Осколки гаснущего мира

Глава 1

Три года минуло с тех пор, как Лира ушла в землю.

Торвин хоронил её на холме за деревней, где пересохшее русло ручья петляло между корявых ольх. Это было единственное место в округе, где мёртвая почва ещё казалась податливой — будто природа устала от собственной каменной суровости и согласилась принять последнее бремя. Он рыл могилу молча. Не взывал ни к глухому лесу, ни к пустому небу, ни к древним силам, что прежде чутко ловили каждый шёпот в этом краю. Теперь они молчали. Торвин и не ждал ответа — он давно разучился ждать.

Лира угасла тихо, как угасало всё в этом мире, словно кто-то бережно задул догоревшую свечу. Болезнь подкралась исподволь, по капле разливая в жилах медленный яд. К тому моменту, когда Торвин распознал беду, спасать было уже некого. Он возил её к травнице в соседнее селение — последней, кто ещё помнил тайные свойства кореньев. Старуха лишь покачала головой. В её тусклых глазах староста прочёл то, что слишком хорошо выучил за годы жизни у края чащи — глухое смирение перед тем, что некоторые двери заперты с обеих сторон.

Он вернулся в пустой дом. Четыре ночи Торвин просидел у постели жены, сжимая её слабеющую ладонь, пока та не остыла.

Дети не проронили слёз. По крайней мере при отце.

Арден, рождённый в тепле родного очага, застыл над изголовьем матери с каменным лицом. О его боли говорили лишь побелевшие костяшки сжатых кулаков. Роуэн, которого Торвин когда-то младенцем вынес из глухой чащи, забился в угол и неотрывно смотрел в бревенчатую стену. Он ещё не умел прятать чувства, но в ту ночь выучил свой первый жестокий урок.

После похорон Торвин не позволил себе сломаться. Он вернулся в опустевший дом, разжёг очаг и принялся готовить ужин для двух мальчишек, которым ещё предстояло вырасти вопреки всему.

Росли они быстро. К тринадцати годам мальчики вытянулись, раздались в плечах и обзавелись голосами, которые уже не ломались, а гудели низким, пока ещё неуверенным басом. Отцовская порода угадывалась в обоих: тот же крутой подбородок, тот же упрямый лоб, те же длинные жилистые руки. И всё же они не были похожи как две капли воды. Арден унаследовал тёмно-русые волосы с медным отливом и глаза цвета зимнего неба — холодные, ясные, пронзительно-голубые. Роуэн же носил платиновые пряди, отливавшие серебром даже в густых сумерках, а глаза его горели неестественной зеленью, точно свежая листва в тот редкий месяц, когда лес ещё не успевал иссохнуть.

Деревня принимала братьев по-разному. Ардена любили. С малых лет он интуитивно знал, когда нужно подать руку, когда промолчать, а когда, без лишних слов, взять на себя чужую ношу. Он латал соседям крыши, таскал воду немощным старухам, косил сено тем, кто уже не мог поднять косу. Его уважали за дело. Рождённый в тепле родного дома, плоть от плоти здешних мест, он был своим безоговорочно, без косых взглядов и глухих сомнений.

Роуэна сторонились. На него поглядывали с опаской, украдкой, словно на приблудного пса, который ещё не оскалил зубы, но от которого в любую минуту ждали беды. Вслух об этом не говорили — в угасающем мире отвыкли тратить слова попусту, но братья всё чувствовали. Они знали, что виной тому история, которую Торвин из года в год пересказывал у очага долгими зимними вечерами. Предание о том, как отец ушёл вглубь запретной чащи и нашёл младенца. Посреди мха, корней и первозданной тьмы — там, откуда ни один человек не возвращался живым.

И этим ребёнком был Роуэн.

Пусть Торвин и воспитывал мальчиков одинаково, любил обоих той самой безусловной любовью, которая ничего не требует взамен и отдаёт себя без остатка, деревня упрямо видела разницу. Арден был вылеплен из плоти и крови здешних мест. Роуэн же принадлежал лесу. Что-то в его повадках, неуёмной, бесстрашной, почти пугающей живости, заставляло людей отводить взгляд. Возможно, они боялись вовсе не его. Скорее, их ужасало само напоминание: древняя чаща по-прежнему рядом, она всё так же голодна, а призрачный договор, некогда заключённый Торвином, может потерять силу в любую минуту.

В конце лета Торвин собрался в соседнее селение.

Дело было нехитрое — сторговать излишки припасов: мёд, сушёное мясо да несколько отрезов выделанной кожи, накопившихся за сезон. Путь предстоял неблизкий — два дня пути туда, столько же обратно, если дорогу не размоет дождями и не разольются ручьи. Торвин укладывал котомку неторопливо, с привычной, обстоятельной аккуратностью. Каждый свёрток ложился строго на своё место, каждый узел проверялся дважды.

— За главного остаётся Арден, — бросил он, не оборачиваясь. Отец знал, что сын стоит в дверях и внимательно наблюдает.

— Я знаю, — коротко отозвался Арден.

Торвин повернулся и окинул сыновей долгим взглядом. Арден стоял ровно, скрестив руки на груди, — воплощение надёжности. Роуэн же сидел на лавке, болтал ногами и крутил в пальцах какую-то щепку или жёлудь: руки мальчика всегда требовали дела.

— Роуэн, — позвал Торвин.

— А? — Тот вскинул голову, будто только что очнулся.

— Не впутывай брата в неприятности.

— Да я никогда...

— Роуэн.

Мальчик осёкся и опустил глаза. Затем нехотя кивнул.

Торвин закинул тяжёлую котомку на плечо, переступил порог и зашагал по тропе прочь от деревни. Мимо холма с могилой Лиры, мимо мёртвого русла ручья, дальше по тракту, который ещё помнил те времена, когда был настоящей дорогой. Отец не оглядывался. Он знал: обернись раз, и сорвутся с языка ненужные слова. Что-нибудь вроде «я вернусь» или «берегите дом». Старик не любил бросать слова на ветер. Он просто шёл вперёд.

Через несколько дней пошёл дождь.

Не тот ровный, скучный дождь, который льёт весь день, убаюкивая и наводя тоску, — а настоящий ливень. Он ударил внезапно с грохотом и треском, с ветром, что рвал листья и гнал по двору потоки грязной воды. Небо, и без того серое, налилось свинцом.

Арден и Роуэн сидели в доме и смотрели, как по окнам хлещет вода.

— Нужно загнать скот, — сказал Арден, глядя на улицу. — Козы опять ушли за загон.

— В такой ливень? — скривился Роуэн.

— Козам всё равно.

Арден натянул старый Торвинов плащ, и вышел наружу. Дверь хлопнула, и Роуэн остался один.

Дом притих. Только капли барабанили по крыше, да ветер свистел в щелях, да где-то на чердаке сквозняк шуршал сухими листьями, заброшенными туда прошлой осенью. Роуэн сидел на лавке, болтал ногами и думал, чем бы заняться. Работа по хозяйству была давно переделана: дрова сложены, вода натаскана, печь протоплена. Делать было особо нечего, а оставаться без дела мальчик не умел.

Мешки с мукой. Роуэн вспомнил, что они стояли в подполе, у самой стены, и там, должно быть, уже сыро. Если припасы отсыреют, Торвин будет недоволен, а недовольный отец — это тишина, которая хуже крика.

Мальчик встал, откинул люк и спустился по скрипучей лестнице.

Подпол был тёмный, тесный, пах сырой землёй и застарелым зерном. Он нащупал на полке огниво, высек искру и зажёг лучину. Тусклый желтоватый свет качнулся по стенам, выхватывая из темноты ряды глиняных горшков, связки сушёных трав, паутину в углах и три тяжёлых, пыльных холщовых мешка с мукой.

Роуэн потянулся к ближайшему, чтобы переложить подальше от кладки, к которой уже подбиралась влага, и тут его взгляд зацепился за что-то в углу.

Старый, окованный железом, тёмный от времени и сырости сундук. Крышка была обита полосами ржавого металла, углы стёрты, а само дерево побелело, словно кость, пролежавшая в земле дольше положенного. Роуэн не помнил этого сундука. Не говорил о нём и Торвин. Мало ли что хранится в подполье у человека, который однажды сходил в лес и вернулся не с пустыми руками.

Мальчик поставил лучину, присел перед находкой и потянул крышку. Она поддалась — замка не было, только ржавая задвижка, которая тут же рассыпалась в труху.

Внутри, среди старого тряпья, истлевших обрезков кожи и каких-то бумаг, лежало что-то, завёрнутое в кусок старой ткани. Материя была грубая, домотканая, выцветшая до неопределённого серого цвета. Пахла она странно: чем-то, чему Роуэн не мог подобрать названия. Он развернул свёрток.

Ветка. Тонкая, тёмная, содранная с дерева, которого младший сын Торвина не знал, — ни листьев, ни почек, ни трещин на коре. Только гладкая, почти лакированная поверхность. Один конец был неровно обломан, со свежими белыми щепками, другим она уходила в сужение, тонкое и закрученное, как рукоять.

Та самая ветка, которую Торвин принёс из леса. Из чащи, где деревья стоят плотнее и воздух становится почти осязаемым. Роуэн знал это так же верно, как собственное имя. Ветка, о которой отец упоминал лишь вскользь, как о чём-то незначительном, недостойном внимания, и всякий раз умолкал, когда разговор заходил слишком далеко. И она пульсировала.

Сначала Роуэн подумал, что ему показалось — треск лучины, гул дождя снаружи, собственное сердце, стучащее в ушах. Но нет. Пульсация шла изнутри дерева. Ритмичная, мерная, медленная, как биение сердца, которое спит, но не умерло.

Мальчик поднёс находку к лицу и услышал тихий, глухой звук, похожий на стук сердца.

Ветка была тёплая. Роуэн сжал её в руке, и мир сдвинулся. Мягко, словно кто-то повернул ключ в замке, что-то дремлющее внутри него — то, что деревенские ощущали, когда отводили глаза и о чём молчал Торвин, — потянулось, разворачиваясь, как молодой лист. Сила прошла по венам тёплой волной, от ладони к плечу, от плеча к груди, и осела ровно и уверенно, будто всегда была там и только ждала.

Тринадцать лет она дремала в мальчике, которого нашли в чаще. Он поднял ветку перед собой. Посмотрел на неё. Затем перевел взгляд на мешки с мукой.

«А что, если попробовать?» — подумал он.

Отец рассказывал истории. Много историй. О времени, когда магия была доступна каждому, когда она текла в венах земли, как горячая кровь, когда каждый корень, каждый камень, каждый порыв ветра были наполнены тихим древним шёпотом. Роуэн слушал эти предания с упоением и жадно впитывал их. Порой он сбегал в лес вместо того, чтобы колоть дрова. Искал волшебство в тенях между деревьями, корнях и ручьях. Не находил и возвращался задумчивым, с той самой полуулыбкой, которая пугала соседей.

Теперь волшебство было здесь, прямо в его руке, тёплое, и пульсирующее.

«Переместить муку, — подумал он. — Наверх, из подпола. Без усилий. Просто захотеть».

Роуэн коротко, уверенно взмахнул веткой в сторону мешков.

Припасы не поднялись. Они взорвались.

Все три мешка разом, с оглушительным хлопком, будто кто-то ударил по ним кувалдой. Холщовые бока лопнули по швам, и мука взвилась тяжёлым столбом, вырываясь наружу, точно снежная буря. Роуэна отбросило к лестнице. Он закашлялся, вдохнул полный нос сухой взвеси и тут же чихнул так громко, что эхо отскочило от стен.

Когда белая завеса осела, Роуэн стоял по колено в муке. Стены подполья побелели, потолок стал белым и сам он был бел с головы до ног, словно мельник.

Ветка в его руке пульсировала. Тихо, ровно, будто ничего не случилось.

Роуэн выскочил из подполья, словно ужаленный, вскарабкался по лестнице, выпрыгнул через люк, захлопнул его за собой и отряхнулся. Мука облаком поднялась с одежды и осела на пол.

Он стоял посреди дома — мокрый от пота, белый с головы до ног, с веткой в руке, и сердце его колотилось от восторга.

— Арден! — крикнул он. — Арден, иди сюда! Ты не поверишь!

Брата нигде не было. Он загонял коз под навес и ругался сквозь зубы, потому что ливень хлестал в лицо, а скотина упрямо не хотела идти, жалась к забору и блеяла, будто её вели на убой. Роуэн выглянул на улицу и увидел лишь серую стену дождя, в которой растворялось всё: дома, изгороди, тропы, очертания холмов.

Гроза усиливалась. Молнии рвали небо пополам. Каждый раз мир на мгновение становился белым и чётким, а потом снова проваливался во мрак. Гром гремел так, что стёкла в окнах дрожали.

Роуэн посмотрел на тучи, потом на ветку. Снова перевёл взгляд вверх.

«Если у меня есть волшебная палочка, — подумал он с той нерушимой логикой, которая свойственна только тринадцатилетним мальчишкам, убеждённым в том, что мир устроен для их удобства, — то я могу остановить грозу».

Он выбежал на крыльцо. Поднял ветку над головой. Набрал побольше воздуха в грудь, чтобы пожелание вышло громким и сильным, а магия услышала и подчинилась.

— Гроза, прекратись! — крикнул он и взмахнул рукой.

И в этот момент та самая мука, что забилась ему в нос, дала о себе знать.

Роуэн чихнул. Причем так, что у него подогнулись ноги, зажмурились глаза, а ветка дёрнулась в руке, описав в воздухе кривую, непредсказуемую дугу. Пожелание — «гроза, прекратись» — вылетело из груди в виде чего-то невнятного, разорванного, смеси чихания и молитвы, которую не разобрал бы и сам лес.

Небо замерло. Капли повисли в воздухе, словно стеклянные бусины, нанизанные на невидимую нить. Молния застыла на полпути — рваная белая зигзаг, застрявший между облаками и землёй. Гром захлебнулся на полуслове, превратившись в глухое, булькающее ворчание, и затих.

Роуэн стоял на крыльце с открытым ртом, с веткой в руке, белый от муки, и смотрел, как мир думает.

А затем капли, повисшие в воздухе, изменились. Каждая разбухла, потемнела, обросла плотью, и вместо воды сверху посыпались грибы. Маленькие толстые поганки с тёмными шляпками и кривыми ножками. Они сыпались градом, барабанили по крыше, земле и заборам, подпрыгивали и катились, наполняя воздух своим перестуком. Двор в считанные мгновения покрылся плотным слоем грибов будто снегом. Они лежали, торчали из земли, росли прямо на глазах из трещин в досках. Некоторые шевелились, иные, кажется, дышали.

Роуэн опешил. Он стоял и смотрел, как над его домом, над деревней, над всем краем, который и без того умирал медленной, тихой смертью, идёт дождь из поганок. И мир, некогда пульсировавший магией в венах земли, теперь выплёвывал последние её крохи в виде грибов.

В этот момент вернулся Арден.

Он влетел в дом, насквозь мокрый, злой, с двумя козами на верёвке и грибом в руке. Свою находку он машинально подобрал у порога, не глядя, потому что голова его была занята другим: скотиной и ливнем, который вдруг превратился в нечто невиданное и необъяснимое.

— Роуэн! — крикнул он с порога, тряся мокрыми волосами. — Ты видел? Ты видел, что на улице? Гроза остановилась — и вместо дождя... там... грибы! Поганки! С неба! Посмотри...

Он поднял руку и осёкся.

Роуэн стоял посреди комнаты, весь в муке, как привидение, с волосами, вставшими дыбом, веткой в ладони и выражением лица человека, который только что случайно поджёг сарай и не знает, с чего начать оправдания.

— Что это с тобой? — спросил Арден.

— Я... — начал было Роуэн.

— Ты белый.

— Это мука.

— Вся мука?

— Вся.

— И почему она на тебе?

— И на стенах. И в подполье. И на потолке.

Мальчик посмотрел на люк, из щелей которого сочилась белая пыль.

— Роуэн, — сказал Арден голосом, который он, вероятно, перенял у Торвина, — что ты натворил?

Роуэн вздохнул, выпрямился и рассказал о сундуке, о ветке, которая пульсирует как сердце, о магии, которая проснулась в нём. О том, как он взмахнул волшебной палочкой и запасы взорвались. Как пожелал, чтобы гроза прекратилась, и с неба посыпались поганки. Он говорил быстро, путано, перескакивая с одного на другое, размахивая своей находкой и тыча ею то в люк, то в потолок, то в окно, за которым по-прежнему сыпались грибы.

Арден слушал молча. С тем выражением лица, которое Роуэн знал слишком хорошо: сжатые губы, прищуренные глаза, чуть заметная складка между бровями — так смотрит человек, который не верит ни единому слову.

— Покажи, — потребовал мальчик.

Роуэн протянул ветку. Она лежала на ладони, тёмная, гладкая, и — парень мог поклясться — едва заметно пульсировала. Или это дрожала рука брата?

— Это ветка, — сказал Арден.

— Это волшебная палочка.

— Это ветка, Роуэн. Из подполья. Из старого сундука, который, вероятно, пылился там с того дня, как старик его заколотил.

— Она пульсирует!

— Она гниёт. Гниль иногда дрожит.

Роуэн надулся. Он слышал предания Торвина не меньше брата — слушал, может быть, даже больше, потому что ловил каждое слово с открытым ртом, в то время как Арден воспринимал всё скептически, со сдержанной, взрослой недоверчивостью. Именно она позволяла ему жить в угасающем мире и не огорчаться. Арден знал, что колдовство существовало когда-то давно, в каждом корне и камне. Теперь же магия осталась доступна лишь избранным, единицам, хранившим древние знания. То, что уцелело в крае, было лишь бледной тенью прежней силы, некогда пульсировавшей в венах земли. Сказки Торвина были красивы, но они оставались сказками.

И всё же он не мог не признать: поганки с неба — реальность. Мука на стенах — тоже. Но магия? Ветка? Нет. Абсурд.

— Ты порвал мешок с мукой, — заключил Арден, — и теперь выдумываешь историю, чтобы не выглядеть идиотом.

— Я не врал!

— Ты всегда врёшь. В прошлом месяце ты порвал штаны и заявил, будто забор сам на тебя набросился.

— Это было другое!

— Роуэн.

— Ладно! Ладно. Ты не веришь. Ну и... ну и осёл же ты, братец!

Он взмахнул веткой.

Мальчик даже не думал о волшебстве. Просто взмахнул, как машут рукой в разговоре, чтобы подчеркнуть слова, чтобы ткнуть в воздух перед носом упрямого, вечно правого брата, который не верит тебе, когда ты говоришь чистую правду.

Магия не различает, чего ты хочешь. Но она всегда слушает.

Арден начал меняться. Волшебство прошло по нему волнами от ног до самой макушки. Сначала изменились ноги. Они вытянулись, стали тоньше и длиннее, выгнувшись назад. Руки обросли короткой серой шерстью. Тело вытянулось, спина согнулась, и Арден, который секунду назад стоял прямо, припал к полу, опираясь на конечности, которые уже с трудом можно было назвать руками. Лицо вытянулось, потемнело, стирая человеческие черты и превращая в подобие ослиной морды.

Он стоял на четвереньках. Наполовину осёл, наполовину мальчик с вытянутым лицом, длинными ушами и хвостом, который ещё не знал, куда деться, и потерянно бил по бокам.

Арден-полуосёл посмотрел на Роуэна.

— И-и-и-и-а-а-а! — вырвалось у него.

Это должно было быть ругательство. Но с ослиной мордой ругательства выходят скверно.

Роуэн застыл. Ветка в его руке дрожала. Мир, который ещё секунду назад казался привычным и понятным — пусть и со странностями вроде падающих с неба поганок — в одно мгновение рухнул, чтобы собраться заново.

— Ой, — сказал Роуэн.

— И-и-и-а! — повторил Арден, и в этом ослином рёве было столько ярости, сколько не поместилось бы ни в одном человеческом слове.

— Подожди! Подожди, я всё исправлю! Сейчас, сейчас, дай мне...

Роуэн взмахнул веткой. На этот раз — осознанно, сосредоточенно. Он отчаянно пытался вспомнить из рассказов отца, как именно работает магия, что нужно сказать, что подумать, как направить силу, которая ещё полчаса назад спала внутри, а теперь била ключом, точно прорвавшая плотину река.

Короткий взмах. Секундная потеря контроля и магия пошла не туда. Она ударила в брата, но вместо того, чтобы вернуть ему человеческий вид, как хотел Роуэн, сила добавила к ослиным чертам новые.

Теперь у мальчика были заячьи уши.

Длинные, мохнатые, серые — они росли прямо из ослиной макушки, торчали вверх, дёргались и ловили каждый звук. Арден моргнул. Одно длинное ухо повернулось в сторону Роуэна, другое — к выходу, и мальчик услышал, как снаружи одна из поганок, упавших с неба, шлёпнулась в лужу и тихо булькнула.

— Нет, нет, нет! — Роуэн замахал веткой. — Стань нормальным! Человеком! Обратно! Магия лети!

Ещё взмах.

Вместо носа у мальчика появился короткий, загнутый, жёлтый клюв. Шерсть на шее сменилась мелкими серыми перьями, с рыжим отливом. Теперь он походил на помесь осла, птицы и зайца, и выглядел так, как выглядел бы рисунок безумца, который ни разу не видел этих тварей, но слышал о них от кого-то, кто тоже никогда их не встречал.

Но внутри Арден оставался собой. Тринадцатилетним мальчишкой, который стоял в собственном доме на четвереньках — с клювом, заячьими ушами и ослиным хвостом, — и смотрел на брата, который сотворил это с ним. Пусть и случайно, по глупости. Потому что Роуэн не подумал. Братец никогда не думал.

Ярость — чувство простое, прямое, не требующее ни рук, ни ног, ни человеческого лица. Она живёт в мышцах, в дыхании, в том самом месте под рёбрами, где всё сначала сжимается, а потом расправляется, как пружина.

Арден выпрямился, ударил копытом и промахнулся. И без того старый и шаткий стол сдвинулся на полфута, жалобно заскрипел и накренился.

— Стой! Стой, стой, стой! — Роуэн отпрыгнул назад, вжался в стену и выставил перед собой ветку. — Я не хотел! Клянусь, я не хотел, это вышло случайно! Магия не слушается! Она...

Арден не слушал. Он и в человеческом облике не любил долгих объяснений, а в нынешнем — тем более. Опустив голову и выставив клюв вперёд, мальчик ринулся на брата.

Роуэн вскрикнул и отскочил. Полуосёл промчался мимо, сшиб табурет и врезался в полку, с которой посыпались глиняные горшки. Они разбились о пол с тихим, печальным звоном.

— Я всё исправлю! — выкрикнул Роуэн, уклоняясь от нового выпада брата.

— И-и-а! — ответил Арден, что в переводе с языка полуосла означало примерно: «Ты не можешь даже забор починить без того, чтобы не сломать три доски и не застрять между ними рукой!»

Роуэн бросился к выходу. Арден последовал за ним. Дверь сорвалась с петель от удара. Мальчик кубарем скатился с крыльца прямо в поганки, а полуосёл прыгнул следом.

Дождь из грибов всё ещё шёл. Двор был усыпан ими, как снегом. Поганки сыпались с неба, стучали по головам, спинам и ослиным ушам. Козы под навесом жались к стене и в недоумении смотрели на братьев.

— Стань человеком! — закричал Роуэн, взмахивая веткой в сторону брата. — Стань человеком!

Голубая искра сорвалась с кончика, описала дугу и улетела мимо, прямо в стог сена, что стоял у забора, накрытый промасленной тканью и придавленный жердью.

Сено чуть заметно вздрогнуло. Жердь повалилась на землю, ткань сползла и стог поднялся. Верхняя его часть обрела форму, не предусмотренную ни природой, ни здравым смыслом. Плечи из веток, руки из прутьев, голова — узел, из которого торчали два пучка соломы, похожих на рога. Существо встрепенулось, пошевелило пальцами, каждый из которых был отдельным пучком соломы, и сделало медленный, тяжёлый и неуверенный шаг. Чудище шаталось, как младенец, который только встал на ноги и ещё не решил, стоит ли овчинка выделки. Но оно шло. Прямо на братьев.

Однако детям было не до сена.

Арден гонялся за Роуэном по двору, твёрдо намереваясь устроить брату взбучку. Такую, чтобы братец запомнил её навсегда и в следующий раз подумал, прежде чем махать палочкой, обзываться ослом или вообще открывать рот. Роуэн бежал и уворачивался, отмахиваясь веткой в попытке выставить хоть какую-то преграду между собой и ослиным клювом.

Каждый взмах оживлял новую вещь.

Вёдра у колодца задрожали, подпрыгнули и пошли хороводом, как трое пьяных, взявшихся за руки. Старая телега, стоявшая под навесом с прошлого лета, заскрипела, повернула колесо и медленно поехала в сторону огорода. Кривобокое чучело, изображавшее человека с лицом из мешковины, вдруг вскинуло руки, словно потянулось после долгого сна, слезло с шеста и побрело прочь, шлёпая соломенными ногами по мокрой земле.

Деревенские прятались и смотрели из окон. Поселение, которое и без того жило в постоянном страхе, теперь получило новый повод для ужаса. И люди сделали то, что делали всегда: заперлись и притихли.

Оживший стог сена, который к тому моменту обзавёлся лицом, а также выросшими из спины крыльями бабочки, благоразумно решил, что здесь ему не рады. Он постоял, подумал, медленно развернулся и побрёл в сторону чащи, оставляя за собой сырой след из соломы, и выглядел так, как может выглядеть только существо, которое родилось по ошибке и знает об этом.

Братья метались по округе, пока окончательно не выдохлись.

Арден — с заячьими ушами, ослиным хвостом, птичьим клювом и перьями на шее — гонял брата по двору, тропе, соседскому огороду, через забор, мимо колодца и обратно к дому. Роуэн — белый от муки, мокрый от ливня, весь в поганках и с веткой в руке — убегал, обещая всё исправить, снова и снова взмахивая палочкой. Наконец силы кончились у обоих разом. Полуосёл замер, тяжело дыша: его бока ходили ходуном, заячьи уши прижались к голове, клюв приоткрылся, и из него валил пар. Роуэн привалился к забору, согнулся пополам и судорожно хватал ртом воздух.

Арден посмотрел на брата. Роуэн ответил ему тем же взглядом. Оба поняли одно: это ещё не закончилось.

Полуосёл опустил голову, собрался и побежал в последней попытке боднуть брата.

Роуэн извернулся и прыгнул Ардену на спину, ухватившись за заячьи уши. Длинные мохнатые локаторы словно специально были созданы для того, чтобы за них держаться, и направил химеру к дому. Мальчик заревел ослиным рёвом с примесью чего-то птичьего, но подчинился. Они вышибли то, что осталось от двери, и влетели внутрь. Волшебник-самоучка спрыгнул на пол. Арден, не успев затормозить, пронёсся через кухню и врезался в стену. От этого удара тряхнуло весь дом: сверху посыпалась штукатурка, а мука, успевшая осесть на половицы, снова поднялась густым облаком.

Мальчик отпрянул в сторону, метнулся в комнату и захлопнул дверь. Старый дубовый засов встал на место с глухим стуком. Роуэн привалился к перегородке спиной, обвёл помещение безумным взглядом — и увидел тяжёлый дубовый стол. Он привалил его к двери, подпёр спиной и осел на пол, прислонившись к дубовой столешнице, положил ветку на колени и выдохнул.

Арден бился в дверь ещё какое-то время, потом понял, что заперт и затих.

Роуэн сидел на полу, прижавшись спиной к столу. Дом замер. За окном тоже воцарился покой — гроза закончилась, небо наконец очистилось, и в прорехах облаков дрожали первые звёзды.

Так они и просидели до самого утра.