот разжал захват. Первый клинок выскочил из-под шины и зазвенел по полу. Левой рукой великан перехватил запястье со вторым ножом, развернул лезвие от своего горла и рванул противника от камина.

Скорпоед попытался выдернуть руку, одновременно сбивая огонь с балахона. Вормот толкнул пойманное запястье вниз и швырнул противника через бедро.

Главарь «Жала» рухнул возле возвышения. Короткий нож торчал сбоку из его бедра, погрузившись почти до рукояти.

Вормот остался стоять у камина. Правая рука висела вдоль тела, металлическая пластина держалась на одном ремне. На шее алела тонкая черта, но крови почти не было.

— На нём яд! — крикнул Баламут.

Аш и сам увидел: на коротком лезвии блестела такая же желтоватая плёнка, как на первом. Вокруг раны она быстро смешивалась с кровью.

Скорпоед тоже.

Несколько мгновений он не двигался и не сводил глаз с торчащей из бедра рукояти. Потом медленно поднял голову.

Улыбка сохранилась, но в глазах впервые проступил страх.

— Не понимаю, что ты сделал, но должен признать, дорогой мой, этого я не предусмотрел.

Вормот оттолкнулся от камина.

Скорпоед вырвал нож из ноги и метнул.

Великан качнулся в сторону. Клинок пролетел мимо, ударился о колонну и упал возле красного ковра. На одно мгновение дорога к возвышению освободилась. Хозяин дома оттолкнулся от пола.

Повреждённая нога подогнулась, но он успел схватиться за резное кресло. Одной рукой швырнул его поперёк дороги, другой надавил на выпуклый глаз собственной статуи возле стены.

Каменная панель за возвышением приоткрылась.

Баламут бросился через зал, однако ковёр заставил его огибать середину. Вормот находился ближе, но после первого шага остановился: правая рука дёрнулась, лицо побелело.

Скорпоед протиснулся в тёмную щель.

— Не торопись праздновать, дорогой мой, — сказал он слегка ослабшим голосом, придерживая панель. — Мы всего лишь прервались.

Вормот шагнул к нему.

Панель захлопнулась.

Великан ударил в неё левой рукой. По камню прошла трещина, но скрытая дверь не открылась.

Из-за стены донёсся неровный стук удаляющихся шагов.

Аш выдохнул и понял, что всё это время не дышал. Колени подогнулись. Баламут успел подхватить его, не позволив рухнуть на пол.

В камине огонь снова опустился к полену. Рыжие языки стали совсем короткими, будто им не хватало сил удерживаться над почерневшей древесиной.

— Дальшше... ссами, — едва слышно прошелестел старческий голос. — Я... немного поссплю...

Последний огонёк свернулся на полене, провалился между углями и исчез. Красное свечение под золой потемнело.

Огонь потух.

Не дали упасть

Огонь в камине погас.

Лая продолжала смотреть на стену за возвышением.

Скорпоед скрылся там несколько мгновений назад – раненый собственным клинком, с ядом в крови и страхом на лице. Панель захлопнулась. Вормот ударил по ней левой рукой. Камень не поддался, только от шва к выпуклому глазу ближайшей статуи протянулась трещина.

Позади закашлялся Аш.

Лая обернулась. Мальчик обмяк в руках Баламута, но остался в сознании. Серебряные волосы прилипли ко лбу, губы шевелились. Возможно, он пытался что-то сказать погасшему огню.

Сейчас ему помогал Баламут.

Скорпоед уходил.

Лая подбежала к статуе и надавила на каменный глаз, как это сделал хозяин дома. Внутри стены щёлкнул механизм. Панель дрогнула, но не открылась. За ней что-то металлическое ударилось о паз.

Внутренний засов.

Вормот снова занёс кулак.

— Стой.

Он посмотрел на неё. Правая рука висела вдоль тела в согнутой шине, державшейся на одном ремне. На шее алела тонкая царапина. Великан дышал тяжело, но уже готовился ударить ещё раз.

Лая указала на трещину и приложила палец к губам.

Из-за стены донёсся звон стекла. Затем второй. Скорпоед не просто бежал к выходу – он что-то искал.

Баламут опустился на колено возле Аша. Вормот повернулся к панели. Никто не следил за руками Лаи.

Она прикрыла зелёный кошель ладонью, раскрыла его и нащупала в звёздной глубине свёрток «Нокнока». Доставать весь набор не требовалось. Девочка выбрала длинный тонкий щуп с загнутым концом и спрятала его в рукаве прежде, чем Астрал снова стал обычным пустым кошелем.

Трещина, оставленная ударом Вормота, пересекала шов возле самого запирающего механизма. Лая просунула в неё щуп. Кончик сразу упёрся в камень. Она изменила угол и почувствовала металл.

Засов был примитивнее замка на темнице: толстая полоса, сдвинутая поперёк панели. Ключа не требовалось. Только поднять тяжёлый край из удерживающего паза.

Лая потянула.

Щуп согнулся.

Она отпустила давление, перехватила инструмент ближе к стене и попробовала снова. Металл за камнем приподнялся едва заметно. Этого не хватило.

Вормот понял. Вставил пальцы левой руки в шов и потянул панель на себя.

Трещина разошлась шире.

Лая подняла засов.

Каменная полоса с глухим стуком выскочила из паза. Вормот рванул дверь, и та распахнулась, едва не вырвав щуп из пальцев девочки.

За ней находилась узкая комната, освещённая одной масляной лампой. Вдоль стен тянулись столы. На них стояли пузырьки, ступки, весы, корзинки с высушенными корнями и плошки с разноцветными порошками. Воздух горчил от трав, спирта и ещё десятка запахов, для которых Лая не знала местных названий.

На полу темнели частые капли крови.

— Баламут, останься с Ашем, — приказал Вормот. — Мы за ним.

Лая убрала щуп в рукав и первой вошла в комнату.

Кровавый след вёл к дальнему столу. Несколько бутылочек валялись на полу, одна разбилась. В деревянной подставке осталось пустое гнездо, обведённое красной краской. Рядом лежала пробка, ещё влажная с внутренней стороны.

Скорпоед потратил время на поиски, хотя за дверью оставались враги. Потом забрал содержимое отсутствующего пузырька.

Лекарство. Вероятнее всего – от собственного яда.

Значит, ранение могло его не остановить.

За дальним столом колыхался тяжёлый гобелен. Нижний край втягивало в узкую щель, откуда тянуло уличной пылью.

Лая сорвала ткань прежде, чем Вормот успел подойти. За ней оказалась вторая панель, оставленная приоткрытой. Капли крови продолжались за порогом.

Великан распахнул выход.

Снаружи лежал тесный переулок между задней стеной дома и рядом сараев. Ряба сидел у деревянного забора и растирал плечо. Пеструшка поднимался с колен, вытирая кровь с разбитой губы.

— Скорпоед, — сказал Вормот.

Рыжий указал в левый конец переулка.

— К Шахте побежал. Нас раскидал и дальше на юг.

Слова Лая поняла не все. Направление – вполне.

В конце переулка мелькнул край чёрного балахона.

Пеструшка и Ряба бросились следом. Вормот сделал шаг, пошатнулся и продолжил, будто ничего не произошло.

Лая задержалась лишь на мгновение. Организм уже требовал расплаты за темницу, долгую работу с замком и всё, что случилось после побега. В пальцах появилась мелкая дрожь. Знакомый предупреждающий холод поднялся от живота к груди.

В Астрале оставался последний кусок хлеба.

Никто на неё не смотрел. Лая сунула руку в кошель, вытащила сухую корку и откусила половину на ходу. Глотать без воды оказалось трудно. Она заставила себя прожевать, затем съела остальное.

Это была не еда. Только несколько дополнительных минут.

Придётся уложиться.

Вормот обернулся.

— Лая, с Баламутом.

Она покачала головой, указала на удалявшегося Скорпоеда, затем на себя.

Великан нахмурился. Раньше он наверняка попытался бы отнести её обратно сам. Теперь лишь показал на место рядом с собой.

— Не убегай вперёд. Держись рядом.

Последнее слово Лая знала.

Она кивнула.

Пеструшка и Ряба гнались по прямой улице. Скорпоед уже пересёк её и свернул между домами. Вормот повёл Лаю в другую сторону – через низкий двор, заваленный пустыми ящиками.

Дверь на противоположной стороне оказалась заперта. Великан ударил подошвой рядом с замком. Доска лопнула, створка распахнулась наружу.

За ней начинался ещё один переулок, короче первого и заметно круче. Внизу между крышами виднелась Крысиная площадь. За ней земля обрывалась к петляющему спуску в Шахту.

Вормот не пытался догнать Скорпоеда.

Он шёл наперерез.

Лая двигалась быстрее, но оставалась рядом. Великан прижимал сломанную руку к телу локтем. На каждом спуске лицо становилось белее. Один раз он задел шиной стену и остановился на половину вдоха. Потом двинулся дальше.

Справа, за рядом домов, снова показался Скорпоед.

Он бежал неровно. Повреждённая нога подгибалась, одна рука придерживала бедро. Другой он достал из-под балахона маленький пузырёк.

Пробка не поддалась сразу. Беглец ударил горлышком о стену, отломил верхушку и выпил содержимое вместе с мелкими осколками стекла. Часть жидкости пролилась на подбородок.

Предположение подтвердилось.

Противоядие.

Скорпоед отбросил пузырёк и свернул к площади. Быстрее двигаться он не стал, однако перестал заваливаться в сторону. Лекарство работало. Насколько хорошо – неизвестно.

С улиц позади донёсся топот множества ног.

Лая оглянулась. Над крышами мелькали люди в чёрном. За ними двигались другие – без одинаковой одежды, с повязками на руках и оружием. Отдельные слова тонули в общем крике. Она различила только имя Скорпоеда.

Его люди тоже возвращались.

Вормот услышал. Не ускорился и не обернулся.

Они вышли на Крысиную площадь с западной стороны. Скорпоед появился почти одновременно с ними, но ближе к спуску. Увидев великана, он резко изменил направление.

Вормот выбросил левую руку.

Пальцы прошли в нескольких волосках от чёрной ткани. Скорпоед пригнулся, скользнул под рукой и побежал вниз, к Шахте.

На площадке перед подъёмниками ждала пересменка. Шахтёры стояли возле загруженных тележек, проверяли фонари и спорили с управляющим. Один из подъёмников уже приготовили к спуску. Деревянная платформа висела у края центрального колодца, удерживаемая главным плетёным тросом и более тонким страховочным.

Скорпоед ворвался между людьми.

— Прочь с дороги!

Его узнали. Шахтёры расступились прежде, чем успели рассмотреть кровь на балахоне и рану в ноге.

Он прыгнул на платформу и дёрнул рычаг.

Подъёмник застонал. Шестерни над колодцем пришли в движение, главный трос пополз через направляющее колесо. Платформа качнулась и начала уходить вниз.

Вормот не успевал.

До края оставалось несколько шагов, когда пол опустился ниже площадки. Великан прыгнул вперёд и схватил движущийся трос левой рукой.

Канат протащило сквозь ладонь почти на целую пядь.

Пальцы сомкнулись.

Вормот рванул трос на себя.

Направляющее колесо взвизгнуло. Плетёный канат выгнулся, прижался к каменному краю и остановился. Вместе с ним замерла платформа.

Лая никогда не видела, чтобы один человек был настолько большим. До этой минуты размеры Вормота означали только, что рядом с ним приходилось задирать голову и что он почти целиком закрывал собой проходы дверей. Сейчас великан одной рукой удерживал подъёмник, механизм и человека, пытавшегося уйти в бездну.

Ботинки медленно скользили по камню.

Вормот перехватил трос ближе к направляющему колесу и отступил на шаг. Правая рука беспомощно висела у груди. Левая покраснела от напряжения. На ладони показалась кровь.

Скорпоед поднялся с колен. До него было слишком далеко, чтобы дотянуться, но достаточно близко для разговора.

— Даже теперь всё тащишь на себе, дорогой мой? — Голос ослаб, однако привычная насмешка сохранилась. — Боюсь, на этот раз ноша окажется тебе не по силам.

— Поднимайся, — сказал Вормот.

— Зачем? Чтобы ты великодушно разрешил своим друзьям меня растерзать?

— Чтобы ответил за всё.

Сверху приближались крики.

Первыми на краю площадки появились люди в чёрном. Отряд «Жала» всё же прорвался через баррикады Весёлого квартала, но следом, не отставая, бежали защитники с повязками на руках. Их было заметно меньше. На спуск выбежала сама Шейла – закопчённая, с коротким клинком в руке.

Две группы заполнили площадку и остановились. Люди Скорпоеда увидели своего хозяина внизу. Люди Шейлы – Вормота, державшего трос.

— Вот видишь, — произнёс Скорпоед. — Мои всё-таки пришли.

Он взялся за рычаг обеими руками и потянул вниз.

Механизм загрохотал.

Трос дёрнулся в ладони Вормота. Великан проскользил к краю на полшага, но удержал.

— Отпусти! — крикнула Шейла.

Он не послушал.

Скорпоед вернул рычаг вверх и снова рванул вниз. Шестерни попытались остановиться и сразу же продолжить спуск. По тросу прошла волна. У направляющего колеса одна из тёмных прядей лопнула и хлестнула по камню.

Лая увидела, что произойдёт.

Привод тянул платформу вниз. Вормот удерживал канат сверху. Скорпоед заставлял древний механизм снова и снова менять усилие, не давая ни одному звену разгрузиться. Первым не выдержит либо трос, либо рука великана.

Она обхватила Вормота за пояс.

Это почти ничего не изменило. Её веса не хватило бы даже на то, чтобы остановить его следующий шаг.

Рядом возник Ряба и вцепился в ремень с другой стороны. Пеструшка обхватил великана поперёк груди. Ещё двое шахтёров схватились за одежду и потянули назад.

Теперь Вормот держал трос не один.

Скорпоед увидел людей за его спиной.

Улыбка исчезла.

Он навалился на рычаг всем телом.

Металлический ограничитель у основания управления треснул. Рукоять ушла ниже последней отметки.

Подъёмник рванулся.

Главный трос потащил Вормота к колодцу. Лая потеряла опору, ударилась коленом о камень и не разжала пальцев. Пеструшка закричал. Шахтёры навалились назад всем весом.

Вормот выпустил канат прежде, чем тот увлёк за собой остальных.

Платформа провалилась на несколько локтей. Главный трос, освобождённый после предельного натяжения, выскочил из канавки направляющего колеса. Его зажало между металлом и камнем.

Раздался сухой треск.

Трос лопнул.

Страховочный поймал платформу. На одно мгновение.

Рывок пришёлся только на один край. Пол накренился, Скорпоед упал и схватился за стойку управления. Деревянная балка под креплением страховочного троса треснула вдоль. Железную скобу вырвало вместе с половиной бруса.

Платформа сорвалась.

Лицо Скорпоеда изменилось. Исчезли улыбка, вежливая насмешка и уверенность человека, предусмотревшего всё. Он посмотрел вверх и открыл рот.

Крика Лая не услышала.

Подъёмник падал в центральный колодец, ударяясь о стены и разбрасывая щепки. Свет единственного фонаря быстро уменьшался. Ещё мгновение он метался в глубине маленькой жёлтой точкой.

Потом исчез.

Удара не последовало.

Только оборванный трос раскачивался над бездной и скрёб концом по камню.

Никто на площадке не двигался.

Люди в чёрном смотрели вниз. Оружие в их руках больше не казалось угрозой – просто тяжёлые предметы, которые они не знали куда деть.

Шейла первой нарушила тишину.

— Клинки на землю.

Один человек подчинился. За ним второй. Металл застучал по камню.

Лая отпустила пояс Вормота.

Пальцы не хотели разгибаться. В животе не осталось даже голода – только холодная пустота. Последний кусок хлеба купил ей погоню. На всё остальное его не хватило.

Она попыталась встать.

Площадка качнулась. Звуки отступили, словно Лаю снова закрыли за толстой дверью. Колени перестали держать.

Кто-то успел подхватить её прежде, чем лицо встретилось с камнем.

Знакомое отключение поднималось быстро. Спорить с ним уже не осталось сил.

Последним Лая увидела Вормота. Он отошёл от края шахтного колодца, пошатываясь. На лице не осталось ни торжества, ни облегчения – только пустота крайнего изнеможения. Великан сделал ещё шаг и начал заваливаться набок.

Пеструшка, Ряба и Шейла успели его подхватить.

Вормоту упасть не дали.

Интерлюдия VI. Место в постановке

— Вормоту упасть не дали, — закончил Иггеардриль.

Свет на сцене погас.

Последним исчез шахтный колодец. Ещё мгновение в темноте опускалась маленькая жёлтая точка – фонарь на сорвавшемся подъёмнике. Затем не стало и её.

Занавес сомкнулся.

Грандиозный театр молчал.

Красный бархат кресел уходил к верхним ложам непрерывными волнами. Золотые статуи героев подпирали балконы, огромные люстры мерцали под расписным сводом, а в глубокой оркестровой яме застыли музыканты. Ни они, ни дирижёр не были богами или нанятыми исполнителями. Эти образы возникли вместе с театром из переменчивой ткани Саталии, когда разросшейся постановке понадобилась музыка. Если в следующем акте нужда в оркестре исчезнет, город так же легко превратит музыкантов в позолоченный узор или сотрёт вместе с ямой.

Иггеардриль не спешил нарушать тишину. Хороший финал раскрывался не в последней фразе, а в паузе после неё. Смысл должен постепенно сложиться в сознании слушателя, чтобы тот успел принять его за собственное открытие.

Бог Представлений стоял в центре сцены, опираясь обеими руками на золотой посох. В его улыбке не дрогнул ни один уголок.

В первом ряду Пстой смотрел на закрытый занавес с неподдельным восхищением.

— Великолепно, — прошептал он. — Пожалуй, больше ничего трогать не придётся. Обещание мы сдержим.

Разл медленно кивнул.

— Похоже на то.

Кто-то хлопнул.

Одинокий удар прозвучал слишком громко. Ему ответил второй, потом третий. Через несколько мгновений весь театр поднялся.

Аплодисменты грянули разом, заставив театр содрогнуться.

Иггеардриль расправил плечи.

Эту паузу он тоже запланировал.

Бог Представлений шагнул вперёд и поклонился. Золотые пластины на его костюме поймали свет тысяч ламп и рассыпали по залу солнечные блики. Верхние ярусы ответили криками. С галереи полетели цветы, ленты и небольшая золотая статуя самого Иггеардриля. Не прерывая поклона, он подхватил своё миниатюрное подобие одной рукой, затем не прерывая движения с изяществом распрямился и поднял сувенир над головой, вызвав новый шторм аплодисментов.

К началу четвёртой части свободных мест осталось примерно столько же, сколько неизменных улиц на карте Саталии. Новые ярусы достраивались над прежними прямо во время представления. Лестницы изгибались, раздваивались и вели к креслам, которых не было мгновение назад. Боги приходили из мастерских, храмов, судов, архивов и собственных Историй. Опоздавшие просили соседей пересказать начало, но те лишь отмахивались, не желая пропустить ни слова.

Даже боги, не любившие Иггеардриля, почтили постановку присутствием. Иначе потом пришлось бы оправдываться за отсутствие на главном событии города.

Иггеардриль оглядел бесконечные ряды.

Его История начиналась со слабого героя и коварного, опасного злодея. Теперь героев стало четверо. У каждого появилась собственная линия, тайны, желания и цена выбора. Их поступки переплетались, меняли решения друг друга и заставляли автора отбрасывать страницы, ещё недавно казавшиеся безупречными. Для любого другого рассказчика такой разросшийся замысел стал бы непосильным вызовом. Но не для него.

И вот зрители аплодировали стоя.

Разумеется, они восхищались великолепным и несравненным рассказчиком, который сумел привести разросшуюся Историю к такому финалу.

Разл ввёл в неё нового персонажа. Пстой снабдил этого персонажа инструментами. Их вмешательства создали определённые затруднения, но конечный результат оказался намного лучше задуманного изначально.

Разумеется, исключительно благодаря мастерству самого бога Представлений.

Подобные вещи случались с великими творцами. Иной раз мастеру доставался камень неудобной формы или со скрытыми изъянами. Но истинное значение имело только мастерство того, кто вытёсывал статую.

Иггеардриль дождался, пока аплодисменты начнут стихать.

— Мои дорогие слушатели! — Его голос достиг последнего кресла и вернулся оттуда уже легендой. — Сегодня вы увидели конец злодея, который считал страх единственной силой, способной связать людей. Он оказался неправ лишь в одном.

Бог Представлений повернулся к закрытому занавесу.

— Связать их можно и иначе.

На ткани проступили тени. Лая тянулась к поясу Вормота. Рядом возник Ряба, затем Пеструшка и остальные шахтёры. Последней появилась Шейла.

— Один человек удержал то, что уже должно было сорваться, — продолжил Иггеардриль. — А потом другие удержали его.

Зал снова взорвался криками.

Разл медленно повернул тёмное лицо к Пстою.

— Как думаешь, он когда-нибудь признает наше соавторство?

Пстой посмотрел на Иггеардриля, принимавшего новую волну рукоплесканий.

— Предусматриваю, что нет.

— Я тоже не вижу такой вероятности.

Иггеардриль вскинул посох, призывая к тишине.

— Но падение злодея – ещё не конец. Он исчез. Но страх остался. Город освободился от хозяина, но пока не решил, как распорядиться свободой. Герои выжили, но каждому предстоит выбрать, кем стать после победы. Поэтому впереди – заключительная часть акта! Но прежде – короткий перерыв.

Зрители встретили объявление недовольным гулом. Саталия тут же перестроила театр под новую потребность: проходы стали шире, между рядами появились длинные столы с блюдами и кубками, а несколько лестниц свернули к возникшим буфетным залам. Ещё мгновение назад ничего этого не существовало. Город создавал нужное место одновременно с желанием в нём оказаться.

Театр пришёл в движение.

Одни боги потянулись к угощению. Другие устремились к ступеням сцены, желая лично поздравить Иггеардриля с каждой особенно удачной частью замысла. Разл и Пстой дождались, пока проход немного опустеет, и незаметно смешались с публикой. Объяснять своё участие им не пришлось: для всех остальных у Истории был единственный автор – бог Представлений. Судя по облегчению Пстоя, именно столько имён он и хотел видеть на афише.

Иггеардриль поклонился и удалился за сцену.

За кулисами на столе уже лежали карточки четвёртой части.

Лая открывала тайную дверь. Скорпоед пил противоядие. Вормот удерживал трос. Шахтёры удерживали Вормота.

Иггеардриль провёл пальцем по последней карточке. Связи проявились золотыми линиями. Они тянулись назад, проходили через решения героев и сходились там, где ни одна из них не могла существовать отдельно от остальных.

На этот раз он не стал проверять, можно ли вытащить одну фигуру.

Великий рассказчик умел учиться на собственных победах.

Он перевернул карточку и написал на обороте:

«Они не дали ему упасть».

Фраза была лучше той, которую он произнёс со сцены. Немного короче. Значительно величественнее.

Иггеардриль убрал карточку в рукав и занялся заключительной частью.

Он не заметил, что в театре оставался зритель, не притронувшийся ни к еде, ни к вину.

Тот сидел высоко, между двумя ярусами, в кресле, для которого Саталия не строила ряда. Боги проходили мимо и не замечали, что лестница возле него становилась на одну ступень длиннее. Их взгляды соскальзывали с серо-зелёного лица, круглой пасти и тонкого алого языка, медленно пробовавшего воздух.

Существо пришло не ради тривиального угощения. Блюда на длинных столах были слишком просты для его взыскательного вкуса.

Ещё на пустой улице, проглотив последнюю память о Харальссоне, оно уловило необычный аромат и повернулось к далёкому представлению. Теперь источник находился перед ним, и хищник мог наконец распробовать запах во всей полноте.

Причинность возникла в этой Истории вместе с первой парой событий, когда одно повлекло за собой другое. Тогда стержень был прост: почти прямая цепь, созданная одной волей. Теперь четыре линии расходились, пересекались и снова сходились. Каждый выбор опирался сразу на несколько прежних и сам становился причиной множества последствий.

Но особенно привлекательной Историю делали не герои.

Иггеардриль заложил её основу и направил к придуманному им финалу. Разл ввёл оригинального персонажа. Пстой дал героине инструменты. Три божественных замысла не растворились друг в друге: внимательный ценитель всё ещё мог различить каждый. Случайность оставляла лёгкую остроту. Предусмотрительность добавляла тщательно выверенное послевкусие. Основой служило самодовольное мастерство Иггеардриля, связавшее чужие добавления так уверенно, словно именно такого сочетания он желал с самого начала.

Три соавтора. Одна История.

Редчайшее блюдо.

Хищник прикрыл мутные глаза и позволил аромату раскрыться.

Чем гуще становилась сеть Причинности, тем труднее было изменить в ней отдельное событие. Слишком много связей пришлось бы перестраивать следом. Зато сама История делалась устойчивее: одна оборванная нить оставила бы повреждение, но остальные линии удержали бы целое. Чтобы уничтожить такую сеть, требовалось найти узлы, на которых сходилась вся конструкция.

Или войти в неё самому.

Истории было безразлично, чья рука добавила строку. Достаточно, чтобы следующая без неё стала невозможна.

Хищник опустил взгляд. Закрытый занавес не мешал ему видеть, как Саталия готовилась к следующей части представления. Ненужные декорации бледнели, обрывки неиспользованных строк осыпались с края стола, а отыгранные карточки одна за другой соскальзывали в корзину с мусором, которой предстояло исчезнуть при очередной перемене театра.

Сверху легла карточка злодея этого акта.

На ней ещё сохранялись имя, ненависть и незаконченное желание отомстить. Иггеардриль назвал его линию завершённой и выбросил вместе с прочими отработавшими деталями Истории.

Напрасно.

Линию можно было продолжить. Добавить новую причину. Закрепить себя в следующем событии, а затем – ещё в одном. Не рвать Историю снаружи, а медленно вплетаться в её сеть, пока она не свяжет нового соавтора с собой так же прочно, как остальных.

Существо не спешило. Изысканную пищу легко испортить торопливостью. Сначала следовало изучить её устройство, привычки главного рассказчика и каждую нить, связывавшую соавторов с общим творением. Потом выбрать правильный момент.

Алый язык прошёлся по ряду кинжальных зубов.

— Трое авторов, — почти ласково прошипел хищник. — Какая редкость.

Внизу корзина с отыгранными карточками начала растворяться. Существо протянуло длинную когтистую лапу. Пространство между верхним ярусом и сценой смялось, будто Саталия решила сложить театр вместе с остальными декорациями.

Коготь подцепил край одной карточки.

Когда корзина исчезла, карточка злодея этого акта уже лежала на подлокотнике скрытого кресла.

Хищник перевернул её чистой стороной вверх.

Места для продолжения было достаточно.

Развязка. Город жив

Дождь начался ещё до рассвета и к утру так и не решил, стоит ли превращаться в настоящий ливень.

Мелкие холодные капли висели в рыжей бороде Вормота, стекали за ворот и темнили светлую ткань, которой было укрыто тело Стародуба. Правую руку лекарь заново заключил в металлическую шину и намертво примотал к груди. Левая слушалась, если не пытаться сжать пальцы. Стоило забыться, и растрескавшаяся от троса ладонь напоминала о себе болью до самого плеча.

Тележка перед ним была обычной шахтной: широкие колёса, крепкий кузов, ручки, рассчитанные на двух людей. Вормот уже несколько раз прикидывал, как возьмётся одной рукой и поведёт её к спуску.

Каждый раз выходило плохо.

Крысиная площадь вокруг казалась непривычно большой. Ларьки закрылись. Торговцы убрали навесы, освободив место для людей, и даже запахи жареного мяса, масла и мокрой одежды не могли заполнить наступившую тишину.

Пришли почти все.

Шахтёров Вормот узнавал по плечам, сбитым пальцам и привычке вставать так, чтобы видеть вход в Шахту. Работников торгового квартала – по чистым фартукам, испорченным дождём. Люди Весёлого держались небольшими группами возле Шейлы. Бывшие бойцы «Жала» стояли отдельно и без чёрных плащей. Некоторые успели снять их ещё на приёмной площадке, другие принесли оружие к ратуше на следующее утро.

Оставшиеся попытались поделить склады Скорпоеда.

За несколько дней в городе произошло три драки из-за спрятанных магкамней, сгорел пустой сарай, а один из казначеев «Жала» попытался унести ключи и книги со складскими записями. Двоих бывших десятников вытащили из подвала, где они выясняли, кто теперь главный. Ещё четверо решили, что раз хозяин упал в Шахту, его посты и улицы достались им.

Шейла отправила туда людей не одна. Рядом с ними пришли штурмовики Воротилы и шахтёры независимых бригад. Претендентам предложили сложить оружие и открыть склады.

Трое отказались. После короткой драки двое всё же бросили оружие, а третий сбежал. На похороны не пришёл никто из них.

Большинство бывших людей «Жала» быстро вспомнили, что служили Скорпоеду исключительно ради платы и никогда особенно не любили чёрный цвет.

Город не вернулся к прежнему порядку. Прежнего порядка больше не существовало.

Квоты «Жала» перестали действовать, но вместе с поборами исчез и тот, кто решал, какая бригада отправится в забой и какой участок получит. Семь бригад потребовали один и тот же проверенный штрек. Ещё несколько объявили, что добудут столько магкамня, сколько смогут поднять. Торговцы напоминали: привезённых из-за Купола товаров больше не стало, и прежний обмен такого наплыва не выдержит.

Смотрители не знали, по каким спискам отправлять кабины. Раненым требовались лекарства. Семьям погибших – еда. Главный подъёмник стоял: оборванный трос ещё не заменили, а вторую кабину после спуска Вормота и Аша заклинило на шестнадцатом уровне.

За последние дни Вормот распорядился вскрыть склад Скорпоеда, выдать лекарства, поставить общую охрану у Шахты и временно оставить старые смены без дополнительных поборов.

Каждый раз он говорил себе, что это ненадолго.

Каждый раз люди исполняли.

Теперь они пришли проститься с человеком, который имел право отдавать такие распоряжения раньше него.

Последний житель прошёл вдоль тележки. Старуха из прачечной положила ладонь на мокрую ткань, беззвучно шевельнула губами и отошла к остальным.

Ряба перевернул пустой ящик и поставил возле головы Стародуба. В Крыгороде не строили помостов: всё дерево рано или поздно требовалось для крепежей, крыш или огня. Ящик уже утром вернут торговцу, а тележку после похорон вымоют и снова отправят в Шахту.

Стародуб одобрил бы.

Вормот видел старика за несколько часов до смерти.

Тогда дождя ещё не было. В комнате ратуши пахло лекарствами, остывшим бульоном и влажной древесиной. Стародуб лежал под тремя одеялами, но всё равно казался меньше, чем во время их предыдущей встречи.

Вормота привели к нему прямо от лекаря. Правая рука висела в первой, кое-как собранной шине, левую ладонь обмотали чистой тканью. Пеструшка поддерживал его под локоть до самой двери. Внутрь великан вошёл один.

Стародуб открыл глаза.

— Как я выгляжу? — спросил он.

— Прекрасно.

— Не ври старику.

— Бывало и лучше.

— Ты победил?

— Да.

Угол рта Стародуба приподнялся.

— Отлично.

Вормот подвинул табурет, но садиться не стал. Табурет выглядел так, будто второй встречи с ним не переживёт.

— «Жало» складывает оружие, — сказал он. — Люди Шейлы держат улицы. Воротила открыл склады и дал охрану. Шахта наша.

— Шахта никогда не была ничьей.

— Ну, главное, что и не Скорпоеда.

— Верно.

Старик закрыл глаза. Вормот решил, что тот уснул, но через несколько мгновений услышал:

— Город?

— Потихоньку осознаёт перемены.

— А дальше?

— Разберёмся.

— Кто?

На этот вопрос Вормот тогда не ответил.

Стародуб больше не настаивал. Только улыбнулся – слабо, почти незаметно – и попросил открыть ставни.

Он умер ночью.

Теперь Вормот поднялся на ящик и оглядел площадь.

С высоты даже это выглядело нелепо. Обычно ему требовалось найти место пониже, чтобы не нависать над собеседником. Сегодня люди хотели его видеть, а великану хотелось смотреть только на лежавшего рядом старика.

— Стародуб встретил многих из нас у ворот, — начал он.

Голос вышел хриплым. Пришлось прочистить горло.

— Когда я пришёл, Стародуб спросил, за что меня сослали. Я не хотел рассказывать и соврал: сказал, что воровал. Он спросил, куда дел добычу. Я ответил: промотал. «Вор и мот», — сказал он. Так я стал Вормотом. Многие из вас другого моего имени и не знают.

Кто-то в толпе тихо усмехнулся.

— Я долго злился, — продолжил Вормот. — Думал, Стародуб дал мне это имя в насмешку. Потом понял: вместе с именем он дал мне место, с которого можно начать заново.

В первом ряду Аш опустил голову. Рядом стояла Лая в слишком большой куртке Умника. Капюшон прятал длинные волосы, а намотанный до самых глаз шарф – нижнюю половину лица. Для толпы она выглядела ещё одним худым ребёнком, затерявшимся среди взрослых. Девочка понимала уже многое, но сейчас следила за лицами и время от времени смотрела на мальчика, ожидая тихого перевода.

— Стародуб не делал Крыгород хорошим, — сказал он. — Он делал так, чтобы ни одна банда не могла назвать город только своим. Пока мог. И пока у него оставались силы, он слушал каждого, кто приходил.

Великан нашёл взглядом Шейлу.

Она стояла без плаща, с мокрыми тёмно-каштановыми волосами, собранными на затылке. Ни знаков «Черноруких», ни одинаковых повязок вокруг неё не было. Люди, которые ещё недавно исполняли её приказы, смешались с остальными жителями.

Ничто вокруг неё не напоминало подготовленную кампанию.

По крайней мере, на этот раз всё выглядело именно так.

— Стародуб верил, что человек без прошлого может построить будущее, — продолжил Вормот. — И что порядок нужен не ради тишины. Он нужен, чтобы сильный не решал за слабого только потому, что может.

Слова задели сильнее, чем должны были.

Вормот слишком часто решал за Аша. Пытался отослать Лаю. Велел бригаде остаться снаружи, а сам вошёл к Скорпоеду. Каждый раз находилась правильная причина. Безопасность. Ответственность. Забота.

Причины не делали чужой выбор его собственностью.

Он посмотрел на укрытое тело.

— Прощай, Стародуб.

С площади ответили десятки голосов. Кто-то произнёс имя старика, кто-то просто повторил прощание.

А затем из дальнего ряда донеслось:

— Вормот, город кому оставишь?

Тишина вернулась.

Вопрос задал пожилой шахтёр из чужой бригады. Вормот помнил лицо, но не имя. Несколько дней назад этот человек требовал отдать его людям освободившуюся смену «Жала». Получив отказ, ругался так долго, что смотритель подъёмника успел пообедать и вернуться.

— Городу, — ответил Вормот.

— Город сам трос не починит.

— И смены не разделит! — крикнул кто-то слева.

— И склады Скорпоеда! — добавили с другой стороны.

Голоса начали множиться.

— Стародуб назвал тебя преемником!

— Ты уже распоряжаешься!

— Так принимай место!

Вормот дождался, пока люди выговорятся.

Ещё несколько дней назад он собирался после победы отказаться. Скорпоед исчез. Бригаде больше не требовалось прятаться. Можно было вернуться в забой, ругаться из-за тупых кирок и следить, чтобы Аш не совал руки в дробилку.

Вместо этого Вормот решал, кому достанутся лекарства, сколько людей поставить у складов и что делать с теми, кто вчера служил врагу.

Он не хотел власти.

Но отказ от названия не отменял приказов, которые он уже отдавал. Только позволял не отвечать за них перед всем городом.

Скорпоед сказал, что Вормот тешит себя иллюзией, будто распоряжается чужими жизнями исключительно ради их защиты.

Подонок ошибался во многом.

Не во всём.

Вормот спустился с ящика. Шейла не подошла, пока он сам не поманил её. Воротила выбрался из первого ряда следом. Без белого кафтана и свиты глава «Купцов» казался ещё моложе и круглее. На нём всё же остался высокий воротник, расшитый золотом: даже под дождём торговец не собирался полностью сливаться с толпой.

Они встали рядом с тележкой, отвернувшись от толпы.

— Снова твои игры? — спросил Вормот у Шейлы.

— Нет.

— Точно?

— Мои люди получили приказ не начинать выкрики и не приносить ничего, чтобы подсказать городу правильный ответ.

Он посмотрел на неё дольше, чем требовалось, пытаясь увидеть хоть каплю лукавства. Похоже что Шейла говорила искренне.

— Что будет если откажусь?

— Я отстану от тебя и больше не стану выдвигать без разрешения.

— А город?

— Будет искать другого. Я помогу провести выборы и постараюсь не назначить победителя заранее.

— Постараешься?

— Не торгуйся во время похорон.

Воротила издал тонкий звук, в котором мог быть смешок или попытка прочистить горло.

Вормот повернулся к нему.

— А ты чего хочешь?

— В данный момент – сухой навес. В более широком смысле – чтобы торговые ряды открылись, склады перестали грабить, а вооружённые люди больше не требовали от меня выбирать сторону.

— Твои вооружённые люди?

— Пока остаются моими. Я запретил им собирать плату на улицах и занимать новые посты. Остальное зависит от того, что ты сейчас скажешь площади.

— А ты?

Воротила поморщился.

— Я намерен торговать. Желательно с титулом, кабинетом и достаточными полномочиями, чтобы никто не путал меня с обычным кладовщиком. Но без ночных нападений, тайных переговоров и необходимости изображать грозного Воротилу. У меня для этого слишком высокий голос.

— Значит, хочешь снова стать Томатоа.

— Для близких знакомых.

— Если приму место – для всех.

Глава «Купцов» вздохнул.

— Я готов заплатить эту цену.

Вормот посмотрел на обоих.

— Если приму место, вы будете помогать.

— Без возражений? — спросила Шейла.

Вормот вспомнил их разговор в «Крыскиной радости» наутро после выдвижения. Тогда он объявил бригаде, что больше не станет прятаться за чужими голосами и сам решил остаться кандидатом. Но между ответственностью за собственный выбор и правом решать за весь город оказалась огромная разница.

— С возражениями, — сказал он. — Я не стану тем, кто единолично принимает решения за всех.

Глава «Купцов» округлил глаза.

— Ты официально разрешаешь мне возражать мэру?

— Обязываю.

— Я начинаю находить законную жизнь привлекательной.

Шейла не улыбнулась.

— А ты будешь слушать?

Хороший вопрос.

— Буду. Но решать всё равно придётся мне.

— Но ты не будешь нести бремя решений один.

— Не буду.

Только после этого она кивнула.

Вормот снова повернулся к площади.

Люди ждали. Не все хотели видеть его мэром. Он различал сомнение на лицах нескольких бригадиров, злость бывших людей «Жала», осторожный расчёт торговцев. Так было лучше. Единодушная толпа уже однажды оказалась частью чужого плана.

— Я не просил Стародуба называть меня преемником, — сказал он. — Не просил Шейлу устраивать выдвижение. На тот момент я сам решил остаться кандидатом. Теперь мог бы отказаться и вернуться в Шахту. Сам.

Он сделал паузу.

— Не вернусь.

По площади прошёл гул.

— Я принимаю место Стародуба. До выборов буду выполнять его работу. Выборы состоятся, и любого, кто выступит против меня, никто не тронет. Если город выберет другого – передам ему ключи. Если выберет меня – останусь.

Кто-то сразу закричал имя Вормота. Остальные подхватили, но он поднял перебинтованную ладонь. Боль прошила руку; зато люди замолчали.

— Сначала условия.

Шейла едва заметно покачала головой. Условия он, разумеется, собирался ставить не себе.

— Больше ни одна банда не владеет улицей, складом или очередью в Шахту. «Жало» распущено. «Черноруких» и «Купцов» тоже не будет. Кто хочет служить в городской охране, придёт без знаков прежнего хозяина и будет отвечать перед городом.

Воротила первым нарушил тишину:

— Мои люди сложат знаки. Оружие – тоже, если не перейдут на городскую службу.

В его писклявом голосе слышалось такое облегчение, что Вормот окончательно поверил: Томатоа не станет скучать по своему титулу.

Шейла ответила не сразу.

— «Черноруких» больше не будет.

Слишком легко.

Вормот не обманывался. Люди, приносившие ей слухи из каждого квартала, не забудут дорогу в «Крыскину радость» из-за одного распоряжения. Но шептуны не были бандой, не собирали плату за защиту, не владели улицами и не исполняли тайные приговоры. С ними можно было разобраться позже.

В рядах бывших бойцов началось движение. Вормот дождался тишины.

— Квот «Жала» больше нет. Но и забой наперегонки устраивать не будем. Сколько магкамня город отправляет за Купол, пока не меняем. До общего собрания остаются смены, которые действовали до захвата «Жалом». Освободившиеся места распределят смотрители вместе с бригадирами. Открыто. Чтобы каждый видел список.

Это вызвало больше одобрительных криков, чем его согласие принять должность.

— Магкамни из запасов Скорпоеда пойдут на лекарства, еду для семей погибших и ремонт подъёмников. Томатоа отвечает за обмен и склады.

Молодой торговец расправил золотой воротник.

— Министр торговли, — звонко уточнил он.

— Назовись хоть Императором Хендином, если это поможет тебе считать.

По площади прокатился смех. Даже несколько бывших людей «Жала» улыбнулись. Томатоа покраснел.

Вормот указал на Шейлу.

— Она соберёт городскую охрану. Половину людей предложат бригады и кварталы, а не она сама. Весёлый квартал тоже остаётся за ней: порядок, таверны, игорные дома.

— Министр порядка? — спросил кто-то.

— Культуры, — громко поправил Томатоа. — У серьёзного города должны быть министры культуры.

Шейла посмотрела на него.

— Первым культурным мероприятием станет проверка твоих складских книг.

Смех стал громче.

Вормот позволил ему стихнуть.

— Через два дня каждый квартал и каждая бригада выберут по человеку в городской совет. Не самого громкого. Того, кто умеет вернуться и рассказать остальным, что мы решили. Пока город не выберет мэра, ни одно постоянное правило без совета не появится.

Последнее он добавил не для толпы.

Для себя.

Люди снова заговорили. Кто-то спорил о кандидатах в совет, кто-то уже делил смены, кто-то повторял слово «министр» с явным удовольствием. Порядок не возник. Только появилась работа, которую теперь можно было делать не тайно и не по праву сильнейшего.

Но из этой работы можно было построить новый порядок – не похожий ни на прежнее равновесие трёх банд, ни на порядок Скорпоеда, державшийся на страхе перед одним человеком. В нём участки станут делить при всех, складские книги откроют для проверки, а с решением мэра разрешат спорить, не опасаясь ножа в переулке. Такая система продолжит работать, даже когда самого Вормота рядом не окажется.

Придётся ошибаться, переделывать и выслушивать людей, уверенных, что каждый из них знает единственно правильный способ управлять Шахтой. Ничего. Обвал тоже не разбирают одним ударом кирки.

Вормот верил, что всё получится. Иначе не стоило принимать место Стародуба.

Он вернулся к тележке.

— Проводим Стародуба.

Площадь замолчала.

Ряба и Пеструшка подошли к ручкам.

— Я сам, — произнёс Вормот.

Ряба посмотрел на металлическую шину, затем на перебинтованную ладонь.

— Знаем.

— Тогда отойдите.

— Не отойдём, — сказал Пеструшка. — Он и нашим мэром был.

Слева встал Смирный. Баламут занял место у заднего колеса. Гниляк, ворча на дождь, старость и людей, которые не умеют вовремя умирать, упёрся плечом в борт. Доходяга объявил, что толкать тележку с больным горлом опасно, и взялся рядом с ним.

Аш подошёл к переднему колесу.

— Тебе зачем? — спросил Вормот.

— Стародуб и мне имя дал.

Это было неправдой. Имя Аш получил раньше.

Но Стародуб одним из первых в Крыгороде назвал его так, будто мальчик всегда имел право здесь находиться.

Вормот освободил одну ручку.

— Берись с Рябой.

Тележка тронулась.

Колёса скрипели по мокрому камню. Люди расступались, освобождая путь к южному краю площади и петляющему спуску. Вормот держал левую ладонь поверх рукояти, почти не сжимая. Основной вес приняли остальные.

Никто не сделал вид, будто не заметил.

Никто не счёл его слабее.

У входа в Шахту тележку развернули и подвели к низкому каменному борту. Под ним начинался центральный колодец. В дневном свете были видны ближайшие балки и канаты, дальше всё поглощала темнота.

Вормот встал у стопорного рычага.

Он мог попросить кого-нибудь другого. Вместо этого положил ладонь на холодное железо, а сверху легли руки Пеструшки и Рябы.

— Прощай, старик, — сказал он. — Город жив.

Он посмотрел на людей рядом.

— Дальше разберёмся.

На этот раз вопроса «кто?» не последовало.

Они нажали вместе.

Кузов наклонился. Светлая ткань скользнула по мокрому дереву и исчезла за краем. Несколько мгновений из колодца доносился шорох, затем Шахта поглотила и его.

Удара никто не услышал.

Вормот убрал ладонь с рычага.

Тележку удержали другие.

Он позволил им принять её вес.

Город тоже предстояло удерживать вместе.

Вормот не сомневался: они справятся.

Три вдоха

Аш понял, что снова спит, когда увидел чёрные обручи на запястьях.

На этот раз он стоял не среди верхних ветвей. Огромное дерево поднималось посреди поляны, а остатки клетки темнели так высоко, что отсюда казались птичьим гнездом. Вокруг начинался тот самый лес, который Аш раньше видел сверху. Тогда кроны напоминали бесконечный тёмный ковёр. Теперь мальчик находился под ними, среди толстых стволов, влажного мха и корней, выпиравших из земли, словно спины огромных змей.

Под кронами пахло сырой корой и прошлогодними листьями. Здесь было чему гореть, но почти нечему вспыхнуть случайно: древесина была живой и влажной, земля оставалась мокрой, а середину поляны Аша очистила до камня. Лес предназначался для занятий. И должен был пережить их.

Аша ждала возле дерева. Красное платье поросло короткими перьями, но на подоле и левом рукаве ещё чернели следы копоти.

— Ещё раз, — сказала она.

— Мы уже пробовали.

— В первый раз ты выжег траву до ближайших деревьев. Во второй спалил мне рукав.

— Он отрос.

— Но платье все равно испорчено.

— В третий раз загорелись мои волосы, — продолжила Аша.

— Только кончики.

— А потом ты испугался и вообще ничего не зажёг.

— Поэтому мы и попробуем ещё раз.

— С огнём в камине у меня получилось, — напомнил Аш.

Аша прищурилась.

— Ты с ним разговаривал?

— Он помог спасти Вормота.

— Нашёл с кем общаться. Больше так не делай.

— Почему? Он не сделал мне ничего плохого.

— В тот раз. Пламя и огонь – разные сущности. Мы с тобой – Осколки Пламени. А у каждого огня своя маленькая История и одинаково отвратительный характер: он капризен, жаден, тщеславен и прожорлив.

— Он только хотел, чтобы его попросили.

— И накормили. И выпустили. Дай ему одно – потребует остальное. Плохая компания для Осколка. Лучше держись подальше.

Аш посмотрел на очищенную поляну.

— А сейчас мы что делаем?

— Учимся не давать Пламени воли. Это не дружба.

Под ногами между ними лежала голая земля. После нескольких попыток Аша убрала с поляны сухие ветки, листья и всё остальное, что могло вспыхнуть.

— Я или слышу всё Пламя сразу, или не слышу его совсем.

— Потому что каждый раз ищешь самое большое.

— Не ищу. Стоит попробовать - оно само врывается.

— Ещё бы. Ты однажды распахнул перед ним врата, и теперь оно ждёт, когда ты сделаешь это снова.

Девушка подняла ладонь. Над пальцами вспыхнула крошечная искра.

— Но мне не нужно большое Пламя, — сказал Аш.

— Тогда перестань пытаться оторвать от него кусок. Маленький огонь – не большой, который удалось крепко сжать.

— А что?

Искра погасла.

— Начало нового.

Аш нахмурился.

— Откуда оно возьмётся, если не из Пламени?

— Ты опять ищешь, откуда его вытащить. Лучше реши, где оно начнётся, сколько проживёт и что ему позволено сжечь.

— Ничего.

— Вот и расскажи ему это.

— Просто рассказать?

— Не приказывать и не тянуть силой. Предложить начало. Огонь всё равно захочет продолжения, но сначала у него появится причина слушать тебя.

— А если не захочет?

— Тогда мы в очередной раз ничего не спалим. Для тебя это уже достижение.

Мальчик вытянул руку и закрыл глаза. За обручами сразу отозвался знакомый жар. Огромный, нетерпеливый, готовый хлынуть наружу целиком.

Аш отшатнулся и открыл глаза.

— Снова оно.

— Потому что ты слушаешь то, что уже пылает, — сказала Аша. — Попробуй услышать то, что только может загореться.

— Как можно услышать то, чего ещё нет?

— Ты услышал меня, когда ещё не знал моего имени.

Он хотел возразить, но не нашёл чем.

Аш снова закрыл глаза. На этот раз не стал тянуться к жару заключенному в клетку за ограничителями. Прислушался к лесу: к воде под корнями, к влажной коре, к редкому шелесту листьев. Здесь почти всё могло когда-нибудь стать топливом, но пока ничего не горело.

Постепенно общий шелест разделился на множество отдельных звуков. Капля сорвалась с листа. Под землёй шевельнулся корень. Где-то треснула сухая ветка, но огонь за этим треском не последовал.

И всё же среди множества чужих Историй нашлось место для ещё одной.

Совсем маленькой.

Аш предложил ей начало.

Здесь. Над ладонью.

И конец.

Через три вдоха.

Между пальцами появилась красная точка. Она была такой слабой, что свет не достиг даже земли.

Первый вдох.

Искра вытянулась тонким золотым языком.

Второй.

Аш почувствовал её голод. Рядом находились лес, платье Аши и целый мир вещей, которые прекрасно горели. Огонёк потянулся к ним. Раньше это желание сразу слилось бы с ненасытным рёвом за обручами. Теперь мальчик впервые различал именно эту искру – маленькую, молодую и ещё способную остановиться.

Мальчик не стал сжимать её или приказывать. Только напомнил, какую Историю предложил: три вдоха над пустой ладонью.

Третий.

Искра погасла.

Пальцы остались тёплыми. Обручи не сдвинулись, лес вокруг стоял целым.

— Получилось? — спросил Аш.

Аша осмотрела поляну, затем придирчиво провела ладонью по подолу.

— Это только начало.

— Но получилось?

Девушка улыбнулась.

— Ты начал слушать. И наконец-то не спалил моё платье.

Неправильная стена

После похорон Лая вернулась на мельницу окольными переулками. Только заперев за собой дверь, она стянула шарф, закрывавший половину лица, и откинула капюшон. Слишком большая куртка Умника успешно спрятала и волосы, и фигуру: на площади никто не разглядел в худом ребёнке ту самую незнакомую девочку, о которой уже могли ходить слухи.

На столе её ждала еда. Ничего необычного: половина тёмной лепёшки, миска остывшей похлёбки и три ломтика копчёного крысиного мяса. Необычным оказалось то, что Лае позволили спокойно поесть. Никто не стоял рядом с перечнем вопросов, не требовал сначала пройти проверку и не пытался выяснить, какую пользу она способна принести.

Умник оставил рядом записку. Лая уже различала почти все буквы, но соединять их в слова получалось медленнее, чем понимать речь.

«Съешь. Всю. Это наблюдение».

Последнее слово он дважды подчеркнул.

Ах, вот оно что. Учёный всё-таки проводит над ней очередной опыт.

Лая съела всё и предпочла посчитать, что учёный всё же заботился о ней. Просто по-своему.

Аш спал наверху, за перегородкой из досок и старых одеял. После возвращения из древних тоннелей он так и не согрелся до конца. Умник называл это затянувшимся переохлаждением и не понимал его причины. Отдыхать мальчику тоже было некогда: сначала Скорпоед похитил Лаю, потом начался штурм. Теперь опасность закончилась, и тело забирало своё. Аш просыпался ненадолго, ел, отвечал на несколько вопросов и снова забирался под покрывало. Серебряные волосы торчали над его краем до тех пор, пока мальчик не натягивал ткань на голову.

Лая проверяла его дыхание каждый раз, когда поднималась за книгой.

Она находила для этого разумное объяснение: вероятность внезапной смерти оставалась небольшой, а убедиться занимало меньше времени, чем спорить с собой, нужно ли это делать.

Но врать себе не стоило. Лая боялась потерять друга, которого только нашла в новом мире.

Умник сидел внизу за широким столом. За несколько дней Лая научилась различать в его беспорядке отдельные области. Книги лежали повсюду, но только раскрытые корешком вверх считались нужными сейчас. Бумаги под левым локтем трогать запрещалось. Бумаги под правым тоже нельзя, но иногда их удавалось выхватить незаметно. Обугленные детали относились к завершённым опытам, по крайней мере пока не становились началом новых.

Сегодня перед ним лежала карта.

Рядом стояли две сферы. Умник рассказал, что Вормот принёс их из древних тоннелей. Гладкие бока слабо светились изнутри. Иногда по поверхности пробегали тонкие линии, складывались в незнакомый узор и снова гасли. Учёный несколько раз постучал по одной костяшкой пальца, потом приложил к другой магкамень и теперь делал вид, будто именно такого отсутствия результата и ожидал.

Лая села напротив.

— Это весь мир?

Она указала на карту.

Учёный посмотрел на неё, затем на лист.

— Весь известный.

— Значит, не весь.

— Тот, который удалось нанести на карту, — раздражённо уточнил он. — Если тебе известно, что лежит за Морем Безумия, можешь немедленно исправить.

Лая не могла. Но сама возможность ей понравилась. Если она когда-нибудь отправится в путешествие, то обязательно дополнит карту.

Та изображала один большой материк, окружённый водой. Слева от него лежало Море Безумия. Справа заканчивался берег Корунде и начиналось Восходное море. За ним из воды поднималась вулканическая гряда, а ещё дальше темнели Бурлящие глубины. Выше и ниже синего было гораздо больше, чем суши; у самых краёв листа вода переходила в белые ледяные шапки. Названия Умник подписал поверх старых, выцветших надписей. Некоторые буквы уже были знакомы, другие приходилось угадывать по его объяснениям.

Крыгород занимал точку на юго-западе, возле неровной полосы Чёрных гор. Столица Империи находилась далеко к северо-западу. Между ними помещалось столько рек, равнин и городов, что Лае впервые стало понятно, насколько мала территория, которую она успела увидеть.

В её прежнем доме карта была не нужна. Там существовали лаборатория, пустой город вокруг и лес, постепенно забиравший улицы. ПА-ПА показывал записи других мест, но всегда говорил о них как о пространствах, где люди когда-то жили. Куда они исчезли, он не знал. На прямой вопрос отвечал, что имеющихся данных недостаточно, хотя сам управлял одним из опустевших городов и хранил больше человеческих записей, чем Лая успела прочитать.

Карта Умника была устроена иначе. Её линии обозначали не архивные записи о прошлом, а дороги. До подписанных городов можно было добраться и встретить там живых людей.

— Аллегория, — прочитала Лая по слогам.

— Столица Хендинской империи.

— А это?

— Хазир. Большой город посреди Хазирианской пустыни.

— Почему город построили в пустыне?

— Потому что, когда его строили, пустыни там не было.

Умник провёл пальцем вдоль широкой горной дуги в середине материка.

— Потом упали города Элу. Удар расколол землю и поднял Великую гряду. Она закрыла путь дождям с севера. Равнины высохли. Хазир остался.

Лая перевела взгляд на светящиеся сферы.

— Эти штуки сделали Элу?

— Предположительно.

— Ты говорил «точно».

— Остановимся на «вероятно». Пока я не смог добиться от них чего-либо полезного.

— Значит, предположение стало менее точным из-за того, что ты не умеешь ими пользоваться?

Умник нахмурился.

— Впечатляет. Ты уже достаточно освоила наш язык, чтобы язвить.

Это означало, что она построила фразу правильно.

Лая придвинулась к карте. Названия Элу, Хазир и Аллегория странно цеплялись за память. Не сами слова, а сочетания звуков и то, как они соединялись. Иногда в старых голофильмах её мира встречались названия, построенные будто по похожим правилам. Не одинаковые – лишь достаточно близкие, чтобы вызвать вопрос.

Совпадение ничего не доказывало. ПА-ПА часто повторял это, когда она пыталась найти закономерность в недостаточном количестве данных.

Но совпадения подсказывали, где искать.

— Элу были людьми?

— Людьми разных народов. Их империя владела почти всем материком, но сами Элу жили в летающих городах. Землю и населявшие её примитивные народы они использовали как ресурсную базу. Строили машины, дороги и магартефакты, которые мы до сих пор не умеем повторить. Потом в один день собрали свои города над серединой Корунде и упали.

— Все разом?

— Насколько известно.

— А зачем они собрались?

— Неизвестно.

— А почему упали?

— Неизвестно.

— Если города могли летать, почему ни один не ушёл, когда началась катастрофа?

— Неизвестно. Предлагаю игру: если один из нас задаёт вопрос, на который нет ответа, он сам записывает его на отдельный лист. К вечеру сравним, чьи вопросы полезнее.

Лая взяла чистый лист.

— А как мы определим, какие полезнее?

Умник придвинул к ней чернильницу.

— Вот и первый вопрос. Записывай.

Сверху скрипнули доски. Через несколько мгновений показался Аш, закутанный в одеяло. Он остановился на лестнице и несколько раз моргнул, привыкая к свету.

— Вы опять обсуждаете что-то интересное без меня.

— Ты спал, — сказала Лая.

— Могли разбудить.

— Пытался, — отозвался Умник. — Ты сказал, что уже встаёшь, и уснул прежде, чем закончил слово.

— Надо было разбудить ещё раз.

— Я учёный, а не городской колокол.

Мальчик спустился, нашёл оставленную ему миску и сел рядом с Лаей. Во время еды он рассматривал карту так, словно видел не линии и пятна, а настоящие дороги, по которым однажды пройдёт.

Аш безошибочно нашёл Чёрные горы и указал на точку у их юго-западного края.

— Вот Крыгород. Отсюда магдорога уходит через Последнюю Долину к Последнему Приюту.

Палец скользнул вдоль тонкой линии к отметке на северо-востоке.

— Долиной называют всё, что лежит между городом и Приютом, — пояснил мальчик. — А Приют – ближайший имперский торговый пост. Через него к нам приходят товары.

Расстояние на карте казалось небольшим. Если масштаб внизу был указан верно, пеший путь всё равно занял бы больше дня. Лая посмотрела на Аша. Тот улыбался, не отрывая глаз от линии.

— Ты там был? — спросила она.

— Нет. Но карты Умника я давно знаю наизусть.

Лая вспомнила, как Аш смотрел на пустые уровни Шахты и спрашивал, что находится за камнем. Заученные линии и названия заменяли ему места, которых он не мог увидеть.

— Тебе нельзя выйти из Крыгорода?

Улыбка исчезла.

— Нельзя. Не только мне. Всем.

— Почему?

Умник потянулся к одной из сфер, но промахнулся и взял чашку.

— Купол.

Это слово Лая слышала часто. Купол не позволял новым людям уйти. Купол пропускал телеги. Купол защищал город или держал его в плену – в зависимости от того, кто говорил.

— Он окружает весь город?

— И часть Шахты.

— Насколько глубокую?

— Неизвестно.

Она записала на полученном листе: «Насколько глубоко Купол уходит под Шахту?» Учёный прочитал и одобрительно кивнул.

— Что именно он не выпускает?

— Людей. Большинство животных крупнее ладони. Мелкие существа иногда проходят, но в перечне исключений больше путаницы, чем пользы.

— А растения?

— Семена проходят. Срезанные ветки проходят. Телеги, одежда, вода и камни тоже. Человек – нет.

— Почему?

— Тоже запиши себе на лист. Но вопрос хороший. Я сам задавал его не раз.

— Ты знаешь ответ?

— Никто не знает.

Лая добавила к списку: «Почему Купол удерживает людей?»

— Кроме запрета на выход, он ещё что-нибудь делает с людьми?

Умник не сразу ответил.

— Да. После пересечения границы люди и большинство животных больше не могут иметь детей. Поэтому население пополняют новыми осуждёнными.

Лая посмотрела на Аша.

— Я не родился под Куполом, — напомнил он. — Вормот нашёл меня в Шахте.

— Что не сделало твоё появление понятнее, — добавил учёный.

— Зато вам теперь есть что разгадывать.

Аш рассмеялся, но тут же поёжился, будто от холода, и плотнее запахнул одеяло.

— Мельница стоит рядом с Куполом, — сказал он. — Его отсюда видно ночью.

— Я хочу посмотреть.

— Смотреть там не на что. Все необходимые обследования я провёл, и не по одному разу. Можешь ознакомиться с записями.

— Я предпочитаю начать с личного опыта. Я уникальный объект, а значит, моё взаимодействие с Куполом – отдельный эксперимент.

Умник уставился на неё, словно не ожидал когда-нибудь услышать слово «объект» без возражений.

— Разумно. Особенно если учесть, что ты попала сюда не через Купол.

— Он ещё не пытался меня удержать. А переход между мирами должен быть сложнее выхода из города.

— Днём возле границы ходят люди, — произнёс учёный. — Пойдём после заката.

Аш перестал жевать.

— Я с вами.

— Разумеется, — ответил Умник. — Мне может понадобиться ассистент.

До вечера Лая успела выучить названия четырёх рек и двух морей. Лист неизвестных вопросов заполнился наполовину, причём учёный записал почти столько же, сколько она, тщетно стараясь, чтобы девочка этого не заметила.

К Куполу они вышли, когда над городом погасли последние полосы вечернего света.

От мельницы вела узкая тропа между пустыми огородами. Дальше начиналась полоса земли, на которой никто не строил домов. Трава там выросла выше, чем между городскими улицами, но выглядела такой же сухой и рыжей. Ветер свободно проходил сквозь неё, приносил холод с гор и запах мокрого камня.

Лая шла первой. Зрение быстро приспособилось к темноте, и фонарь Умника скорее мешал, чем помогал. За кругом жёлтого света двигались неясные силуэты: редкие кусты, обломки старых телег и каменные межевые столбики вокруг давно заброшенных огородов.

Купол она заметила не глазами.

Пространство впереди казалось неправильным.

Линия травы не прерывалась. Облака плыли над ней без искажений. Только иногда в воздухе проступала слабая голубая рябь и тут же исчезала, словно ночь на мгновение вспоминала о натянутой посреди неё стене.

Лая остановилась.

— Здесь.

Умник поднял фонарь.

— В трёх шагах.

Она подошла ближе. Кожа на предплечьях покрылась мелкими мурашками. Холод тут был ни при чём.

Учёный подобрал камень.

— Сначала контрольный эксперимент.

Он бросил его вперёд. Камень пересёк невидимую границу и упал в траву с другой стороны.

Следом полетела сухая ветка.

— Неживые предметы проходят свободно, — сказал Умник. — То же относится к телегам, механизмам и грузу. Теперь живой объект.

— Давай больше не будем говорить обо мне как об объекте, — предложила Лая.

— Я говорил не о тебе.

Аш вздохнул и передал ей свой фонарь. Потом подошёл к границе, выставил ладонь и упёрся в то, чего не было видно.

Голубая рябь разбежалась от пальцев по воздуху.

Мальчик надавил сильнее. Плечи напряглись, ботинки заскользили по влажной земле, но рука осталась на месте.

— Как каменная стена, — сказал он.

Для убедительности Аш толкнул Купол плечом. Поле вспыхнуло ярче и отбросило его на полшага.

Лая вернула фонарь.

— Ты знал, что не пройдёшь.

— Я много раз пробовал.

— Зачем?

Он с тоской посмотрел сквозь барьер на лежавшую снаружи землю.

— Вдруг однажды получится.

Умник хмыкнул.

— Не получилось ни у кого, — сказал Умник. — Купол пытались пробить, обойти и подкопаться под него. Люди прятались в выходящих телегах. Ничего не помогло.

— Никому?

— За всю историю не сохранилось ни одного свидетельства об успехе.

Лая протянула руку.

Ладонь ожидала встретить сопротивление. Вместо этого пальцы почувствовали не твёрдую поверхность, а границу между двумя состояниями. Воздух перед ней был обычным. И всё же что-то требовало считать его стеной.

Так не должно было работать.

Неправильность отозвалась знакомым ощущением под рёбрами. Похожее возникало возле некоторых механизмов ПА-ПЫ, когда их внешняя форма не соответствовала назначению. Возле потайных дверей, замаскированных под стену. Возле изображения коридора, которое становилось проходом после верной команды.

Лая закрыла глаза.

Не стена.

Правило.

Купол сообщал всему живому внутри, что выйти невозможно. Её он тоже пытался определить, поместить в нужную категорию и остановить.

Но прежде чем попасть сюда, Лая уже пересекла границу между мирами.

Она поймала ощущение неправильности, мысленно потянула его к себе и одновременно надавила ладонью.

Под пальцами что-то дрогнуло. Не поверхность – скорее уверенность поля в собственном правиле. Голубая рябь собралась вокруг руки, стала мягкой и тягучей.

Лая сделала ещё шаг.

Сопротивление исчезло сразу.

Она потеряла опору, упала на колени и выставила руки перед собой. Сухие стебли впились в ладони. За спиной раздался хлопок, похожий на звук лопнувшего пузыря.

Несколько мгновений девочка изучала землю.

Та же красноватая почва. Те же камни. Та же трава.

Только следы её коленей находились снаружи.

— Лая? — слабо позвал Аш.

Она обернулась.

Мальчик стоял по другую сторону голубой пелены. Его лицо побледнело, глаза казались огромными.

Умник сел прямо на землю.

Он не упал. Сначала согнул колени, потом опустился, не выпуская фонаря, и только после этого открыл рот.

Лая поднялась и шагнула обратно.

Купол пропустил её без сопротивления.

— Ты в порядке? — спросила она.

Учёный молчал.

— Умник?

— Ещё раз, — произнёс он.

— Что?

— Пройди ещё раз.

Теперь Умник двигался быстрее, чем говорил. Он достал блокнот, перелистнул несколько страниц, не нашёл свободной и начал писать поперёк старых заметок.

— Наблюдение первое. Живой разумный объект…

Лая посмотрела на него с укоризной.

— Человек, — исправился учёный. — Живой разумный человек пересёк границу изнутри наружу. Видимая реакция поля локальная. Повреждений нет. Вернулась самостоятельно. Требуется повтор.

Она прошла ещё раз.

На этот раз она не упала. Неправильность ощущалась яснее: Лая нащупала её, потянула к себе и шагнула вперёд. Сопротивление исчезло после лёгкого нажима.

Потом вернулась.

Умник заставил её снять куртку и повторить попытку. Затем выдал тяжёлый рюкзак, привязал к нему пустую кружку, сунул в карман камень и спросил, не изменилось ли ощущение.

Не изменилось.

После четвёртого перехода Лая почувствовала первые признаки голода.

Он пришёл раньше, чем должен был. В животе появилась знакомая пустота, кончики пальцев слегка похолодели. Пока это не мешало думать и двигаться, но организм уже начал считать потраченные силы.

— Теперь вместе, — сказал Умник.

Он взял её за руку.

Лая коснулась Купола, нащупала неправильность и потянула её к себе. Одновременно она шагнула вперёд, увлекая учёного за руку. Поле поддалось под ладонью, но между сцепленными пальцами и плечом возникло другое сопротивление. Сильнее. Неправильность не складывалась в проход.

Они не сдвинулись.

Умник встал позади и положил руки ей на плечи.

Результат оказался тем же.

— Возможно, нужна большая площадь соприкосновения, — пробормотал он.

— Тогда возьми её на руки, — предложил Аш.

Умник посмотрел на Лаю, на границу, затем покачал головой.

— На руках будет трудно сохранить положение ладоней. Начнём со спины.

После ещё одной неудачи Умник опустился на четвереньки и велел Лае забраться ему на спину.

— Это обязательно? — спросила она.

— Нет. Но площадь соприкосновения всё ещё нужно проверить.

Аш отвернулся и зажал рот ладонью, но сдавленный смешок всё равно его выдал.

Лая села на учёного. Они вместе дошли до границы и остановились так резко, что она едва не перелетела через его голову.

— Площадь соприкосновения не помогает, — заключил Умник, поднимаясь. — Положение тел тоже.

— Теперь Аш, — сказал Умник, уже открывая новую страницу блокнота.

Мальчик перестал смеяться.

— Я уже пробовал.

— Один.

Он подошёл.

Сначала они взялись за руки. Лая нашла неправильность, надавила, но проход открылся только для неё. Пришлось остановиться, чтобы не вывернуть Ашу запястье.

Вторая попытка тоже не удалась.

С каждой неудачей голод усиливался. Холод успел подняться от пальцев к запястьям, звуки начали понемногу отдаляться, а свет фонаря стал неприятно ярким. До глубокого сна оставалось время, но предупреждения следовали одно за другим.

Нужно было либо отказаться, либо изменить задачу.

Лая посмотрела на Аша.

Барьер не считал их одним существом. Плотность прикосновения и положение тел ничего не меняли. Умника он распознал и остановил, сколько бы Лая ни пыталась расширить проход.

Но Аш тоже не соответствовал правилам этого мира. В доме Скорпоеда Лая видела, как его серебряные волосы на долю мгновения превратились в белый огонь. Сразу после этого пламя в камине ударило в хозяина дома. Возможно, для прохода нужно было не тащить мальчика следом, а помочь Куполу заметить, что он тоже не подчиняется обычным правилам.

Одной физической близости было мало. Требовалось провести не груз и не часть опыта, а другого человека, который сам мог оказаться исключением.

— Встань впереди, — сказала Лая.

Она обхватила мальчика одной рукой поперёк груди, другой взяла за запястье и положила его ладонь поверх своей.

— Не толкай Купол.

— А что делать?

— Действовать со мной.

Лая закрыла глаза. Нащупала скрытое внутри поля правило, поймала знакомое ощущение неправильности и потянула его к себе. Почувствовала рядом Аша – его сбившееся дыхание, холодные пальцы, напряжение в плечах. Не отдельное препятствие, которое требовалось протащить за собой. Человека, с которым она решила оказаться по другую сторону.

Неправильность разошлась шире.

— Сейчас.

Они шагнули вместе.

Хлопок прозвучал громче прежнего. Голубой свет вспыхнул вокруг их рук, скользнул по одежде и исчез. Под ногами оказалась примятая трава по внешнюю сторону Купола.

Аш вырвался, развернулся к Куполу и засмеялся.

— Получилось!

Он пробежал несколько шагов по траве, будто боялся, что маленького клочка внешнего мира ему будет недостаточно. Потом вернулся, схватил Лаю за плечи и снова повторил:

— Получилось. Мы снаружи!

За преградой Умник водил пером по бумаге так быстро, что порвал лист.

Лая хотела ответить, но живот снова свело. Колени ослабли. Она опустилась на землю раньше, чем тело сделало это за неё.

Аш перестал улыбаться.

— Что с тобой?

— Нужна пища.

— Сейчас?

— По правде говоря была нужна ещё до того, как мы прошли.

Он полез в карманы и достал завёрнутый в ткань кусок лепёшки.

— Ты взял еду на прогулку до Купола?

— Я всегда беру.

Лая съела кусок слишком быстро, почти не чувствуя вкуса. Дрожь в пальцах уменьшилась, но усталость осталась. Если закрыть глаза сейчас, открыть их получится только через несколько часов.

Она заставила себя подняться.

Вернуться вдвоём оказалось легче. Проход уже был найден, а Аш теперь шагал рядом без страха. После хлопка Умник сразу потянулся к ним.

— Следующая серия: расстояние между сопровождаемыми, влияние направления, число людей…

— Нет, — сказала Лая.

Учёный замер.

— Это важнейшее открытие за всю историю изучения Купола.

— Я потратила слишком много сил. Если продолжу, усну возле Купола на несколько часов. Мне нужны еда и отдых.

Он открыл рот.

Аш встал перед Лаей.

— Она сказала «нет».

Фраза прозвучала знакомо. Вормот говорил почти так же перед последним походом.

Умник с явным огорчением посмотрел на обоих и убрал блокнот в сумку.

— Крайне досадно. Но разумно.

Обратную дорогу Лая помнила плохо.

Аш шёл слева и держал её за локоть. Умник двигался справа, время от времени задавал вопрос, вспоминал о новом правиле и сам записывал его на ходу. В мельнице нашлась ещё одна лепёшка, остатки мяса и сладковатый отвар. Лая съела всё и ушла к себе наверх.

За спиной остались голоса.

— Нужно рассказать Вормоту, — сказал Аш.

— Утром, — после короткой паузы решил Умник. — Сегодня он похоронил Стародуба и принял на себя город. Если сообщить сейчас, он придёт сейчас.

— Тогда утром.

Последние слова Лая услышала уже с лестницы. Пока она добралась до лежанки, разговор внизу превратился в неразборчивый гул.

Ей постелили за перегородкой напротив Аша. Место было временным: Умник обещал убрать часть книг и построить отдельную стену, как только решит, какие книги можно унести, чтобы освободить место. Пока между лежанками оставался узкий проход и стоял ящик для вещей.

Лая хранила в нём выданную одежду.

Астрал она спрятала отдельно от выданных вещей. Кости, «Нокнок» и кинжал Лая держала внутри кошеля.

Она забралась под одеяло. Усталость давила на веки, но разум всё ещё перебирал результаты опыта.

Согласно всем записям Умника, Купол ещё никого не выпускал. Сегодня Лая прошла одна, а потом провела Аша. Почему получилось именно у них, по-прежнему оставалось неизвестным.

Это слово больше не раздражало. «Неизвестно» означало лишь, что ответ ещё предстояло найти. За Куполом ждали дороги, другие города и механизмы Элу. Возможно, путешествие поможет понять, почему некоторые слова здесь казались знакомыми. Впереди лежал огромный материк, до сегодняшнего дня существовавший для неё только на карте.

Аш поднялся следом и улёгся напротив.

— Лая, — тихо позвал он.

— Я ещё не сплю, — ответила она, не открывая глаз.

— Какая у тебя мечта?

Она повернула голову на подушке. Сквозь тяжёлые веки лицо мальчика было видно хуже серебряных волос.

— Почему ты спрашиваешь?

— Потому что теперь можно выйти.

Для него связь была очевидной.

— Моя мечта уже исполнилась, — сказала Лая.

— Какая?

Она не отвечала достаточно долго, чтобы Аш приподнялся на локте. Сон уже растягивал паузы и уводил мысли в сторону.

В прежнем мире Лая мечтала найти людей. Не записи, оставленные мёртвыми. Не голоса машин. Не ПА-ПУ, который создал её для опыта и заранее предусмотрел следующую модель.

Живых людей, которым хотелось бы, чтобы она осталась рядом.

— Я хотела найти друзей.

Аш лёг обратно.

— Тогда тебе нужна новая, — сказал он с улыбкой.

— Мечты не выдают по одной после выполнения предыдущей.

— Тогда придётся придумать её для тебя, — живо ответил Аш.

— А твоя?

Мальчик ответил моментально.

— Путешествовать. Увидеть всё с карт Умника, — взахлёб перечислял он. — Настоящую реку, море, Хазир. Может, даже летающий город, если какой-нибудь всё-таки не упал.

— Вероятность небольшая - кто-нибудь увидел бы за столько веков.

— Я готов поискать еще.

Лая подумала о земле за Куполом. О том, как Аш пробежал по ней несколько шагов и вернулся за ней, хотя мог хотя бы ненадолго остаться один в месте, куда мечтал попасть всю жизнь.

ПА-ПА создавал её для перехода между мирами.

Если она снова отправится в неизвестность, со стороны это будет выглядеть выполнением прежнего назначения.

Разница состояла в том, кто принял решение.

— Тогда я пойду за твоей мечтой, — сказала Лая. — Пока не найду свою.

Аш помолчал.

— За моей или со мной?

Хороший вопрос.

— С тобой, — прошептала Лая, уже не зная наверняка, произнесла ли ответ вслух.

— Договорились.

Он протянул руку через проход. Лая нашла её не открывая глаз и сжала пальцы.

Это не было платой за помощь с Куполом. Аш не просил её проводить его. Не назначал маршрут и не обещал взамен право остаться.

Она выбрала сама.

Отпустила ли она руку Аша, Лая уже не почувствовала. Граница между явью и глубоким сном исчезла прежде, чем успела закончиться последняя мысль.

Она была не одна.

Пока мы вдвоём

Вормот пришёл в «Крыскину радость» задолго до закрытия, сел за привычный стол и уставился в столешницу. Он пытался думать о завтрашних делах по одному, но мысли не желали успокаиваться. Смены, охрана, склады, совет, Шахта – всё прыгало внутри головы, сталкивалось и начиналось заново.

Когда терпеть этот шум стало невозможно, он начал считать трещины в дереве. К тому времени, когда Шейла заперла входную дверь, их насчиталось четырнадцать.

Одна уходила под кружку. Другая заканчивалась у самого края, где дерево было стёрто локтями посетителей. Самая длинная тянулась почти через всю столешницу и разветвлялась возле его левой ладони.

Трещины считать было проще, чем снова думать, как распределять будущие смены.

В «Крыскиной радости» стало непривычно тихо. Последних гостей выпроводили, лавки перевернули и поставили на столы. В очаге догорали угли. За закрытыми ставнями шуршал дождь. Внутри тишину изредка нарушало только потрескивание углей.

Бригада разошлась по домам. Аш остался на мельнице с Лаей и Умником. Ряба с Пеструшкой собирались проверить семьи погибших. Баламут обещал составить список бывших бойцов, готовых служить городу. Список мог оказаться точным. Люди в нём от этого не становились надёжнее.

Возвращаться в собственную каморку не хотелось.

Там ждала кровать, слишком короткая даже после того, как он приставил к ней старый ящик. Гвоздь с рабочей курткой. Пустой стул. И достаточно тишины, чтобы до утра вспоминать, сколько людей сегодня смотрели на него в ожидании ответов, которых у него не было.

Вормот поднёс кружку ко рту. Отвар давно остыл. Левой рукой приходилось держать ручку тремя пальцами: ладонь под повязкой саднило, а стоило сжать сильнее, боль поднималась до плеча. Правая оставалась примотана к груди металлической шиной и только мешала.

Шейла прошла между столами, проверила засовы и сняла фартук. Волосы она уже распустила; тёмные пряди лежали на плечах, всё ещё немного влажных после дождя. Обычное платье хозяйки таверны сменило одежду, в которой она утром стояла на площади среди бывших «Черноруких».

Никаких ножен на поясе.

Вормот всё равно знал: под стойкой, в пределах одного шага, лежал не один нож.

Она остановилась напротив.

— Если собираешься просидеть до открытия, придётся выдать тебе тряпку.

— Зачем?

— Столы протирать. Бесплатно занимать лучший стол я не разрешаю даже мэру.

— Не называй меня мэром.

— Я всего лишь объясняю правила таверны.

Это прозвучало слишком невинно для Шейлы.

Она забрала его кружку прежде, чем он успел возразить, вылила холодный отвар и налила свежий из горшка возле очага. Попробовала сама, поморщилась и добавила ложку мёда.

— Я без мёда пью, — сказал Вормот.

— Сегодня будешь с ним.

— Не хочешь ли сперва спросить?

Рука с кружкой замерла.

Шейла посмотрела на него, затем поставила отвар на прежнее место.

— Хочешь без мёда?

Вопрос был простым. Ответ тоже.

Вормот попробовал. Сладость почти перебила горечь кореньев.

— Так сойдёт.

Она села напротив. Пришлось выбрать место через угол стола: если бы Шейла устроилась прямо перед ним, его колени не поместились бы под досками.

Несколько мгновений они молчали.

— Ты весь вечер смотришь на стол, — сказала хозяйка. — Нашёл что-нибудь?

— Четырнадцать трещин.

— А те три, что под твоим локтем, посчитал? — спросила она с улыбкой.

Вормот не стал проверять.

— Думаю о сменах. Смотрители вернут старые списки, но часть бригад распалась. Нужно заново распределить людей. Потом охрана, склады, представители в совет…

— И всё остальное. До утра ты всё равно ничего из этого не решишь.

— Сами они тоже не сделаются.

— До утра город не развалится.

— Однажды ему это почти удалось.

Шейла опустила взгляд на кружку. Пальцы легли на край стола, но не потянулись за напитком.

— Сегодня ты сделал достаточно.

Перед глазами Вормота снова возникла светлая ткань, исчезающая за бортом шахтного колодца.

— Стародуб сделал достаточно. Я только занял его место.

— Ты принял его.

— Только до выборов.

— Разумеется.

Ни улыбки, ни насмешки. Она не стала напоминать, что толпа уже выбрала его криками. Хорошо.

Вормот отпил ещё. Тёплая кружка грела пальцы, но в животе от одного мёда легче не становилось.

— Каково снова быть просто хозяйкой таверны?

Шейла прищурилась.

— Это ты сейчас спрашиваешь или пытаешься отомстить за мёд?

— Бывшая грозная Королева крыс.

Она сморщилась так, будто коренья без мёда достались ей.

— Если произнесёшь это прозвище ещё раз, в следующую кружку отвара я положу две ложки мёда.

— Это угроза?

— Обещание.

Вот теперь она улыбнулась – тепло, но без привычной учтивости хозяйки таверны. Эта улыбка предназначалась не посетителю, а ему. Так Шейла улыбалась, когда Вормот случайно говорил что-нибудь смешное и не сразу это понимал.

Шейла откинулась к стене.

— По крови не скучаю. По людям, которых приходилось посылать под чужие двери, тоже. Иногда – по возможности узнать обо всём раньше остальных. По ощущению, что если достаточно хорошо расставить людей, никто не сможет застать меня врасплох.

— Ты же продолжишь.

— Вероятно. Если позволят.

— Вот это уже новое.

— Я работаю над собой.

Он посмотрел на неё поверх кружки. Ещё недавно Шейла считала уверенность в собственной правоте достаточным разрешением. Она принимала решение за других, ставила их перед свершившимся фактом и лишь потом объясняла, что всё сделано ради общего блага. Теперь хотя бы произносила «если позволят» до того, как начала действовать.

Для другого человека перемена могла показаться малой. Для неё – почти невероятной.

— Почему я? — спросил Вормот.

— Для чего?

— Не притворяйся.

Шейла провела большим пальцем по одной из трещин.

— Сначала потому, что городу требовался человек, которого нельзя купить, запугать или заставить служить одной из банд. Достаточно сильный, чтобы Скорпоед не убрал его в переулке. Достаточно известный, чтобы независимые бригады хотя бы выслушали.

— Удобный инструмент, вроде кирки.

— Очень большой. И совершенно неуправляемый.

— Ты всё равно попыталась.

— Да.

Ответ прозвучал без оправдания.

Шейла подняла глаза.

— Я могла бы сказать, что другого выхода не было. Что Скорпоед уже забирал квоты, сжимал город и рано или поздно пришёл бы за нами обоими. Всё это правда.

— Не вся.

— Не вся. Я увидела возможность и решила, что имею право использовать тебя, потому что результат будет правильным.

Вормот ждал продолжения.

Она не отвела взгляда.

— Я знала, что ты видишь в людях не фигуры. И всё равно передвинула тебя как одну из них. Это было хуже всего.

Злость не исчезла. Не до конца. Из-за выдвижения Скорпоед ударил по его семье, похитил Лаю, едва не убил Аша. Шейла не могла взять эти события обратно, а Вормот – сделать вид, что теперь они ничего не значат.

Но утром она оставила решение ему.

— Результат всё ещё считаешь правильным? — спросил он.

— Да.

— Даже теперь?

— Особенно теперь. Но способ был неправильным.

— Удобно разделила.

— Неудобно. Если бы было удобно, я извинилась бы, ты простил, и мы больше никогда к этому не возвращались.

— Я не простил.

— Знаю.

— Ещё буду злиться.

— Надеюсь. Иначе в следующий раз решу, что всё сошло мне с рук.

Вормот нахмурился.

— Какой ещё следующий раз?

— Следующий раз, когда у меня появится великолепный план, а ты окажешься слишком упрям, чтобы сразу оценить его великолепие.

— Шейла.

— Сначала спрошу.

— До того, как решишь за меня?

— До того.

— Поверю на этот раз.

— На это и рассчитываю.

Он фыркнул и тут же почувствовал, как начинает улыбаться. Попытался остановиться. Не получилось.

Шейла заметила.

Конечно заметила.

Она поднялась, обошла стол и остановилась рядом. Вормот остался сидеть. Даже так его лицо находилось почти на одном уровне с её.

— Как просто хозяйка таверны я могу позволить себе одну глупость, — сказала она.

— Опять без спроса?

— Поэтому и предупреждаю. Если скажешь «нет», я налью тебе ещё отвара и больше сегодня об этом не заговорю.

Вормот посмотрел на неё.

Раньше Шейла оставляла людям лишь те варианты, которые вели к нужному ей результату. Сейчас за её спиной была свободная дорога к стойке. К горшку с отваром. К обычному разговору, после которого он мог уйти в свою каморку, а утром они снова стали бы мэром и женщиной, отвечающей за половину городского порядка.

Она действительно ждала.

— Показывай свою глупость, — сказал он.

— Наклонись.

— Зачем?

— Ты издеваешься?

Вормот наклонился.

Шейла положила ладонь ему на щёку. Пальцы утонули в рыжей бороде. Она приблизилась, но остановилась раньше, чем их губы соприкоснулись.

Последнее расстояние оставалось ему.

Он преодолел его сам.

Поцелуй получился осторожным. Наверное, слишком. Вормот боялся задеть её шиной, навалиться всем весом или просто сделать что-нибудь не так. Шейла тихо выдохнула ему в губы, придвинулась ближе, и осторожность перестала быть единственным, что он чувствовал.

Тёплая ладонь скользнула к затылку.

Вормот попытался поднять правую руку. Боль сразу дёрнула плечо и прошила грудь.

Шейла отстранилась.

— Даже не думай.

— Я ничего.

— Ты собирался обнять меня сломанной рукой.

— Левой я держусь за стол.

— Тогда отпусти.

Она сама шагнула под его левую руку, позволив положить предплечье себе на спину без усилия. Вормот осторожно притянул её ближе.

Так оказалось лучше.

Некоторое время за ставнями шёл дождь, угли потрескивали в очаге, а город обходился без него.

Шейла первой подняла голову.

— Я думала, ты ещё слишком злишься.

— Злюсь.

— Это немного осложняет дело.

— Разберёмся.

— Вместе?

Слово всё ещё давалось ему труднее, чем должно было.

— Вместе.

Она улыбнулась и потянулась к нему снова.

— Только одно условие, — сказал Вормот.

— Какое?

— Не называй меня мэром, пока мы вдвоём.

Курс на юг

В Оттлингене утро начиналось с тумана.

Он сползал с холодных склонов Бэйфьорда, прятал нижние улицы и растекался между причалами. Крыши складов плавали над белой пеленой, словно острова. Мачты вырастали прямо из неё, а корабельные колокола звонили где-то в пустоте, каждый раз заставляя чаек сердито сниматься с мокрых свай.

Скриммир таскал на «Севрюгу» припасы.

Капитан велел перенести шесть мешков муки, два бочонка солонины и ящик бутылок, который следовало держать осторожнее, чем собственную голову. Почему именно бутылки заслуживали такого отношения, мальчик не спросил. Он взвалил на плечо первый мешок и понёс его по причалу.

Дорога от склада к кораблю проходила мимо трактира. Дверь оставили открытой, чтобы выпустить запах вчерашнего дыма, пролитого пива и мокрой шерсти. Изнутри доносились голоса двух посетителей, начавших пить раньше, чем гавань успела проснуться.

— Слушай, а ты видел этого? Черноглазого.

Скриммир понял, что говорят о нём.

Мешок от этого легче не стал.

— Видел, — ответил второй голос. — Третий день возле «Севрюги» крутится. В первый канаты таскал, вчера шерсть грузил. Сегодня капитан записал его юнгой.

— Просто так?

— За работу и еду. Говорят, мальчишка даже не торговался.

Это тоже было правдой.

Скриммиру требовалось попасть на юг. Капитану требовались руки, не требовавшие платы. Обсуждать здесь было нечего.

Он поднялся по сходням, отнёс муку в трюм и вернулся за следующим мешком.

— Глаза-то видел? — продолжал первый посетитель. — Чёрные совсем. Ни белка, ни зрачка. Рыба дохлая и та приветливее смотрит.

— Зато молчит. Для юнги важное достоинство.

Оба рассмеялись.

Скриммир прошёл мимо открытой двери.

Пусть болтают.

Жители Флёбна тоже шептались о его глазах, старались не встречаться на узких тропах и вспоминали о мальчике, только когда Харла присылала лекарство. Теперь от их страха ничего не осталось. Как и от них самих.

Смех за спиной оборвался, когда на причале появились вооружённые люди.

Их было больше десятка. Они шли без общей формы и знамён, однако держали одинаковое расстояние, не сталкивались с грузчиками и ни разу не спросили дорогу. У каждого имелся клинок, у многих – луки или короткие копья. Доспехи не блестели, но выглядели слишком добротными для дорожных грабителей и слишком разными для королевских солдат.

Скриммир поставил второй мешок возле сходней и отошёл, освобождая путь.

Первый вооружённый мужчина посмотрел на него. Взгляд задержался на чёрных глазах, меховой накидке и пустых руках. Затем незнакомец прошёл дальше.

Остальные поднялись на борт следом.

Скриммир проводил их взглядом. На него посмотрели один раз и сразу потеряли интерес. Значит, пока они были всего лишь пассажирами.

— Вот тебе и торговцы шерстью, — негромко произнёс кто-то в трактире.

Скриммир вернулся к складу.

— Может, охрана.

— Для охраны груза хватило бы троих. Эти сами куда-то собрались.

— Так и есть. Вчера их старший договаривался с капитаном о высадке.

— Где?

— На каком-то острове. Название не расслышал.

— И что им там понадобилось?

— Судя по их виду – кто-то.

Мальчик взял третий мешок.

Значит, вооружённые пассажиры знали, где сойдут, и кого-то там искали. Их цель ждала на острове, а Скриммиру требовалось попасть дальше на юг. Пока одно не мешало другому.

За пазухой при каждом шаге покачивался маленький стеклянный пузырёк. Скриммир придержал его ладонью, прежде чем снова подняться на сходни.

Спокойная ноша.

Последнее поручение Харлы. Только пациента больше не было.

К полудню припасы оказались в трюме. Ветер усилился и разорвал туман, открывая мокрые крыши, чёрные скалы и тяжёлую воду залива. Матросы убрали сходни, отвязали канаты и подняли слабо натянутый парус.

«Севрюга» отошла от берега.

Вооружённые пассажиры собрались на корме. Они негромко разговаривали между собой и не обращали на нового юнгу внимания. Скриммир стоял у носа, пока капитан не нашёл ему следующую работу.

Оттлинген медленно исчезал за кораблём.

Мальчик не оглянулся.

Триест и Ронд были мертвы. Их командир, остальные ченфары, чинтины и Поглотители исчезли вместе с Флёбном. Тьма не оставила людей, которых можно было найти и заставить ответить.

Но каратели не сами выбрали деревню.

Их послала Инквизиция.

За Инквизицией стояла Империя.

Этого Скриммиру хватало.

Впереди лежало Море Мертвецов, а за ним – земли врага. Он не знал, кого встретит первым, где искать ответы и сколько людей придётся пройти, прежде чем кто-нибудь назовёт имя отдавшего приказ.

Теперь хотя бы не требовалось выбирать направление.

Вооружённые люди на корме смотрели тем же курсом, что и мальчик.

На юг.

Пусть в трактире спорят, за кем едут эти люди. Скриммиру это было безразлично.

У его мести появился корабль.

Пока ещё твоё

В донесении не было ни одного полезного слова.

Граста перечитал записку в третий раз, проверяя не содержание – оно уже уложилось в памяти, – а формулировки. Иногда подчинённые подменяли факт предположением или прятали неудачу за осторожным оборотом. Здесь короткие строки не оставляли места даже для этого.

Ошибки не было – отряд ченфаров исчез.

Ни подтверждения гибели. Ни требования выкупа. Ни сообщения об изменении маршрута. Последний раз ченфаров видели взлетавшими на чинтинах и державшими путь на север. После этого – ничего. Вместе с людьми исчезли их транспорт и поглотители. Одной стоимости утраченных механизмов хватило бы на годовое содержание небольшого гарнизона.

Слишком большая потеря для обычной акции устрашения. Только проводили её против короля Севера, у которого хватало и причин, и возможностей устроить засаду.

Верховный магистр перевернул лист и снова осмотрел оборот. Пусто.

Утренний свет из высоких расписных окон лежал на бумаге разноцветными пятнами и мешал различать чернила. Тронный зал вообще плохо подходил для работы. Здесь всё предназначалось для того, чтобы заставлять вошедшего чувствовать себя маленьким: белые колонны, длинная лестница, тяжёлый трон на помосте. Донесения же не испытывали почтения ни перед высотой потолка, ни перед императорским гербом. Для них требовались хороший стол, тишина и люди, способные отвечать точно.

Сегодня у Грасты не было ничего из перечисленного.

Он поднёс угол листа к свече. Пламя ухватилось за бумагу, побежало вдоль края и скрутило строки в чёрную корку.

До Обряда Отречения подобное известие, вероятно, вызвало бы тревогу. Возможно, гнев. Теперь магистр помнил значения этих слов, замечал их у других и учитывал в расчётах, но внутри они больше ничему не соответствовали. Осталась ясная последовательность: элитный отряд не выходит на связь; противник неизвестен; утраченные чинтины и поглотители могут быть обращены против Империи.

Следовательно, неизвестного противника нужно найти раньше, чем он решит воспользоваться добычей.

Король Северных земель? Он был целью акции, знал местность и мог подготовить засаду. Но сумел бы уничтожить весь отряд вместе с чинтинами и удержаться от объявления о победе? Крушение? Один механизм мог разбиться, но не все сразу. Дезертирство? После Обряда – почти невероятно. Неизвестная третья сила? Пока для неё не находилось ни имени, ни причины.

Каждое объяснение закрывало лишь часть неизвестного.

Граста дождался, пока пламя скроет последнюю строку, и разжал пальцы. Обугленный остаток упал в серебряную чашу.

— Связаться с посредником на севере, — сказал он ожидавшему у дальней двери писарю. — Пусть наймёт троих местных следопытов. Отдельно и инкогнито. Им не должны назвать ни Империю, ни Инквизицию: на севере одного из этих слов достаточно, чтобы купить ложь вместо сведений. Задача – восстановить путь ченфаров и найти следы чинтинов. Отчёты – мне лично.

Писарь поклонился и вышел.

Почти сразу из-за колонны выехало чёрное инвалидное кресло. Оно двигалось без посторонней помощи: скрытый под бархатной обивкой магартефакт вращал колёса через сложную систему передач. На резных подлокотниках серебром вились виноградные листья, втулки не скрипели, а тёмная ткань не собирала пыль. Граста знал, сколько стоило устройство: за те же монеты можно было снабжать пограничную заставу всю зиму. Увечье вынудило герцога пользоваться креслом. Превратить необходимость в демонстрацию богатства Траммель решил сам: каждый встречный должен был понимать, что даже потеря способности ходить не заставила его отказаться от роскоши.

Сам аристократ выглядел столь же тщательно изготовленным. Безупречный воротник, ни одной складки на рукавах, ухоженное лицо и улыбка, отмеренная ровно настолько, чтобы казаться приветливой, но не почтительной. Пальцы размеренно постукивали по подлокотнику.

— Прекрасное утро, господин магистр.

Граста взглянул на полосу цветного света, пересекавшую ступени. Погода не имела отношения к цели визита.

— К делу, гражданин Траммель.

Пальцы перестали стучать.

— Герцог Траммель, — поправил посетитель.

— Для Инквизиции все граждане равны независимо от титула.

Улыбка на лице Траммеля сохранилась. Только стала уже.

— Тогда один гражданин хотел бы узнать, почему другой до сих пор свободно распространяет опасные мысли. Господин Ларес открыто ставит под сомнение решения короны. Я своевременно сообщил об этом вашим людям и ожидал, что Империя отнесётся к измене с подобающей серьёзностью.

— Проверка идёт.

— Уже довольно долго.

— Доказательства не появляются быстрее оттого, что вы торопитесь.

Траммель откинулся на спинку кресла.

— А я полагал, Инквизиция умеет находить необходимое.

Вот теперь цель визита была сформулирована полностью. Герцогу требовалось не правосудие. Ему требовался Ларес, объявленный изменником и устранённый чужими руками.

При иных обстоятельствах следовало проверить самого Траммеля: его торговые дома, займы, людей при дворе и удивительную способность оказываться рядом с каждым решением, после которого богатело дворянское собрание. Но обстоятельства редко бывали иными. Его склады снабжали несколько столичных кварталов. Имперская монета обеспечивалась магкамнем, а в хранилищах герцога лежал один из крупнейших частных запасов. Родственники и должники Траммеля сидели в провинциальных советах и могли ускорить, задержать или похоронить почти любой приказ из столицы.

Траммель был опасен, могущественен и действовал только в собственных интересах.

К сожалению, он был необходим.

Не навсегда. Лишь до тех пор, пока на его место не найдется кто-то более подходящий.

— Если Ларес виновен, разбирательство состоится, — сказал Граста.

— Разумеется. — Траммель вновь постучал пальцами по подлокотнику. — Я никогда не просил ни о чём другом.

Из коридора донёсся смех.

Граста узнал голос брата прежде, чем в зал вбежал сам император. Хендин XVIII пересёк порог, приложил палец к губам и, даже не взглянув на лежавшие возле трона бумаги, спрятался между колонной и высоким горшком с цветами.

Укрытие не могло обмануть никого старше младенца. Край расшитого золотом кафтана торчал с одной стороны, нос сапога – с другой.

Траммель перевёл взгляд на Грасту. Тот не ответил. Поведение императора не становилось разумнее от присутствия свидетеля, но обсуждать это с герцогом было бы ещё менее разумно.

В зал вбежала девочка.

Она остановилась у двери, придерживая ладонью голубое платье, и огляделась. Светлые волосы растрепались от бега. На шее покачивался медальон с магкамнем.

— Папа, я всё равно тебя найду!

Голубоглазая наследница задержала взгляд на носке сапога и поспешно отвернулась.

Значит, уже нашла.

Она заглянула за ближайшую колонну, потом под стол писаря. Император беззвучно смеялся в своём углу и старательно не замечал, что дочь уже смотрела прямо на его сапог. Девочка столь же старательно изображала неудачные поиски. По улыбкам обоих эта взаимная ложь доставляла им удовольствие.

Непрактично и глупо.

И всё же Граста отметил, как точно девочка выбрала момент, чтобы обернуться, как замедлила шаг перед нужной колонной и как позволила императору первым высунуться из-за горшка.

— Попалась! — объявил Хендин.

— Это ты попался!

Дочь бросилась к нему. Брат подхватил её, резко выпрямился и задел локтем постамент.

Горшок качнулся.

Граста успел оценить направление падения, но не стал двигаться. До девочки было далеко, ей ничто не угрожало. Глиняный сосуд ударился о мозаичный пол и раскололся. Земля рассыпалась по белому камню, стебли легли среди черепков.

От грохота император вздрогнул и резко оглянулся.

— Не страшно, — сказала девочка. — Я верну.

Она высвободилась из его рук, опустилась на колени и сжала медальон. Магкамень засветился голубым.

Обычно восстановление требовало материала, времени и понимания устройства сломанной вещи. Здесь девочка не коснулась ни одного осколка.

Она прошептала несколько слов.

Ближайший черепок дрогнул и взлетел по той же дуге, по которой недавно упал, только в обратную сторону. За ним потянулись остальные. Комья земли поднялись, на мгновение замерли в воздухе и один за другим вернулись в горшок. Сломанный стебель распрямился. Последней исчезла тонкая трещина на боку сосуда.

Горшок снова стоял на постаменте.

Не склеенный. Не созданный заново. Такой, каким был до падения.

Граста перевёл взгляд на медальон. Свет внутри магкамня побледнел, но не исчез. Расход оказался меньше, чем должен был потребоваться обычному магу даже для грубого соединения черепков.

Хендин смотрел на спасённые цветы и смеялся, словно дочь показала особенно ловкий фокус.

Верховный магистр видел силу, для которой ещё не существовало ни точной меры, ни надёжного противодействия.

— Моя маленькая чудесница! — Император снова обнял дочь.

Граста поклонился сначала правителю, затем наследнице.

— Ваше Величество. Принцесса Аллегра.

Девочка улыбнулась ему без настороженности. Пока её доверие доставалось легко: достаточно было помнить обещания, отвечать на вопросы и никогда не говорить с ней тем снисходительным голосом, который взрослые почему-то считали подходящим для детей.

Это отношение следовало сохранить.

Однажды Аллегре придётся понять, что её дар принадлежит не только ей. Сила девочки была слишком значительна, чтобы оставаться личным делом ребёнка. От того, кто станет её учить и какие цели она примет за собственные, могла зависеть судьба Империи.

Хендин оставлял такую силу без контроля, без узды – и называл это детством.

Граста называл это расточительством.

Брат любил дочь. В этом сомнений не было. Но любовь не сделала его предусмотрительнее. Хендин превращал тронный зал в игровую комнату и позволял наследнице тратить часы и заряд магкамня на цветочные горшки. Заряд можно было восполнить. Время – нет. А время Аллегры уже принадлежало будущему Империи не меньше, чем ей самой.

Принцессе требовался тот, кто научит её отличать прихоть от необходимости.

Сначала – дядя, которому она доверяет. Затем – наставник, к советам которого привыкла. Остальное зависело от Хендина. Возможно, брат ещё способен был понять, что правитель не вправе ставить собственную привязанность выше будущего государства.

Если нет, его влияние придётся ограничить.

Решение ещё выстраивалось – без гнева, зависти или торжества. После Обряда внутри всегда оставалась тишина, в которой причины превращались в выводы. Действия последуют позднее.

Граста поднял голову и придал лицу выражение, которое обычно вызывало у Аллегры доверчивую улыбку.

— Ваша дочь очаровательна, Ваше Величество.

— Конечно. — Хендин прижал девочку к себе. — Она моё главное сокровище.

Верховный магистр склонился в поклоне, скрывая от брата пронзающий взгляд.

Да. Пока ещё твоё.

Нет вестей

Комната в ратуше, где прежде правил Стародуб, оказалась слишком мала для городского совета.

Старому мэру хватало большого стола, широкого кресла за ним и двух стульев для посетителей. Он выслушивал город по одному человеку за раз и решения принимал один. Теперь вдоль стен пришлось поставить лавки, между ними втиснуть все стулья, которые удалось найти в ратуше, а потом принести ещё несколько из соседней таверны. Представители кварталов сидели вперемешку с выбранными людьми от бригад, почти касаясь друг друга коленями. Опоздавшим оставалось стоять у двери или прислоняться к стенам.

Вормот расположился за старым столом, но в кресло Стародуба не сел. Оно выдержало бы его примерно до первого неосторожного движения. Великан стоял, опираясь бедром о край столешницы, и старался не тревожить правую руку, всё ещё притянутую металлической шиной к груди. Левая ладонь под свежей повязкой уже позволяла держать кружку и перекладывать листы, хотя после каждого такого движения начинала ныть.

Над дверью теперь висела табличка «Городской Совет». Буква «С» наклонилась влево, а последняя «т» не поместилась на доске и была дописана прямо на стене. Баламут клялся, что надпись сразу показывает независимость новой власти. Вормот подозревал, что это больше показывает независимость рук писавшего от прямизны.

Надпись вполне соответствовала комнате: места не хватило ни буквам, ни людям.

Шейла устроилась возле окна и записывала решения короткими строками. Баламут остался стоять у двери. Оттуда было удобнее следить за входом и вставлять замечания, не дожидаясь своей очереди. Томатоа не пришёл. Утром он прислал записку: «Проверяю обменные книги. Начинайте без меня. Ничего важного за это время произойти не должно».

Вормот перечитал последнюю фразу трижды и решил, что торговцу следовало лучше выбирать слова.

Говорили, казалось, все вокруг и обо всём сразу.

Представитель торговых рядов кричал, что без книг не может обсуждать расходы, и требовал освободить для них угол стола. Двое бригадиров спорили над развёрнутым чертежом и тянули его каждый к себе. Старуха из прачечного квартала пыталась через них обоих выяснить у Доходяги, куда он собрался отводить стоки. С дальней лавки требовали немедленно перейти к лекарствам, рядом напоминали о главном подъёмнике, а возле двери кто-то громко разыскивал человека, третий день складывавшего мусор у чужой стены.

Вормот мог перекрыть этот гвалт одним рыком. Раньше так бы и сделал.

Но совет он собирал не для того, чтобы слушали только его.

Он дождался, пока бригадиры остановятся перевести дух, прижал ладонью убегающий к ним чертёж и назвал первый вопрос:

— Старое русло. Доходяга, объясни ещё раз. Куда ты предлагаешь вывести городские отходы?

Доходяга поднялся с лавки. Шарф закрывал его шею и нижнюю половину лица; поверх ткани голос звучал так, будто каждое слово приходилось вытаскивать из слишком узкой трубы.

— В старое русло. Оно уходит на восток и проходит ниже домов. После обвала вода сменила путь, а прежний канал остался. Если расчистить два завала и укрепить боковой ход, туда можно вывести стоки с площади и общественных кухонь.

— А потом всё это полезет обратно во время дождей, — заметила прачка.

— Не полезет. Уклон в другую сторону.

— Ты уверен?

— Уклон мы считали вместе с Умником.

— А само русло кто проверял?

Доходяга посмотрел на неё поверх шарфа.

— Ходили втроём. Дошли до второго завала и вернулись той же дорогой. Оба моих спутника подтверждают, что вода потечёт от города. Хотя каждый уверен, что первым заметил уклон.

По комнате прокатилось несколько смешков.

Вормот посмотрел на чертёж. Тонкая угольная линия пересекала половину Крыгорода, ныряла под Весёлую площадь и терялась возле восточного края Купола. Если Доходяга не ошибся, старое русло могло избавить город от канав, которые каждую осень переполнялись возле кухонь и ночлежек.

Если ошибся, выделенные рабочие несколько недель будут таскать камень из бесполезной дыры.

Раньше решение заняло бы одну фразу.

«Делайте».

Люди исполнили бы. Если канал провалится, пришли бы за новым распоряжением.

Теперь на сдвинутых вплотную лавках и стульях сидели те, кого Вормот сам обязал возражать.

— Сколько людей нужно для проверки идеи? — спросил он.

— Шестеро. На три дня. Потом скажу, есть ли смысл продолжать.

— Плата?

Доходяга назвал количество магкамней.

Представитель шахтных смотрителей сразу покачал головой:

— За три дня работы?

— За три дня в узком осыпающемся тоннеле, где неизвестно сколько держатся крепежи.

— Тогда двух крепильщиков дам я.

— Дай тех, кто сначала смотрит на потолок и только потом лезет под него.

— Мои знают свою работу.

— Выбери тех, кто отвечает за крепеж собственной головой.

Оба заговорили одновременно.

Вормот позволил им обменяться ещё двумя фразами и поднял ладонь. Боль отозвалась под повязкой, зато в комнате стало тихо.

— Предлагаю шесть человек на три дня. Плату берём из запасов Скорпоеда. Доходяга отвечает за маршрут, смотрители выбирают того, кто проверяет крепежи. После разведки вернётесь сюда с новым чертежом и сметой.

Он посмотрел на сидящих вдоль стен.

— Возражения?

Прачка потребовала, чтобы на время работ закрыли колодец возле старого русла. Один из бригадиров предложил ограничиться четырьмя рабочими, но после напоминания о двух завалах сам снял предложение. Представитель торговцев попытался уменьшить плату и получил приглашение лично занять шестое место.

Условие прачки добавили к решению. Больше желающих возражать не нашлось.

— Голосуем. Кто за? — спросил Вормот.

Руки поднялись не одновременно. Первым проголосовал Доходяга, последним – всё ещё недовольный торговец. Но подняли их почти все.

Шейла поставила на листе короткую отметку.

Первым решением городского совета стала трёхдневная разведка старого русла.

Вормот был рад, что начали именно с этого: не с дележа власти или Шахты, а с дела, после которого в Крыгороде станет немного меньше вони.

— Следующее, — сказал он.

Баламут оттолкнулся от стены.

— Охрана. Желающих носить дубинку много. Желающих подчиняться и стоять рядом со вчерашним врагом – почти нет. Бывшие «Купцы» не хотят дежурить с бывшими «Чернорукими». Те не доверяют людям «Жала». А люди «Жала» утверждают, что вообще никогда не состояли в банде и чёрные плащи носили от холода.

— В середине лета? — спросил кто-то.

— Очень холодного.

— Что сделал? — спросил Вормот.

— Смешал всех.

— Подрались?

— Сначала дрались.

Шейла перестала писать.

— Ты обещал не выбивать послушание кулаками.

— Я и не выбивал. Дал им разобрать сгоревший сарай на Кротовой. К вечеру они одинаково ненавидели меня, сарай и мокрые доски. Общий враг сближает.

— Сарай?

— Мокрые доски.

Вормот потёр бороду тремя пальцами.

— Оставь смешанные пары. Но на руководство ими ставь человека, которого выбрал квартал.

— Тогда часть бывших бойцов начнёт жаловаться, что им не доверяют.

— Пусть сначала докажут, что им можно доверять.

— Уже начинаешь говорить как настоящий мэр.

— Ещё слово – пойдёшь первым проверять старое русло.

Баламут с достоинством вернулся к двери.

Совет перешёл к складам с лекарствами. Затем – к ремонту главного подъёмника. Спор о том, какой трос важнее заказать первым, продлился дольше, чем разговор о городской охране. Вормот дважды ловил себя на желании назвать решение и закончить препирательства. Оба раза заставлял себя слушать дальше.

Люди знали собственные участки лучше него.

Они просто не всегда умели говорить об этом по очереди.

Через два часа стол Стародуба исчез под пятью новыми списками, тремя исправленными чертежами и куском хлеба, хозяин которого так и не объявился. Вормот чувствовал ноющее плечо даже под шиной. В комнате становилось душно, а отсутствие Томатоа раздражало всё сильнее.

— На сегодня хватит, — сказал он. — Шейла прочитает решения вслух. Если кто-то услышит не то, на что соглашался, скажет сейчас, а не завтра на площади, когда будут объявлять сегодняшние решения.

— А если она записала именно то, что хотела? — спросил представитель одной из бригад.

Шейла подвинула к нему лист.

— Читай сам.

Мужчина склонился над мелкими ровными строками и несколько мгновений делал вид, что пытается их разобрать.

— Я тебе верю.

— Разумное решение.

Дверь открылась прежде, чем она успела начать.

На пороге стоял Аш. За его плечом возвышался Умник с сумкой, набитой свитками и тетрадями. Лаю Вормот узнал не сразу: девочка спрятала волосы под шахтёрскую каску, обмотала нижнюю часть лица шарфом и надела рабочую куртку, в которой могла поместиться ещё раз.

Она оглядела полную комнату и остановилась.

Аш, напротив, едва удержался, чтобы не заговорить сразу.

— Вы закончили?

— Почти, — ответил Вормот. — Что случилось?

Мальчик посмотрел на Умника.

Учёный вошёл, осторожно прикрыл дверь и поправил ремень сумки.

— Вчера мы провели опыт. Его результат требует немедленного пересмотра нескольких распространённых заблуждений.

— Чьих?

— Вообще всех.

— Тогда говори понятно.

Умник недовольно поджал губы.

— Речь о Куполе.

Вормот услышал быстрые шаги снаружи.

Кто-то ударил плечом в дверь. Створка распахнулась и едва не прижала учёного к стене.

Первым вошёл Томатоа.

Белый кафтан молодого торговца был застёгнут не на те пуговицы, золотой воротник смялся, а круглое лицо блестело от пота. В руках он держал толстую обменную книгу и несколько вырванных листов.

Следом появился Гниляк. О его приближении запах предупредил немного раньше шагов.

Оба заговорили одновременно.

— Магдорога остановилась.

— Снаружи тишина.

В комнате перестали собирать бумаги.

Вормот посмотрел на записку Томатоа, всё ещё лежавшую возле чернильницы.

«Ничего важного за это время произойти не должно».

— Закрой дверь, — сказал он Баламуту. — Томатоа, начинай. Медленно.

Торговец положил книгу на свободный край стола. Толстый переплёт раскрылся на страницах с рядами чисел, отметок и коротких записей.

— Крайняя платформа из Последнего Приюта пришла накануне штурма. Двадцать две грузовые телеги: мука, крупа, соль, сушёное мясо и овощи, ламповое масло, ткань, железо, инструменты, лекарства. Ещё привезли троих новых заключённых. На следующий день платформа должна была забрать первую партию магкамня. Не забрала.

— В городе были беспорядки, — заметил один из представителей. — Могли сорвать погрузку.

— Погрузку – могли, — согласился Томатоа. — Но магдороге безразлично, что творится в городе. Платформа ушла бы пустой и вернулась по расписанию. Для этого ей не нужны люди.

Томатоа перевернул страницу.

— Товарный двор всегда держали торговые ряды. Люди Скорпоеда только забирали его долю и следили за квотой. После его смерти я оставил своих на местах и сам сверил обменные книги. Они не пропустили ни одной отправки. Срок следующей миновал, потом ещё одной. Ни одна платформа не пришла. Загруженные магкамнем телеги стоят на внутренних путях и не двигаются. Рельсы погасли.

— Поломка, — сказал бригадир у стены.

— Здесь её некому чинить, — сказал Умник. — Магдорога – единый магартефакт Элу. В Крыгороде находятся только рельсы и приёмная площадка. Управление, источник силы и всё, что заставляет платформу двигаться, остаются за Куполом.

— За всю историю обменного пункта дорога не остановилась ни разу, — добавил Томатоа. — Были обвалы, бунты, драки на товарном дворе. Платформы всё равно приходили. Рельсы никогда не гасли.

— До сегодняшнего дня, — произнесла Шейла.

Вормот повернулся к Гниляку.

— Ты сказал, на юге тишина. Что там должно было произойти?

Тот почесал щёку.

— У самой южной кромки Купола есть место. Безлюдное: до ближайших домов далеко, патрулям там делать нечего. Через равные промежутки я оставляю там записку, список нужного и оговорённое количество магкамней. В следующий раз камня и записки уже нет, зато лежит товар. Всегда один и тот же объём, если отдельно не договорились.

— Контрабанда, — уточнила прачка.

— Частная торговля.

— Контрабанда.

— Хорошо. Очень частная торговля. Срок обмена прошёл ещё до того, как остановилась магдорога. Я пришёл за товаром, а записка и магкамни лежали там же, где я их оставил. Подумал, мои торговцы решили поднять цену и ждут, когда я добавлю камня. Ничего добавлять не стал. Оставил всё на месте и вернулся после следующего срока. Никто ничего не тронул.

— Другой путь связаться есть? — спросил Вормот.

Гниляк развёл руками.

— Только через тот же тайник. Я могу оставить ещё одну записку. Но прежнюю снаружи так и не забрали.

Никто не улыбнулся.

Вормот посмотрел на обменную книгу. Он не понимал половины обозначений, но пустой нижний край страницы объяснений не требовал. Раньше каждый день заканчивался двумя строками: что пришло и сколько камня ушло в ответ.

После последнего груза не было ничего.

— Новые люди? — спросил он.

— Не поступают, — ответил Томатоа.

— Вести из Империи?

— Ни одной записки.

— Запрос на магкамень?

— Нет.

Томатоа положил на раскрытую книгу вырванные листы. Пустые графы тянулись одна под другой: ни груза, ни отметки о принятом камне, ни ответа на прежние запросы.

— Товары больше не приходят, — сказал он. — Магкамни никто не забирает. Новых заключённых нет. Вестей тоже.

Тишина после этих слов отличалась от прежней.

До этого совет замолкал, ожидая решения Вормота. Теперь люди смотрели друг на друга, словно ответ мог найтись у соседа. Тщетно.

Не было его и у новоявленного мэра.

Чистая сторона

Украденная карточка лежала на подлокотнике кресла, которого уже не существовало.

Театр успел перестроиться для заключительной части. Верхний ярус исчез, бархатные кресла растворились, вместо них Саталия создала высокую галерею с узкими окнами и рядами пустых постаментов. Существо осталось на прежнем месте. Город просто обернул новое пространство вокруг него, так и не заметив лишнего зрителя.

На лицевой стороне карточки был изображён Скорпоед в момент падения. Одна рука ещё тянулась к краю, вторая исчезала во тьме шахтного колодца. Имя злодея тускнело вместе с отыгранной линией, но не исчезло окончательно.

Существо не торопилось.

Сначала оно попробовало карточку на запах. Страх уже выветривался. Власть оставляла тяжёлое, слишком простое послевкусие. Зато ненависть сохранилась превосходно: плотная, терпеливая, направленная сразу на нескольких людей. Из неё могло получиться нечто полезное.

Коготь коснулся написанного имени.

Тьма внутри карточки дрогнула.

Скорпоед не знал, где находится. Не знал, лежит или падает. У него не было рук, чтобы нащупать опору, глаз, чтобы открыть их, и груди, в которой могло застрять дыхание.

Но что-то от него ещё осталось.

Оно не умело определить себя, зато помнило чужие лица.

Вормот над краем колодца. Девчонка с зелёным кошелем. Сереброволосый мальчишка. Шейла, снова выбравшая не того человека, которого следовало бояться.

Воспоминания вспыхивали без порядка и тут же гасли. Между ними оставалось чужое присутствие. Оно не давило и не пыталось приблизиться. Просто ждало с безупречным терпением того, кто заранее знал, что добыче некуда уйти.

— Ты хочешь жить? — спросил мягкий шипящий голос.

Скорпоед попытался ответить ртом, которого больше не было.

«Да».

Слово не прозвучало, но присутствие услышало.

— Зачем?

Сначала возник Вормот. Не лицо – огромная фигура, отказавшаяся склониться. Потом пришла боль от этого отказа. За ней потянулись остальные: бригада, мальчик, девочка, Шейла. Все, кого Скорпоед считал уже сломленными, купленными или слишком слабыми, чтобы иметь значение.

«Отомстить».

— Вот как.

В голосе не было ни одобрения, ни осуждения. Только внимательность ценителя, обнаружившего ожидаемую ноту и теперь решавшего, с чем она будет сочетаться.

«Верни меня».

— Тебя уже нет.

Ответ пришёл спокойно, почти учтиво.

Скорпоед рванулся к голосу. Тьма не изменилась. Двигаться было нечем, однако остаток воли всё ещё умел требовать.

«Ты спросил, хочу ли я жить».

— Я хотел узнать, ради чего. Жизнь – неточное слово. Продолжение подходит лучше.

«Я сделаю всё».

Существо склонило перекошенную голову над карточкой.

— Именно поэтому мне не понадобится всё.

Коготь медленно провёл по нарисованной фигуре.

Скорпоед закричал бы, если бы от него сохранилось достаточно для крика.

Хищник разбирал остаток без жестокости и без жалости. Эти понятия относились к обращению с живыми, а перед ним находился материал, который следовало очистить от лишнего.

Имя оно сохранило. Имя уже имело место в Истории и могло зацепиться за прежние связи.

Ненависть к Вормоту тоже пригодилась. Грубая сама по себе, она обладала редкой стойкостью и не нуждалась в памяти о причинах.

Следом существо отделило привычку искать слабое место в каждом человеке. Уверенность, что страх надёжнее преданности. Умение превращать обещанную защиту в право владеть. Удовольствие от чужого подчинения. Последнее ощущение падения и невозможность поверить, что кто-то действительно позволил ему сорваться.

Остальное оказалось посредственным.

Большая часть воспоминаний держалась на теле, времени и людях, которые больше ничего не значили. Они ломались при прикосновении, рассыпались и исчезали. Существо не пыталось их удержать. Хороший вкус требовал не только правильного выбора, но и готовности отбросить лишнее.

С каждым отделённым фрагментом Скорпоед становился меньше.

Сначала он перестал помнить собственное лицо. Потом не смог понять, был ли его голос высоким или низким. Исчезло ощущение возраста, следом – знание о том, где начиналась его жизнь. Последние мысли уже не складывались в человека. Они повторялись сами по себе, не слыша друг друга.

Вормот должен заплатить.

Люди подчиняются страху.

Моё нельзя отнимать.

Я падаю.

Хищник попробовал получившееся сочетание и остался доволен. Личность была бы слишком заметна, слишком требовательна и связана с завершившейся линией. Осколки не нуждались ни в теле, ни в собственном времени. Они могли ждать, пока для них не найдётся чужое дыхание.

Не сейчас.

Изысканные блюда не готовили прежде, чем были собраны все необходимые составляющие.

Существо спрятало отобранные фрагменты под чистой стороной карточки. Они проступили там тонкими тёмными штрихами, но сразу ушли вглубь, стоило на них посмотреть. Для чужого глаза оборот остался пустым.

Среди осколков сохранилась последняя мысль, слишком слабая, чтобы называться Скорпоедом, и достаточно живая, чтобы продолжить его линию.

«Кем я был?»

Но хищник не перенёс вопрос на поверхность. Поддельную строку можно было заметить. Разл и Пстой уже показали, что даже хорошее подражание оставляет следы чужой руки.

Существо провело языком по краю карточки, наслаждаясь первым приготовленным оттенком будущего блюда.

Затем пространство сложилось между двумя когтями. На другой стороне разрыва показался стол за кулисами. Иггеардриль уже разложил на нём карточки заключительной части и на мгновение отвернулся, выбирая подходящий занавес.

Украденная карточка легла возле руки Иггеардриля чистой стороной вверх.

Бог Представлений вернулся к столу и нахмурился. Он помнил, как выбросил завершённую линию Скорпоеда. Однако стоило пальцам коснуться карточки, как прежнее решение вдруг показалось поспешным.

Падение не должно было стать последней точкой злодея. Ему требовался вопрос – короткий, тёмный, обещающий продолжение и ничего не объясняющий.

Иггеардриль взял перо.

«Кем я был?» – написал он собственным почерком.

Никто не направлял его руку. Чернила, движение пера и решение вернуть карточку принадлежали только ему.

Этого решения не было в его замысле ещё мгновение назад.

Забытая мысль

К возвращению Иггеардриля Саталия снова изменила театр.

Сцена стала глубже, к боковым ложам прибавилось ещё по ярусу, а над зрителями раскинулся расписанный звёздами свод. В оркестровой яме ждали музыканты в серебряных масках. Ни один не приходил в театр и не занимал места. Они возникли вместе с инструментами, нотными стойками и первым ожиданием музыки – образы, созданные переменчивым городом для заключительной части представления.

Иггеардриль вышел из-за кулис.

Разговоры оборвались не сразу. Сначала смолкли первые ряды. Затем тишина поднялась по ярусам, настигла опоздавших у столов с угощением и добралась до самых верхних лож. Последним замолчал бог с кубком в каждой руке; один он успел поставить, второй на всякий случай оставил при себе.

Бог Представлений дождался полной тишины.

— Мои дорогие слушатели, — произнёс он, и звёздный свод вернул голос уже торжественным эхом. — Победа всегда обещает конец бедам. Хорошая История знает, что это всего лишь новое обещание, которое героям ещё предстоит выполнить.

Дирижёр поднял руки.

Музыка началась с одной тихой струны. На заднике проступил Крыгород после дождя: мокрые крыши, чёрный провал Шахты, тонкие дорожки дыма над домами. Потом изображение разделилось.

В одном его краю Вормот занял место Стародуба, не позволив креслу превратиться в трон. Рядом стояла Шейла, впервые не подталкивая его к готовому решению и оставляя выбор за ним.

В другом Лая положила ладонь на невидимую стену, а Аш шагнул следом за ней туда, куда прежде не мог пройти ни один житель Крыгорода.

Ещё дальше серебряные рельсы погасли один за другим. Загруженные телеги замерли. Последний свет ушёл по магдороге за пределы Купола и не вернулся.

Иггеардриль вёл каждую тему отдельно. Оркестр подхватывал их, сталкивал, ненадолго соединял и снова разводил. Ни одна линия не получила окончательного завершения. Герои выжили, но их выборы уже становились причинами новых событий.

Именно так заканчивали первые акты великих Историй.

Не точкой.

Обещанием продолжения.

Иггеардриль повернулся к столу у края сцены. Карточки заключительной части лежали там в безупречном порядке. Он брал их одну за другой, и использованные строки рассыпались золотой пылью между пальцами.

По первоначальному замыслу последней должна была стать тёмная магдорога.

Но перед выходом на сцену Иггеардриль сам изменил порядок. Под её карточкой теперь лежала другая – та, которую он собственноручно вернул в заключительную часть и дополнил одной короткой фразой.

Он поднял её без колебаний.

На лицевой стороне Скорпоед падал в шахтный колодец. На обороте темнел почерк бога Представлений.

Иггеардриль вскинул свободную руку.

Оркестр оборвался на незавершённой ноте. Огни погасли. На сцене осталась только падающая фигура, на мгновение выхваченная из темноты белым лучом.

— Кем я был? — произнёс бог Представлений.

Фигура исчезла.

В театре не двигался никто.

Иггеардриль выдержал тишину ровно столько, сколько требовалось слушателям, чтобы вопрос успел стать их собственным. Затем опустил карточку и широко развёл руки.

— Конец первого акта.

Несколько мгновений ничего не происходило.

Потом в первом ряду кто-то один раз хлопнул в ладони. Ему ответили с противоположной стороны. Звук повторился, подхватил соседние кресла, поднялся к ложам и за несколько вдохов превратился в непрерывный грохот.

Боги вставали не одновременно. Сначала те, кто хотел лучше видеть поклон. Следом – те, кому стало неловко сидеть среди поднявшихся. Последними вскочили зрители, до этого уверявшие соседей, что настоящий ценитель не подчиняется общей восторженности.

Теперь зал аплодировал стоя.

Саталия ответила на их восторг. Звёзды под сводом вспыхнули ярче, между ложами выросли гирлянды, а в оркестровой яме появилось вдвое больше музыкантов, чем могло там поместиться. Инструменты заиграли сами, не дожидаясь нового знака дирижёра.

Иггеардриль поклонился.

Аплодисменты усилились.

Он поклонился ещё раз. Второй поклон предназначался первым рядам – во всяком случае, именно так им следовало это понять.

Разл и Пстой тоже стояли. Бог Случайности хлопал медленно; узоры на его лице непрерывно менялись, пока он разглядывал сцену. Пстой аплодировал заметно усерднее. Заключительная часть прекрасно обошлась без новой предусмотрительной помощи, и обещание осталось ненарушенным.

Иггеардриль позволил публике увидеть свою улыбку, поднял посох в знак благодарности и удалился за занавес.

Гримёрка ждала его там, где ещё недавно находился проход к буфетным залам.

Саталия создала небольшую комнату без окон, тёмный стол, высокое кресло и зеркало в раме из переплетённых театральных масок. Всё выглядело старым и привычным.

За стеной продолжали греметь овации.

Иггеардриль сел перед зеркалом, положил посох на стол и наконец позволил улыбке стать настоящей.

Триумф.

Не удачный вечер. Не очередная постановка, которую будут пересказывать до появления следующей. Сегодня родилась великая История. Завтра в Саталии начнут спорить о лучшей сцене, послезавтра – повторять особенно удачные фразы, а вскоре найдутся боги, всегда понимавшие замысел именно так, как он объяснит его при следующем выступлении.

Иггеардриль достал последнюю карточку.

Скорпоед всё ещё падал на лицевой стороне. На обороте его собственным почерком было написано:

«Кем я был?»

Улыбка стала уже.

Когда он придумал эту строку?

Ответ был прост: перед самым выходом на сцену. Иггеардриль сам взял перо, написал вопрос и вернул карточку Скорпоеда в заключительную часть.

Непонятным оставалось другое.

Почему он это сделал?

Бог Представлений помнил весь первоначальный замысел. Помнил тёмные рельсы, замерший город, героев перед новым выбором. Линия Скорпоеда в нём не продолжалась. Карточку злодея он выбросил ещё до перерыва и считал это решение безупречным.

Потом коснулся карточки снова – и продолжение внезапно показалось необходимым. Не новым вариантом, который требовалось обдумать, а собственной давно задуманной строкой, по странной случайности ещё не записанной.

Разл и Пстой действовали иначе. Они подделывали карточки и незаметно вставляли в Историю свои добавления. Как бы хорошо они ни подражали его руке, чужое вмешательство оставалось чужим и выдавало себя при внимательной проверке.

Эту фразу никто не подделывал.

Почерк был его. Рука была его. Решение в тот момент тоже принадлежало ему.

Только первоначальный замысел был другим.

Иггеардриль поднял глаза к зеркалу.

Отражение сидело так же, как он. Та же рука держала карточку. Те же пальцы сжимали край. Но улыбка в стекле оставалась прежней – широкой и торжествующей.

— Кто ты? — тихо спросил бог Представлений.

Рот отражения растянулся ещё шире.

На месте губ проступило влажное алое пятно. Оно разошлось поперёк лица, наполнилось несколькими рядами длинных зубов. Между ними шевельнулся тонкий язык.

Иггеардриль понял.

Чужак не вписал новую строку в его Историю. Он исказил замысел – и автор сам внёс все необходимые изменения.

В дверь постучали.

Иггеардриль резко обернулся.

— Войдите!

Никто не ответил. За дверью не было ни шагов, ни дыхания. Только далёкий гул зрителей, всё ещё требовавших нового поклона.

Бог Представлений снова посмотрел в зеркало.

Отражение выглядело совершенно обычно. Самодовольная улыбка исчезла. Рот оставался ртом. Карточка лежала в его руке, и фраза на ней была превосходной.

О чём он только что думал?

Иггеардриль нахмурился. Мысль возникла совсем недавно – важная, требовавшая немедленного действия. Он помнил, как поднял глаза к зеркалу. Помнил стук. Между этими событиями оставалось пустое место.

Наверное, он размышлял о продолжении.

Первый акт завершился безупречно. Второй должен был превзойти его.

Иггеардриль убрал карточку в рукав, взял посох и направился принимать поздравления.

Дверь закрылась.

В пустой гримёрке отражение ещё мгновение сидело перед зеркалом.

Тонкий алый язык медленно прошёлся по ряду чужих зубов.