Осколки истины

ГЛАВА 1. Отражения в лужах

ГЛАВА 1. Отражения в лужах

Словно в зеркале страшной ночи

И беснуется и не хочет

Узнавать себя человек,

А по набережной легендарной

Приближался не календарный -

Настоящий Двадцатый Век.

А. Ахматова

16 апреля 1920.

Российская империя, Петроград.

Екатерина Михайловна Жемчугова.

В огромной луже перед Аничковым мостом отразился озирающийся молодой человек, прошедший тут секунду назад. Он вытащил кошелёк из корзины молодой девушки, глазевшей по сторонам, спрятал в полу своего пальто, обогнал жертву и даже приподнял кепи, желая ей "доброго утра". Можно было бы кинуться вперёд, за ним, предупредить ограбленную, вернуть украденное, но Катерина лишь ускорила шаг. А отражение тут же смылось, сбитое ногой спешащего прохожего.

Блеклое солнце в проталинах серого мутного неба навевало тоску и уныние. Не улучшило настроение ни то, что впереди ждали два дня, свободных от службы, ни то, что весна потихоньку всё же вступала в свои права.

Шагая по Невскому проспекту – главной магистрали столицы, Катя рассуждала о том, не попроситься ли ей обратно, на прежнее место работы – в ломбард на Литейном. Но мысль не успела оформиться в решение – девушка дошла до парадной конторы, за дверью которой монументально возвышалась Серафима Ивановна, главный архивариус и цербер всея конторы. Была она женщиной злобной, желчной, несчастной по сути своей; старой девой, верой и правдой служившей потомкам великого ювелира Фридриха Маберже уже сорок лет.

– Вы сегодня вовремя, голубушка, – поджав тонкие бескровные губы, отвесила хмуро вместо приветствия.

За пять минут до восьми утра каждый рабочий день Серафима Ивановна занимала свой пост в дверях, запоминая опоздавших, чтобы в последующем донести эту информацию начальнику – педантичному потомственному немцу Густаву Маберже, старшему внуку великого Фридриха. Чтобы запоминать всех нарушителей порядка, ей не требовались ни перо, ни бумага. Женщина обладала потрясающей памятью и феноменальной въедливостью, благодаря чему и стала неизменным и незаменимым архивариусом конторы. Она безошибочно помнила все изделия, вышедшие из-под рук умелых мастеров ювелирного дела, расходы материалов и фамилии поставщиков драгоценных камней. Все то, что скрупулёзно и подробно записывалось в специальные ведомости, книги и сводки, хранилось в голове Серафимы на протяжении всех её бездарно прожитых лет.

– Доброе утро, – поприветствовала Катя всех сослуживцев, проходя внутрь.

В ювелирной конторе Фридриха Маберже девушка служила всего второй год. Вначале по протекции своего дядюшки была определена в ломбард, где принимала на оценку золотые и серебряные украшения, которые приносят под залог горожане, оказавшиеся в стеснённых финансовых условиях. Чаще всего это были совсем уж отчаявшиеся люди: вдовы, сдающие обручальные кольца, бедные девицы, закладывающие серьги, оставшиеся от родителей, студенты, несущие последнее, что можно заложить – бабушкину брошь или портсигар деда. По началу Катерине с её сердобольностью и жалостливостью было трудно, она искренне надеялась, что положение дел посетителей выправится, и они выкупят сданные вещи обратно. Но проходило время, практически никто не возвращался за кольцами, серьгами и серебряными подсвечниками. Девушка тоже стала спокойнее относиться к потоку скорби и печали, который проходил через её руки в течение рабочего дня, чужие беды уже почти не задевали душу.

После полугода хорошей работы Катю повысили в должности до помощницы ювелира. В её обязанности входили сортировка изделий, передаваемых на лом, разбор изделий на составные части: золото шло на переплавку, драгоценные и полудрагоценные камни передавали в другой цех резчикам.

А аккурат после Рождества Христова перевели Катю в главную контору на Невском проспекте. Теперь в её обязанности входило обслуживание покупателей, которые лично или через поверенных оформляли сделки по приобретению ювелирных изделий

Драгоценности Фридриха Маберже знали и любили в столице вот уже несколько десятков лет. Основатель фирмы Фридрих Маберже получил звание Поставщика двора Его Императорского Величества, право ставить личный именной оттиск на изделиях, выстроил разветвленную сеть ломбардов и магазинов, оставил потомкам – сыновьям и внукам, прибыльную деятельность. Под управлением сыновей контора расцветала, а некоторые мастера-ювелиры получили высочайшее право ставить свои именные оттиски-штампы рядом со штампом Ф.М. Внуки Карла тоже не посрамили великую фамилию и неоднократно радовали семью императора изделиями своих мастеров и подмастерий.

Работа с ювелирными украшениями Кате нравилась, но омрачали настроение сами клиенты – в большинстве своем дворяне, зажиточные горожане и богатые иностранцы или их доверенные лица, обращающиеся со служащими конторы высокомерно. Куда милее и ближе Кате были те простолюдины, которые захаживали к ней на Литейном.

Отработав половину рабочего дня и получив высочайшее одобрение Серафимы отправиться на перерыв, Катя вышла из конторы, прихватив с собой собранный дома обед, и, обогнув здание, оказалась на перпендикулярной улице, где в довольно-таки грязной и темной подворотне на первом этаже находился ещё один ломбард. Там трудилась подруга Катерины – Софья.

– Ты сумела вырваться из лап старого цербера? – со смешком поприветствовала подругу Софья.

– Да, она сегодня вцепилась в Марию. Меня миновала чаша яда.

Софья была не понаслышке знакома с характером Серафимы Ивановны и искренне сочувствовала подруге.

Девушки тем временем расположились за столом в подсобном помещении ломбарда, разложили свою нехитрую снедь и принялись за обед.

– Представляешь, – вспомнила Софья, – мне вчера принёс один прохиндей золотое кольцо, обручальное, женское, с гравировкой по внутреннему ободу. А лицо у него самого вороватое, хитрое, узкое, как у ласки, и глаза бегают. Я ему говорю: чье кольцо? Украл, поди? А он мне: помилуйте, как можно, жены-покойницы, – перекривляла Софья посетителя. – А Сергей Владимирович тут как тут, приказал взять и сразу сдать в металл. Не придёт этот прохиндей его назад выкупать. Думаю, что краденое колечко, – девушка замолчала, понимающе молчала и Катерина. Она с таким тоже сталкивалась не раз и не два, но брала с рук у клиентов по указу начальника явно ворованное, не докладывая жандармам.

– А что, приметное кольцо?

– Нет, только гравировка искусно сделана. Дорогое кольцо, не поскупился муж на подарок.

– А покажи для интереса, – попросила Катя от скуки, сама не ожидая, к чему приведет её любопытство.

Софья сбегала в подсобку и принесла оттуда коробку с товаром: золотое кольцо и тонкий серебряный браслет. Кольцо было действительно обыкновенным: жёлтого золота широкий ободок, а что до гравировки, то Катя не успела её оценить. Только взглянув в гладкую поверхность кольца, увидела страшное видение: занесённый над жертвой нож и тёмную фигуру. Отложив от себя украшение, Катя сглотнула и попыталась принять невозмутимый вид.

Свой магический дар она не афишировала, благодаря чему ей удалось избежать обязательного магического обучения и внесения в реестр магов. То, что она по отражениям в гладких глянцевых поверхностях может считывать события прошлого разной давности, знала только мама. Даже отец считал, что дочь обделена магией, и очень сокрушался по этому поводу.

После того как во время мировой войны на полях сражений стала вспыхивать в людях магия, обладатели дара ценились властями, независимо от титулов и происхождения. Проснувшаяся в населении сила помогла Российской империи победить в жестокой войне и выйти на лидирующие позиции в мировом политическом устройстве.

За последующие мирные года носители дара тщательно изучались и обучались. Но все равно до конца магия не была исследована и приручена.

Наиболее распространенными видами магии были целительская у женщин и боевая у мужчин. Правда некоторые только и могли, что прыщи лечить или врага кусать мелкими разрядами тока. Но и этим людям старались найти применение.

Решение молчать о приобретении своего редкого дара и не развивать его Катя приняла после того, как на войне погибла её кузина. Лиззи была целителем, слабеньким, с едва теплящимся огоньком дара. Выгорела она быстро, буквально за два месяца, что оставило в душе Кати неизгладимый след. Её отрицание магии достигло апогея, когда соседскую девочку двенадцати лет принудительно забрали в интернат для одарённых детей, потому что в ней проявился сильный дар чтения мыслей через прикосновения. Дар, безусловно, надо было развивать, чтобы сама носительница не погибла по глупости, но Катина тонкая душевная организация противилась силовому изъятию ребёнка от матери с отцом. Институт для сильных магов был сродни тюрьме, куда не допускались посторонние, встречи с родителями разрешались один раз в месяц, а после окончания интерната маги обязаны были всю жизнь трудиться на благо родины.

Поэтому когда впервые в шестнадцатилетнем возрасте Катя, заглянув в зеркало в прихожей, увидела, что молочник, приносивший им молоко дважды в неделю, украл кошель из отцовского пальто, она испугалась и промолчала. До того её разум был скован страхом быть отправленной в интернат.

В последующем девушка вынуждена была открыться матери, но они обе решили хранить тайну активного дара в строжайшей тайне.

Натыкаясь по жизни то там, то здесь на разные отражения, со временем Катерина научилась не реагировать на проявления своего дара за исключением очень ярких видений. Таких, как в этом кольце.

***

18 апреля 1920 года.

Лев Георгиевич Юрьевский.

Лев Георгиевич сразу понял, что задержится надолго. И обед, приготовленный пухлыми ручками молоденькой соседки, ему теперь не светит. Да и не только обед. Тут ужин бы не пропустить.

Вызвали его по делу особой срочности и страшности, как сказал жандарм. И надо же – не преувеличил. Картина, представшая взору сыщика сыскного ведомства, ужасала. Обычный человек после такого натюрморта даже думать о еде не смог бы, а для Льва Георгиевича истерзанная женщина на полу была просто “телом” и досадным препятствием между ним и кухаркой, исправно угощающей следователя обедом.

Убийца снял кожу с жертвы, оголив мышцы, и кое-где срезал мясо до кости. Особая жестокость граничила с профессиональностью мясника.

Лев Георгиевич много повидал в своей жизни и мог поклясться, что преступник умеет обращаться с холодным оружием и теперь где-то носит с собой несколько килограмм свежесрезанного эпидермиса. Не мог же он проделать столько работы зря.

– Это сатанисты! – выдал Иван Путилин – друг и напарник Льва Георгиевича, тоже сыщик, но молодой, зелёный. Тощий парень с серыми глазами, жиденькими волосами под фуражкой и модными усиками.

Ванька рылся в шкафу, и реплика его будто бы выпала из полок. Напарник был человеком начитанным и разносторонне развитым. Настолько прогрессивным, что Лев Георгиевич даже немного опасался, как бы его не забрала тайная полиция. Путилин любил орать лозунги за свободу и равноправие даже не выпив. Он вообще не пил, что уже было тревожным звоночком. Ну какой нормальный русский откажется в праздник пригубить?! Не будем тыкать в Путилина пальцем. Иван между тем переключился на кровать, перевернул старый дырявый, полосатый матрас и многозначительно добавил: – Я читал, что они так своего Диалова вызывают.

– Не думаю, – Лев Георгиевич присел рядом с трупом и, не снимая перчаток, коснулся окоченевшего запястья девушки. Если на жертве и была метка Министерства Особых Сил, убийца унес её с собой. – Были бы рисунки и письмена соответствующие. Они же делают это для известности. А тут явно хотели скрыть преступление, но не успели. Да и не станут они благородную резать.

– Так может, она – продажная девица! В этом доме только таким комнаты сдают. Не угодила клиенту, он её и чикнул, – выдвинул теорию усатый жандарм, подпирающий косяк двери. Именно этот представитель закона вызвал сыщиков на помощь.

О преступлении сообщила хозяйка наёмных комнат – женщина лет сорока. Даму еще предстояло допросить. И её, и всех обитателей трехэтажного деревянного дома в Столярном переулке.

Юрьевский осторожно поправил остатки волос на голове жертвы. Поморщился от запаха. Тело обнаружили утром, прошло всего несколько часов после убийства, но аромат крови уже чадил и разъедал глаза. Вонь смерти – самый противный запах на свете. Это Юрьевский помнил ещё с войны.

Лев Георгиевич Юрьевский был очень высокого роста человек средних лет с довольно грубыми чертами лица. Самым выделяющимся моментом в нём являлся нос, размеров просто невероятных.

При желании сыщик мог унюхать, как пригорают свежие пироги в пекарне за углом его казенной квартиры. А легкие женские ароматы вообще определял закрытыми глазами, имея возможность составить портрет любой дамы по одному шлейфу, оставленному её парфюмом.

В остальном Лев Георгиевич являлся мужчиной совершенно непримечательным, особенно когда надевал свой твидовый костюм и котелок, вышедший из моды. За новыми веяниями моды он совершенно не следил и даже пренебрегал возможностью следовать общим тенденциям.

Короткие волосы всегда зачесывал на левый пробор, усы и растительность на лице тщательно брил, оставляя лишь бакенбарды.

Тем не менее прямая осанка, чёткий шаг, всегда поднятая голова и уверенный взгляд – остатки армейской выправки выдавали в нём бывшего офицера, а китель сыскного ведомства ему безусловно шёл, подчеркивая стать, благородные черты лица и выгодно оттеняя синие глаза.

Ванька скривился, когда Лев Георгиевич перевернул тело на живот. С негромким стуком ладонь мертвой девушки упала в сгусток засохшей крови. Спина тоже была изуродована, и ничего нового Лев Георгевич не увидел.

“Только зря запачкался”, – мелькнуло в голове.

Сыщик потер капельку крови на манжете и ровным тоном сказал:

– Дворянка она. Кость тонкая, кожа бледная. Вот руки какие ухоженные и дыры от сережек в ушах, – проверил количество ножевых насечек на спине. – И потрудитесь застегнуть китель, – бросил недовольно жандарму, который после его действий начал молитву и даже перекрестился.

Нечеткие края кровавых луж на полу, множество следов и размазанные полосы, раскрывавшиеся словно веер по полу, переходили в цепочки уменьшающихся брызг. Красные точки почти на всех поверхностях комнаты. Резать должны были наживую и долго. Почему никто не помог ей? Жертва не кричала?

– И что самое удивительное, – следователь надавил пальцем на особенное толстую лужу. – Кровь будто давным-давно свернулась и засохла. И не осталось следов убийцы. Он же не летал! Всего один размытый отпечаток носка обуви без четкого рисунка.

– Может, Вы и правы… – Иван Путилин, пока Лев Гергиевич осматривал тело, сползал под кровать и вернулся оттуда с маленьким серебряным зеркальцем. – Ценные вещи разбросала дамочка.

Вещица была действительно ценная. Тонкий узор кружевных цветов украшал ободок зеркала, а на задней панели красовался ювелирный штамп.

– “ФМ” какой-то! Закатился к стене под кроватью. Выпал, когда жертва сопротивлялась, – Иван улыбнулся щербатой, довольной улыбкой. В их ведомстве Лев Георгиевич был лучшим сыщиком, и Путилину стало приятно обнаружить улику быстрее напарника.

Но Лев Георгиевич перехватил зеркальце двумя пальцами и нахмурился:

– Вот странно, почему остальных вещей нет, а эту оставили. Может и не её вовсе? “ФМ” – это Фридрих Маберже, лучший ювелир города. Не знал?

Напарник покачал головой. На жалование сыскного ведомства по ювелирам особенно не походишь.

– Проверь, не пропадали ли ночью благородные девушки. Слишком не похожа она на обычную горожанку, – сказал Ивану, пряча зеркальце в платок. – Такую девушку должны были хватиться.

Жертва при жизни явно была хороша собой: светлые волосы, большие глаза, брови вразлёт. Не продажная, не нищая, может, психическая, да кто же теперь скажет наверняка.

Осмотр больше ничего не дал. Окна еще не отмолили после зимы. Снег только недавно сошел, по Неве всё ещё плавали льдины. Не удивительно, что хозяйка комнат не разрешала открывать створки окон. Шкафы пусты, а матрас даже не запачкан кровью. Что при таком способе убийства невозможно.

– Получается, убийца зверствовал над жертвой на полу, завернул все её вещи в покрывало с кровати и вынес до появления хозяйки, нашедшей тело. – Лев Георгиевич бросил взгляд на чадящую керосиновую лампу. Стол и перевернутый стул рядом. Больше ничего в комнате не было. Вытащил носовой платок и приложил к полустертому следу на полу. Платок был меньше нечеткого отпечатка. Но следовать затребовал чернила и терпеливо перерисовал след.

После снял перчатки и, вывернув внутрь, спрятал их в карман.

В соседней комнате ждала хозяйка комнат. Она куталась в вязаную шаль и ежесекундно вытирала платком испуганные глаза без единой слезинки.

– И вы не помните, как девушка попала в дом? – уточнил Лев Георгиевич у женщины.

– Нет, может ночью прокрались.

– Вы не запираете двери?

– Они могли выкрасть ключ.

– Они?

– Она и… убийца. Я не знаю, кто она и откуда!

И Лев Георгиевич кивнул. Женщина говорила правду. Когда человек врет, он распространяет вокруг себя запах страха и неуверенности. Это очень легко почувствовать, если знаешь как пахнет правда и как воняет ложь. Лев знал.

– Как вы обнаружили девушку?

– Я услышала, как кто-то ходит сверху. А ведь комнату ту не сдавала. И решила проверить. Может кто-то из гостей двери перепутал. Там недавно случай был…

– Что?

– Клиент девку побил. Пришлось везти в больницу.

– Вы сдаете комнаты проституткам?

– Нет, ну что вы, господин следователь, как можно! – И Лев Георгиевич поморщился от аромата вранья. – В той комнате недавно одна повесилась. Нехорошая комната. Не буду сдавать ее, – тихо добавила хозяйка доходных комнат, уже понимая, что в её доме происходит слишком много смертей.

– Подробнее, – настоял Лев Георгиевич.

– Бедная девка, безродная, – махнула рукой женщина. И тут же исправилась. – На вид очень приличная девушка. Жандармы сказали: сама. Я ни при чём.

– Верю, – мужчина обреченно вздохнул.

Часы на тонкой цепочке показывали пол часа до полудня. А ему еще опросить весь дом, найти таинственного “ФМ”, проверить избитую проститутку и самоубийцу.

Очень невесёлым обещался быть воскресный выходной обычного сыщика Льва Георгиевича Юрьевского – дознавателя сыскного ведомства Петрограда.

На дворе таял апрель 1920 года. В квартире на Кожевенной линии остывало тело прекрасной незнакомки.

ГЛАВА 2. Отражения в зеркале. Екатерина Михайловна

ГЛАВА 2. Отражения в зеркале

Он злобен, но не злобой святотатца,

И нежен цвет его атласной кожи.

Он может улыбаться и смеяться,

Но плакать… плакать больше он не может.

Н. Гумилёв

18 апреля 1920.

Екатерина Михайловна

Воскресный выходной накрылся медным тазом, декорированным Маберже, когда посыльный принес на квартиру к Екатерине записку от управляющего с просьбой (читай с требованием) выйти завтра и заменить заболевшую работницу! Идти на работу Кате не хотелось отчаянно, но ослушаться управляющего не посмела, уж очень хорошая была оплата в конторе при вполне комфортных условиях труда, не считая, разумеется, Серафимы. Но тут уж приходится с чем-то мириться.

Отстояв заутренюю в церкви на Сенной, Катя быстро дошла до конторы и даже не опоздала, чем все же заслужила царственный кивок Цербера.

После обеда, когда обычно, в зале наблюдался приток посетителей, Катя отметила высокого мужчину военной выправки, который с видом важным и очень серьезным разговаривал с Серафимой Ивановной. Перехватив строгий взгляд главного архивариуса, направленный прямо на неё, девушка выпрямилась за прилавком и заученно улыбнулась.

– Екатерина, – голос Серафимы мог заморозить плевок на лету, – ответь на вопросы господина сыщика. Другие сейчас все заняты.

Катя послушно кивнула, продолжая сиять приклеенной улыбкой. За последние месяцы работы в конторе девушка успела пообвыкнуться и примириться к заносчивости и снобизму высокопоставленных и богатых клиентов. Но вот со следователями ей ещё не доводилось иметь дело.

Мужчина был монументален, высок и широк в плечах. Грубые черты лица, пронзительный взгляд из-под смоляных бровей, гладко выбритый подбородок – внушительный, но в целом обыкновенный господин, коих в городе великое множество.

– Вам знакома вот эта вещица? – мужчина, внимательно рассматривая Катю, выложил небольшое карманное зеркальце в изящной серебряной оправе с растительным орнаментом по контуру.

– Да, вроде. Вспомнила, – растерянно произнесла Катя, взяв в руки зеркальце, посмотрела в отражение.

То, что Катя там увидела, заставило её задержать дыхание и рассеянно моргнуть. Занесенный нож, похожий на тот, что в отражении кольца из ломбарда, молодую девушку, кровь, много крови и мужчина в чёрном сюртуке.

Катя выронила зеркальце и убрала руки под прилавок. На самом деле на зеркале не было ни капли крови, но Катя так явственно видела её в отражении, что наяву чувствовала запах смерти. Она узнала убитую, несколько дней назад она разговаривала с ней и улыбалась ей как любому другому покупателю.

– Вспомнила… – Катя попыталась взять себя в руки, понять, что сказал мужчина про дактилоскопию, и сдаваясь, произнесла: – Зеркало купила несколько дней назад её сиятельство княжна Белозерская. Если нужна цена и дата покупки, то мне надо свериться с документами, – девушка посмотрела на мужчину напротив, натолкнувшись на рентгеновский взгляд синих глаз.

Мужчина молча кивнул, а Кате показалось, что его большой нос втянул воздух бесшумно, но очень угрожающе.

Пролистав большую тетрадь с записями, Катя уже увереннее отчиталась перед следователем:

– Девятого апреля её сиятельство Мария Павловна лично посетила нашу контору и приобрела серебряное карманное зеркало работы мастера Ивана Кротова. Это был подарок её жениха к празднику светлой Пасхи. Княжна является нашей постоянной покупательницей и заказчицей индивидуальных ювелирных изделий. Так же того дня она обсудила с мастером и господином Густавом сроки изготовления её свадебного гарнитура, который будет готов аккурат к свадьбе княжны.

Господин следователь, который надо сказать, так и не представился, важно кивнул, всё так же принюхиваясь, и, задав пару вопросов про стоимость зеркальца и вариантов копий, удалился.

Катя, сохраняя невозмутимость на рабочем месте, в душе металась. Видение в кольце её напугало. Занесенный нож, чёрный силуэт. Но в силу того, что дар свой она не развивала, Катя смогла себя убедить, что ей привиделось отражение в кольце. Мало ли в чьих руках то кольцо гуляло. Сейчас же в зеркале явственно видела убийство, и судя по каплям крови, которые так напугали девушку, убийство зверское. И она могла бы помочь следователю, описав свои видения, но от страха быть разоблачённой, смалодушничала и смолчала.

***

ГЛАВА 2. Отражения в зеркале. Часть 2

18 апреля 1920.

Лев Георгиевич.

Ну конечно, никто ничего не слышал! Ну конечно, никто ничего не видел. В доме три этажа меблированных комнат, в которых обитают десять человек с атрофировавшимися ушами и неизлечимой болезнью глаз! И никто не соврал. В коим-то веке, свидетели все как на подбор чисты, невинны (в отношении убитой девушки, глубже Лев Георгиевич рыть опасался). И рады бы помочь, но нечем.

Как так?!

Можно было предположить, что жертва уже не сопротивлялась, допустим её оглушили и убивали в бессознательном состоянии. Но количество крови говорит о том, что резали наживую! Тут хочешь не хочешь придёшь в себя и оперным сопрано заголосишь!

Так почему, спрашивается, никто ничего не слышал? Почему хозяйка пошла проверять какой-то стук, а не истошные вопли?!

И как девушка попала в дом, если её никто не видел?! Кто отпер дверь, если ключи как были у хозяйки, так и остались?

Лев Георгиевич отправил напарника проверять пропавших благородных девиц, а сам поехал в магазин Фридриха Маберже. По воскресеньям потомки великого мастера не работали. Конечно, они же не простые работники сыскного ведомства, вкушают небось сейчас яства заморские и вина благородные. Лев Георгиевич сглотнул скупую мужскую слюну.

Слава Батюшке Царю, мелкая девчонка за прилавком вспомнила, что зеркало купила какая-то Мария Павловна Белозерская, по описанию отлично подходящая на роль трупа.

Сама продавщица была очень молода, лет восемнадцать или девятнадцать. С наивными глазищами и пухлыми губами, которые прикусывала, рассматривая вещественное доказательство.

И не запомнил бы её Лев Георгиевич, научившийся таких девиц стороной обходить, да соврала она ему.

Сказала “вспомнила”, а сама соврала. И вот ведь в чем загвоздка: где тут врать можно было, когда одно слово пролепетала? А побледнела, будто сама эту Белозерскую освежевала.

А что?

А вдруг?

Да нет…

Лев Георгиевич всмотрелся в продавщицу ювелирной лавки внимательнее: тёмные волосы убраны в тугой узел, никаких украшений, платье закрытое, ворот до ушей застёгнут. А зеркальце хватает без перчаток. Не хорошо.

– Вы б руками не трогали вещественное доказательство. О дактилоскопии слышали?

– Что? – испуганно всполошилась девица, выронила зеркало, и щеки её зацвели красными пятнами.

Ох, нашёл время Лев Георгиевич свою профессиональность демонстрировать. Следователь аккуратно изъял серебряное зеркальце и спрятал в карман.

Данные о покупки опять-таки мало чего дали, но больше ничего продавщица не знала.

И всё-таки, где она могла соврать?

Сказала неверное имя?

И Лев Георгиевич помчался в городской особняк Белосельских.

Ну как особняк? Дворец.

Двухэтажное розовое отвратительное здание стояло на углу Невского и набережной Фонтанки, пялило ставни в реку и разевало пасть парадного входа на проезжающие мимо повозки.

“Не стали бы они молчать о пропаже!” – мелькнула мысль в голове Льва Георгиевича. И он чуть было не развернул извозчика. Вдруг девчонка из ювелирной лавки уже сбежала или второй труп во дворе закапывает? Маловероятно, конечно, но кто знает, что у этих молодых девиц на уме. У одних – свадьба, у других – революция, у третьих – свежевание с летальным исходом. У каждого свое увлечение.

Но всё же постучал в резные деревянные двери и заставил лакея доложить о визите.

Встретил следователя Дмитрий Павлович Белозерский – известнейший франт и ловелас Петрограда. Да и сестра его, Мария, теперь вспомнилась Юрьевскому. Милая пышногрудая кокетка. Она в скором времени замуж должна выйти. Была…

Сыщик два раза щелкнул пальцами и глубоко вздохнул: если продавщица его обманула, посадит в “Кресты” и передачки носить не будет; сказала правду – пригласит на ужин.

“Нет, не пойдет, слишком молодая, испугается, – тут возразил насмешливый внутренний голос Юрьевского. И поправил: – На обед”.

– Так чем могу быть полезен, господин следователь? – спросил Дмитрий Павлович, угостив гостя чаем и с презрением наблюдая, как сыщик поедает маленькие эклерчики из кондитерской на Малой Садовой. Половина серебряного рубля за порцию, между прочим.

А Лев Георгиевич с утра и без обеда по городу носился. Имел право передохнуть. Он заглотил еще одну сладость и приступил к допросу:

– Где находится сестра ваша, её сиятельство Мария Павловна? – аромат крепкого кофе сбивал с правильного настроя. Зерна слегка пережарили и горечь придавала особенный привкус экзотики. Все-таки в Российской Империи предпочитали чай этому заокеанскому изыску.

Хотелось развалиться на мягкой софе и вальяжно прихлебывать напиток, закусывая восточными сладостями. А не допрашивать уважаемого хозяина.

Дмитрий подобрался и потёр ладони:

– Понимаете, мы не видел её со вчерашнего бала.

– Почему не сообщили в ведомство?

– Ну скажем так, Мария – девушка взрослая. И не первый раз пропадает, – и вроде правду сказал, а глазки забегали.

– Зато умирает впервые, – не сдержался Лев Георгиевич.

Он отставил чашку, отложил угощение и сделал несколько коротких выдохов, прочищая орган обоняния и разгоняя кофейную горечь. Возможность чувствовать ложь была связана с носом лишь косвенно. Размер ноздрей никак не влиял на магические способности. Это было доказано министерством особенных сил, занимающимся изучением нестандартных навыков населения. Но во время болезни, например, Лев Георгиевич чувствовал вранье хуже, оно не так отчетливо воняло селёдкой, а при насморке и вовсе мог проворонить. Умение это называлась “протокол правды”, ему очень бы обрадовались во время Первой мировой войны, но Юрьевский дезертировал прежде, чем раскрылись его способности и, вернувшись в столицу, саботировал обучение магии и скрывал свои способности как мог.

– Что? Простите, вы сейчас… – Белозерский заморгал, нахмурился. Взгляд из презрительного стал растерянным.

– Да, вы мне понадобитесь для опознания трупа.

– Какого трупа?

– Предположительно, трупа вашей сестры, – Лев Георгиевич не умел и не желал быть деликатным. Только не с этим заносчивым аристократом, даже не почесавшимся после исчезновения сестры.

– Но ведь она, она же…

– Когда она пропала?

– Сразу после бала. Мы каждую субботу гостей собираем. Половину города…

– Мне нужен полный список гостей и всех, кто с ней разговаривал.

– Подождите, потрудитесь объясниться, – молодой человек завертел головой, будто китайский болванчик, не соглашающийся с неизменным фактом.

– Что же вам непонятно? – Лев Георгиевич знал эту реакцию. Сейчас его могут выставить из дома, оскорбить, еще и наорут при отрицании плохого известия.

– Моя сестра… она…

– Мертва. С неё сняли кожу, и, кажется, она была еще жива во время процесса. И умирала долго, в мучениях. По непонятной причине не кричала, никто не может указать убийцу.

Дмитрия Павловича вырвало прямо на дорогой персидский ковер. Может и не персидский, но от этого уже не менее бесполезный.

– Пройдёмте, отвезу вас в морг, – сыщик поднялся, огляделся в поисках дворецкого, тот утащил его шляпу и пальто в самом начале беседы. А уходить без головного убора Юрьевский не хотел, апрель выдался в этом году холодный.

– Сейчас? – совсем испуганно пролепетал брат убитой.

– Ну, можем недельку подождать. Пусть тело немного подгниёт.

Лев Георгиевич ответил без намека на издевательство или шутку. Он действительно готов был отложить визит в морг и пойти вместо этого в ресторацию.

И Белозерского вырвало еще раз.

ГЛАВА 3. Отражения в личном деле

ГЛАВА 3. Отражения в личном деле

Идет по луговинам лития.

Таинственная книга бытия

Российского — где судьбы мира скрыты —

Дочитана и наглухо закрыта.

М.Цветаева

В ночь на 25 октября 1917 года, когда Керенский покинул Зимний дворец, переодевшись в женское платье, защищать Временное правительство остались женщины. 137 участниц женского батальона смерти, фанатично верящие в императора и его власть, вдруг стали надеждой и опорой империи. То, что не смогли сделать мужчины – защитить, удалось слабым женщинам.

Не без помощи магии, разумеется…

Магия в мире в целом, и в Российской империи в частности, была и до этого. Испокон веков рождались люди, которые умели больше, чем другие: лечить наложением рук, предугадывать судьбу, призывать проклятья на головы врагов и многое другое. Конечно, не все из тех, кто объявлял себя знахарем, гадалкой или ведуном, являлись таковыми, но всё же они были.

Но когда вспыхнула Первая Мировая война, магические силы словно проснулись, наполнив поля сражений хаосом и волшебством.

То там, то здесь проявляли себя магически солдаты, матросы, офицеры. Кто-то мог остановить огонь или перенаправить пожар в сторону врага, кто-то шёл в рукопашную и не знал устали, кто-то плавил металл одним прикосновением руки, а кто-то даже без прикосновения, отчего вражеские пушки переставали стрелять.

Да, много чудес зародилось на полях той войны. И не только со стороны воинов Российской империи.

Во всём мире люди столкнулись с новыми способностями, которые, не думая долго, окрестили магическими.

Самое массовое обретение силы случилось во время штурма Зимнего дворца.

137 женщин, которые в довоенной жизни были кто ткачихой, кто учительницей, кто аристократкой, кто дочерью генерала, и в мирной жизни никогда бы не встретились вместе, перед лицом опасности встали как одна единая сила, несокрушимая мощь. Несмотря на стократ превосходящее число революционеров, что сжимали кольцо вокруг Зимнего, ни одна из девушек не сбежала, не сдалась, не пала духом.

Все доброволицы прекрасно понимали, что лучше умереть в бою, чем попасть в плен разъярённым солдатам и матросам. Насилие и позорная смерть ждали их в казармах Гренадерского полка, расквартированного на Петроградской стороне. И возможно именно этот страх – перед обезумевшими мужчинами с оружием в руках, а может страстная вера в свою правоту, дали толчок магическим силам, которые проявились сразу у всех 137 женщин.

Да ещё и каких сил! Всего пять девушек получили целительские способности, зато остальные – боевые. Четыре воздушные магички смогли вызвать ураган такой силы, что дрогнула и повалилась Александровская колонна, а несколько сотен большевиков, подошедших ближе всех, раскатало по брусчатке кровавым месивом. Семь огневиц своим даром подожгли бочки с порохом, нагромождённые на Дворцовом мосту, чем пресекли поступление подкрепления на место сражения. Двенадцать водных магичек вызвали дождь, что в купе с порывами шквалистого ветра оттеснило нападающих за пределы Дворцовой площади. Пара женщин, что получили в дар власть над животными, применили его к лошадям. Кони бесновались, сбрасывали седоков, топтали солдат. Были те, кто освоил левитацию и опрокидывал пушки навзничь, ломая зарядные механизмы, колеса и 76-миллиметровые стволы. Несколько девушек получили дар баньши – богини Хаоса. Они, громко и страшно завывая, наводили ужас на закалённых боями мужчин.

Застывшую возле берега “Аврору” затопило взбесившейся стихией. И ни одна девушка не дрогнула, наблюдая за паникой тонущих матросов. Они не устрашились своей новой силы, они были благодарны ей.

К утру 25 октября среди защитниц Зимнего Дворца не было ни одной раненой или убитой, а среди нападающих насчитали колоссальные потери. Это переломило ход революции, превратив огромную толпу рабочих в разрозненные вспышки беспорядков.

Восстание было подавлено. Большевистские идеи больше не находили такого распространения, имперские настроения звучали с каждым днём громче.

К Императору и его семье приставили в охрану двух женщин. Одна могла взглядом в глаза остановить бег крови в теле человека, вторая – высекала молнии настолько мощного разряда, что жертва падала замертво. Ещё одну особо сильную целительницу из аристократок оставили при императорской семье на всякий случай, остальных женщин отправили на фронт.

На особом счету были умельцы, умеющие внушать мысли. Их использовали на войне для поднятия боевого духа.

После такого значимого всплеска магии на фронте среди солдат и матросов тоже стали часто просыпаться силы то огневых магов, то водных, нередко проявлялись берсерки.

Чаще всего магия вспыхивала в аристократах, в высоких чинах командования и людей не достигших двадцати лет. В членах императорской семьи дар нашёлся у каждого, что было объявлено особым царским извещением. Правда, характер дара не разглашался, но газеты быстро распространили слухи, что любой Романов сильнее сотни любых магов. Некоторые считали, что сила мощнее у тех, в ком есть капля крови царской семьи. Находились даже смельчаки пытавшиеся украсть и выпить крови Николая II. Надеялись обрести силу и почёт.

Император Николай II Романов стал настоящим богом XX века.

Григорий Распутин, оказавшийся не только сильным, но и опытным магом, учил волшебных первопроходцев пользоваться и совершенствовать свои способности.

После победного завершения войны в 1917 году, он был назначен куратором школ и институтов магии, где обучались люди с проявившимся даром. Он стал руководителем Министерства Особых Сил, следящего за всеми магами Российской империи и руководящего ими.

С 1918-го года маги перестали быть свободными людьми. Каждый обладатель “особых сил” становился очень уважаемым горожанином, получал большие пожизненные выплаты из казны, но обязан был встать на учёт Министерства, пройти обучение в Институте магии и пожизненно служить в батальоне магической обороны. И в случае военных действий, явиться на поле боя, как военнообязанный вне зависимости от размера и направления дара. Каждому магу присваивали номер и звание, которые выжигали татуировкой на левом запястье.

Были те, кто с радостью принимал почёт, уважение и деньги.

Были и те, кто скрывал дар, не желая становиться пешкой Императора.

ГЛАВА 3. Отражения в личном деле. Часть 2

***

Лев Георгиевич

18 апреля 1920, вечер.

Опознание провели быстро. Кажется, Дмитрий Белозерский даже не посмотрел на сестру. Может, узнал по волосам. Может, оказалось достаточно слов Юрьевского. Сейчас следователь даже жалел, что сорвался на молодом парне. Но эта надменность, с которой Белозерский разговаривал, это снисхождение всегда срывали внутренние замки, выпуская наружу молодого Льва. Горячего парня, мечтающего о славе и почестях.

А ведь Юрьевский и сам на минуточку потомственный князь. Да вот ни разу приглашение на бал к Белозерским не получал. Да и вообще особых приглашений. Их фамилию в Петербурге не жаловали. Говорила мать: "уезжай в Москву". Но Лев Георгиевич был слишком упрямым. Всё пытался доказать всем и в первую очередь себе, что не в фамилии дело. Он и сам по себе чего-то да стоит.

Зря, видимо.

Чего он может стоить, если все его умения сводятся к издевательствам над зелёными богатенькими юнцами?

Отпаивать и приводить в чувство Белозерского Лев Георгиевич поручил своему напарнику – Ивану Путилину, а сам отказался от ужина в компании услужливой белошвейки, с которой часто коротал вечера этой зимой, и тихо-мирно отобедал-отужинал в ресторации на Малой Садовой. Несмотря на поздний час взял себе борща, ростбиф и попросил последнюю газету, перепроверить светскую хронику. О балах много пишут и много разговаривают, может быть и найдётся что-то интересное. Но, несмотря на привычку изучать газетные новости исключительно по вечерам, дабы не портить себе настроение утром, буквы в слова не складывались, а смысл терялся внутри строк.

Хотелось гульнуть и забыться. Но гульнуть не давали финансы, ощущались недополученные три оклада, а забыться не давала голова, которая всё время анализировала и рассчитывала. Неугомонная свалка никому не нужных логических лабиринтов.

“Кто же мог такое сделать?”

Мысль об обезображенной девушке не оставляла Льва Георгиевича в покое. Он сидел один на один с красным торшером и тремя вилками (для дичи, для рыбы и десертной) и беззлобно переругался с официантом. Чутье подсказывало, что тот плюнул ему в суп. Собственно парень в безрукавке и не скрывал этого особо.

Так мерзко Лев Георгиевич не чувствовал себя очень давно. Наверное, с 1917 года, когда очнулся после пулевого ранения, а ему сказали, что он роту противника положил. Голой саблей по ружьям.

Зашивали его тогда три недели. Отправили в штаб и больше на передовую не посылали. Способность “Берсерка” была опасна для обеих сторон. Впадая в безумие, Юрьевский резал и своих и чужих. И Царь старался не использовать такие спорные умения. Сам Лев Георгиевич ничего не помнил. Ни как проснулась магия, ни как он отрывал руки противникам, ни как вгрызался зубами единомышленникам в локти. Истории про лейтенанта Юрьевского пошли настолько кровавые, что сам “герой” начал стыдится своих способностей.

И только внимание юной медсестры спасло жизнь и психику молодого солдата от выгорания. Девушку звали Елизавета. Она не дала ему сойти с ума от чувства вины и даже приняла его силу. В тонкой, медноволосой девушке тоже была сила. Теплая живительная сила жизни. Лизе стоило прикоснуться к человеку, и боль тут же проходила, раны затягивались.

Лев Георгиевич прикрыл глаза и сдавил пальцами переносицу.

Не время сейчас вспоминать о Лиззи.

Без неё он бы отказался от магии, несмотря на то, что собственными глазами видел насколько это необходимая вещь для Российской Империи. Возможно, это единственное, что помогло выиграть Мировую войну.

Возможно, но Юрьевский всё равно морщился каждый раз, используя силу, и старался свести магическое вмешательство к минимуму.

Тем не менее Лев Георгиевич попал в поле зрения Распутина, курирующего изучение новой силы. Во время войны ещё не было Министерства, его создадут в 1913, после победы и признания Григория Распутина великим спасителем Империи. А во время войны никаким спасителем он не был, скорее мучителем, влезающим в головы молодым солдатам и заставляющим раз за разом терпеть боль магии.

Возвращаясь в настоящее Юрьевский мысленно похвалил себя: с первой задачей справился – нашел имя жертвы. Осталось определить имя преступника.

Если судить по ранениям на теле жертвы – это высокий мужчина, крепкий, старше двадцати. Но как он мог быть настолько незаметен? Знал ли он Марию? Он мог следить за девушкой, мог встретить её на балу, мог столкнуться на улице.

Тысячи вариантов.

Начнём с вопроса: почему Белозерская пошла за ним? К нему?

Лев Георгиевич вздохнул и попросил официанта принести рюмку водки.

Как бы ни был стоек следователь к трупам, даже у его стойкости был предел.

ГЛАВА 3. Отражения в личном деле. Часть 3

***

Лев Георгиевич. 19 апреля.

В понедельник Лев Георгиевич проснулся от ужасной головной боли. Вздохнул, вспомнив как Лиззи могла одним поцелуем сжечь любое недомогание, и прикинул, что сегодня точно не сможет спокойно перекусить, выпить чашечку чая или перечитать новости, чтобы перебить кислый запах смерти.

Посыльный вызвал его к начальству.

– Опять вы опаздываете, уважаемый Лев Георгиевич, – насмешливо выкнул Модест Аристархович сыщику. Лев Георгиевич всё-таки заскочил в “БуфетЪ” и перехватил бутерброд с австрийской ветчиной и утренним турецким кофе. Зверства зверствами, а приём пищи пропускать нельзя. И Юрьевский ответил довольно фамильярно:

– А вы опять мне дело особой важности поручить собираетесь?

И что начальнику дома с утра пораньше не сиделось? Время только-только подползло к половине девятого.

– Путилин вызвал меня. По твоей просьбе, между прочим.

Да, чёрт за язык дернул. Надо было подсказать Ваньке порыться в заявлениях городской администрации. Их с недавнего времени регистрируют со всех районов в одну учетную книгу. Как же Лев Георгиевич не додумался, что Путилин потащится к начальнику, знал же, что розыском дворянских особ занимались только верхние чины. Весь день бедолага-Ванька вчера убил. А Лев Георгиевич и позабыл совсем про помощника. Привык работать один.

Не иначе как старость ненароком подкралась, раскрутили последние загогулины мозговой деятельности.

– Так что теперь, Лев Георгиевич, заниматься вам этим делом без продыху. По докладу Ивана, – начальник сверился с бумажкой, кашлянул в пышные усы, – девушка благородная, богатая. Самое дело для такого сыщика “голубых кровей”. А не найдёшь убийцу – ничего страшного. Понизим тебя до жандарма.

– А не много ли на себя берете, Модест Аристархович? После нашего разговора ухо-то прошло? Не побаливает? – Лев Георгиевич скрестил руки на груди и, глядя на начальника с высоты своего роста, усмехнулся. Он давно разучился бояться угроз и понуканий. А за недавнюю оплеуху, которой он одарил Гнедого, Льва Георгиевича лишили трехмесячного жалованья.

А еще знать имя убитой и не говорить его начальнику было дико приятно. Лев Георгиевич еще не доложился о ходе дела и решил отложить это на несколько часов. Дабы хоть немного потешить своё самолюбие, а то оплеухи дорого обходятся.

Модест Аристархович Гнедой был человеком старой имперской закалки. Он со штыком ещё на француза ходил, как поговаривали в отделении. А Лев Георгиевич подозревал, что где-то у начальника припасён особенный штык специально для провинившихся полицмейстеров и отдельный, сверхдлинный, для него – Льва Георгиевича.

Сам Юрьевский старого дядьку не уважал, не терпел от слова "совсем", но и на рожон старался не лезть. Пару раз они уже сцепились на почве обоюдной любви к Родине. Вот только Лев Георгиевич всей душой был за честность и справедливость, а Модест Аристархович любил российские ассигнации больше имперских законов, о чём собственно Лев Георгиевич и доложил в первый же месяц своей работы в составе сыскного ведомства. Выяснить данный факт оказалось не очень сложно, он буквально валялся на поверхности, и как любой законопослушный человек, Юрьевский пройти мимо сего преступления не мог.

О чём впоследствии очень жалел.

Доносчиков в аппарате российского законоохранения не любили ещё больше, чем взяточников, о чём Льву Георгиевичу подробно разъяснили на приватной беседе. И с тех пор, вот уже два года, Лев Георгиевич – потомственный князь Юрьевский, разжалован из члена тайного советника до обычного следователя и носится по Петрограду, аки безродный выпускник Владимирского военного училища. И всё больше занимается проверкой просветительских и профессиональных обществ, созданных инородцами и (не дай боже!) распространяющими свои учения на прогрессивную молодежь. А настоящие дела всё чаще доверяют каким-то выскочкам из университета, которые даже не знают, в какую сторону барабан револьвера поворачивается.

Главный вывод, который Лев Георгиевич сделал из сей истории заключался в том, что нельзя мешать чиновникам получать их подарки от простого населения. Вывод сделал, но не принял. Потому что душа российского офицера не может принять несправедливости и беззакония. А Модест Аристархович, откровенно говоря, борзел, обирая людей.

А Льву Георгиевичу ничего не оставалось кроме того, чтобы презирать начальство, но продолжать работать. Службу свою Юрьевский неожиданно любил, несмотря на всю её чёрность и неблагодарность.

Да и куда еще ему было податься? Не по балам же скакать, право слово.

Вот так и вышло, что потомственный князь опрашивал людей на улицах и искал преступников по подворотням, вместо того, чтобы разъезжать по заграницам и минеральным водам. А иногда в порыве душевной справедливости мог дать в морду начальству и получить очередной выговор. Не увольняли Юрьевского, кстати, не из-за прекрасной службы, а по причине взяток. Мать его раз в месяц передавала крупную сумму начальнику, лишь бы Лев Георгиевич оставался на службе. Сам следователь, понятное дело, об этом не знал.

– Имя убитой выяснил? – допытывался меж тем Модест Аристархович.

Лев Георгевич глубоко вздохнул, впуская в себя запахи начальственного кабинета. В целлюлозу пергамента и вязкость чернил примешивалась тревога и опасение. Гнедой побаивался то ли самого Юрьевского, то ли того, что сыщик может развернуться и уйти.

А еще князь Юрьевский понял, что на завтрак начальство искушало запечённую утку с яблоками и жбан медовухи. Может быть, половину жбана. Ах, как нехорошо-с, господин начальник!

И так, знаете, захотелось каблуками щелкнуть, выхватить шашку и усы этому старику пооткромсать!

– Не найду убийцу – уволюсь, – пообещал Лев Георгиевич, развернулся и быстро вышел из кабинета, оставляя за спиной взволнованный окрик начальника.

ГЛАВА 4. Отражения в высоких фамилиях

ГЛАВА 4. Отражения в высоких фамилиях

В черном небе звезды не видно.

Гибель где-то здесь, очевидно,

Но беспечна, пряна, бесстыдна

Маскарадная болтовня…

А. Ахматова

Лев Георгиевич

22 апреля 1920.

Давайте представим на секундочку, что магия – вещь, которую можно потрогать, сжать в кулаке или проткнуть указательным пальцем правой руки. В этом случае для Льва Георгиевича магия будет скользким полупрозрачным пудингом лимонного цвета, который он ненавидит с детства. А пальцем в ЭТО тыкать неприятно: прилипчивое и омерзительное нечто, словно ожившее приведение, да и руки потом оттирать замучаешься.

А если представить, что магию можно попробовать на вкус – вкус у нее для Юрьевского будет лежалой сельди с горечью перца. Невкусно?

Ну еще бы! Лев Георгиевич и сам плевался, каждый раз, как использовал свои способности.

Нет чтобы колбасой пахнуть или чёрной икрой. Хотя чёрная икра в больших количествах – та еще гадость.

А еще хуже когда ты пытаешься опросить свидетелей, а они – все дворяне высокородные, коим с тобой разговаривать не по чину. А снизошедшие ещё и врут напропалую, потому что знать, чем занимаются люди высоких фамилий, простому полицейскому не положено. Да и самому Льву Георгиевичу приходится врать, потому что Дмитрий Белозерский попросил (Мол, нельзя же порочить особу голубых кровей подробностями кровавыми), а начальник приказал (подкормленный хрустящими ассигнациями княжескими). А от собственной неправды вообще тянет проблеваться и языком по паркету поводить, чтобы стереть вкус прогнившей селёдки и перца.

Вот так начало новой недели! Ни минуты на “посчитать тараканов в углах любимого ведомства”!

Хотел же барышню из конторы ювелира пригласить на прогулку или в “БуфетЪ”. Вот чем бы заняться, а не допросами.

Мария Белозерская пропала сразу после бала. Села в экипаж и уехала из своего дворца к доходному дому.

Найти извозчика, который отвозил княжну, оказалось до ужаса трудно. Все повозки Петрограда сползлись в тот вечер ко дворцу Белозерских. Проще было найти тех, кто не перевозил гостей с еженедельного гульбища.

Но начал поиски Лев Георгиевич именно с опроса прислуги и поисков извозчика. К вечеру удалось выяснить, что девушка получила записку от неизвестного, её передал паренек лет четырнадцати. Жертва быстро оделась и уехала буквально через десять-пятнадцать минут. А возница утверждал, что девушка была одна, возбуждена и взволнована.

В коляске валялась истоптанная мятая бумажка: “Жених ваш с дамой на Кожевенной линии,12”. Почерк кривой, округлый, почти детский, написано на огрызке обёрточной бумаги, в которую булку обычно заворачивают.

Девушку заманили в ловушку.

Что-то произошло во время праздника, возможно Мария Белозё рская даже разговаривала на балу с собственным убийцей. Маловероятно, но нельзя упускать такую возможность.

Девушка в тот вечер танцевала с десятком партнеров, включая жениха. Кстати: этот самый жених – поручик лейб-гвардии Сергей Михайлович Грейг исчез незадолго до полуночи. Тут Лев Георгиевич отметил, что и эту “Золушку” стоило бы расспросить подробнее.

Список гостей Льву Георгиевичу, конечно, выдали. Со скрипом, с треском и накаливанием старой доброй ненависти к синим мундирам. Дмитрий Белозерский даже слюной на бумажку капнул, так, видимо, разрывало его между презрением к полицейскому и желанием найти убийцу сестры.

Три десятка фамилий, которые придётся опросить в течение максимально короткого времени.

Да вот незадача: принять сыщика соизволили четыре дома, а остальные попросили оформить запрос на визит в письменном виде, направить почтовым отправлением и дождаться аудиенции.

Иш, “аудиенции”.

Секретарь семьи Грейгов особенно выделился, потребовав справку о том, что Юрьевский – следователь, а не хмырь подзаборный. Мол, жетон в любом лотке Апраксина рынка купить можно.

Да чтоб вас маньяк этот навестил, а вы ему: “заполните тринадцать бланков перед убийством, пожалуйста”. А преступник чего? Делать нечего, садится, пишет, ждёт когда же можно будет к убиению-то приступить.

Наивные голубокровые олухи!

Хоть до тринадцатого колена свою родословную распишите, не поможет она против мужика с ножом и лопатой. Режут всех одинаково, независимо от количества серебряных в портмоне. К сожалению. Пока в добронравной России это единственное равенство доступное беднякам, только недавно переставшим именоваться “крепостными”.

Многие до сих пор лебезят и кланяются, стоит увидеть барышню в дорогой одежде.

А Льву Георгиевичу даже разговаривать с этими заносчивыми жабами тошно.

Стоит ли вообще терять на это время?

Первый же виконт рассказал подробные сплетни про всех гостей бала, информация, конечно, достойная внимания. Особенно про то, что у барона фон Дерберга есть золотой унитаз (сыщик пометил себе перепроверить, виконт не врал, а унитазы золотые по дорогам не валяются. Хоть поглазеет). Но конкретного очень мало. Разве что про возможною интрижку жениха Марии Белозерской упомянул. Якобы мужчина встречался с поэтессой или балериной Большого театра. Дело не мудрёное, сейчас каждый второй с балеринами ужинает. Но при живой-то невесте, даже ещё не жене… Нехорошо.

Следующий дом оказался безумно скучен, и Лев Георгиевич бы отослал туда Ваньку, но Путилина не пускали даже на пожарную лестницу особняков, где обитали “высокие фамилии”. От парня за версту несло батраковщиной и полями с навозом.

Сам Юрьевский ничего плохого в этом не видел. Ведь и среди не родовитых встречаются прекрасные люди. И Путилин был хорошим примером хорошего человека, независимо от того, что родился в сарае под ноги лошади. Да-да, он сам рассказывал эту историю. Иногда там лошадь менялась на осла, но это не принципиально.

В том же доме Юсуповых, где княжна даже не предложила сыщику сесть, Лев Георгиевич узнал, что приёмы в доме Белозерских в последнее время стали скучны и дурны. И женщина их посещает только ради поддержания светского раута, когда сама бы уже давно ушла в гувернантки. И мечтает Ирина Юсупова о том, чтобы жить одной, независимо от мужа и родителей, потому как её супруг целыми днями пропадает в Думе и не помогает с детьми. У него выборы в собрание шестой Думы на носу и он не может отвлекаться…

О, Царь-батюшка, спаси и сохрани от такого потока излияний бедную голову Льва Георгиевича!

ГЛАВА 4. Отражения в высоких фамилиях. Часть 2

***

Подробнее можно остановиться разве что на разговоре с женихом.

В доме Грейга Сергея Михайловича, поручика лейб-гвардии, Юрьевского приняли холодно.

Жених – молодой усатый красавец на пять лет младше покойной невесты развалился в кресле, курил сигару и запивал все это дело перцовой настойкой. Рядом стоял лакей и подливал ежеминутно в стопку новую порцию. А ведь время было раннее. Лев Георгиевич явился к мужчине во вторник утром, потратив весь понедельник на распутывание возничих узлов.

Сам Сергей Грейг ничем, кроме красивой фамилии, не отличался. Мундир дома не носил, ограничившись жакетом и рубашкой по моде немецкого княжества. Но при этом ворот и рукава были небрежно расстегнуты, волосы растрепаны, а усы не причесаны. Весь вид его говорил о нескончаемой печали.

– А вы знали, что у Марии уже был один муж? Шведский принц Вильгельм, герцог Сёдерманландский? – насмешливо спросил жених, дунув в сторону Юрьевского сигарным дымом и почесав бровь. – Не понравился он ей. Особенно его привычки её бесили. Уж любила она его вспомнить. Говорила: “Принцульки себя изжили”. Мари, считала меня настоящим мужчиной, а того – мужеложцем! – последнее слово сказано свистящим полушепотом и выпячиваем глаз и многозначительным подмигиванием. – Я бы вот сразу как узнал о таком, убил бы! Не богоугодное это дело!

Было в этих словах много горечи и желчи. Лев Георгиевич поморщился. Во рту расцвел вкус стухшей селедки и раскушенного перца. Собеседник старательно выворачивал истину. Или первого мужа не было, или не был он принцем, а может не убил бы или, наоборот, дело ЭТО богоугодное. Врал Грейг. И слова его о скорби и любви тоже были неправдой.

Но не мог же жених сам убить невесту, ради того, чтобы избежать свадьбы?!

Или мог?

Люди иногда такие сволочи. Они, к сожалению, врут почти постоянно. О возрасте, предпочтениях, о целях, планах. Один даже о погоде умудрился соврать. И зачем, спрашивается?! Когда эта ложь ни на что кроме вкусовых раздражителей в голове следователя не влияла? Приукрасить речь свою хотел. Всего-то. А между тем, даже самая малая неправда для Юрьевского отчетливо воняла. Отделять действительно важные сведения от глупостей вроде “мне двадцать пять лет” (на самом деле сорок), было невероятно энергозатратно.

И частенько Лев Георгиевич злился на себя и на свою магию за такую бесполезность и скупость. Словно пирогами пахнет, а не откусить. Вот он дым от пожара, но дом уже дотлевает.

Так и в этот раз: ложь была среди слов допрашиваемого, но вытащить её будет ой как тяжело.

Юрьевский попросил у лакея стакан воды и приступил к выяснению точек обмана:

– Куда вы ушли после бала?

– По делам особенной важности, – новое облако дыма со вкусом новозеландского табака и надменное неуважение. Прямо Грейг отвечать не собирался.

– Мария Белозерская получила записку с указанием вашего места нахождения и помчалась проверять, – Лев Георгиевич сделал паузу, наблюдая за реакцией жениха. Он уже выяснил, что послание написал тот же паренёк, что и передал его. Но вот лица человека, который диктовал,мальчик не видел. Даже голоса не помнил. И он точно не врал.

Грейг сглотнул:

– Это не имеет отношения к гибели девушки.

– Это решать мне.

– Вы не можете ничего решать! Вы простой жандарм полицейского управления! – Грейг усмехнулся и надменно пригубил из своего стакана.

Лев Георгиевич поднялся, подошёл к допрашиваемому и первым молниеносным движением выбил из его рук сигару. Вторым – вытащил из кресла и уложил высокоблагородной мордой в персидский ковер:

– Семь суток в застенках Крестов и станешь разговорчивее соловья, – прошипел в ухо Грейгу, с наслаждением надавливая на ухоженное и немного пьяное лицо.

– Да она б никогда не узнала! Один раз всего-то! Просто короткая ночь перед свадьбой! Все ж так делают! – проскулил усатый.

Следователь сплюнул вкус селёдки рядом с носом врущего. Но вонь была небольшая, значит и сам говоривший верил в свою же ложь.

– Видел Марию после бала?

– Нет! Клянусь! – ни щепотки перца.

– Убил закрытыми глазами?

– И пальцем не тронул!

Лев Георгиевич облизал губы. Сергей Грейг не врал. Не трогал. Не видел. Можно вычеркнуть его из списка подозреваемых.

– Что-то ещё о вашей невесте я должен знать?

– Она посещала собрание революционеров!

– Белозерская?! Зачем это ей?

– Дурью маялась. Интересно… Любовник у неё там…

И тут вернулся лакей со стаканом воды. Кашлянул и приставил к горлу Льва Георгиевича холодное лезвие десертного ножа.

Юрьевский отпустил Грейга и поднял руки. Десертным ножом ему горло навряд ли перережут, но вспылил он, действительно, зря.

– Я вас по судам затаскаю, господин следователь, – пригрозил Сергей Грейг, одергивая рубашку и поправляя манжеты. И даже воротник до последней пуговицы застегнул. А волосы небрежно откинул назад, усы свои европейские подкрутил.

Следователь вздохнул, стакан, к сожалению, был отброшен в сторону, а вожделенная влага разлилась по ковру. Пришлось самостоятельно налить себе перцовки и запить горечь вранья.

– Ваше здоровье, – Лев Георгиевич приподнял стопку, якобы чокаясь с застывшим Грейгом, передёрнулся, сорокаградусный напиток здорово обжёг горло.

Хозяин дома сложил руки на груди и надменно дернул подбородком в сторону двери.

Теперь, чтобы затащить этого гадёныша на допрос, понадобится разрешение Модеста Аристарховича. А это доклад, куча канцелярских бумажек и часа три протирания стульев в жандармском управлении.

А ведь ещё так много надо сделать! Еще больше половины гостей не опрошены! Юрьевский уже разослал уведомления о допросе и затребовал протекцию у начальника.

Но Лев Георгиевич все равно не успел.

Вечером во вторник 20 апреля 1920 в полицейское управление Петрограда по центральному району прибыл статский советник Виктор Евгеньевич Рейнбот для расследования дела об убийстве княжны Марии Белозерской. И Юрского отстранили от ведения важного дела.

ГЛАВА 5. Отражения в родословном древе

ГЛАВА 5. Отражения в родословном древе

И не под чуждым небосводом,

И не под защитой чуждых крыл, —

Я была тогда с моим народом,

Там, где мой народ, к несчастью, был.

А.Ахматова

Лев Георгиевич

23 апреля 1920.

И не то чтобы Виктор Евгеньевич Рейнбот оказался дурным человеком. Нахальным, самовлюбленным карьеристом – это да. А так в общем-то умный и приличный индивидуум. Даже сотрудничать предложил.

– Вы, Лев Георгиевич – исключительная личность. Капитан в отставке, владеете магией, отличный сыщик, а прозябаете в этом… отделении. Удивлён встретить такого человека на таком месте, – Рейнбот – плечистый мужчина среднего роста, носил бороду аккуратным колышком и тонкие усы, намазанные гелем. Белоснежным платком окутывал шею, а тонкие пальцы крутили в руках трость с наконечником в форме черепа. Да и спрашивал гость не злобно, а как-то даже сочувствующее.

И в словах его Лев Георгиевич не смог распознать вранья, сколько не внюхивался и сколько не придирался. От этого статский советник раздражал следователя еще больше, и даже, скажем прямо, безудержно бесил. Но недовольные взгляды Рейнбот игнорировал, а прямую агрессию Юрьевский пока сдерживал.

– Вы проделали хорошую работу. Благодарю и надеюсь на дальнейшую помощь и сотрудничество, – продолжил гость, прохаживаясь по широкому залу сыскного ведомства, аккурат от стола Путилина к захламленному месту Юрьевского.

Кучи пустых бланков и ежемесячных отчётов уже которую неделю ждали заполнения. Особое место на столе Льва Георгиевича занимала коробка с вещественными доказательствами, которые были уже не нужны, но всё руки не доходили их выбросить. Все эти завалы надо было бы перебрать, но у следователя никогда не было времени, да и желания заниматься этой волокитой. А коробку он раз в неделю оставлял на полу рядом с мусорной корзиной в надежде, что Зоя Захаровна – их уборщица, сметёт неугодный мусор на свалку. Но Зоя была работницей ведомства уже около 20 лет (побольше некоторых следователей) и прекрасна знала, что вещественные доказательства следует описать, запротоколировать и расфасовать по архиву в соответствии с делами.

Поверх всего этого валялись списки гостей Бала Белозерских и записка, переданная княжне.

Стол Путилина напротив был девственно чист. Молодому следователю еще не доверяли заполнение канцелярок.

Лев Георгиевич проводит холёную фигуру статского советника глазами и на похвалу отреагировал нестандартно: насторожился еще сильнее, даже нос у него немного вытянулся в опасении быть обманутым или введённым в заблуждение.

– Конечно, Виктор Евгеньевич, обращайтесь, – лебезил Модест Аристархович, поднося гостю стакан с чаем. – Все материалы у Льва Георгиевича на столе.

Статский советник кончиком трости поправил покосившуюся башню из документов с левого локтя Юрьевского и от чая отказался. Он опёрся на трость обеими руками и несколько раз хлопнул веками. То ли всматриваясь в следователя, то ли наоборот, не веря глазам.

– И что же никаких честолюбивых планов? – застыл в ожидании ответа.

Юрьевский сдержанно кивнул. Ему не в первый раз приходилось отбиваться от воронья вопросов о своем титуле и местоположении. Статус князя обязывал его находится в ранге не менее “тайного советника” или полковника. Может быть у него и был шанс дослужиться до этих должностей, но вспыльчивость, резкость, патологическая непереносимость казнокрадов, взяточников и бюрократии сделали из Юрьевского человека абсолютно непригодного к карьерному росту.

Лев Георгиевич катился в званиях исключительно вниз. Потому как не мог держать себя в руках и ежеминутно совершал какую-то дурость как, например: “выдать начальнику подзатыльник за взятку” или “покинуть самолично академию магических сил в самый разгар обучения”.

По этому поводу у следователя было несколько серьёзных разговоров с матерью. Но Лев Георгиевич раз за разом отказывался от протекций и даже ругался, стоило упомянуть родственные связи, пока родительница не махнула на сына рукой, отправляя в свободное бесславное плавание.

– Мне нравится работать в отделе, а должности выше считаю скучными и слишком удалёнными от реального действия, – раздражённо прошипел Юрьевский, не в силах сдержать характер. Явился тут в первый же день, как доложили о том что жертва – великая княжна. А до этого всё равно всем было.

Гнедой замахал руками на своего подчинённого.

Рейнбот даже позы не сменил, лишь чуть наклонился вперед, игнорируя негатив Юрьевского:

– Считаете себя единственно умным? Вы один работаете, все халтурят. Один о стране печётесь? А все ленивые?

– Только Государь ещё пашет, – надменно кивнул следователь.

– И вы, Лев Георгиевич, – Рейнбот усмехнулся, тонкие усы слегка изогнулись, а трость стукнула по деревянному полу. Гость снова принялся расхаживать по кабинету. – Указанием губернатора столицы, дело о гибели её сиятельства княгини Марии Белозерской теперь расследую я. С вашей стороны ожидается любое сотрудничество, о котором будет запрошено. Вопросы есть?

– Никак нет, – кивнули Модест Аристархович, Путилин и несколько находившихся в кабинете жандармов.

– Бумажульки сами будете прописывать! – Лев Георгиевич сложил руки на груди и упрямо поджал губы.

– Мне кажется, мы сработаемся, – Рейнбот подошёл к Юрьевскому вплотную и кивком головы попросил освободить ему место.

Понятное дело, статский советник был тут же послан! То есть ему выделили отдельно стоящий стол без документов Юрьевского.

ГЛАВА 5. Отражения в родословном древе. Часть 2

***

24 апреля 1920

Лев Георгиевич

– Да ладно, не печалься так, великий сыщик Российской Империи! – Ванька Путилин расстегнул пальто, а свою бесформенную шапку сжал в руках. Было душно и жарко в коляске. – Повезет рано или поздно, еще и повысят за хорошо проведённое расследование.

– Не интересно мне это. Уж лучше с тобой по рынкам бегать, чем штаны в кабинетах просиживать! Скорее! – прикрикнул Лев Георгиевич на извозчика, и коляска прибавила шагу. Правое колесо угодило в лужу, и ливень брызг окатил пробегающего мимо рабочего. Мужчина проводил взглядом экипаж сыскного ведомства, махнул рукой и поспешил на завод. Весь город был всё ещё усыпан не растопленным снегом, который смешивался с землей, превращая улицы столицы в месиво из грязи, но солнце наконец-то вспомнило, что оно должно греть и топить снег. Поэтому удивительная чистота неба сочеталась с невообразимой грязью под ногами.

Сыщики не обращали внимание на прохожих.

Путилина волновало предстоящее задержание.

Юрьевского коробило отношение начальника и отобранное дело. Он проводил взглядом девушку в зелёном платье, что перебежала дорогу перед каретой, чувствуя в ней что-то знакомое. Но тут же отвлекся на Ванькин голос:

– Пора бы уже их всех разогнать!

Рейнбот делал вид, что не интересуется перепалкой между двумя друзьями. Но сам довольно улыбался в усы. Еще бы! Он умудрился найти такой великолепный след. И всего-то за сутки.

Когда извозчик остановился возле парадной на Петроградской стороне, Статский советник достал часы из кармана и сверился по времени:

– Собрание у публициста назначено на 19:00. Если информатор не врёт, мы перехватим этих гадов до ужина. И сможем спокойно отдохнуть. Где же жандармы?

Жандармерию уже год как переименовали в сыскное ведомство подчиненное полицейскому управлению, но с языков до сих пор не смылось прошлое именование сотрудников. Точно также, как форму не заменили на новую, а всего лишь выгладили и постирали.

В этот момент из-за угла выкатил ещё один экипаж, полный мужчин в синих кителях.

И следователи, не дожидаясь поддержки, побежали по широкой лестнице на второй этаж. В квартиру поэта и писателя Николая Гумилёва.

Путилин позвонил в дверь и как только та приоткрылась, а тонкий женский голос уточнил: “Кто?”, дёрнул ручку на себя, вытягивая хрупкое тело девушки, что держалась мертвой хваткой за дверь, на лестничную площадку.

Девушка была молода. Лев Георгиевич успел заметить белую блузку и рыжие волосы. Но не стал дожидаться, пока Иван поймает хозяйку квартиры и аккуратно поставит на ноги, Юрьевский вслед за Рейнботом быстрым шагом прошел в квартиру.

За столом в большой зале сидело десять человек, все люди на вид очень приличные, образованные, в основном молодые. Один мужчина запихивал под стол обрывки бумаги, другой дожёвывал какой-то пергамент. По комнате витал аромат бергамота и чернил. Этот запах был намного приятнее кислых жандармских кабинетов.

Две девушки ахнули и подскочили в попытке убежать. Лев Георгиевич знал, что внизу их встретят жандармы. Поэтому сильно не волновался и в погоню не бросился. Он переместился к окну на случай, если кто-то захочет выйти нетрадиционным способом.

Рейнбот двигался не спеша, сопровождая свой шаг гулким стуком трости о пол, сел на свободный стул, окинул взглядом притихшее собрание и поинтересовался:

– Революцию готовим, господа активисты?

– Никак нет, ваше благородие…– сбиваясь промямлил мужчина лет тридцати пяти, с копной соломенных сухих волос и большими голубыми глазами.

– Статский советник Виктор Евгеньевич Рейнбот.

– Ваше благородие статский советник, тут частное собрание. Я стихи читаю, Анечка, вот, поёт, – поэт кивнул на побелевшую женщину рядом.

А Лев Георгиевич втянул носом его страх и скрытую ложь.

– По новому указу государя, все частные собрания запрещаются, ежели они созданы с целью пропагандирования антироссийских учений и богу неугодных изысканий. Проще говоря, господа, в церковь надо ходить чаще, а западную литературу читать меньше, – Виктор Евгеньевич полистал книгу на английском языке со звучным названием “Capital. Critique of Political Economy”. Анечка по возрасту женщина за тридцать, худая и с острыми чертами лица, в строгом чёрном платье тут же отобрала издание, спрятала за спину и выкрикнула:

– У вас нет права нас обвинять в чем-либо! – Её черные прямые волосы взметнулись копьями амазонок. Непокорные, заточённые, как и её взгляд. От неё даже пахло пряностями и перцем.

В это время как раз подоспел Путилин, уже без барышни, встретившей гостей в дверях. Беглянку, видимо, уже передал в руки жандармов.

– Всего лишь проверка и допрос. Ничего необычного, уважаемые, – продолжил Рейнбот. – Бывала ли у вас Мария Белозерская?

Выяснить, куда ездила княгиня, труда особого не составило. Поэтический кружок Гумилёва был известен жандармскому управлению и находился под наблюдением. Кружок был молодым, неагрессивным и без чрезмерной активности. Они даже листки издавали под названием “Строфы века”, где нет-нет да и проскальзывали пропагандистские нотки. Держали кружок Гумилёва, как приманку для более агрессивных социал-демократов, но после того, как подтвердились адрес и связь с Марией Белозерской, собрание решено было допросить поголовно. Кроме версии с неверным женихом, версия о заговорщиках была самой реальной.

– Зачем вы отравили воду

И с грязью мой смешали хлеб?

Зачем последнюю свободу

Вы превращаете в вертеп?* – прошептала Анна, каким-то мертвым низким страшным голосом, коим и петь-то неприлично. Разве что панихидные марши. Юрьевский лишь на секунду отвлекся на неё и вновь сосредоточился на допросе поэта.

– Так бывала ли у вас Мария Белозерская? – повторил Рейнбот.

– Нет. Она же мертва, – Гумилёв поправил галстук и сглотнул. Мужчина стремительно покрывался красными пятнами.

– Откуда вам это известно? Тело ещё не похоронили, – насмешливо спросил Виктор Евгеньевич, а Путилин многозначительно покачал головой, вытаскивая пистолет.

– Я… – замялся поэт и революционер.

И тут Анечка, все еще прятавшая толстую книгу, бросила ею в следователя. Фолиант долетел до Рейнбота и взорвался, обдавая статского советника фейерверком искр.

Молодые люди тут же понеслись в рассыпную, Лев Георгиевич уложил в первую очередь Гумилёва и только потом посмотрел, что с девушкой. Анечка в черном платье лежала на полу, раскинув руки, из груди её торчало лезвие с рукояткой в форме черепа.

Виктор Евгеньевич поднялся, подошел к женщине, присел возле неё и проверил пульс:

– Нехорошо. На автомате сработал. А она бы пригодилась, – поднялся, вытащил шпагу из жертвы, протер лезвие белым платком и спрятал в стальную трубку, вновь превращая в трость. Сверкнули глазницы черепа. Отдал распоряжение жандармам: – Остальных в карцер.

Синие мундиры быстро подхватили оставшихся революционеров и уволокли в казённый экипаж.

Уже на улице статский советник остановился и закурил сигарету.

– Осуждаете? – спросил у подошедших следователей.

– Ну что вы, это была самозащита, – Путилин отвел глаза. Он, как и Лев Георгиевич не ожидал, что безопасный поэтический кружок может представлять какую-либо угрозу. Но обожжённые брови и подпаленные усы Рейнбота красноречиво свидетельство о заблуждении. Юрьевский отказался от протянутой сигареты. Ему показалось, что шпага статского советника летела не сама по себе, но расспрашивать он посчитал неуместным. Рейнбот продолжил разговор:

– Надо проверить, но, видимо, девчонка умела подрывать предметы на расстоянии. Хорошая способность. Жаль – так глупо загублена.

– Информация должна быть в списках магических инициаций, – Юрьевский не любил министерство особенных сил. Оно ставило себя выше всех и считалось неприкосновенным. Жандармам, во всяком случае, туда вход был запрещён. Следователь сомневался, что даже ради расследования их допустят до реестра магических способностей населения.

– Для начала выясним, зачем им убивать Белозерскую. На девушке не было клейма магического министерства. Скорее всего она скрывала способности.

– А вы владеете левитацией? – ляпнул Путилин. Он тоже заметил что-то неладное в полете сабли.

– Немного, – не стал увиливать Рейнбот. Он докурил, втоптал остаток сигареты в твердый снег и спросил у Юрьевского: – Какая это глупость, скрывать свой талант, вместо того чтобы принести пользу своей стране, не правда ли?

***

*Стихи А.Ахматовой

ГЛАВА 6. Отражения в прогрессивном обществе

ГЛАВА 6. Отражения в прогрессивном обществе

Как трехсотая, с передачею,

Под Крестами будешь стоять

И своей слезою горячею

Новогодний лед прожигать.

Там тюремный тополь качается,

И ни звука – а сколько там

Неповинных жизней кончается…

А.Ахматова

Лев Георгиевич

24 апреля 1920.

Лев Георгиевич не знал, смеяться ему или плакать. Дело оказалось совсем не запутанным, а очень даже бытовым.

– Вы действительно уверены, что эта девушка убила Марию Белозерскую? – переспросил Рейнбот у запуганного поэта. И Николай Гумилёв судорожно закивал.

Допрос в застенках “Крестов” проходил почти приватно. Господин статский советник, следователь и затравленный революционер, доселе ни в чем, кроме опасных рифм, не замеченный.

– Она могла. Анна не контролировала силу свою. Вы же видели какой…

– Потенциал? – Рейнбот не садился, стоял чуть в стороне, приглушённый полутьмой подвала. От этого его голос звучал опасно и предостерегающе. А трость плотоядно сверкала пустыми глазницами черепа из темноты.

Поэт замотал головой:

– Я пытался сказать “психоз”. Она очень эмоциональная… была.

– Разве у женщины были причины убивать княгиню?

– Она хотела доложить о нашем собрании, – Гумилёв заерзал на стуле. Старое дерево под ним скрипнуло, обиженное неуважением.

Где-то наверху раздался приглушенный колокольный звон: пятиглавая церковь Святого Александра Невского оповещала арестантов о вечерней службе. То, что кружок революционеров определили в тюрьму менее чем за пару часов, никого не удивляло. Даже разбирательств особых не было: покушение на статского советника плюс большевистская пропаганда, и как итог – три года в кирпичных застенках.

На фоне политических преступлений убийство княгини даже меркло.

Лев Георгиевич записывал протокол допроса, сидя напротив арестанта, потому как больше в камере никого не было. Юрьевский обмакнул металлическое перо в чернила, дописал вопрос и поднял глаза на поэта:

– Увиливаете. Что-то другое, – его безотказное чувство истины шептало, что всё здесь не то, чем кажется. И революционер не совсем революционер. И ищут они совершенно не там.

– Ему в веках достался странный жребий –

Служить мечтой убийцы и поэта,

Быть может, как родился он – на небе

Кровавая растаяла комета…* – сглотнув, продекламировал поэт и притих. Повисла тишина, сопровождаемая переглядыванием статского советника и поэта.

– …

– …

Молчание в “Крестах” не приветствовалось. Кроме 960-ти камер, рассчитанных на 1150 человек, тут имелась отличная пыточная и десяток карцеров.

– Продолжайте, – подтолкнул Гумилёва к искренности голос Рейнбота.

Мужчина явно собирался высказать ещё что-то из собственного сочинения, но вовремя наткнулся на сверкающие глаза статского советника, тот терял терпение. И Гумилёв ответил сухо и без рифм:

– Возможно, Аня думала, что я встречаюсь с великой княгиней.

– Но? – Лев Георгиевич не чувствовал прямой лжи, но он будто увяз в какой-то грязище или разлёгся неподалеку от сточной канавы. Всё, что говорил Гумилёв было правдой. Но воняло где-то рядом.

– Я не встречаюсь.

– Но?

– Я встречаюсь с её женихом.

– Ох, Господи прости, – и трость Рейнбота два раза ударил Гумилёва по лицу. То есть вылетела из мрака, саданула по обеим щекам поэта и вернулась к владельцу, быстро просвистев мимо уха Юрьевского, который отшатнулся и подскочил к арестанту:

– Что вы делаете?

Допрашиваемый упал на пол, схватился за голову и жалобно взвыл. Две симметричных алых полосы проявлялись на его щеках.

– Из-за этих ненормальных великолепное дело о революционерах скатилось в какой-то фарс! – Рейнбот гневно стукнул тростью по каменным плитам и насмешливо обратился к арестанту: – Вы, Гумилёв, серьезно считаете, что из-за вас могли убить княгиню. Да еще так жестоко?!

– А почему нет? – и поэт приосанился, лёжа на холодном скользком полу. Он действительно был хорош собой, особенно горящие фанатичной обидой глаза. – Ради меня ещё и не на такое пойдут.

– Ох, Господи Прости, – Лев Георгиевич перекрестился. А ведь Гумилёв верит в свои собственные слова. И вот он прокол дара Юрьевского: если человек сам верит в свою ложь, это вранье не учуешь.

Лев Георгиевич отошёл от арестанта и вышел из камеры, прошёл через первый этаж на улицу. Пытать молодых поэтов – занятие сомнительной приятности.

Рейнбот вылез через пару минут. Тоже недовольный. Надел новенький чёрный цилиндр на голову и достал золотой портсигар. Чиркнул огнивом, обратился к Юрьевскому:

– Прошу вас написать отчёт. Один экземпляр допроса мне надо будет отвести губернатору и ещё один для императора подготовьте. Всё ж таки убийство с применением магической силы. Особенное преступление.

– А как объясните мужские следы в квартире?

– Гумилёв утверждает, что девушке помогал дворовой крестьянин. За ним уже направили жандармов. Хорошо, что преступник оказался столь глуп и наивен. Дело закрыто, уважаемый Лев Георгиевич.

Следователь кивнул и попросил сигарету. Затянулся глубоко. Дым закрутился по легким, проникая в мозг.

Юрьевский курил очень редко.

Только в тех случаях, когда необходимо было перебить запах лжи и не выдать себя гримасой.

*стихи Н.Гумилёва

ГЛАВА 6. Отражения в прогрессивном обществе. Часть 2

***

Написано от руки по-французски, наклон влево, с глубоким нажимом, продолговатая “р” с удлиненным хвостом заявляет о психической неустойчивости, склонности к внезапным порывам и максимализму.

23 апреля.

Это все не то. Не так! Они только мешают, загоняют в рамки.

Ведь насколько эффективнее мой способ! Насколько больше выброс! Оценили? Похвалили? Признали?

Нет! Нет! НЕТ!

Гения везде заткнут, везде ограничат!

Я нашел самый действенный способ, но, вместо того чтобы использовать его, они воротят нос. Угрожают. Подсовывают каких-то чахоточных.

А между тем, великий замысел требует великих дел!

Кто ещё способен убивать так долго, так мучительно?!

Я – единственная надежда России, всей Империи. Без меня этот мир рухнет.

Даже Государь не сможет справиться!

Дама опять закашлялась. В тёмной комнате чадила свеча, штор не было. Эта женщина всегда перхала, как лошадь, а дети постоянно ныли. Так мерзенько и тихонечко попискивали:

“Помогите, спасите ее, спасибо! Мы вам так благодарны…”

Тьфу!

Какое убожество!

Ему – настоящему гению, тратить время на старых больных женщин, в которых магической силы даже на стопку не наберётся!

Хотелось зарычать, взять и голыми руками разорвать им всем сонные артерии, но я сдержал себя. Дети еще могут быть полезными. А бабка…

Старая чахлая женщина, изъеденная туберкулезом, ей осталось два-три года. Да я ей даже помогаю, в каком-то роде. Ей и стране. Зачем нужны такие никчемные, смертельно больные люди? Гораздо гуманнее их уничтожать. Тут масса плюсов:

– они перестают разносить свою заразу по стране. Ведь всем известный факт: стоит такой старухе на тебя чихнуть, и в двадцати случаях из ста ты заразишься этой гадкой болезнью. А не дай Господи, ты с такой ночь проведёшь!

– освобождается пища для более молодых и сильных. Те же дети без матери смогут вырасти. Одному двенадцать, второму шестнадцать, последний, правда, совсем мелкий, лет семи, наверное. Но в любом случае: пропадёт необходимость кормить мать, они начнут кормить себя. Перестанут грызть ногти, может даже бошки свои вымоют блохастые.

Поэтому совершенно не чувствуя никакой жалости к этой бабке и угрызений совести, я оставил на столе в затхлой комнате с дырявыми полами и заплесневелыми стенами пару склянок с якобы лекарствами. Ясное дело, там и в помине не было ничего полезного. Мышьяк, настой ртути, пара капель еще каких-то средств. Наполнял флаконы камердинер.

Я не очень-то разбираюсь в ядах.

Но в чем я точно разбираюсь – это в боли.

Да, сегодня не я рассчитываю количество и накал агонии, это сделает за меня концентрация отравляющих веществ. Но уверен, этого хватит, чтобы преодолеть необходимый порог страдания. Её жертва принесёт спасение всей стране. Не это ли великое благо. Цель, ради которой стоит умереть?

***

26 апреля.

Вернулся через три дня. Как и ожидалось, тетка умерла. А тупая ребятня даже не додумалась похоронить болезную. Сидят и ноют вокруг трупа. Часов пять как уже окоченевшего. Что за молодежь пошла? Вот я в их возрасте уже мог поляка с одного удара срубить! Не то что труп зарыть в землю.

Пришлось звать камердинера, чтоб тело вытаскивал, сносил к крематорию. Хоронить чахоточных всё равно никто не будет. И денег жалко и опасное это дело. Вдруг болезнь из-под земли до сторожа кладбищенского накинется?

Последнее дело – разговор с детьми:

– Ну что, в дом сирот?

– Помилуйте, господин, мы же взрослые уже! Не разделяйте нас. Я за братом и сестрой прослежу! – взвыл самый старший. Бесполезный по всем показателям представитель человечества. Силы магической на минимуме, гонору на максимуме.

– Так куда ж вас? Да ещё и болезных таких? – показательно пересчитал медяки и сложил горкой на столе. Глазки у детей заблестели, сразу чувствуется, не ели несколько дней.

О, я не собираюсь их кормить.

Мне нужна их “Боль”.

Она ведь не телесная самая острая. Самая страшная боль та, которую порождает наше сознание. От неё не отключиться. Не отвернуться.

И приходит эта боль вслед за страхом.

– Сестру твою продадут в дом публичный. Младший умрёт скорее всего. И всё потому, что вы мать свою не уберегли, изверги.

– Не будет этого! – вспыхнула девочка. Натурально вспыхнула. Синим пламенем с пестрыми росчерками. С агонией и страхом магии. Комната тут же посветлела живым освещением. Побежали тени по стенам. Магия бушевала в ребенке непокорной, опасной стихией. Наконец-то!

– Не стоит в деревянном-то доме зажигаться, – я проследил, чтобы вся комната занялась огнем и аккуратно вывел детей на улицу.

Одна из трёх тоже результат.

Возможно, убив всех троих, скачок потенциала был бы больше, но пока и этого хватит.

– Я знаю место, где вас не разделят, накормят и обучат по вашим способностям. Но взамен вы должны будет кое-что сделать.

– Что? – уточнил самый старший, пряча брата и сестру за спину. Ветер на 12-й линии бил не глядя, срывал шапки и залезал под рваные одежды сироток.

Скоро им выдадут приличную одежду и накормят. Хватит с них страданий:

– Вам придется научиться любить свою родину и поработать на её благо.

ГЛАВА 7. Отражения в окнах карет

ГЛАВА 7. Отражения в окнах карет

Героини испанских преданий

Умирали, любя,

Без укоров, без слёз, без рыданий.

Мы же детски боимся страданий

И умеем лишь плакать, любя.

М.Цветаева

Екатерина Михайловна

02 мая 1920.

Наконец-то выдалось воскресенье выходным днём, и Катя, сговорившись с Соней, отправилась на заутреннюю службу в храм Спаса-на-Крови. Народу, конечно, было много, но девушка любила этот храм за его свет и воздушность, камерность, которой не чувствовала в Казанском с его давящими серыми колоннами и в Исаакиевском соборе с его монументальным величием и подавляющим превосходством.

– Сегодня пройдёмся? – спросила Соня подругу, выходя из церкви. – Прогуляемся по проспекту? – девушка была нарядно одета в новенький короткий пиджачок из последнего каталога Люмье и светилась радостью и предвкушением прогулки. Погода радовала, и грех было не пройтись по улице, держась под локоток, как юные гимназистки, разглядывая праздно шатающуюся публику.

Но Катя отказалась:

– Приглашена на обед к маменьке с папенькой. Будут сватать жениха, – Катя тоже была одета не так строго, как на работу: в длинном платье зелёного мягкого сукна с отделкой из белых кружев по линии воротника и кружевными же манжетами. Лёгкий платок, которым покрывала голову в церкви, девушка уже спрятала в небольшую сумочку. – Велено быть вовремя и не опаздывать, – с тяжёлым вздохом ответила Соне. – Сама знаешь, от этого не отвертеться.

Софья знала и хорошо понимала подругу. Родители с их старыми устоями и суждениями часто не принимали веяния моды и нового порядка. Это в их времена незамужняя девица 19 лет считалась «старой девой». А нынче и в двадцать ещё не поздно выйти замуж, хотя не все девушки стремятся к этому. Соня и Катя как раз были из их числа. Работали, от предложений выгодного брака отказывались, а Катерина и вовсе жила отдельно от родителей, снимая меблированную комнату у хозяйки – уважаемой вдовы. Катя предполагала, что вдова за ней приглядывает и всенепременно докладывает маменьке о гостях девушки, о времени её прихода и ухода на службу или на прогулки. Но Катя вела скучный образ жизни: гостей не водила, с мужчинами не знакомилась, в ресторациях не гуляла – так что докладывать вдове было решительно нечего. Но на чай к Катиной маменьке вдова все равно ходила, кто ж откажется от дармового чая с куском пирога?!

– Кого на этот раз присмотрели? – полюбопытствовать Соня.

В прошлый раз Катя отказалась от предложения внучатого племянника маминой подруги. Иван Аркадьевич был не дурен собой, имел хорошую профессию – работал клерком в юридической конторе Самсонова, но его уши, торчащие как парашюты и просвечивающиеся как витражи на солнце, раздражали Катеньку неимоверно. Маменька ругалась, отец неодобрительно качал головой, но неволить дочь не осмелились.

– Учителя французского, ma chère, – дурачась, пропела Катя.

– Ооо, – со смешком воскликнула Соня, – многоуважаемый Михаил Константинович решил подыскивать тебе выгодную партию из своего окружения? Но все же, Китти, присмотрись к новой кандидатуре, может его уши не так огромны! Не то маменька ваша – Агриппина Данииловна, начнет поиск среди своих пациентов, а в аптеки кто нынче ходит? Только хворые! – подруга откровенно потешалась над Катей.

– Ничего-ничего, душечка Сонечка, перестанешь смеяться, когда я замолвлю словечко перед маменькой, что ты желаешь в скором времени замуж выйти. Вот я посмотрю, как ты будешь отбиваться от её благих намерений, – беззлобно ответила девушка, поправила оборки на платье и, распрощавшись с подругой, зашагала по проспекту.

Соня же отправилась неспешным шагом по своему любимому маршруту: в сторону Большой Морской улицы, чтобы нырнув в арку Генерального штаба, выйти на Дворцовую, а затем пересечь площадь и пройти к Неве.

Катя же, отойдя не так далеко, вспомнила, что хотела узнать у подруги, не выкупили ли кольцо обручальное, в котором она увидела видение. Совесть нет-нет да и поднимала свою змеиную голову, нашёптывая о том, что следует рассказать о видениях следователю. Страх же быть разоблаченной сковывал намертво, не позволяя спокойно обдумать увиденное в кольце и зеркальце.

Девушка все же решилась и повернула обратно, зная, что Соня ни за что не свернёт с намеченного пути, пока не дойдет до Невы. Катя ускорилась, лавируя между горожанами, гуляющими без цели или спешащими по делам по узким тротуарам. Когда она почти дошла до поворота к арке, то увидела лишь мельком, как Соня, принимая руку высокого мужчины в сером костюме, усаживается в карету. Это было так неожиданно, что Катя замерла на мгновенье и упустила тот момент, когда могла бы ещё окликнуть подругу. Соня скрылась в карете, мужчина быстро заскочил следом, и карета тронулась с места. Катя только и успела рассмотреть высокого возничего с усами, сидящего на козлах.

Возможно, это был кто-то из знакомых подруги, кого она встретила и согласилась составить компанию, но Кате верилось в это с трудом. Соня была не из тех легкомысленных девиц, что ищут приключений. Девушка дошла до того места, где подруга села в карету, покрутила головой и наткнулась взглядом на большую стеклянную витрину лавки женской одежды мадам Дебуа. В натертой до блеска поверхности поверх солнечных бликов этого погожего майского дня Катя увидела четкий силуэт подруги, с плеч которой упал платок, и мужчину, которой споро подхватил его и окликнул девушку. Мужчина стоял спиной к витрине – лица не разобрать. Он взмахнул рукой, подзывая возничего, и помог сесть в карету Соне, которая явно шла добровольно.

Впервые за все то время, что у неё проснулся дар, Катя пожалела о том, что не развивала его должным образом.

К обеду она не опоздала, но пришла в таких растрёпанных чувствах, что на очередного претендента в мужья не обратила должного внимания. Высокий, лет тридцати, усатый и носатый, обычный, одним словом. "А господин следователь усов не носит", – не к месту вспомнилось Катеньке, а в серебряной ложке отразилось, что гость втихаря уплетает сахар из вазочки. Мелочь, а не приятно. Да и не придиралась бы Екатерина к человеку, если бы не какая-то смутная тревога и злость. На себя, наверное. И девушка старалась быть сдержанной и воспитанной, а на деле она ответила совершенно невпопад на глупый вопрос, чем озадачила "усатого" и вызвала недоумение у маменьки, которая хлопотала возле гостя.

Возвращаясь домой в компании навязанного "жениха", Катя слушала его в пол-уха, изредка и не к месту кивая, сама будучи погружена в мысли про кольцо в ломбарде, отражение в зеркале и поездку подруги в компании неизвестного мужчины. Строгий взгляд следователя ей мерещился повсюду, Катя даже обернулась несколько раз, но без результата.

О том,чтобы идти каяться следователю не могло быть и речи, ведь тогда Катю проверят, определят её потенциал и начнут учить. А это значит: заберут в школу магии, запрут, обяжут службой на благо родине и государю и тогда прощай свобода. А если дар окажется мал или бесполезен? То посмотрят свысока и окрестят " слабосилком", как было с покойной кузиной Лизой.

Катя свою сестру обожала, даже боготворила. Лиза была старше на пару лет, веселая, добрая и отзывчивая, наверное, поэтому ей достался дар целительства – любила она помогать другим людям. Но огонек дара был слабеньким, на войну с таким ничтожным потенциалом соваться страшно. Но Лизу все равно отправили, где девушка и умерла, а Катя затаила детскую обиду на магию за смерть сестры и страх быть инициированной. Поэтому, открыв себе дар, вместо хвастливого “Смотри, что вижу!”, молчала, скрывая измену отца, траты сверх доходов матери и воровство молочника.

ГЛАВА 7. Отражения в окнах карет. Часть 2

***

Лев Георгиевич

02 мая 1920.

Юрьевский не любил воскресные службы из-за толпы, тесноты людей, крестьян, топчущихся в верхнем зале, и особенно долгого песнопения. Сверх меры его напрягали цыганские дети, снующие между ногами. Он прямо чувствовал их ловкие пальцы на своем кошельке.

Но после отъезда статского советника Рейнбота чувство грязи и запачканности не отмывалось. Словно стереть его было невозможно . Ни водка не помогала, ни баня. Последнее средство привело Льва Георгьевича на причастие. Он не постился вчера, но батюшка все равно его выслушал и благословил. Были у синих мундиров свои привилегии.

Уже выходя из храма, Юрьевский заметил девушку в зеленом платье. Несколько медных прядей выбились из-под платка. Девушка непозволительно громко пересмеивалась с подругой, прикрывая рот маленькой ладошкой. Глаза, полные юности и радости, искрились весельем. Как её зовут? Екатерина? Елизавета? Красивая, молодая, самостоятельная.

Лев Юрьевич с трудом оторвался от мелькнувших сквозь тонкие пальчики пухлых губ, напоминая себе, что и эта девушка ему соврала.

Все кругом лгут.

И злость недовольной собакой снова вгрызлась ему в горло.

Подойти, вытрясти всю ложь из этой очаровательной глупой головы. Заставить говорить то, что думает, а не то, что напридумала себе.

Юрьевский раздраженно оттолкнул какого-то мужика с дороги и, наконец, вышел из толпы. Крики и гул немного расползлись вместе с растекающимся из церкви народом. Непривычно слепящее солнце прожигало сквозь пальто до жара.

Следователь не стал надевать фуражку и застегиваться, быстрым шагом заторопился к Троицкому мосту, преследуемый единственной необходимостью: вернуться домой, запереть дверь и перечитать “Историю государства Российского”.

Юрьевский всё чаще возвращался к мысли, что если возле него некому будет врать, то и протухшей рыбой вонять не будет.

И Карамзин для него – лучшее соседство.

Жил следователь на Малой Монетной улице в квартире на третьем этаже, нанятой на постоянное проживание государством. Жилище было не роскошное, но для простого следователя, офицера в отставке, довольно приличное: три меблированных комнаты и служанка, приходившая раз в неделю убирать казенные метры. Окна выходили в темный двор-колодец без единого дерева. За углом каждое утро пекли пироги с рыбой. Булочник уже привык приносить Юрьевскому всю первую воскресную партию: несмотря на повальную народную ненависть к мундирщикам, пекарь ценил постоянного покупателя за надежность и своевременную оплату. Что было скорее исключением для простого народа.

Крестьяне голодали. Большинство заводов стало из-за каких-то государственных неурядиц, рабочие расбежались по пивнушкам. На полях летом работали только деды да бабы, от которых толку было немного. И в результате зиму 1920 встретили голодом, так же как и две предыдущих. Надежды Царя на магическое увеличение урожайности себя не оправдывало.

По итогу: цены выросли, а зарплаты задерживали, урезали, просто не выдавали. Но даже отсутствие жалования не остановило бы Льва Георгиевича от еженедельного утреннего обжорства.

Мужчина зашёл в свою парадную, поднялся по стоптанным, натертым до блеска, ступеням. Часть лестницы обвалилась и ступать приходилось осторожно. Ремонта требовали и стены – краска сохранилась только под потолком. В аршине от пола проступал серый камень, местные пьянчуги слишком часто подпирали спиной стены.

Следователь открыл большую тяжелую дверь, ввалился в коридор и прямо в пальто, не снимая ботинок, протопал в залу, где и упал на узкую бархатную софу лицом вниз. Примятая шляпа обиженно покатилась по полу. Юрьевский вдыхал запах пыли и водки, разлитого давече, и немного успокаивался.

Его мать – княгиня Александра Константиновна Юрьевская пыталась нанять сыну более презентабельное жилье, но мужчина был непреклонен и отказался от помощи. Его вполне устраивал потолок под три метра, осыпавшаяся лепнина и драные обои в жёлто-зелёную полоску. “Золото и изумруд”, поправлял мать Лев Георгиевич, презирающий нарочитую роскошь некоторых петроградских домов. Но старался сильно женщину не шокировать и всячески приукрашал свой быт.

Говорил, что отапливает жилье ему камердинер, хотя на деле топил сам. Стригся на дому, а не у дешевого брадобрея. И даже ел в лучшей ресторации, а в реальности – в народной столовой, позволяя себе походы в “БуфетЪ” не чаще, чем раз в неделю.

Пару лет назад его мать похоронила мужа. Георгий Александрович умер от нефрита, но перед этим долго лечился в Германии, что негативно повлияло не все финансовые запасы молодого княжеского рода. Вернувшись из-за границы, Александра Константиновна Юрьевская обнаружила сына в плачевном неженатом состоянии и пару раз даже сватала ему каких-то племянниц. Но быстро сдалась, смирилась с непоколебимым характером Льва Георгиевича, отражающим отцовский, и уехала в Осташков на фамильную дачу. Жизнь в деревне была дешевле, а климат несравненно лучше.

Примерно раз в неделю Юрьевский получал слезливые письма о том, что пора бы ему уже найти себе невесту, продолжить княжеский род, сменить профессию и образ жизни.

Так же исправно Лев отвечал отказом и в конце ставил неизменное “твой Леон” по-французски: мать все еще именовала сына на иностранный манер. Хотя в Империи уже очень негативно относитесь к любому упоминанию Европы, прогрессивного общества или свободной демократии. Уж очень это угрожало российскому самодержавию.

Но Юрьевский пренебрегал своей родословной, берущей начало от Долгоруких и самого деда Императора. Род Юрьевских, начавшийся с романа Екатерины Александровны и Александра II, не признавали в светском обществе. Высокие фамилии презрительно воротили нос от любовницы Императора и её детей, несмотря на то, что официальный брак с императором был все же заключен. В результате, прямой внук Романовых оказался сначала на передовой Первой Мировой войны, а потом и вовсе отказался от всех привилегий светло-княжеской фамилии, дезертировал с поля боя и не принял предложение служить в магическом батальоне майором.

Беглеца, само собою, поймали, но не казнили по условиям военного времени. Магически одаренных личностей направляли в магический пансион. Но обучение Юрьевский старательно саботировал: сбегал аж два раза от колкого серого глаза Распутина; скрывал одно умение и противился использованию другого. В конце концов, учителя отказались от мысли обучить упрямого князя, оформили ему отставку и отписали в столицу, тем более что активные действия уже были окончены, а Лев Георгиевич был уже немного староват для выучки дрессированного пса. Именно так он называл магов на службе у Распутина.

Отвращение к магии родилось в князе на войне.

После магической инициации, он пролежал в госпитале около трех недель. Его выхаживала молоденькая красивая медсестра с небольшим даром врачевания. её карие глаза были всегда озабочены, она постоянно искала возможности помочь ещё кому-нибудь, хоть где-нибудь, хоть как-нибудь. Юрьевский и сам не заметил, как стал ждать её ежедневных визитов, наслаждаясь тихим голосом и ловя ответный скромный взгляд. Не заметил, как влюбился в легкие нежные прикосновения и заботу.

От первого поцелуя Лизонька пыталась увернуться, спрятала раскрасневшиеся щеки за белой кожей ладоней.

– Мне кажется, ваш дар действует не только через прикосновения, Елизавета. Прошу, выполните последнюю волю умирающего, облегчите мне страдания, – Юрьевский помнил тот день лучше всех остальных. И даже последующий ад не мог затмить прекрасных карих глаз девушки.

– Да вы поправились уже совсем, – ещё больше смутилась Лиззи.

– Ни капельки, я болен вами.

– Не стоит право…

– Вас целовали до этого?

Она ответила, с трудом сдерживая улыбку. В то время второй дар “чувствовать ложь”, еще не открылся следователю, но он знал, что девушка сказала правду:

– Ни разу.

– Позволите мне стать первым и последним?

И сладость её губ теперь преследовала Льва Георгиевича ночами. Потому что их недолгий военный роман, обещавший закончиться счастливой семейной жизнью, в финале встретил смерть.

То время Юрьевский старался не вспоминать, но забыть был не в состоянии.

В день смерти Лиззи он открыл в себе “протокол правды” и встретил Распутина.

ГЛАВА 8. Отражения в монограмме ЛГЮ

ГЛАВА 8. Отражения в монограмме ЛГЮ

Вот: слышится — а слов не слышу,

Вот: близится — и тьмится вдруг…

Но знаю, с поля — или свыше —

Тот звук — из сердца ли тот звук…

М.Цветаева

Екатерина Михайловна

03 мая 1920.

А утром Катерину с поручением от Серафимы отправили на дом к Соне, которая не вышла на работу, что считалось немыслимым делом. За подругой такого не водилось, потому Катя распереживалась и взяла извозчика, не пожалев денег.

Софья жила с маменькой Марией Михайловной на Васильевском острове в небольшой квартирке. Остров превратили в маленькую Венецию всего два года назад. А число лодочников уже зашкаливало за тысячу. У каждого жителя Васьки была своя маленькая лодочка, на которой они и передвигались. От безумного количества водного транспорта линии можно было пересечь прямо по лодкам, не замочив ноги. Место было красивое и романтичное. Но из-за постоянных дождей и ветров Петербурга – промозглое, отсыревшее и неудобное. Поэтому селились на острове в основном те, кто не мог позволить себе “наземные” районы города.

Маменька Сони была модисткой в дамской лавке, работала много, получала мало, но им вдвоем на жизнь хватало. А после того, как дочь её устроилась в ломбард, так и вовсе полегчало в финансовом плане. Отец Сони спьяну попал под лошадь лет семь назад, наделав карточных долгов, которые подруга с матерью смогли окончательно выплатить лишь два года назад, и наконец, вздохнули свободной грудью.

Катя застала Марию Михайловну дома в одиночестве и слезах: о Соне не было вестей со вчерашнего дня. Мальчик-посыльный, который был отправлен вечером к Кате, вернулся ни с чем – Кати еще не было дома. Да и не сказала бы она ничего утешительного. Женщина проплакала всю ночь, а на утро отправилась в полицейский участок, где усатый, холёный и важный жандарм в грубых выражениях высказал уверенность, что "девка загуляла по весне, потом вернётся с приплодом". На возражения и просьбы Марии Михайловны отмахнулся, мол, нечего мешать работе занятых людей.

Катерина как могла успокоила женщину и вернулась в контору с твердым намерением узнать фамилию господина следователя, который приходил разузнать про зеркальце княгини Белозерской. Серафима Ивановна, внимательно выслушав новости о пропаже продавщицы, презрительно поджала губы, но фамилию следователя и адрес, по которому его можно найти, сказала, царственно указав девушке подбородком на рабочее место.

Весь рабочий день обдумывая ситуацию и так и этак, Катерина не находила другого выхода, как пойти и рассказать о том, что видела в зеркале и кольце, при этом попросив оказать помощь в поиске подруги. Потому что Катя была убеждена: Соня не могла ни с кем "загулять", а значит, с ней случилось что-то дурное.

Вечером, выйдя из конторы, девушка отправилась прямиком в управление, намереваясь попросить помощи у Льва Георгиевича – того самого господина следователя, который даже не соизволил представиться при встрече. Замерев на секунду перед парадной жандармерии, Катя решительно потянула на себя тяжёлую дверь и чуть было не слетела со ступенек, так резко дверь толкнули изнутри.

– Прошу прощения, – недовольным тоном, коим не извиняются, а обычно облаивают, произнес высокий и носатый господин сыщик.

«На ловца и зверь бежит», – обрадовалась Катерина и тут же затараторила:

– Вечер добрый, Лев Георгиевич. Вы меня наверное не помните, вы приходили в контору Маберже с зеркальцем, расспрашивали про княгиню Белозерскую. Мне есть, что вам рассказать, – проговорила девушка и тише добавила: – И нужна ваша помощь.

Мужчина втянул воздух, скривился и, развернувшись к своему спутнику, распорядился:

– Иван, поезжай без меня.

Молодой парень, названный Иваном, с интересом уставился на Катю, подмигнул ей правым глазом, кивнул Льву и, быстро скатившись со ступенек, влился в толпу.

Тяжело вздохнув, Лев Георгиевич без видимых усилий распахнул дверь, с которой Катя так долго сражалась, и жестом пригласил внутрь. В таких учреждениях девушке ещё не приходилось бывать, она с интересом осматривала беленые стены и колченогие стулья, пока шагала по длинному коридору, стараясь не отставать от мужчины, который и не думал сбавлять шаг. Возле коричневой двери в самом конце коридора он затормозил и всё же сообразил пропустить девушку вперёд, проявляя воспитанность.

В кабинете Катя стушевалась, заметно занервничала, в её голове мелькнула шальная мысль сбежать.

– Присаживайтесь, – тихо сказал мужчина, махнув на стул возле заваленного бумагами стола. Сказал-то он тихо, но так властно, почти как Серафима, что Катя вздрогнула и подчинилась. – Рассказывайте.

Девушка полдня готовила речь, проговаривая про себя слова и предложения, а тут замерла в испуге и уставилась на Льва Георгиевича большими орехово-карими глазами. Мужчина прищурился как от узнавания девицы, нахмурился, пытаясь понять, откуда это чувство. Катя испугалась ещё больше и, заикаясь, начала невпопад объясняться:

– Соня пропала, села в карету и не приехала, а Марии Михайловне сказали, что загуляла. А она же не кошка, а я видела её в карете. И в зеркале видела, а ранее в кольце…

– Стоп, – так же тихо и веско произнес Лев Георгиевич. – Начнем с начала. Имя, фамилия.

– Чья? – замерев на стуле, переспросила Катя.

Шумно втянув воздух и так же шумно выдохнув, Лев Георгиевич повторил:

– Ваше имя.

– Екатерина, – тихо прошептала девушка, уже сто раз пожалев, что пришла, и готовая соскочить со стула в любой момент.

– Хорошо. Мы встречались в конторе ювелира Густава Маберже в апреле, и вы подтвердили, что зеркальце, которое я предъявил вам, намедни купила княгиня Белозерская. Так?

Катя кивнула молча, только глаза ещё шире распахнулись.

– Вы вспомнили что-то ещё по этому поводу?

Катя ещё раз кивнула, потом помотала отрицательно головой, потом ещё раз кивнула.

Следователь наклонил голову вправо, рассматривая Катю внимательно и пронзительно. Нос его при этом еще больше увеличился, делая господина похожим на недовольного ворона. Сходство усугублялось прищуренными глазами и тёмным синим мундиром.

– И что же вы вспомнили?

Катерина, поборов свой страх и напомнив себе, зачем пришла к господину следователю, заговорила с вызовом. Видимо, страх имел побочное влияние на девушку, вызывая браваду:

– Мне нужна помощь: моя подруга Соня пропала, искать её не собираются. Если вы мне поможете, я расскажу вам, что я увидела в зеркальце.

– Я так полагаю, себя вы увидели? – с издевкой произнес Лев Георгиевич.

ГЛАВА 8. Отражения в монограмме ЛГЮ. Часть 2

«Насмехается», – подумала Катя и пошарила взглядом по кабинету. В большом и немытом окне прямо за спиной Льва Георгиевича она увидела силуэт мужчины с тростью, расхаживающего взад-перед, и второго мужчины, орущего и размахивающего руками.

– Не далее как вчера мужчина с пышными усами, предполагаю, что ваш начальник, устроил вам выволочку, орал и махал руками. А ранее мужчина с тростью, у которой набалдашник в виде черепа, презрительно щурился на вас и занял вот этот стол, – она махнула в сторону одного из пустующих рабочих мест.

– Какой именно стол? – подобравшись, как гончая перед прыжком, спросил Лев Георгиевич и, получив уточняющий жест, кивнул. – Допустим, вы меня заинтересовали, хотя и могли все это узнать у Ваньки. Что ещё можете интересного поведать?

Катя вспыхнула щеками и буркнула, совсем уже перестав бояться – организм устал от страха:

– Ни с каким Ванькой я не знакома, ничего ни у кого не выведовала, так что говорю, что вижу.

– Где видите? – тут же поинтересовался господин следователь.

– В окне вашем немытом.

– Хм…, – мужчина оглянулся, стекло действительно мыли в последний раз еще при Петре Первом. Почесал шею и уже более заинтересованно спросил: – Что ещё?

Девушка огляделась и взяла со стола портсигар, тяжёлый золотой с монограммой ЛГЮ, выложенной рубинами в верхнем углу. Вглядевшись в отражение, Катя стала рассказывать:

– Буквально недавно ваш друг, с которым вы выходили из управления, убеждал вас, что преступник наказан и “нечего искать кошку в тёмной комнате”. А вы ему отвечали, что не верите в виновность… Анны Ахматовой… – добавила девушка, не отрываясь от отражения. Силуэты мелькали чёткие, видение на золотой поверхности сохранилось великолепно: – И уж тем более какого-то крестьянина-помощника, которого так и не нашли. Вы кричали, а второй мужчина возражал.

На Льва Георгиевича рассказ произвел впечатление, он задумчиво с прищуром посмотрел на Катю. Та пару раз хлопнула ресницами, дождалась кивка от следователя и уверенно закончила:

– И вы попросили его “завязывать с этими наклонностями, а то вон как бывает”...

Следователь резко накрыл портсигар рукой и пододвинул к себе. А потом и вовсе спрятал в карман и уточнил:

– Вы маг?

– Нет.

– Но дар есть?

– Есть, – Катя, устав от этой беседы, коротко кивнула.

Юрьевский вытянул руку на столе, девушка, поняв чего он хочет, безропотно положила ладонь на его руку, позволив оттянуть белую перчатку и проверить пустое запястье.

– Не инициированная? Почему?

– Боюсь, – одними губами прошептала девушка.

– Но прийти не побоялись? – уточнил Лев Георгиевич.

– Соня пропала…

– Тогда так: до вашего дара мне нет никакого дела. Это вам в Институт магов. Хотите – идите, не хотите – не идите. Чётко и по сути описываете то, что видели в зеркале княгини. Ну и потом про свою Соню.

Девушка вздохнула, облизала губы, посетовав про себя, что этот грубиян ей даже чаю не предложил, и воскресила страшные видения:

– В отражении зеркальца я видела силуэт мужчины с ножом. И много крови, – Катя передернула плечами. Одно дело видеть и молчать, другое – озвучивать. Говоря об этом вслух, она словно делала видение настоящим, становилась соучастницей преступления. – Силуэт нечёткий, в чёрных одеждах, замахивался с ножом. Похожее видение я видела в обручальном кольце, что принесли в ломбард, в Сонину смену.

– Там в кольце тоже без лица?

– Да, лица не видно, время прошло, ну и не держал он кольцо возле лица, наверное.

– Кто принес кольцо?

– Запись есть в журнале, но вряд ли она что-то даст. Соня сразу почуяла, что украшение краденное.

– Почему? – вопросы сыпались из господина следователя как горох из прохудившегося мешка.

– Она несколько лет служит, опыт есть.

– А вы, значится, недавно служите?

– В ломбарде на Литейном пару месяцев и здесь тоже недолго.

– По протекции попали?

– Дядюшка помог.

– Если в зеркальце внимательнее посмотрите, ещё что-то разберёте?

– Не думаю, – Катя отрицательно покачала головой, – время прошло. Но могу попробовать, если только его не трогали и не протирали.

– Это вряд ли, – Лев Георгиевич задумался, барабаня пальцами по столу, где был маленький пятачок свободного от бумаг места. – Что за Соня, и что с ней произошло?

– Соня – моя подруга, служит в ломбарде, – Катя опять зачастила, стараясь не упустить ничего важного. – В воскресенье после службы мы распрощались с ней на Невском, она пошла гулять, я на обед к родителям. Когда я отошла недалеко, то вспомнила, что хотела узнать, не выкупили ли назад кольцо, развернулась и пошла обратно. И увидела, что Соня села в карету к незнакомому мужчине. Карета проехала мимо меня, внутри я ничего рассмотреть не успела, а в отражении в витрине мужчина стоял спиной. Но я его точно не знаю.

– Ну села и села, эка невидаль.

– Она бы не села к незнакомому, а среди знакомых откуда такие в хорошем костюме, – Катя приложила пальчики к вискам, пытаясь собрать мысли воедино. От воспоминаний руки начали мелко дрожать, а неожиданное сходство человека, усадившего Соню в карету, с видениями забрало всю решительность, оставив только панику и раздражение на ненужные и лишние допросы. – И до сих пор она домой не вернулась.

Господин следователь сморщил такую презрительную гримасу, что сразу стало ясно, о чем он думает.

– Вот и матери Сониной – Марии Михайловне, так ответили, что загуляла по весне девка, вернётся. А Соня не такая!

Лев Георгиевич быстро исправил выражение лица на более приличное и нехотя кивнул, протягивая лист бумаги и подвигая чернильницу ближе к Катерине.

– Пишите её фамилию, имя, возраст, внешность, приметы, в чем была одета. Попробую помочь, – он опять задумался, прищурился, окатил Катю нечитаемым взглядом, отчего девушке стало не по себе, и произнес: – Но и вы мне должны оказать ответную услугу.

***

от авторов:

Дорогие читатели, мы с Еленой были бы благодарны за комментарии к книге. Понравились ли вам герои? Или вы с удовольствием бы убили Юрьевского вместо Ахматовой?

Хотели бы вы оказаться в магическом Петрограде 1920-го года, когда к магии относятся почти как повинности, а не как к настоящему чуду?