Осколки человечества. Книга I. Отсчёт

Глава 1. Свалка

Первым вернулся запах.

Мокрое железо, старая гарь и кислая сладость мусора, гниющего под дождём. Запах был чужой. Я знал, как пахнет походный лагерь, обоз, конюшня, лазарет и поле через сутки после боя. Этот не совпадал ни с чем.

Я открыл глаза.

Небо стояло низкое и ровное, без единого просвета. Я лежал на боку, на слежавшемся мусоре, и правая щека была мокрой, видимо недавно был дождь.

Вставать сразу не стал. Сначала — тело.

Я свёл и развёл пальцы. Согнул и разогнул колени. Повёл плечами. Ничего не отозвалось болью, и это насторожило меня сильнее, чем наличие боли.

Левое колено молчало. Двадцать лет оно наливалось тяжестью перед каждым дождём — с той зимы, когда подо мной убили лошадь и я неудачно вышел из-под седла. Сейчас я лежал на мокром, а колено не беспокоило.

Я поднёс руки к лицу. Два пальца, сросшиеся криво после осады, были ровные, как чужие. Кожа гладкая, костяшки ровные, ни одного старого утолщения, которые я привык находить не глядя.

Мне было сорок пять лет. Рукам было не больше двадцати пяти.

Последнее воспоминание было коротким. Карта, прижатая по углам четырьмя камнями. Донесение, которое я дочитывал в третий раз, потому что не поверил первым двум. Запах горелого масла в лампе. И белый свет — не огонь и не молния, а ровный белый свет, которого не бывает в командном шатре за час до рассвета.

Потом подо мной не стало пола, и я падал. Падение длилось дольше, чем позволяла любая высота.

Меня не ранили. Не связали, не раздели, не увезли. Меня перенесли — и по дороге отдали мне тело, в котором я воевал двадцать лет назад.

Падение не возвращает человеку двадцать лет. Значит, это сделали намеренно и с расчётом. А тот, кто считал, знал, какое тело мне здесь пригодится.

Рубаха сидела свободнее, чем должна была. Я поправил её и потянулся к левому бедру раньше, чем подумал. Ножен не было. Не было и пояса.

Я поднялся.

На этом закончилось всё, что я смог себе объяснить.

Вокруг до самого края зрения лежала равнина мусора: валы, промоины, тропы между валами. В валах стояли повозки — сотни повозок, ржавые короба на четырёх чёрных ободах. Я тронул обод: не кожа, не рог и не смола — упругий, глухой, тёплый под пальцем. Ни в одной повозке не нашлось места, куда впрягают лошадь.

Под ногами хрустело стекло, рассыпанное синей крошкой — слишком ровной, чтобы быть стеклом.

Я выбрался на вал повыше и осмотрелся.

За равниной стоял город. Дома в нём были выше всего, что я видел за сорок пять лет: в одном я насчитал шестнадцать рядов окон и бросил считать. Половина города осела внутрь себя — ровно, как оседает то, что слишком долго стояло без людей.

Ни птиц, ни собак, ни скота, ни колокола — ни того ровного гула, который стоит над любым живым городом. Только ветер в железе, длинный, на одной ноте.

Ветер — восточный, слабый. Дождь ушёл, но вернётся к ночи. Укрытий много, обзора нет: место негодное для обороны и хорошее для засады.

Вывод я сделал спокойно, потому что по-другому не умел. Я в чужом мире. Один. Без оружия и без имени, которое здесь хоть что-нибудь значит.

Оставалось проверить последнее.

В моём мире это считали пустяком — удобством, вроде хорошего слуха. Я понимал речь. Не языки: речь. Посол из-за пролива открывал рот, и вместе с незнакомыми звуками приходил смысл, ровно и без усилия, как приходит смысл строки, которую уже прочёл. Шесть языков я выучил сам, по вечерам, с чужой руки, и выучил их только затем, чтобы отвечать. Понимать мне их было не нужно.

Всю жизнь я считал это мелким везением. Здесь, на чужой свалке, я впервые понял, чем это было на самом деле — единственным, чего нельзя снять вместе с поясом и ножнами.

Если оно осталось.

Проверить было не на ком.

Я расставил задачи так, как расставлял их всю жизнь: вода, люди, крыша. Потом переставил: люди — первыми.

Свалка была живая. Медь лежала отдельно от железа, железо — отдельно от жести. Между валами шли тропы, утоптанные многими ногами и не заросшие. Под скатом кузова стояла бочка, полная дождевой воды, и края её были обтёрты руками.

Я пил долго, наклонив бочку к себе. Вода отдавала железом.

Потом я выбрал обрезок трубы длиной в предплечье. Оружие было плохое, но с пустыми руками я ходить не привык.

Тогда я услышал стук.

Металл о металл, с паузами, с повторами в одно и то же место. Осыпающийся мусор так не звучит. Так работает человек.

* * *

Я пошёл на звук низинами между валами, останавливаясь там, где мог смотреть, не показываясь.

Человек сидел на корточках у распотрошённой повозки и отвинчивал что-то в её нутре. Худой, лет под сорок, куртка с заплатами на локтях, руки в чёрном по запястья. Работал он быстро и без лишних движений — так работают там, где за спиной нет второго человека для прикрытия.

Рядом, прислонённая к колесу, стояла железная палка с деревянной накладкой — в двух движениях от его руки. Её положили так, как кладут оружие, а не как кладут инструмент, и это было единственное, что я о ней понял.

Я взвесил два решения.

Чужак, которого находят, — уже враг. Чужак, который вышел сам, — ещё вопрос.

Я положил трубу на землю, вышел на тропу и поднял открытые ладони.

Человек взял палку быстрее, чем я рассчитывал, и направил её мне в грудь.

— Стой где стоишь.

Звуки были совершенно чужими — ни знакомого корня, ни узнаваемого числа. Даже губы двигались не так, как у тех, кто говорит на языках моего мира.

Смысл пришёл вместе со звуком. Целиком. Без задержки.

Я не выдохнул только потому, что двадцать лет отучал себя вздыхать при чужих. Меня обобрали, перенесли и обманули на двадцать лет — и не тронули единственное, что стоило беречь.

— Один? — Человек не двигался. — Откуда шёл?

Я открыл рот.

Дар был при мне целиком. Не хватало второй половины — той, которую я всю жизнь добирал сам.

Я понимал каждое слово. Ответить не мог ни одним.

Всю жизнь я говорил с королями, наёмниками, пленными и посыльными, и забота всегда была одна: что именно сказать. Сейчас выбирать было не из чего. Слов не было вообще.

— Оглох? — Ствол не опустился ни на палец. — Спрашиваю: откуда.

Я показал за валы, в сторону, где очнулся, и развёл руками.

— Это не ответ.

Я повторил жест — тот же самый, чтобы стало ясно: другого не будет.

— Немой, — сказал он наконец, себе, не мне. — Или дурак. Одно другого не лучше.

Возразить было нечем.

— Подойди. Медленно.

Я шагнул вперёд прежде, чем он успел показать.

— Стой.

Я остановился.

Палка чуть дрогнула. Человек прищурился, и лицо у него сделалось другое — не испуганное, а внимательное, как у того, кто пересчитывает сдачу.

— Ну-ка, — сказал он тихо, не шевельнув ни рукой, ни подбородком. — Подними правую.

Я поднял правую руку.

Палка опустилась на ладонь.

— Понимаешь, — сказал человек. — А сказать не можешь.

Я наклонил голову, соглашаясь.

— Бывает и хуже. — Человек сплюнул. — У нас один с весны говорить перестал. Совсем.

Я понимал каждое слово и не знал главного: пустит этот человек свою палку в ход или нет. Дар давал смысл, но не давал ни мыслей, ни правды.

Человек шагнул ближе, не опуская оружия, и двумя пальцами тронул край моей рубахи. Потёр ткань. Смотрел он на неё дольше, чем перед этим смотрел на моё лицо.

— Хорошая работа, — сказал он с непонятной злостью. — Так уже никто не шьёт. И ткань не наша. — Он поднял глаза. — Откуда рубаха, тоже не скажешь?

Я не сказал.

— Ясно.

Человек отступил на шаг и махнул рукой вдоль тропы.

— Иди отсюда. Мне лишние руки не нужны. И лишние рты тоже.

Я не ушёл.

— Я сказал иди!

Я не двинулся.

Человек посмотрел на меня ещё раз, длинно, и вернулся к работе. Палку он больше к колесу не прислонял: положил на колени.

— Ну стой, — сказал он в нутро повозки. — Стой, если идти тебе некуда.

* * *

Звук человек услышал первым.

Он не поднял головы — он перестал двигаться. Рука с ключом замерла, и через мгновение он уже стоял на колене, развернувшись к проходу между валами.

Оно вышло оттуда и остановилось.

Человек по силуэту. Не человек по движению.

Предплечья были длиннее, чем нужно, и висели чуть иначе. Кожа — серая, восковая, натянутая на костях там, где у людей мягко. На плечах держались остатки одежды, вросшие в тело складками. Оно стояло слишком ровно: не переступало, не дышало заметно, не оглядывалось.

Потом повернуло голову.

Человек с оружием был ближе на пять шагов, шевелился и был виден. Оно посмотрело мимо него и выбрало того, кто стоял с пустыми руками.

Звук пошёл не из горла, а из груди, и был длиннее, чем позволяет один вдох.

Я ждал смысла — того самого, что всю жизнь приходил ко мне вместе с чужой речью.

Смысла не было.

За сорок пять лет со мной такого не случалось ни разу. Я понимал горцев, которых не понимал никто, понимал бред раненых и лепет годовалых детей. Здесь пришёл только звук — плотный, давящий, пустой изнутри.

Значит, передо мной не человек и не разумное.

Вывод занял четверть удара сердца, и я принял его как рабочий.

Оно двинулось на меня.

Ударил гром — короткий, плоский, изнутри по ушам. Я понял наконец, что за палку держал на коленях этот человек.

Существо дёрнулось от удара в грудь и не остановилось. Не пошатнулось. Не обернулось.

В него стреляли, а оно шло на меня.

Я отступал спиной, между телегами. Глаза искали не оружие — оружия здесь не было. У ближней повозки дверь висела на одной петле, отогнутая наружу. Я взялся за неё двумя руками, дёрнул вниз всем весом и сорвал.

Дверь была тяжёлая и неудобная — лучшее, что здесь имелось. Я успел поднять её ровно к удару.

Удар пришёл не так, как бьёт человек. Человек бьёт и отходит. Это вдавливало — ровно, без замаха, всем телом сразу. Сапоги поехали по мокрому. Я поставил ногу назад, нашёл ребро кузова, упёрся в него спиной и держал.

— Не держи! — крикнули сзади. — Уводи вправо, мне спину открой!

Я понял.

Это и решило всё.

Я отпустил правый край двери и шагнул в сторону, пропуская тяжесть мимо себя. Существо провалилось вперёд на полшага и развернулось за мной — и спина его открылась туда, где стоял человек с палкой.

Второй гром пришёл почти сразу.

Оно упало не как падает человек. У человека сначала подгибаются ноги. Здесь ушло всё разом, будто изнутри отпустили натянутую верёвку.

Стало тихо. В ушах звенело.

Человек подошёл, не опуская ствола, и постоял над телом дольше, чем нужно. Потом присел, подобрал в траве две горячие медные трубочки, обдул и убрал в карман. Только после этого посмотрел на меня.

— Живой, — сказал он. — Это уже о многом говорит.

Я стоял, опустив дверь на землю, и думал о другом.

Оно выбрало меня сразу, до того как я двинулся, — не ближнего и не вооружённого. В него выстрелили, и оно не обернулось. Первый удар в грудь не изменил ничего, второй в затылок закончил всё.

И последнее, самое неприятное. Человек с оружием не бросился на помощь сразу. Он ждал, пока откроется спина.

Здесь считали не врагов. Здесь считали выстрелы.

— Запомни, раз понимаешь. — Человек говорил медленно, как говорят с новичком, которого не хочется хоронить завтра. — Он выбирает одного. Одного, слышишь? Хоть стреляй в него — он тебя не бросит и на меня не переключится. Плохо, если выбрали тебя. И хорошо, если рядом есть кто-то, кто тебя прикроет.

Я наклонил голову.

— В грудь не бей. В грудь — как в стену. Бей в затылок, под самый череп.

Я запомнил дословно.

Человек ткнул себя в грудь ладонью.

— Митяй, — сказал он. — Меня так зовут.

Первое имя нового мира.

* * *

Тело Митяй оттащил за вал и бросил в промоину подальше от троп. Работал привычно и морщился: дело было не в брезгливости — мёртвое здесь притягивает живое.

— Не смотри так, — сказал он, вытирая руки о штаны. — Не хороним. Некогда и незачем.

Возвращаясь, он обошёл кузов, в который мы врезались во время боя. От удара просел борт соседней повозки и лопнул шов обшивки. Внутри, за смятым листом, лежали сухие ящики.

Я вскрыл ближний трубой.

Внутри, переложенные крошащейся бумагой, лежали три плоских круга в жёстких оправах, каждый с ладонь. Внутри оправы — серая гофрированная начинка, сложенная в мелкую гармошку, чище всего, что я видел на этой свалке. У двух оправы были смяты по краю, и гармошка разошлась. Третья была целой.

За спиной стало очень тихо.

— Мембраны, — сказал Митяй севшим голосом. — Фильтры.

Слово пришло целиком и не объяснило ничего. Я понял слово, а не вещь. Так бывало и раньше, когда чужой посол называл монету, а я не знал ни веса её, ни цены.

Митяй взял целый круг двумя руками — не как берут находку, а как берут ребёнка, — повернул к свету и очень аккуратно положил обратно.

— Целая, — сказал он. — Ты хоть понимаешь, что ты сейчас нашёл?

Я не понимал.

— За такую заплатят. — Митяй потёр лицо чёрной рукой и оставил на щеке полосу. — Хорошо заплатят.

Сколько это — «хорошо», сказано не было. Чем платят, тоже.

Тогда я сам подобрал с земли гвоздь, присел на корточки и стал царапать по железу.

Две фигурки. У левой — один круг. У правой — два круга, оба перечёркнутые. Я показал гвоздём на левую, потом на Митяя. Показал на правую, потом на себя.

Митяй смотрел на царапины дольше, чем смотрел на мембрану.

— Ты торгуешься, — сказал Митяй.

Потом помолчал и стёр рисунок подошвой.

— Нет. Наоборот.

Митяй поднял целый круг и вложил мне в руки.

— Твоя. Ты вскрыл, ты и нашёл. — И, увидев, что я не двигаюсь, добавил уже жёстче: — Не в доброте дело. С пустыми руками тебя за ворота убежища не пустят. Никого не пускают. А с этим — пустят и предложат цену.

Смятые он сунул за пазуху, поднял мешок и мотнул головой:

— Пошли. До темноты надо успеть.

* * *

Шли около двух часов.

Я считал шаги сотнями и отмечал ориентиры, как отмечал их всю жизнь: обгоревший столб с обрывком чёрного шнура, две трубы над низким корпусом, поворот у серого каменного кольца, брод через канаву. Получалось около шести вёрст. Обратную дорогу я теперь прошёл бы ночью и без провожатого.

Митяй шёл не по середине дороги, а по краю, у самых кустов. На открытых местах останавливался и слушал, прежде чем переходить.

Так ходят не по своей земле. Так ходят там, где охотятся на тебя.

Говорил он на ходу — вполголоса, больше себе, чем мне.

— Ночью уже холодно. Сентябрь. — Он поддел носком жестянку, и та отлетела в канаву. — Ты хоть знаешь, что такое сентябрь?

Я знал слово. Месяца такого в моём мире не было.

На середине пути Митяй остановился, показал на канаву:

— Вода. — Показал на куст: — Куст. — Постучал по железному боку разбитой повозки: — Железо.

Я повторил. Вышло скверно: горло держало чужие звуки, как держит непривычную рукоять непривычная ладонь.

— Ещё раз.

Я повторил. Вышло чуть лучше.

— Вода, — сказал Митяй с удовольствием. — Ну вот. Одно слово есть. К зиме может и заговоришь.

Я повторял их про себя весь остаток дороги, как повторяют счёт шагов.

На подъёме дорога вышла из кустов, и внизу открылось поселение.

Забор был собран из сваренных кузовов и листов железа, поставленных в два ряда и засыпанных между рядами землёй. Две вышки, обе с людьми. Ворота — створка из железнодорожного полотна на катках. За забором торчали трубы над длинными низкими корпусами, поднимался дым, ровно и деловито стучало железо, там работали, а не прятались.

Я посчитал, как считал всегда: дымы, тропы, развешенное бельё, длину очереди у водоразбора.

Двести пятьдесят. Может быть, триста человек должно жить в этом поселении.

Много для мира, где людей почти не осталось. Мало для обороны, если придут больше сотни тварей.

— Скважина, — сказал Митяй и мотнул подбородком вниз. — Так называется. Вода там своя, из-под земли. Поэтому и живём тут.

Поселение назвали по воде. Я отметил это отдельно, люди часто называют поселки по тому, что боятся потерять.

У ворот входящих осматривали. Женщина перед нами сама завернула рукава до локтей и повернула предплечья к свету. Её оглядели и пропустили. Никто не спорил и не обижался, видно так делали каждый день и уже который год.

— Рукава, — сказал мне человек у створки.

Я завернул рукава и повернул руки к свету, повторив чужое движение точно.

Смотрели дольше, чем остальным. Смотрели на голое предплечье так, как смотрят на пустой лист, ожидая увидеть надпись.

— Чисто, — сказал человек и почему-то не обрадовался.

Митяй кивнул на мембрану у меня в руках и сказал два слова о свалке.

— Как записать? — Человек у створки развернул тетрадь, в которой строчки шли неровно, местами поверх старых.

— Не говорит он, — сказал Митяй.

— Все сначала не говорят.

— Этот не так. Понимает всё, а сказать не может.

Человек посмотрел на меня внимательно.

— Имя, — сказал он мне прямо и медленно. — Своё. Скажи.

Я открыл рот.

Имя, которое я носил сорок пять лет, стояло у меня в горле целиком, со всеми звуками. Я мог вытолкнуть его наружу. Оно вышло бы набором чужих шумов — и легло бы в эту тетрадь так же криво, как ложится в чужой рот незнакомое слово. Здесь оно не значило ничего и никого не защищало — только строчка, за которую можно потянуть.

Я закрыл рот.

— Понятно, — сказал человек без раздражения, будто речь шла о погоде, и обмакнул перо.

Я смотрел, как на бумаге появляется ряд значков, и не мог прочесть ни одного. Я, читавший донесения с трёх границ и писавший приказы, от которых зависели жизни тысяч. Буквы были ровные, простые, явно лёгкие. И не значили ничего.

— Тихий, — прочёл человек вслух и поставил точку. — Иди.

Слово я понял.

Меня назвали по единственному, что обо мне знали, — по тому, чего у меня не было. Как называют вещь, а не человека.

Возразить я не мог.

Ворота пошли по каткам, за ними открылась улица из выпрямленного железа, запахло горячим маслом, варевом и людьми.

— Пошли, Тихий, — сказал Митяй, и слово прижилось сразу, как прижимается всё, что сказано вслух дважды.

Я шагнул внутрь и в последний раз оглянулся на дорогу.

Ни одна дорога моего мира сюда не вела.

Глава 2. Один голос

Улица внутри оказалась уже, чем обещал забор.

Два ряда кузовов, засыпанных между рядами землёй, держали не только ветер — они держали свет. Между ними шла полоса утоптанной глины в две повозки шириной, вдоль неё тянулись мостки, под ними в жёлобе бежала вода. Я запомнил, откуда она идёт.

Пахло горячим маслом, варевом и людьми. Люди смотрели ровно столько, сколько нужно, чтобы понять — чужой, при Митяе, без оружия.

Выдача была в торце улицы, в кузове, поставленном поперёк. Вместо двери — решётка. За ней на полках лежали мешки, жестянки, ремни и обувь, разложенные так, как раскладывает человек, который каждый вечер все пересчитывает.

За прилавком стояла женщина лет сорока, в мужской куртке, коротко стриженая, с лицом, на котором не отдыхала ни одна мышца.

— Норма, прими. — Митяй выложил на прилавок две смятые оправы. — И вот это.

Целую мембрану он положил рядом сам, хотя за всю дорогу Митяй ни разу не взял её у меня из рук.

Женщина трогать не стала. Наклонилась, посмотрела на свет, обошла прилавок и посмотрела снова.

— Целая. — Она выпрямилась. — Одна.

Митяй подтвердил, что одна, а на вопрос, кто нашёл, ответил одним словом и кивнул на меня.

Женщина оглядела меня коротко, как смотрят на мешок, прикидывая вес.

— Ест сегодня? С чьей доли?

— С моей.

Перо тронуло бумагу медленно и без нажима.

Оплату она пообещала после совета. Совет собирался завтра утром.

Я понял всё, до последнего слова, и не назначил своей цены. За двадцать лет через мои руки прошли обозы, откупы и выкупы за пленных, и ни разу я не отдавал ничего молча.

Спать было где — пристройка у мастерской, матрас на поддонах, чужая куртка вместо одеяла. Я лёг и не уснул.

Сначала считал, потому что по-другому не умел. Две вышки, обе с людьми, ночная смена часа в четыре. Ворота одни. Второй выход должен быть — люди с вёдрами шли не к воротам, а за мастерские. Огней — сорок с небольшим. Детских голосов мало, слишком мало для такого числа огней.

Потом считать стало нечего.

Я лежал в чужом мире, в чужой куртке, без оружия, без имени и без единого слова. Сегодня я впервые прожил сутки, не приказав никому ничего.

Я повторял губами, без звука, то, что услышал за день. Вода. Ворота. Смена. Целая. Одна.

Уснул только под утро.

* * *

— Всех, кто приходит с улицы, осматриваю я. Порядок такой. — Женщина кивнула на табурет у окна. — Раздевайся до пояса.

Ей было сорок пять, руки сухие и сильные, халат из простыни, застиранной до серого цвета. Митяй назвал её Петровной и остался у двери.

— Двадцать пять. Может, двадцать шесть. — Петровна отступила на шаг. — Тело двадцатипятилетнее, а стоишь ты, как я. Молодые так не стоят.

— Левое колено бережёшь. — Она обошла меня кругом. — А колено у тебя здоровое. Здоровее моего.

Объяснить я не мог и только выпрямился.

Она открыла тетрадь и записала вслух, как записывают при свидетеле. Шрамов нет. Ни оспы, ни ожога, ни следа от ножа. В таком возрасте так не бывает.

Митяй у двери предположил, что я из кабинетных, из тех, кто до всего этого перекладывал бумаги.

Петровна закрыла тетрадь и заметила, что кабинетные так тоже не стоят.

Мне дали рубаху и штаны из общинного, ношеные, чужого роста. Мою одежду Петровна свернула и вынесла во двор, к печи. Всё, что приходило со свалки, сжигали.

Во дворе за медпунктом стояла очередь — человек десять, тихая. Так стоят там, откуда выходят с плохими новостями. У сваренной из листов будки без окон распоряжался пожилой человек с тетрадью, тот самый, который был вчера у ворот. Входили по одному. Женщина в платке вышла и постояла, глядя в землю.

Митяй поймал мой взгляд и назвал это Открытием. Раз в месяц.

Значение я знал, но оно не помогло. Открывают дверь, рану, обоз, город. Здесь открывали что-то другое — в закрытой будке, по одному, и выходили с этим молча.

— Тебе туда рано. — Митяй отвернулся. — Тебя Глаз вчера осмотрел. Чисто.

Это было второе слово за утро, которое мне не объяснили. Уточнить я не мог.

* * *

Совет собрался над насосной, в комнате с одним окном и длинным столом, сбитым из двух дверей.

На стене висела карта.

Я увидел её еще от порога и заставил себя смотреть в пол. Карта была нарисована от руки, и я прочёл её за один взгляд. Город на севере, кольцо дорог, четыре точки по кольцу, свалка на юго-западе.

Линий я понимал больше, чем мне полагалось, а буквы — ни одной.

Меня поставили у стены, напротив окна. Я встал так, чтобы видеть дверь, и понял это только тогда, когда женщина во главе стола подняла на меня глаза. Её я видел вчера на вышке.

Она кивнула, и Митяй рассказал коротко. Свалка, шесть километров, склад, три мембраны, из них одна целая. Один Обнулённый. Дверь. Два выстрела.

Слово Обнулённый пришло целым, как приходили все слова: тот, у кого что-то сошло на ноль. Что именно, за столом не поясняли — это знали все. Я отложил вопрос к двум утренним.

Сухой человек с ключами на поясе, который отвечал за склады и ремонт, удивился, что ходили по одному. Митяй ответил, что раньше и по трое не ходили, а теперь ходят, и назвал его Ключником.

— Он держал дверь. — Женщина во главе стола не спрашивала. — Сколько держал?

Митяй ответил, что я держал дверь, пока он сам не зашёл сбоку, а спину ему открыли по своей воле, после одного крика.

Женщина повторила это слово за ним.

— Он всё понимает, Ветрова. Но не говорит.

Стало тихо. За стеной стучало железо — там работали.

Петровна доложила коротко. Здоров, руки рабочие, зубы целые, что редкость.

Ветрова сделала вывод, что меня кто-то кормил и оберегал до вчерашнего дня. Петровна ответила, что говорит только то, что сама видит, и что через несколько дней я у них не умру.

— Я тоже. — Ветрова повернулась к Митяю. — Скажи, чтобы он отошёл от стены.

Митяй велел, и я отошёл.

Ветрова перечислила факты, как перечисляют приметы. Встал лицом к двери, спиной к глухой стене. Руки держит свободно. На карту посмотрел один раз и больше не смотрит. И спросила, кто из их поселения ведет себя так же.

Никто не ответил.

— Он военный. Не искатель, не бродяга, не работник. Военный, и не первого года. Такие по свалкам в одиночку не ходят.

Я слушал и не поправлял.

Ключник заговорил о Бастионе. Три недели назад брали квоту, взяли четверых, вернулись двое, а теперь присылают подарок, который будет шпионить и считать чужие вышки.

— Этот подарок принёс нам целую мембрану и отдал её. — Норма перевернула лист. — Соглядатая, который платит за вход, я ещё не видела.

Дальше считали вслух. Ключник — зиму и лишний рот. Норма — ведомость. Целая мембрана — это четыре месяца чистой воды на всю Скважину, а работник съест за это время меньше, чем стоит один смятый круг.

— Считать я умею. — Ключи на его поясе звякнули. — Верить на слово не хочу.

Ветрова постучала костяшкой по столу и окликнула Глаза.

Пожилой человек с тетрадью сидел с краю и до этого молчал. Он осмотрел меня вчера у ворот. Чисто, совсем чисто. И хотел бы посмотреть ещё раз через месяц.

Ветрова оперлась ладонями о стол. Он не скажет, откуда он. Не назовёт имени. Не объяснит, где был вчера утром.

— Я не пускаю в дом человека, о котором знаю только, что он умеет драться. — Она посмотрела прямо на меня. — Хочешь остаться — объясни.

Это был приказ, а приказы я понимал лучше всего.

Я шагнул к столу, и в комнате шевельнулись все. Я остановился и показал ладонью на кусок угля у карты.

Ветрова разрешила движением подбородка, и уголь подали мне.

Я рисовал прямо на столешнице — как делал всю жизнь. Сначала общее, потом частное.

Свалка. Полоса города за ней. Тропа. Крестик там, где лежал я сам, и второй — там, где стоял Митяй, когда ударил первый выстрел.

Митяй подтвердил, что всё так, до шага. Ветрова ответила, что это она знает и без него.

Я стёр ладонью и начал второй.

Прямоугольник поселения. Две вышки — двумя чёрточками. То, что входит в обзор каждой, — двумя дугами. Место, где дуги не сходятся, — полоса вдоль западного ряда, шагов в сорок, между складом и мастерской, куда ночью не смотрит никто. Я поставил там третью чёрточку и обвёл её кругом.

Я положил уголь и отступил.

Ключник заметил негромко, что я у них вторые сутки. Норма поправила — одну ночь.

— Второго поста нет. — Ветрова смотрела на рисунок дольше всех. — Людей нет. — Она подняла глаза на совет. — Вот вам и ответ. Он не объяснил, кто он. Он объяснил, что умеет. За одну ночь нашёл дыру, о которой я знаю уже два года и не могу закрыть. Я не боюсь, что он нас предаст. Я боюсь, что его все станут слушать.

— Голосуй. — Ключник хлопнул ладонью по столу.

Ветрова сказала «против» первой. Ключник — вторым и тут же выговорил условие: если решат не по его, пусть держат меня до первого снега и собираются на совет снова, зимовать со мной он не подписывался. Петровна и Норма сказали «за», и Норма записала.

Глаз поднял голову.

— За.

Ветрова не изменилась в лице. Я видел много таких лиц и знал, чего это стоит. Она проиграла у себя дома, при своих, из-за немого, и не позволила себе лишнего движения.

— Тогда так. — Она заговорила короче и быстрее. — Оружия не носит. За ворота — только с Митяем. Ночью не ходит, к насосной один не подходит. Митяй за него отвечает.

Митяй отозвался первым.

— Не ты. Он. — Ветрова смотрела не на Митяя. — Понял?

Я наклонил голову.

— И запомни. — Она выговорила это ровно, будто дописывала строку в ведомости. — Если ты чей-то разведчик, я узнаю.

— За целую мембрану — шестьдесят искр. — Норма подвинула по столу тряпичный кошель. — Смятые в зачёт не идут, из них соберут одну.

Шестьдесят чего, я не знал. Знал только, что это первая плата за мою работу в этом мире и назначили её без меня.

Всю жизнь я сидел с другой стороны такого стола — это я решал, кого впустить, кого накормить и кого проводить за ворота до темноты. И ни разу не подумал, что человек у стены слышит каждое слово.

* * *

Меня поставили на разбор.

Привезённое с выхода я разбирал на четыре кучи и решал, что пойдёт в мастерскую, а что в переплав. Работал от восхода до темноты.

Воду делили на три сорта — питьевую, мытьевую и техническую, — и за смешивание питьевой с технической выгоняли за ворота. Мастерская работала, пока светло, — лампы жгут масло. «Искра» — это и мера масла, и суточный паёк, и цена часа работы.

И я собирал слова.

Это оказалось труднее всего, что я делал в жизни, и унизительнее. Смысл приходил сам и уходил так же легко. Повторить услышанное я не мог — рот делал не то, что слышало ухо. В памяти держалось только то, что я слышал несколько раз и от разных людей и мог привязать глазами слово к вещи. Сказанное однажды к утру рассыпалось обратно в шум.

Вода. Хлеб. Ворота. Смена. Паёк. Искра. Свалка. Скважина.

Ветрова пришла посмотреть на третий день. Она велела перенести ящики к посту у ворот и осталась стоять так, чтобы видеть моё лицо. Ей нужно было увидеть, куда я взгляну — на смену караула, на замок, на створку. Я не посмотрел ни разу — знал всё и так со вчерашнего дня.

— Плохо. — Она дождалась, пока я выпрямлюсь. — Работник на твоём месте хоть раз да оглянулся бы на ворота. Ты не оглянулся. Тебе это уже не надо.

И ушла.

В тот же вечер у костра двое мальчишек играли. Один шёл, растопырив руки, не смотря по сторонам, второй кричал «в затылок бей, в затылок!»

Я вспомнил очередь у будки без окон и лица тех, кто оттуда выходил. Вопросов у меня было больше, чем слов.

На четвёртый день я попробовал говорить сам. Вечером, один, у бочки, я набрал воздуха и сказал «вода».

Вышел чужой сдавленный звук, в котором не было ни начала, ни конца. Повторять я не стал. Слово, сказанное неверно, хуже молчания. Молчание объяснят потом, кривое слово — нет.

Лучше всех меня учила старшая дочь Митяя.

Ей было пятнадцать, звали Улей, и никакого почтения к взрослому мужчине, который не умеет говорить, у неё не было. Она садилась на перевёрнутый ящик и тыкала пальцем. «Же-ле-зо. Мед-ная. Гвоздь. Не гвоздь, ты чего, это костыль». И смеялась, когда я повторял за ней ртом, беззвучно, как рыба.

Уля называла вещь и тут же звала кого-то второго — мать, семилетнего брата Сеню, мужика с переплава, — чтобы они повторили. Она делала это из озорства и не знала, что делает единственное, что мне помогало. Никто и никогда не учил меня быстрее.

К седьмому дню слов стало тридцать шесть. Я считал их, как раньше считал шаги.

* * *

На седьмой день Митяй пришёл на разбор злой и увёл меня от ящиков, не сказав куда.

У прилавка он остановился, посмотрел на Норму, потом на меня и спросил, сколько мне дали за целую мембрану.

Я вынул кошель.

— Шестьдесят. — Норма не подняла головы. — По решению совета.

— По решению. — Митяй облокотился на прилавок. — Норма. Сколько Бастион платит за целую мембрану?

Перо остановилось.

— Двести сорок.

— Двести сорок. — Митяй повернулся ко мне. — Понимаешь? Тебе дали четверть. Не из-за жадности, а потому, что ты не можешь требовать больше.

Обижаться было не на что. Тот, кто не может назвать свою цену, стоит ровно столько, сколько за него скажут другие. Меня обвели за один день, при свидетелях, и все пятеро были уверены, что поступили честно.

В своём мире я назначал цену городам. Здесь мою цену назвали за меня.

— Ладно. — Митяй сбавил голос. — В другой раз говорить буду я.

Я покачал головой и подошёл к прилавку. Положил кошель и стал показывать. Мясо — всю козлятину, что висела у Нормы за спиной на крюке. Муку — мешком. Яйца — четыре пальца. Потом провёл ладонью на высоте пояса, ниже, ещё ниже и показал на Митяя.

Норма поняла сразу. Всё это шло в дом, где меня кормили с чужой доли.

Она пересчитала вслух. Туша — тридцать искр, мешок муки — двенадцать, яйца — четыре.

— Тут шестьдесят. — Она подняла на меня глаза. — Тебе бы их хватило на два месяца. Всё?

Я кивнул.

— Дурак. — Лицо у неё не двинулось. — Яблоки будешь?

Яблок я не понял, пока она не достала одно из ящика — мелкое, жёлтое, с бурым боком. Их возили с юга раз в месяц и продавали втрое дороже веса — по искре за штуку.

Я показал восемь пальцев.

— Записываю на сегодня. — Перо пошло по бумаге. — Осталось шесть искр. Не благодари, я стараюсь не для тебя. Я за то, чтобы дети Митяя поели мяса.

Полтуши хватит впрок и на засолку, мешка муки — на две недели печева. Один ужин столько не стоил. Я платил не за ужин.

За столом у Митяя нас было шестеро.

Сам Митяй. Его жена Марина, тихая женщина под сорок, до всего этого медсестра, а теперь при Петровне. Уля. Сеня — этот ел молча и быстро, как едят там, где могут отобрать. Младшая, Лида, полутора лет, названная в честь Митяевой матери, которую она уже не увидит. И я.

— Марина, ставь всё. — Митяй сел к столу первым. — Сегодня не экономим.

Мясо было жёсткое и пахло на весь дом. Лепёшки Марина пекла тут же, из муки. Уля обожгла пальцы и облизала их, мать шлёпнула её по руке. Младшая сидела у отца на коленях и грызла яблоко двумя зубами.

* * *

Сеня понял, что наелся, не сразу.

Обычно он переставал есть, когда на тарелке оставалась одна крошка и мама говорила, что больше нет. Сегодня мясо не исчезало после первого куска. Лепёшка лежала рядом, и никто не отодвигал её к младшей сестре, не говорил оставить на утро. Сеня ел медленнее, проверяя, не кончится ли всё внезапно.

Живот стал тяжёлым и тёплым. От этого Сеня сначала насторожился: так бывало перед болью. Но отец подвинул ему ещё мяса, и никто не забрал тарелку. Сеня доел всё и долго сидел, положив ладони на колени, чтобы случайно не попросить добавки раньше времени.

Яблоки с юга привозили раз в месяц. Сеня знал, сколько всего можно было получить за одну искру, и яблоко обычно берегли дольше, чем хорошие слова. Лида вцепилась в плод двумя зубами. Сеня ждал, что после первого укуса мать остановит её. Никто не остановил. Когда от яблока осталась только влажная сердцевина, он смотрел на неё и не верил, что редкая вещь действительно исчезла в их доме за один вечер.

* * *

Сеня родился до всего этого. Прежний мир он помнил кусками — свет, который включался сам, и сладкую воду в бутылке, — и рассказывал эти куски из памяти осторожно, будто сам им не верил. Взрослые слушали и не поправляли.

— Она у нас одна такая. — Митяй поймал мой взгляд на младшей. — За три года тут родился один ребёнок. Один. Рожать здесь — решение совета, и совет уже два раза отказывал.

Я смотрел на это и почти не ел. Здесь не говорили «спасибо» за еду. Говорили «сочтёмся», и это было точнее.

— В октябре мне шестнадцать. — Уля не отрывалась от лепёшки. — Пойду с бабами на первое.

За столом ничего не изменилось, но что-то стало другим. Митяй перестал жевать на один удар сердца дольше нужного.

— Успеется. — Марина не подняла головы от сковороды.

— Всем шестнадцать, и мне шестнадцать.

Митяй повторил за женой то же слово, и стол замолчал.

Я обдумывал третий раз за неделю. Будка без окон, очередь, лица на выходе — и девочка, которой в октябре шестнадцать, и двое взрослых, которые предпочли бы, чтобы октября вообще не было.

В моём мире тоже считали дни до совершеннолетия. Считали радостно.

Потом дети ушли спать, и Митяй налил себе и мне чего-то мутного, пахнущего дрожжами.

— И вот ещё. — Митяй повертел кружку. — Ты мне спину открыл там, на свалке. Я ждал, пока он к тебе повернётся. Ты это понял тогда же, я видел. Говорю, чтобы ты знал, как я считаю. В другой раз сделаю так же.

Я кивнул.

Во дворе ночь была ясная, над забором стояли обе вышки — чёрные, с людьми. За складом глухо работал насос.

Меня оставили тут с перевесом в один голос.

Мою работу оценили в четверть цены и заплатили — по совести тех, кто платил. Меня накормили с чужой доли, а я вернул это за один ужин и услышал, что я дурак.

Я понимал здесь каждое слово и не мог сказать ни одного.

Долгие годы я выигрывал войны разговорами — тянул время, обещал, ссорил, отказывал. Всё это осталось в мире, где меня слышали.

Я выбрал первое слово быстро.

Не «вода». Не «хлеб». Не «спасибо».

Нет.

Я повторял его в темноте, беззвучно, всю дорогу до пристройки. Оно не давалось — но теперь я знал, ради чего буду ломать себе рот.

Глава 3. Дальний склад

Я проснулся с затёкшей спиной.

Под правой лопаткой лежала складка матраса. В щель над дверью проходил свет. На свету медленно поворачивалась стружка, застрявшая в паутине.

Митяй дважды стукнул в косяк.

— Вставай, Тихий. Ключник нашёл тебе работу поумнее.

За стеной трижды ударили по железу. Четвёртый удар вышел глухим.

Я сел и взялся за сапоги. На левом разошёлся шнурок. Вчера я заметил потёртое место и оставил до утра. Пришлось связать концы. Толстый узел я протолкнул в отверстие ногтем.

Митяй стоял в дверях с двумя свёртками.

— Марина дала. Ешь на ходу, а то он передумает.

В тряпке лежали лепёшка и кусок вчерашнего мяса. За неделю у разбора руки приобрели мелкие порезы. Мясной сок щипал правую ладонь.

Я показал на свёрток Митяя, потом на его дом. Он понял и покачал головой.

— Детям осталось. Муку ты купил с запасом.

Ключник стоял перед мастерской над разобранным железным корпусом и держал круглый предмет с трубкой. Под стеклом застряла стрелка.

Мне он протянул его сразу.

— Манометр. Давление показывает. Этот врёт.

Я повернул вещь к свету. По ободу шли короткие черты и значки. Стрелка остановилась между двумя длинными делениями. Трубка снизу была открыта.

Ключник постучал ногтем по крайнему значку.

— Без давления стрелка должна стоять на нулевом делении. Следом единица — один бар. Этот и на столе давление находит. С ним только до аварии работать.

Он провёл пальцем от овального значка к следующему, похожему на короткий колышек. Я запомнил оба. Название меры давления пока ни с чем не связывалось.

Ключник придвинул маленькую железную деталь с резьбой.

— Переходник. Сначала сравни отверстие, потом резьбу. Совпало — бери. Стрелку пальцами не двигай, от этого прибор точнее не станет.

Я вернул ему манометр. Он обернул его тряпкой и сунул Митяю в сумку вместе с переходником.

Я переставил сумку подальше от края верстака.

Ключник достал лист с рисунком дороги, проклеенный на сгибах. Я развернул его так, чтобы нарисованные ворота оказались с той стороны, где стояли настоящие.

От ворот линия шла к свалке, огибала две длинные постройки и упиралась в ограду. За оградой было отмечено три прямоугольника. Ключник положил палец на средний.

— Дальний склад. До обвала там насосы держали, арматуру, приборы. Зимой Митяй оттуда уплотнения принёс. Манометры тогда не нужны были.

— Зимой туда через стену ходили, — заметил Митяй. — Сейчас посмотрим, что осталось от стены.

Я показал на карту и на наши ноги. Митяй назвал расстояние — около восьми километров, если старый проход уцелел. Ключник хотел получить исправный прибор сегодня. Пока насос работал по второму, последнему.

Я провёл пальцем по обратной дороге. Между свалкой и оградой можно было срезать через пустой двор. Экономия получалась небольшой, зато из двора выходили сразу к знакомой канаве.

Митяй прикрыл этот участок ладонью.

— Через двор обратно не пойдём. Там с верхних окон весь асфальт виден. Лучше лишний километр.

Я убрал палец. Он знал землю, по которой водил людей. Я видел несколько линий на бумаге.

Перед уходом Ключник выдал мне короткий железный лом. Тот хорошо сидел в руке.

Я приподнял его, проверяя вес. Ключник следил за мной и наконец забрал лом обратно. Вместо него дал два полотняных ремня.

— Ветрова увидит, мне потом слушать. Будешь носить.

Митяй спрятал улыбку, затягивая сумку. Я продел руки в ремни и поднял пустой ящик. Ключник проверил дно и разрешил взять.

* * *

У ворот ждали четверо взрослых. Женщина держала за руку мальчика лет пяти, двое мужчин присели у ограды. Четвёртый стоял отдельно и подтягивал рукав за рукавом, хотя ткань уже доходила до локтей.

Ему было лет шестнадцать или семнадцать. Длинные руки, острые плечи, шея в обтрепавшемся вороте. Он заметил ящик у меня на плече и придержал калитку, чтобы я не стукнулся углом.

— За воротами ручка другая, — сказал он. — Поднимешь, потом тяни. Здесь все сначала дёргают.

Я кивнул. Он отступил к стене.

Митяй узнал его только со спины.

— Гвоздь? Ты чего на разбор не пришёл?

— Мать у Петровны. Ногу опять раздуло.

— Марфе же велели ещё неделю дома сидеть.

Гвоздь опустил рукава, потом снова закатал. На предплечье у него засохли две длинные царапины. Он выковыривал из одной грязь ногтем, пока Митяй не отвёл его руку.

— В мастерскую пошла. Я её обратно вёл. Теперь моя очередь к Глазу.

Очередь двигалась к той же закрытой будке. Мужчина вышел из неё, застёгивая рубаху. Женщина с ребёнком прошла следом, мальчик остался снаружи. Он стал обводить носком сапога головку болта в настиле.

Я поставил ящик и подвинул к нему. Гвоздь сел. Колени оказались выше пояса.

— Тебя Митяй со свалки привёл? Мать рассказывала.

Я подтвердил. Он уступил половину ящика. Для двоих места было мало, я остался стоять.

С вышки позвали Гвоздя и спросили, зайдёт ли он вечером на пост. Он поднял голову.

— Зайду. После Открытия.

Митяй оглянулся на вышку, потом на него.

— Мне семнадцать лет. Я на посту месяц стою, — сказал он. — Мать знает.

Митяй поправил ремень винтовки. Я помнил, как в семнадцать получил место среди взрослых. Гвоздь к своему месту ещё примерялся. Сидел, положив руки на колени, и следил за дверью будки.

Оружие на плече Митяя за неделю получило для меня название. Я видел, как он чистил винтовку, загружал патроны, проверял рычаг возле спуска. Каждое действие совершал в одном порядке. Когда я тянулся ближе, отворачивал ствол.

Из будки вышел Глаз. Остановился у двери, выслушал доклад с ворот. Митяй назвал маршрут и обещал вернуться до темноты.

— Десятое сентября. Два человека на дальний склад, — повторил Глаз, записывая. — Оба вернулись — оба отметились.

Он посмотрел на меня, дожидаясь кивка, и только потом перевернул страницу. Гвоздя вызвали следующим. Тот поднялся, провёл ладонью по ящику, смахивая пыль, и вернул его мне.

Дверь будки закрылась. Я услышал короткое распоряжение снять рубаху. Дальше дерево и железо удержали голоса.

Мы вышли за ворота. Митяй задержался, пока створка проходила мимо, и спросил дозорного, давно ли к складам ходили искатели. Тот назвал две пары за последние десять дней. Обе вернулись с металлом. О большом складе ничего не говорили.

Я запомнил две пары и десять дней. За десять дней дорога могла стать чужой.

* * *

К ограде мы подошли после полудня.

Последний километр шли вдоль канавы. Ящик цеплялся за ветки и бил по затылку. Я спустил его ниже, дальше нёс на пояснице. У левой пятки нагрелась кожа.

Митяй дважды останавливался. Один раз присел рядом со следом сапога. В углублении стояла вода, края оплыли после дождя. Он выпрямился и пошёл дальше.

За обрушенной трубой началась бетонная ограда. В нижней части одной плиты темнел пролом, наполовину засыпанный землёй.

Митяй показал на пролом.

— Проход засыпало. Ползти придётся. За стеной тихо, сначала я.

Я положил ящик, подошёл к пролому и осмотрел соседние плиты. С края стены свисал обломок бетона величиной с голову. Его держал железный прут. Я придержал Митяя за плечо и показал вверх.

Он отступил. Мы взялись за обломок вдвоём, опустили в траву. Прут лопнул с тихим щелчком. Митяй спрятал его конец под остатки стены.

За оградой было три корпуса, как на рисунке. Первый выгорел. От дальнего остались стены и половина кровли. Средний стоял целым. Его окна начинались выше человеческого роста, а под ними тянулась площадка для разгрузки.

Митяй указал на тёмный прямоугольник под навесом.

— Через ту дверь. Большие ворота зимой не открылись.

Я посмотрел на двор. От пролома до площадки — шагов тридцать пять. На пути лежала перевёрнутая металлическая тележка. Слева от неё можно было спрятаться за грудой поддонов. Справа открывалась полоса асфальта до самого выгоревшего корпуса.

До двери мы дошли вдоль стены. Я держал ящик перед собой, чтобы его угол не скрёб по бетону. Митяй приподнял дверь за ручку, потянул. Нижний край прошёл над полом, оставив в пыли полукруг.

Внутри пахло сухой резиной и птичьим помётом. Под потолком висели длинные белые короба, местами пустые. Свет проникал через верхние окна и обрывался на рядах стеллажей. Митяй достал маленькую лампу, нажал пальцем сбоку. Из лампы вышел ровный луч.

Я уже видел такой свет у Петровны. С ним можно было пройти ночью через чужой лагерь, если закрывать луч ладонью. Я проследил, как это сделал Митяй у окна.

— Под ноги смотри. В середине канава, доски гнилые. Приборы в задней комнате, за сеткой.

Я поставил ящик у двери, под нижней полкой. Обратный проход оставил свободным.

Склад я читал по тому, чего здесь не было. На передних стеллажах сохранились тяжёлые корпуса, ржавые трубы и открытые коробки с одинаковыми кольцами. Всё, что уносилось в одной руке, выбрали. На полу остались длинные следы от волочения. Следы сходились к нашей двери.

Мы миновали канаву по железному листу, положенному поперёк. Он прогнулся под Митяем, но выдержал. Я наступал по краю, над опорой, и смотрел, куда поставлю ногу дальше.

Комната за сеткой оказалась заперта. На двери висела цепь. Звенья темнели от масла, внизу лежала капля, ещё не впитавшая пыль. Замок блестел там, где в него вставляли ключ.

Митяй остановился так резко, что я едва не задел его плечом. Он посветил вниз, отвёл лампу и присел у замка. Цепь трогать не стал.

— Зимой открыто было.

Я взял его за рукав и указал сквозь сетку. За ней стояли ровные ящики. Между ними оставили проход, пол подмели. У стены лежали свёрнутые ремни, над столом на гвозде висела куртка. Рукава были заправлены внутрь, как их заправляют, уходя на несколько часов.

Ключник послал нас в место, которое помнил. С зимы здесь успели смениться хозяева.

Митяй убрал свет. Мы постояли в полутьме и прислушались. Из дальнего угла капало. За стеной прошелестела осыпавшаяся земля. Шагов я не слышал.

На полу между стеллажами тянулась узкая чистая полоса. Я заметил её по ровному краю пыли. Полоса вела к другой двери, скрытой за поворотом. Мы с Митяем переглянулись. Он показал назад.

До нашей двери оставалось около сорока шагов. Следовало пройти их сразу.

Митяй первым пересёк канаву. Я придержал лист рукой, чтобы он не зазвенел. Край вошёл в старый порез на ладони. Пришлось разжать пальцы и прижать металл основанием кисти.

У выхода он достал лампу ещё раз и посветил под нижнюю полку. Ящик стоял там, куда я его задвинул. Митяй протянул его мне. Мы уходили с пустыми руками, и я был согласен заплатить за этот выход дорогой и стёртой пяткой.

* * *

На площадке перед дверью стало светлее. Солнце пробилось через облака и положило поперёк двора белую полосу.

Митяй остался у стены и посмотрел на пролом. Я встал рядом. За оградой шевелились верхушки кустов. Стекло в верхнем окне выгоревшего корпуса держалось одним треугольником и подрагивало на ветру.

Я поднял ящик, примеряясь к ремням. Нижний ремень перекрутился. Пришлось нагнуться и вытянуть его из-под доски.

В раму над моей головой ударило.

Сухая щепка хлестнула по щеке. Я отпустил ящик и уже повернулся к двери, когда со стороны дальних корпусов пришёл глухой хлопок. Митяй схватил меня за ворот и стащил с площадки.

— Ложись!

Я ударился коленями об асфальт. Ящик упал рядом, раскололся о ступеньку. Одна доска отлетела во двор. Я смотрел на неё, пока Митяй вдавливал мне голову под край бетонной площадки.

Звук пришёл следом за ударом. Щепка застряла у меня под скулой. Я вытащил её, и пальцы стали скользкими.

Над нами щёлкнуло. С края площадки посыпалась белая крошка. Митяй переставил локоть, прижал винтовку к груди и показал мне кулак. Я замер.

Мы лежали в узкой тени. От моей спины до нижнего края площадки оставалось не больше ладони. Бетон прикрывал нас со стороны двора. Справа площадка заканчивалась, дальше начинался пустой асфальт.

Митяй медленно подвинулся ко мне. Его губы были почти у моего уха.

— Сверху бьёт. Тот корпус, где труба. Пока голову не поднимай.

Я посмотрел туда из-под его плеча. За оградой, через два пустых двора, виднелась крыша с остатком трубы. От двухсот пятидесяти до трёхсот пятидесяти шагов, если дворы были одинаковой ширины. Я искал движение у края крыши. В окнах под ней оставалась темнота.

Водосточная канава шла к углу склада и пропадала под грудой поддонов. Оттуда до пролома было несколько перебежек. Ближайшая тележка лежала колёсами ко мне. Железный бок возвышался почти до пояса.

Я коснулся руки Митяя, показал на канаву. Он проследил направление и отрицательно качнул головой.

— За углом простреливается. Доползём до двери. Внутрь.

Дверь оставалась в двух шагах у меня за спиной. Чтобы попасть в неё, надо было приподняться над площадкой. Митяй уже отодвигал приклад, собираясь высунуть ствол. Он мог выстрелить в окно и дать мне время подняться.

Вчера Митяй кормил младшую дочь с колен, сегодня собирался показывать голову тому, кого мы оба не видели.

Я просчитал путь до тележки. Четыре шага пригнувшись, пятый — на земле. Её железный бок закроет меня целиком. Из-за него я смогу посмотреть на окна и дать Митяю знак. На свалке железная дверь выдержала удар, от которого меня сдвинуло вместе с сапогами.

Я показал ладонью, чтобы он оставался внизу. Митяй поймал меня за рукав. Я выдернул руку и перекатился к краю площадки.

На третьем шаге подошва заскользила по осколкам. Я оттолкнулся ладонью от асфальта и упал за тележкой. Лёжа на боку, подтянул колени. Под краем площадки виднелся ботинок Митяя.

Он что-то крикнул. Я поднял руку, показывая, что добрался.

В железном боку тележки возникла дырка.

Меня ударило под левую ключицу. Рука, которую я поднял, опустилась сама. Я попытался вдохнуть и почувствовал, как внутри груди что-то сдвинулось с мокрым хрипом. Следом дошёл звук.

Я смотрел на дырку. Её края были загнуты ко мне. Бок тележки закрывал меня от окна. Пуля прошла через железо.

Восемь дней я жил рядом с оружием этого мира. Видел пробитое тело. А укрытие выбрал по тому, как железо держало удар руками.

Митяй выстрелил. Под площадкой отозвалось долгое эхо. Я хотел показать ему, чтобы оставался на месте. Пальцы скребли асфальт, кисть не поднималась.

Он добрался до меня по канаве. Я увидел его локоть, потом лицо. На щеке тянулась чёрная полоса. Он сжал мою рубаху под ключицей, и боль прошла через спину до самой поясницы.

— Смотри на меня. Тихий, сюда смотри.

Воздух входил всё короче. Я начал считать вдохи и потерял счёт на шестом. Митяй тянул меня за ворот. Голова ударялась о бортик канавы, под лопатки набивался песок. Тележка медленно уходила из поля зрения.

Я успел разозлиться на собственную руку. Она лежала поперёк груди и мешала Митяю прижать рану. Здоровая, молодая рука. Утром я проталкивал ею узел в отверстие сапога.

Митяй остался совсем близко, но лицо его исчезло. Я ещё чувствовал пальцы, сминавшие рубаху, и хотел удержать хотя бы их.

Потом отпустило.

* * *

Под правой лопаткой лежала складка матраса.

Я рванулся вверх и ударился затылком о стену. Вдохнул, захлебнулся воздухом, сорвал ворот рубахи. Левая рука слушалась. Под ключицей была кожа. Я провёл по ней ногтями и вдохнул ещё раз. Рёбра поднялись свободно. Я всё равно дышал открытым ртом.

За дверью дважды стукнули в косяк.

— Вставай, Тихий. Ключник нашёл тебе работу поумнее.

Я смотрел на дверь. В щель над ней проходил свет. Стружка в паутине медленно поворачивалась. За стеной трижды ударили по железу. Четвёртый удар вышел глухим.

Митяй вошёл с двумя свёртками и остановился. Я сидел на матрасе, вцепившись обеими руками в рубаху. Он сделал шаг, положил свёртки и присел рядом. На его лице не было чёрной полосы.

Я взял его за запястье. Держал слишком крепко, понял по тому, как он разжал пальцы. Ослабил хватку.

— Тихий? Дурное приснилось?

Я посмотрел на его сумку. Она лежала у порога, пустая, без свёрнутого манометра. Под матрасом стояли сапоги. Шнурок на левом держался на потёртом месте, целый, без узла.

Я нагнулся, вытянул его из отверстия и потянул за концы. Шнурок лопнул там, где лопнул утром. Обрывок остался у меня между пальцами.

Митяй сказал ещё что-то. Я слышал смысл и не мог удержать его. Правой ладонью я трогал щёку, грудь, шею. От щепки ничего не осталось. Старый порез на ладони снова закрылся, края слиплись.

Митяй поднялся за водой. Я отпустил его и опёрся о матрас. Ворот рубахи упал на грудь, левый рукав съехал к локтю.

На внутренней стороне запястья стояли четыре значка.

Я потёр кожу большим пальцем. Провёл по ней краем одеяла. Значки оставались на месте, ровные, тёмные, с одинаковыми промежутками. Кожа под ними была обычной. Я не чувствовал ни боли, ни жара.

Первый значок я видел на манометре. Ключник называл его единицей. Три следующих были нулями. Я прочёл число, которому научился за несколько часов до смерти.

1000.

Митяй вернулся с кружкой. Я опустил рукав и принял воду обеими руками, чтобы не расплескать.

До склада нам предстояло пройти около восьми километров.

Глава 4. Открытие

Кружка стукнула о зубы. Я отвёл её и поставил на пол, придерживая второй рукой.

Митяй поднял свёртки с матраса. На тряпке темнело пятно мясного сока. Через несколько часов этой рукой он будет зажимать дыру у меня под ключицей.

Я оттянул левый рукав и поднёс запястье к его лицу.

Митяй повернул мою руку к свету. Провёл большим пальцем по четырём значкам, поднял глаза. Я ткнул в число ещё раз.

— Чешется? Покраснения вроде нет. Петровне покажешь.

Я покачал головой. Он положил мне на колени лепёшку и поднялся.

— Ладно, отлежись. На склад сам схожу. Ключнику прибор сегодня нужен.

Я схватил его за рукав. Митяй остановился, посмотрел на лепёшку.

— Съешь хоть половину. Потом принесу горячего.

Он потянул руку к дверной ручке. Жест, которым я пытался его удержать, он уже объяснил себе. Я набрал воздух, прижал язык, как учила Уля, и вытолкнул слово.

— Нет.

Митяй замер у двери. Звук вышел грубым, слишком коротким, но он понял.

— На склад не ходить?

Я кивнул. Потом показал на запястье, на глаза и в сторону ворот. Митяй медленно убрал руку с ручки.

— К Глазу?

Оборванный шнурок я стянул узлом. Митяй ждал у двери.

У будки Гвоздь уступил нам место. Он ещё не сидел на ящике, который я должен был принести из мастерской. Я успел изменить утро.

Глаз вышел, выслушал Митяя и впустил меня одного.

В будке стояли стол и два табурета. Свет проходил через стекло под крышей. Глаз закрыл дверь на задвижку.

— Рукава до локтей. Лоб открой. Рубаху расстегни до груди.

Глаз осмотрел правую руку, затем левую. Подвинул мой табурет под свет и достал тетрадь в плотной обложке. При нашем первом знакомстве он писал в другую.

— Метка. Тысяча дней. Увидел сегодня?

Я кивнул.

Глаз записал число. Рядом появились незнакомые буквы. Он подержал руку над бумагой.

— Круглых чисел не бывает.

Я потёр запястье. Значки оставались тёмными даже в тени моей ладони. Глаз накрыл их краем рубахи, подождал, пока я посмотрю, и убрал ткань.

— Через одежду не видно. Ни тебе, ни мне. Метки видят только отмеченные. У меня своя, поэтому я смотритель. Теперь и ты сможешь увидеть чужую, если её откроют.

Митяй искал воспаление на здоровой коже. Число, в которое я тыкал пальцем, он увидеть не мог.

Глаз положил ладонь на журнал, закрыв строку. Манжеты у него были застёгнуты на обе пуговицы.

— Число показывает, сколько полных дней осталось до нуля. За сутки уходит один день. При нуле начинается превращение в Обнулённого. В те же сутки. Точного часа никто не знает.

За дверью Гвоздь объяснял кому-то, что успеет до смены. Я вспомнил клочья одежды, вросшие в плечи твари на свалке. Она тоже когда-то одевалась по утрам и могла закрыть своё число рукавом.

— Метка бывает на запястье, над сердцем или на лбу, — продолжил Глаз. — Поэтому открывают все три места. До шестнадцати лет её нет. После может появиться в любой день. Чистым пришёл вчера — сегодня покажешь снова.

Я указал на своё число и на ворота. Глаз дождался, пока я опущу руку.

— С тысячей дней остаёшься. Когда срок идёт на последние недели, совет назначает уход. Норма выдаёт еду в дорогу. До нуля человек должен быть далеко от жилья.

Открытие давало поселению время убрать будущую угрозу за стены. Моё место возле печи тоже имело последнюю дату.

— Твоё число сообщу совету. Остальным говорить не обязан. Если увидишь чужое, здесь его тоже вслух не называют.

Глаз дождался моего кивка, закрыл тетрадь и убрал её в ящик. Ключ остался у него на шнурке под рубахой.

Митяй ждал снаружи. Мимо него прошёл Гвоздь, расстёгивая ворот. Я впервые понял, чего именно он здесь ждал.

Петровна встретила нас у медпункта, пересчитала удары сердца. Митяй рассказал про утро и про то, как я дышал.

— Сегодня останется здесь. Манометр подождёт до завтра.

Она уложила меня на узкую кровать у окна. Под голову положила сложенный халат. Я ещё успел заметить на столе миску с отколотым краем и нитку, прилипшую к её мокрому боку. Потом закрыл глаза.

* * *

Я просыпаюсь на кровати у окна и сразу трогаю грудь. Под пальцами сухая рубаха.

Петровна убирает ладонь с моего плеча.

— Шесть часов проспал. Митяй три раза приходил. За воротами сегодня делать нечего, дождь начинается.

За окном хлопает железный лист. Я жду, пока дыхание не выровняется, и сажусь.

На запястье всё ещё тысяча дней.

Митяй приходит до вечерней раздачи. Я прошу бумагу жестом и рисую склад. Боковую дверь, канаву, сетчатую комнату с цепью. Потом вывожу площадку снаружи и тележку, за которой остался лежать.

Митяй перестаёт жевать, когда я черчу цепь.

— Ключник тебе другую карту показывал? Внутреннюю?

Я качаю головой. Митяй приводит Ветрову. Я добавляю корпус с трубой и линию от него к тележке. Ветрова придерживает лист, который сквозняк тянет со стола.

— До выяснения на дальний склад не ходить. Сорока, узнаешь про обход с востока. Чужак идёт только с тобой.

Она уносит рисунок. Мне остаётся клочок бумаги с отпечатком мокрой миски.

В следующие дни дождь заливает низкие проходы. Митяй расспрашивает искателей, и мы строим дорогу с другой стороны складов. Ключник ставит насос на перерывы. Запасной манометр ищут на разборе и возвращаются с пустыми руками.

Я сплю по часу, иногда по два. Просыпаюсь от мокрого хрипа, прижимая ладонь к ключице. Петровна записывает часы. Дольше трёх часов подряд у меня не выходит. Я добираю сон днём и продолжаю работать, пока руки справляются.

Каждый день после полудня я смотрю на запястье и сверяю число с тем, что вчера написал Митяй. Так у меня появляются остальные цифры. Я учусь читать собственную убыль раньше, чем имена тех, с кем ем.

После полудня восемнадцатого сентября мы выходим к складам с востока. После пробуждения в медпункте прошло восемь суток. На руке остаётся 992 дня.

До корпуса с трубой около четырёхсот метров. За насыпью можно подойти к задней стене. Митяй смотрит на окна в маленькую зрительную трубу, которую принёс с поста.

— Снайпер, если он там сидит. Стрелок на дальнее расстояние. Через двор не побежим. Сначала найдём его.

Я забираю трубу. Внутри всё оказывается близко. Ветер приподнимает ткань в окне под трубой. За тканью есть ровная горизонтальная линия, слишком высокая для подоконника. Оттуда видны дверь склада и площадка.

Митяй показывает на бетонную опору у канавы. За ней мы сможем спуститься и доползти до стены.

Я беру с земли кусок железа и выставляю его из-за бетона на высоте головы. Жду. Ветер шевелит ткань в окне, больше ничего не происходит.

Снайпер различает человека и железный обломок. Это следует учесть до следующего движения.

Митяй спускается в канаву. Я придерживаю его сумку, но пальцы плохо слушаются. Пряжка ударяет о бетон.

Внизу поднимается голова.

Я вижу плоский лоб, ухо, прижатое к щеке складкой кожи. Существо выбирается из-под старой трубы и тянется к Митяевой ноге.

Винтовка упирается стволом в землю. Митяй пытается развернуть её, но Обнулённый уже держит его за голень.

Я бью железным обломком по руке. Пальцы разжимаются. Существо выпускает Митяя и разворачивает голову ко мне. Из пасти выходит густой сиплый звук. Я понимаю только близость удара.

Мы падаем в канаву вместе. Левое колено упирается ему в грудь. Он хватает меня за локоть, притягивает к себе. Я выворачиваю руку и бью острым концом обломка под основание черепа.

Первый удар скользит по кости. Со вторым железо входит глубже. Существо дёргается и наваливается мне на ноги. Я удерживаю обломок обеими руками, пока оно не перестаёт двигаться.

Митяй подтягивает меня за ворот ближе к опоре. Нога остаётся под телом Обнулённого. Из разодранного локтя течёт кровь. Я зажимаю рану рукавом, закрывшим запястье.

— Сиди. Сейчас отползём.

Над бетоном появляется край его плеча. Я дёргаю Митяя к себе. Камень у его головы лопается, и только потом доходит хлопок.

Стреляют справа от окна, которое я выбрал. В соседнем пролёте отходит тёмная занавеска. Я успеваю увидеть светлую кисть, удерживающую её снизу.

Я показываю Митяю новое окно и лаз под опорой. Землю вымыло дождём. Он проползёт. Мне придётся сначала вытащить ногу из-под мёртвого тела.

Я отталкиваю Обнулённого обеими руками. Плечо поднимается над краем канавы.

Удар приходится под челюсть.

Во рту становится тесно и горячо. Митяй поворачивает меня на бок. Я вижу три ступеньки к задней стене. Если войти в канаву с другого конца, до них можно доползти под прикрытием борта.

Я пытаюсь показать ему направление. Рука не поднимается.

* * *

Под головой лежал сложенный халат. Я вцепился в его край и сел, стиснув зубы. Во рту была слюна. Я выплюнул её в ладонь, ожидая крови.

Петровна убрала руку с моего плеча.

— Шесть часов проспал. Митяй три раза приходил. За воротами сегодня делать нечего, дождь начинается.

На мокром боку миски ещё держалась нитка. Восемь суток назад она высохла к вечеру, и Петровна смахнула её пальцем.

Разодранный локоть был цел. Плечо двигалось свободно. На запястье стояло 988.

Я узнал цифры сразу. Митяй учил меня им восемь дней, которые теперь предстояло прожить заново. На столе лежал чистый лист.

Петровна присела напротив. Я взял её тетрадь и ткнул в последнюю строку. Она поняла вопрос со второй попытки.

— Десятое сентября. Тебя утром привели, после Открытия. С числом всё в порядке, Глаз совету передал.

Меня вернуло к другому пробуждению. После шести часов сна здесь я прожил ещё восемь ночей, разбитых хрипом на короткие куски. Возврат пропустил каждую из них.

Петровна ушла за Митяем. Челюсть была целой. Я знал это и всё равно боялся сглотнуть.

Тогда в памяти появились чужие слова.

Я повернул голову. Конец сообщения был уже известен мне вместе с началом. Я помнил слова, которых ещё никогда не слышал.

«Тебя перенесли намеренно. Метки — часть системы захвата. Она лишает разумных собственной воли и перестраивает их тела. Мы не можем вмешаться открыто и не знаем, как перенос изменил тебя. Найди, что управляет Метками, и останови процесс. Ответить на это сообщение невозможно. Возвращение домой мы не обещаем. Если этот мир падёт, следующим однажды может стать твой».

Я ждал продолжения. За окном снова хлопнул железный лист. Больше ничего не пришло.

Тот, кто оставил слова, знал про перенос и Метки. Доказательств его добрых намерений у меня не было.

Кожа восстановилась. Восемь суток исчезли вместе с раной. Число стало меньше на двенадцать дней.

Я оторвал край листа и провёл восемь черт. Ниже поставил ещё четыре. Перед второй смертью я убил существо и получил две раны. Разделить цену этих событий я не умел.

При первой смерти исчезла даже щепка из щеки. При второй исчезла неделя с лишним. Убыль на запястье осталась.

Митяй вошёл с едой. Руки у него были чистыми. В канаве он испачкал их до локтей.

— Петровна сказала, тебе лучше. На склад завтра собираешься?

Я взял целый лист. Нарисовал склад, цепь и куртку за сеткой. Митяй придвинул табурет, глядя на линии так же внимательно, как в прошлый раз. Потом я добавил канаву у дальнего корпуса и три ступеньки к задней стене.

На этот раз я отметил оба окна.

* * *

Утром одиннадцатого сентября Ветрова изучала мой рисунок у верстака. Спросила про цепь на двери, которая зимой стояла открытой. Митяй сказал, что я всё нарисовал сам. Ветрова прижала лист гайкой и посмотрела на меня.

— Дойдёте до насыпи, — сказала Ветрова. — Увидите людей — отходите. Прибор оставите. Сорока, вернёшь его вместе с собой.

Ключник подвинул сумку с неисправным манометром, фонарём и переходником. Лом остался на верстаке.

Я повёл Митяя дорогой, которую он сам нашёл через неделю. У поперечного забора он остановил меня и показал рисунок.

— По нему идти нельзя. Ты тут даже забор не показал.

Забор был цел одиннадцатого сентября. Восемнадцатого средняя секция лежала в грязи, сорванная ветром. Я вписал её в план, пока Митяй искал проход.

Эта ошибка успокоила его. Меня она задержала возле стены на четыре минуты.

За насыпью я повёл Митяя в дальний конец канавы. Под трубой ещё не было Обнулённого. Я узнал место, куда в другой раз упёрся коленом.

Мы ползли под прикрытием бетонного борта. Над канавой была видна крыша с трубой. Отсюда мы могли попасть под выстрел из правого окна, пока перебирались через разрыв в борту.

До ступенек оставалось два метра. Я потянул Митяя вниз прежде, чем он приподнял голову. Камень над нами треснул. Затем пришёл выстрел.

Стрелок ждал нас у разрыва. Крошка с бетонного борта осыпалась мне на спину.

Митяй уставился на мою руку, всё ещё державшую его за ворот. Я отпустил ткань и показал на ступеньки.

За ступеньками начиналась стена, закрытая от обоих окон. Мы прижались к кирпичу, прошли к открытой железной двери. Внутри шла лестница. По пыли возле перил тянулись следы сапог.

Митяй взял меня за плечо. Показал назад, к выходу.

Я положил палец на рисунок, на два окна. Митяй сжал губы. Ветрова велела отходить при наличии людей.

Я оставил сумку на полу и начал подниматься. Митяй выругался шёпотом, снял винтовку с плеча и пошёл следом. Решение я принял за нас обоих. Он мог уйти, но я уже знал, что меня он одного не оставит.

На втором этаже пахло оружейным маслом. Через приоткрытую дверь я увидел человека у правого окна. Его винтовка лежала на сложенной куртке.

Я остановился у двери, давая Митяю место. Скрипнула доска. Человек повернул голову и потянул оружие на себя. Митяй успел поднять ствол.

— Лежать. Руки перед собой.

Снайпер посмотрел на Митяеву винтовку, потом на меня. Положил ладони на пол. Ему было около тридцати пяти.

Я отодвинул винтовку к стене, Митяй снял со стрелка пистолет. Трогать этого человека самому не хотелось.

— Кто выдал меня? — спросил он.

Я положил рисунок на пол. Его взгляд остановился на цепи, затем перешёл к отмеченным окнам.

— Из своих кто-то провёл? Фамилию скажи.

Митяй поглядел на меня. Я показал стрелку рисунок манометра, который Ключник добавил в угол листа. Потом ткнул в склад.

— За прибором пришли, — сказал Митяй. — Для водокачки.

Снайпер посмотрел на дверь. Я подвинулся, закрыв ему проход.

— Ключ во внутреннем кармане. Приборы справа от сетки, в нижнем ящике. За красную дверь не ходите.

Я нашёл связку в куртке. Показал на себя, на ключ и на дверь. Митяй понял, но долго не кивал.

— Вернёшься сюда. Со склада сразу сюда, Тихий.

Я дождался кивка. Снайпер следил за мной. Я впервые видел лицо человека, который дважды меня убил. Ни одного моего последнего вдоха он не помнил.

За сеткой я нашёл тот же стол и куртку на гвозде. Манометров в нижнем ящике лежало пять. У трёх стрелки стояли у нулевого деления, резьба подошла у двух. Я взял оба и закрыл дверь. До красной двери оставался ещё ряд стеллажей. Оттуда пахло топливом.

Митяй ждал наверху. Ствол винтовки держал ровно.

Связку ключей я положил перед снайпером. Митяй разобрал винтовку и пистолет, убрал две снятые детали в карман. Я показал на винтовку, но он покачал головой.

— Оружие Бастиона счётное. За ним к нам придут.

— На лестнице оставлю. На нижнем этаже. Сразу за нами не ходи.

Когда мы спускались, сверху донёсся тихий треск. Другой мужской голос спросил что-то из небольшого чёрного устройства у стены. Ответ снайпера я услышал с первого пролёта.

— Двое со Скважины. Вышли с тыла, знали позицию. Проверяйте своих.

Митяй остановился на ступеньке. Я потянул его дальше. У нижней двери он положил снятые детали за бетонный выступ, как обещал, и только потом убрал винтовку на ремень.

До Скважины мы дошли молча. У ворот он сам передал приборы Ключнику. Когда Ветрова спросила, куда именно мы ходили, Митяй развернул мой рисунок и показал лестницу.

* * *

Вечером четырнадцатого сентября я сидел перед мастерской и завязывал шнурок на новом месте. Старый узел мешал языку сапога. В мастерской Ключник проверял второй принесённый прибор. Первый уже стоял на насосе.

На запястье было 984 дня.

После возвращения прошло четверо суток. К восьми прожитым дням я приписал ещё четыре. Отдельно стояли четыре черты, для которых объяснения пока не было.

Митяй принёс пустую сумку и положил рядом. После разговора с Ветровой он получил дополнительные смены у ворот. Мне велели работать у Ключника и не уходить с разбора без сопровождения.

— Я на посту сегодня до темноты. Марина ужин оставит.

Он смотрел, как я затягиваю шнурок. На правом запястье у него краснела полоса от винтовочного ремня. Я помнил собственный разодранный локоть и место под затылком, куда пришлось ударить дважды.

— Когда в следующий раз покажу отходить, отойдёшь. Я Ветровой обещал тебя живого привести.

Я поднял глаза. Он дождался кивка, забрал сумку и пошёл на смену.

У будки стояла женщина с дорожным мешком. Глаз пропустил внутрь сначала её, потом повернулся к следующему. Запястья, лоб, грудь. Он смотрел туда, где у человека могло появиться число, и называл его так, чтобы за дверью не услышали.

Я опустил рукав и сложил листок. На нём было шестнадцать черт. На столе Ключника лежал календарь. За то же время в нём успели перевернуть четыре листа.

Глава 5. Периметр

К утру пятнадцатого сентября Ключник забрал оба манометра. Один показывал давление в главной линии, второй лежал на полке, завёрнутый в промасленную ткань. Запасной прибор стоил нам двух смертей, о которых никто, кроме меня, не помнил.

Ключник выдал мне ящик крепежа. Через час он обнаружил, что я сложил отдельно всё, что годилось для щитов и растяжек.

— Я тебе гайки дал, а ты уже к войне готовишься.

Два длинных болта он всё же оставил мне.

За стеной заработал насос. Труба под потолком вздрогнула, и Ключник замолчал, слушая её. Пока гул не выровнялся, он не двигался.

Я показал на трубу, затем на запасной манометр.

— Главная водокачка тянет из скважины. Резервная гонит из двух накопителей, если главная встанет. Накопителей хватит на четверо суток питья, если Норма закроет полив. На шесть суток хватит, если люди согласятся пахнуть одинаково.

Ключник усмехнулся и подвинул ко мне ржавый хомут.

— Не соглашались ещё ни разу. Даже когда подыхали от жажды.

Скважина держалась на двух насосах, генераторе и солнечных панелях. Энергия уходила к насосной, мастерской и медпункту. Жилые бараки получали свет два часа вечером.

Я нарисовал прямоугольник комплекса. Ключник подписал здания местными буквами. Читать их я пока не мог.

Северную сторону закрывал высокий бетонный забор. На востоке бетон сменялся листовым металлом из кузовов и ворот. Южную границу держали сетка, контейнеры и ров с технической водой. Запад упирался в отвалы с двумя известными тропами.

Главные ворота смотрели на северо-запад. Четыре вышки стояли по углам, но юго-восточная просела и выдерживала только одного человека.

Я спросил про людей пальцами и рисунком. Ключник привёл меня к Норме.

В её комнате одна стена была занята полками с мешочками, банками и связками жетонов. За столом сидела Марфа, мать Гвоздя, и штопала плотную куртку красной нитью. Норма сверяла две книги. В одной были продукты, в другой рабочие смены.

— Двести семьдесят шесть ртов на сегодняшнее утро, — сказала она, когда Ключник объяснил вопрос. — Из них сорок один ребёнок младше шестнадцати лет. Старше шестидесяти двух лет — девятнадцать человек. Лежать и есть умеют двести семьдесят шесть. Работать без послаблений могут сто восемьдесят три.

Марфа проткнула иглой толстый шов и дёрнула нить зубами.

— Тогда вычеркни меня после обеда. Куртки сами себя зашьют.

— После обеда у тебя огневое занятие. Ветрова вернула тебя во вторую смену.

Марфа опустила куртку на колени.

— Гвоздь опять попросился на внешний пост?

Норма закрыла книгу. Марфа воткнула иглу в край стола.

Из двухсот семидесяти шести жителей оружие выдавали сорока пяти. Восемь бойцов были младше двадцати лет, шестеро хромали после старых ран. Тридцать одна винтовка, семь дробовиков и девять исправных пистолетов составляли весь огнестрельный запас. Остальным выдавали копья из труб, топоры и щиты из автомобильных бортов. Патронов хватало на один короткий бой.

Я отметил на схеме сорок пять камешков. Двенадцать поставил у ворот и северной стены, по шесть на востоке и западе, пять на юге, четыре на крышах и четыре в резерве. Восемь оставались для связи, раненых и насосной.

Ветрова посмотрела на схему вечером. Переставила один камень с западного отвала к воротам.

— На бумаге у тебя все сорок пять бойцов стоят одновременно. Люди спят, едят, болеют и ходят за стену. В обычную смену на периметре четырнадцать бойцов. По тревоге за десять минут соберём тридцать одного. Остальные будут позже или остаются на местах, без которых поселение погибнет и после победы.

Она указала на насосную, аккумуляторную и медпункт.

Я передвинул резерв к центру. Оттуда до любого участка было от ста двадцати до двухсот шагов. Две минуты для человека без груза. С щитом и ящиком патронов требовалось три.

— Тихий предлагает общий резерв? — спросил Митяй.

Ветрова покачала головой.

— Тихий предлагает снять людей с мастерской и водокачки. Если ворота устоят, Ключник потом объяснит ему победу без воды.

Ключник заглянул через её плечо.

— Не объясню. Утоплю в накопителе. В техническом, питьевую воду жалко.

Я вернул два камня к насосной. Ветрова забрала схему и приказала Гвоздю собрать бойцов утром.

По дороге к бараку Митяй кивнул на мой левый рукав.

— Ты с того утра всё запястье прячешь. Глаз сказал совету, что Метка появилась, но сколько дней осталось, не озвучил.

Я продолжал идти.

— Мне и не положено знать. Я тебя на Открытие привёл, вот и догадался. С коротким сроком тебя бы за стеной не оставили.

Он ждал ответа. Я коснулся рукава, потом показал вперёд. Митяй выдохнул через нос.

— Ладно. Когда решишь, сам скажешь.

Про тысячу знали Глаз и совет. Митяй знал только, что у меня есть срок. Этого ему хватило, чтобы не переспрашивать.

* * *

Утром шестнадцатого сентября Гвоздь расставлял людей по схеме и злился на камни, которые приходилось заменять живыми людьми.

Тихий стоял в центре двора с мелом. Выглядел он ненамного старше Гвоздя, а двигался как Ветрова перед выстрелом из темноты.

— Северная вышка, Марфа и Ракитин! — крикнула Ветрова.

Мать Гвоздя взяла дробовик. Ракитин проверил винтовку, берёг больное плечо. Гвоздь знал про онемение руки по кружкам, которые Ракитин ронял на ночных сменах.

Инга поднялась на крышу сортировочного корпуса. В кармане у неё было двенадцать патронов. Она пересчитала их перед лестницей, на середине лестницы и наверху. Её младший брат стоял возле кухни и делал вид, что пришёл за водой.

Сорок пять бойцов Скважины были соседями с оружием. Марфа думала о недошитой куртке. Ракитин боялся, что пальцы подведут при перезарядке. Инга выбирала на крыше место, откуда не видно кухню.

Гвоздь должен был бегать между участками. Винтовку ему обещали после следующего каравана, если Бастион не заберёт поставку себе. До тех пор у него были рация с треснувшим корпусом, два сигнальных заряда и ноги.

Тихий провёл мелом линию от ворот к насосной и поставил в середине крест. Гвоздь понял без перевода. Там должен стоять резерв.

— Четверо здесь, — сказала Ветрова. — Остальные по местам.

Крест заняли Марфа, Ракитин, Инга и сам Гвоздь. Гвоздю понравилось место, откуда можно было побежать куда угодно. Потом он заметил рядом мать, и удовольствие стало стыдным.

Тихий поднял руку. На западной стене ударили по подвешенной трубе.

Гвоздь побежал к отвалам. Марфа обогнала его на первых двадцати шагах. Ракитин отстал, прижимая винтовку здоровой рукой. Инга свернула к лестнице, хотя тревога шла с запада.

— Куда? — крикнул Гвоздь.

— Наверху увижу оба прохода.

Это был хороший ответ. Ветрова всё равно остановила упражнение.

— Резерв идёт вместе, пока не получит задачу. Если каждый спасает свой любимый участок, резерва бесполезен.

Инга спустилась и перестала пересчитывать патроны. Гвоздь знал, что вечером её брат услышит другую версию. В ней Ветрова одобрит решение Инги, а Тихий ничего не заметит.

На второй тревоге они дошли до западной стены за две минуты и сорок ударов сердца. Тихий показал два пальца и провёл ладонью ниже.

— Две минуты хочет, — сказал Ракитин. — Пусть сам меня несёт.

Тихий посмотрел на его плечо, забрал винтовку и передал Гвоздю. Потом показал Ракитину короткую дорогу через мастерскую.

Он заметил больную руку. Гвоздю стало легче и тревожнее. Чужаку понадобилось два повтора упражнения, чтобы увидеть скрываемую годами слабость.

На третьей тревоге Ракитин пришёл первым.

* * *

К полудню восемнадцатого сентября я знал имена двадцати семи бойцов и слабости девяти участков стены. Ветрова знала больше. Она помнила, кто стреляет лучше после еды, кто застывает при крике ребёнка и кто обязательно полезет вытаскивать раненого без приказа.

Я предлагал ей как улучшить логистику. Она отвечала людьми.

Между тренировками я работал у Ключника и учил слова с Улей. Вечером восемнадцатого сентября я лёг в мастерской и проснулся через пять часов восемь минут по часам Ключника.

На запястье было 980 дней.

Точка возврата могла обновиться. Проверить это без смерти было нельзя.

Ночью с восточного поста принесли новости про следы. У водоотвода отпечатались босая человеческая ступня, две глубокие лунки и третий след, исчезавший через несколько шагов.

Митяй присел у края отпечатка.

— Трое шли к стене. Назад следов нет.

Ветрова подняла фонарь выше.

— Могли уйти по бетону.

Я показал на восточный листовой забор. Потом на южный канал.

— Канал закрыт решёткой, — сказал Гвоздь. — Я утром проверял.

Он сказал это слишком быстро. Ветрова отправила его проверять снова.

Следов было три, но стая могла насчитывать от трёх до десяти существ. До рассвета оставалось шесть часов. Я расставил на карте найденные отпечатки и попросил золу. На ровном слое остаются следы тех Обнуленных, кого не видно обычным взглядом. Норма выдала один мешок, записав расход в книгу. Золой посыпали проходы между контейнерами и полосу у насосной.

Я не спал следующую ночь. Днём укреплял восточную стену. К вечеру на сетке южнее канала нашли клочок кожи, и Ветрова удвоила посты.

После второй ночи без сна звуки стали плоскими. На рассвете я уронил кружку. Ключник позвал Петровну.

Она проверила зрачки, заставила пройти по прямой и велела лечь.

— Четыре часа сна без разговоров и подвигов.

Я показал на восток.

— Там стоят люди. Ты сейчас поможешь им уснуть навсегда, если перепутаешь сигнал.

Я лёг, но сон не приходил. Стоило закрыть глаза, как сразу вспоминал пулю под челюстью. Через час я вернулся к карте.

Следующие двое суток я спал рывками по часу. К вечеру двадцать второго сентября ошибся в простом счёте, переставил пятерых бойцов и оставил у ворот троих. Ветрова молча вернула камни. Митяй видел ошибку.

Тело проснулось от пятичасового сна свежим. Четверо суток работы остались после этого пробуждения. Я мог вернуть свежесть и сохранить знание о следах, постах и времени своих ошибок.

Цена уже была известна. Три дня за смерть, если четыре необъяснённые черты означали именно это вместе с убийством Обнулённого.

До возможной атаки оставались часы. Моя усталость стоила дороже трёх дней.

* * *

Я поднимаюсь на площадку сортировочного корпуса. Ветер толкает пустые листы конвейера. Внизу горят два фонаря, люди на стенах кажутся неподвижными.

Высота от площадки до бетонного приёмника около двенадцати метров. Край приёмника закрывает дно. Мне не нужно видеть место удара.

Руки дрожат. Я сжимаю перила, пока дрожь не переходит в плечи. Тело хочет жить и не понимает расчёта.

В другой жизни я посылал людей туда, где шанс вернуться был меньше половины. Иногда говорил им цену их риска. Иногда приказывал без объяснений. Сейчас приказ нужно выполнить самому.

За спиной скрипит лестница. Я жду, но звук уходит к соседней площадке. Дежурный меня не заметил.

Я ставлю ногу на перекладину. До рассвета четыре часа. Если расчёт неверен, Ключник найдёт тело в приёмнике и останется без ученика.

Я вспоминаю следы у водоотвода и отпускаю руки.

Ветер исчезает первым.

* * *

Я проснулся на матрасе в мастерской и ударился затылком о верстак, пытаясь сесть. Пять часов восемь минут сна закончились тем же гулом насоса. За стеной Ключник ругал плохо закрытую дверь.

Тело было свежим. Пальцы дрожали так, что я не смог застегнуть манжету.

На запястье стояло 977.

Смерть стоила три дня. Убийство Обнулённого у склада стоило ещё один. Я наконец разделил четыре черты.

Ключник вошёл, увидел меня на полу и поставил кружку подальше от края.

— Рано встал. Сегодня восточную опору разберём, пока дождя нет.

Я взял мел и написал на доске три известных мне знака. Потом нарисовал следы у водоотвода.

— Это откуда?

Я показал на восток.

— Когда?

Для этого слова мне не хватало языка. Я провёл пальцем по свежему следу на рисунке и указал на сегодняшнее число в календаре.

Ключник перестал смотреть на доску.

— Ты опять знаешь то, что еще не произошло.

Я стёр край одного отпечатка ладонью. Потом нарисовал решётку канала и позвал Митяя.

Он пришёл с ремнём через плечо. В прошлой линии этот ремень порвался вечером, и Митяй связал его проволокой. Сейчас кожа оставалась целой.

Я показал на схему и на ворота.

— Я иду.

Это была первая фраза, которую я произнёс целиком. Митяй посмотрел на Ключника.

— Слышал? Уже приказывает.

Ключник протянул мне короткий лом.

— Вернёшься, будешь командовать восточной опорой.

Мы вышли через ворота до утренней смены. Я повёл Митяя к водоотводу до появления следов. На земле было чисто. Он присел, потрогал влажную глину и посмотрел на меня.

— Ночью здесь кто-то будет?

Я показал три пальца. Затем развёл руки шире. Троих я видел по следам. Остальных оценивал по размеру обычной малой группы.

— От трёх до десяти?

Я кивнул.

Митяй снял винтовку с плеча.

— А теперь скажи, откуда знаешь.

Я указал на глаза. Потом на след, которого ещё не было.

— Увидел будущую грязь? Удобно.

Он ждал. Я поправил ремень на его плече, точно в месте будущего разрыва, и пошёл дальше. Митяй выругался, но последовал за мной.

Мы спустились к каналу. Решётку держали четыре скобы, нижнюю разъела ржавчина. За ней тянулась труба шириной с плечи. Узкое существо прошло бы ползком.

Я показал на контейнеры внутри периметра. Два можно было сдвинуть погрузчиком и перекрыть выход трубы. Митяй измерил расстояние шагами.

— Сорок два метра от дороги. Погрузчик разбудит половину руин. Ветрова так не разрешит.

Следы появятся ночью. Тогда времени останется меньше шести часов.

Мы пошли вдоль канала на восток. Через полтора километра бетон ушёл под насыпь. На сухом участке лежали обрывки ткани, пластиковые бутылки и моток тонкого кабеля. Дальше начинался пояс руин.

Голоса пришли со стороны дороги. Митяй толкнул меня в бетонную нишу. Мы вжались между стеной и обвалившейся плитой.

По дороге прошли пять Обнулённых. Первый опирался на длинные передние руки. За ним двигалось существо с голой человеческой ступнёй и второй ногой, заканчивавшейся двумя костяными упорами. Третий всё время пропадал между клочьями тени. Я видел пыль под его ногами и не удерживал взгляд на теле. У четвёртого на левом предплечье в несколько витков была намотана проволока, аккуратно, виток к витку, как наматывает живой человек. Оно остановилось в двух шагах от ниши, повело головой и выдавило из перестроенного горла рёв, в котором я на долю секунды разобрал слово «хватит». Последнее существо толкнуло его плечом, и группа двинулась дальше к западу.

Я продолжал слышать слово после того, как стихли шаги.

Моя способность понимала речь разумных. Обнулённых я не понимал. Слово родилось после двух суток без сна. Я принял это объяснение и больше не слушал рёв.

Митяй коснулся моего плеча и показал пять пальцев. Потом указал вслед группе.

Пятеро. Они шли к Скважине.

Мы вернулись к воротам короткой дорогой. Ветрова выслушала Митяя и отправила Гвоздя поднимать бойцов. Я показал на погрузчик, контейнеры и канал.

— Следов ещё нет, — сказала она.

— Будут, — сказал Митяй. — Тихий вывел нас прямо на пятерых.

Ветрова посмотрела на меня.

— Ты видел их раньше?

Я кивнул. Это было правдой в той форме, которую она могла принять.

— Где?

Я указал на восток и нарисовал путь группы. Момент встречи на рисунке не появился.

Ключник сел за управление погрузчиком. Машина рванула назад и едва не снесла навес.

— Сначала познакомься, потом командуй.

Два контейнера поставили поперёк трубы. Щель заложили мешками с битым стеклом и прижали железом.

В прошлой линии в это время я укреплял восточную стену. Гвоздь помогал Ключнику у резервной водокачки и услышал, как меняется звук подшипника. Они остановили насос до заклинивания.

Теперь Гвоздь бегал по периметру. Ключник был у канала. Из насосной пришла Марфа и сказала, что резервная линия стучит.

В насосной сорвало крепление. Труба ударила по корпусу насоса, вода залила двигатель.

Ключник отключил питание, лёг в воду и перекрыл вентиль. Поднялся с бородой, прилипшей к шее.

— Главный работает. Резервный теперь нет.

Он снял крышку двигателя. Внутри блестела вода.

— Если обмотку не пробило, высушим за три дня. Если пробило, нужен другой двигатель. Такого у нас нет.

В отменённой линии насос остался цел. Я вернулся ради свежего тела и пропустил поломку, которую раньше предотвратили без меня.

За стеной ударили по тревожной трубе. С востока ответили двумя ударами. Потом с юга пришёл третий сигнал.

Ветрова стояла в дверях насосной с винтовкой.

— Пятеро у канала. Контейнеры держат.

Ключник посмотрел на разобранный двигатель, затем на воду под ногами.

— Здесь держать некому.

Марфа подняла с пола ящик и поставила его на сухой верстак.

— Есть кому. Идите.

Её сын уже бежал вдоль стены, передавая приказ. Инга заняла крышу. Ракитин шёл к общему резерву короткой дорогой через мастерскую. Сорок пять бойцов собирались, бросая свою работу, страхи и незаконченных дел.

Я затянул рукав. На запястье оставалось 973 дня. За восемь субъективных суток и одну смерть я купил знание о нападении. Резервная водокачка стала первой вещью, которую это знание у нас отняло.

Глава 6. Нижний коридор

Первым кончился мешок с золой.

Гвоздь вытряхнул остатки у насосной. На юге длиннорукий тянул сетку, упираясь ногами в контейнер. Двое других держались у канала. Ещё двоих я потерял между блоками.

Ветрова остановила стрелков. До сетки было около сорока метров. С крыши Инга видела головы, с земли мы видели железо и движущиеся пальцы.

Длиннорукий полез выше. Инга выстрелила. Существо сорвалось за контейнер, и вся пятёрка ушла вдоль рва к отвалам.

— Попала, — сказала Инга сверху.

Гвоздь вернулся с пустым ведром.

— Норма золу без записи не даёт.

— Запиши на меня, — сказала Ветрова. — Забирай всё.

На запястье было 973 дня. Марфа выносила из насосной мокрые тряпки, Ключник снимал с двигателя кожух. Поломка заняла четверых людей, нужных на стене.

Митяй принёс воду. Он пил маленькими глотками, глядя на дорогу от медпункта. Марина вела по ней Сеню и несла Лиду. Уля шла с узлом одежды.

Из медпункта позвали Марину. Норма взяла у неё девочку, поправила съехавший носок и понесла вниз, под насосную.

— Нижний склад, — объяснил он. — Там бетон над головой. Норма туда банки от жары убирает.

Я показал на лестницу и обвёл пальцем насосную, спрашивая о выходах.

— Один. Зато через стену никто не пролезет.

К ночи Обнулённые не вернулись. Ветрова оставила двойные посты. Я проверил банки на шнурах вдоль рва и вернулся, когда меня уже ждал Ракитин.

Он протянул пустую кружку. Я взял её обеими руками, чтобы скрыть дрожь.

— Иди. У меня плечо больное, но глаза пока годятся.

Петровна отвела меня в мастерскую. Я показал четыре пальца и ткнул в часы. Она поставила будильник возле матраса. Я лёг в сапогах.

Утром двадцать второго сентября я проснулся через пять часов одиннадцать минут. Будильник стоял с открытой крышкой. Ключник вынул батарейку для прибора, которым проверял мокрый двигатель.

— Другая села. Я тебя звал. Ты даже не повернулся.

За дверью Норма несла Лиду к матери. Девочка спала, прижав ладонь к чужой щеке.

Новая точка, если она закрепилась, сохраняла насос сломанный.

* * *

Я сдвигаю щит у южного прохода, освобождая место для стрелка.

После пробуждения проходят сутки. Мы заменяем погнутый лист ограды автомобильным бортом. На Метке остаётся 972 дня. Ключник всё ещё сушит двигатель.

Гвоздь приносит картофелину. На кожуре остаётся красная нитка от куртки Марфы. Он прячет её в карман и садится возле меня.

Первые банки звенят на востоке. Пока мы смотрим туда, у канала поднимается узкая голова. Под нижней челюстью вздувается мешок кожи. Этого существа среди пятерых не было.

Звук входит в зубы.

Я успеваю увидеть, как у Гвоздя падает рация. Потом рука перестаёт держать щит. Ноги стоят, глаза видят, а повернуть голову невозможно. На крыше Инга зажимает рот ладонью. Винтовка висит на ремне. Обнулённый кричит снова, и она опускается на колени.

Из-за контейнера выходит седьмой мутант. Пластины закрывают грудь, передние конечности ломают сетку. Ракитин стреляет. На пластине остаётся борозда. Следующий выстрел разворачивает плечо существа.

Между криками меня отпускает на два или три вдоха. Я закрываю уши плечами, падаю за щит и тяну Гвоздя вниз за ремень. Отсюда виден мешок под чужой челюстью. До него около семи метров.

Под ограждением оставлена труба с заточенным концом. Я подхватываю её, когда звук обрывается, и бегу. Существо раскрывает рот. Железо входит снизу, мешок лопается у меня над руками. Следующий толчок валит его на бок.

Гвоздь ползёт к рации. Ветрова бьёт из винтовки куда-то возле его ног. Я смотрю туда же и всё время нахожу взглядом мокрый бетон за целью. По золе проходят вмятины. Между ними проваливается красный огонёк рации.

Бронированный вожак ломает автомобильный борт. Я перехватываю трубу поперёк и выставляю её перед собой. Удар вдавливает железо мне в грудь. Воздух выходит сразу, вдохнуть снова не получается. Вожак прижимает меня к контейнеру. За его плечом падает водяная труба.

Я вижу, как Митяй бежит к насосной. Он бросает винтовку возле лестницы, чтобы освободить руки.

* * *

Я проснулся в мастерской с пальцами во рту. Пытался разжать себе челюсть, хотя она открывалась свободно.

Ключник держал батарейку над прибором. За дверью Норма несла спящую Лиду. На запястье было 968 дней.

Один прожитый день, один убитый Обнулённый, три дня за смерть. Числа укладывались в прежнее объяснение.

Я поднялся, дёрнул Ключника за рукав и нарисовал на доске голову с мешком под челюстью. Рядом поставил семь зарубок. Потом закрыл уши.

Я дорисовал упавшую трубу и лестницу вниз. Ключник снял план водяных линий и ткнул в нижний склад.

— Отключу подачу. Самотёк из накопителя останется. Общий вентиль снаружи, у рва. Под огнём к нему не подлезешь.

Я показал на лестницу и перечеркнул её.

— Скажи Ветровой, чтобы туда людей не загоняли. Мне сейчас обмотку спасать.

Я отнёс рисунок Ветровой. Через Митяя объяснил крик, золу и бронированную грудь. Гвоздь принёс сообщение с востока, и командующая заторопилась.

— Подвал закрыть. У лестницы поставить человека. Ключник, готовь сброс бункера над приёмником.

На мою схему она поставила кружку, прижав бумагу от ветра.

Я решил, что этого достаточно.

* * *

Я прижимаю к уху комок промасленной пакли и затягиваю повязку под подбородком.

Сутки проходят второй раз. Гвоздь проверяет свою повязку, слушает щелчки пальцев. На запястье у меня уже 967 дней.

Теперь крик проходит через голову глухим толчком. Колени слабеют, но я держу щит. Митяй стреляет с крыши в раскрывшийся мешок. Существо падает, ещё дважды дёргается и остаётся под сеткой.

Я сыплю золу на бетон. Следы незаметного разведчика поворачивают за мной. Инга стреляет сверху. Пуля крошит стену. Следы поворачивают к насосной.

У приёмника грохочет металл. Ключник сбрасывает бункер на вожака. Земля вздрагивает, а от насосной отвечает другой удар, ниже и короче. Я поворачиваюсь раньше Гвоздя.

У лестницы больше нет навеса. Подпорку срезало обломком бункера. Кирпичи и бетон закрыли ступени. Из-под двери насосной течёт вода.

Митяй вытаскивает железо голыми руками. Я слышу имя дочери и понимаю, что Норма снова ушла вниз.

Человек у лестницы понадобился для раненого. Норма не слышала приказа и спрятала ребёнка там, где вчера было тихо.

Под плитой остаётся щель шириной с голову. За ней чернеет вода. Норма отвечает на стук, и Митяй на секунду замирает. Потом начинает поднимать плиту. Подошвы скользят. Из разрезанного пальца на камень падает кровь.

— Сначала Лиду, — говорит он в щель. — Только подай ребёнка.

Норма не может дотянуться до отверстия.

Митяй просовывает лом под плиту. Гвоздь подбивает кирпичи под край. Я протискиваюсь внутрь.

У правой опоры за дверью вода обтекает пустоту. Я бросаю туда обломок кирпича. В ответ бьют когти, и пустота уходит за стеллаж.

Внутри холодная вода доходит до груди. Луч фонаря упирается в стеллаж, сорванный со стены. За ним Норма держит Лиду под самым потолком. На мгновение девочка оказывается в свете. Её рот раскрыт, звука я не слышу.

Между нами около четырёх метров. Я двигаюсь вдоль стены. Ноги теряют ступень, вода закрывает лицо. Рука цепляется за трубу. Норма уговаривает ребёнка потерпеть ровным голосом, с остановками для вдоха.

Нижняя полка стеллажа зажата бетоном. Я тяну её на себя. Вода поднимает ящики, и один закрывает свет из щели.

Под потолком проходит тонкая труба. Я вижу, как Норма пытается закинуть на неё локоть, удерживая ребёнка второй рукой. Лида соскальзывает. Я успеваю подхватить её снизу и толкаю обратно вверх.

Стеллаж сдвигается.

Нижняя перекладина ложится мне на голень. Я выдёргиваю ногу, рву кожу, теряю опору. Теперь вес девочки держит только моя вытянутая рука. Норма перехватывает Лиду за рубашку, прижимает к потолку. Над водой остаётся полоска воздуха в ладонь.

Я ищу ногой дно. Из проломанной линии бьёт струя, и меня разворачивает лицом к полу. До трубы над головой не дотянуться. Я оставляю там, где держал ребёнка, раскрытую ладонь и пытаюсь вытолкнуть себя вверх.

Первый вдох воды обжигает горло.

* * *

Я проснулся на боку и выкашлял на матрас слюну. Ключник отступил от верстака, заслонив прибор локтем. На запястье оставалось 964 дня.

Норма прошла за дверью. Я узнал тихий скрип её левого сапога. Подняться сразу не смог. Смотрел на щель под дверью и ждал, когда по полу потечёт вода.

Ключник подал кружку. Я оттолкнул её слишком сильно. Он поймал, поставил на верстак и сел возле меня. Несколько минут мы слушали насос.

— Где болит?

Я показал на грудь. Он расстегнул мне ворот, ощупал рёбра и позвал Петровну. Следов удара не было. На голени тоже не осталось ничего.

Я вычеркнул сброс бункера. Ключник показал нижнюю балку, которую можно было опустить отдельно.

— Ляжет внутрь приёмника. До стены шесть метров останется. Только заманивай точно под неё.

Я дождался, пока он повторит весь план.

Запрет на нижний склад снова прошёл через Ветрову. Я снял дверную ручку, поставил поперёк спуска решётку с банками. Норме показал ребёнка и перечеркнул лестницу.

— Поняла. Припасы вынесу, людей не поведу.

Митяй выбрал крышу над каналом. Для незаметного существа мы приготовили две полосы золы. Пробежав через первую, оно оставило бы следы между ними.

— Южный проход твой, — сказала Ветрова. — Держишь щит, пока стрелки уходят наверх. Уходишь по моему приказу.

Третьи сутки я провёл у стены. Норма выносила со склада банки. Решётку каждый раз поднимала за край. Я слышал звон через двор.

Перед самым нападением Марина отдала Лиду Норме и побежала в медпункт. Между насосной и жилым бараком треснула сетка. Норма отступила к знакомой лестнице, заслоняя ребёнка.

До Ветровой было полминуты бегом. Ещё столько же потребовалось бы на объяснение.

Я втиснул щит между блоками и отправил Гвоздя за командующей. Он попытался удержать меня за локоть.

— Тихий, стой. Она велела вместе.

Я высвободил руку.

У насосной я подобрал запасной щит и мешок золы. За спиной ударили по сигнальной трубе.

* * *

В нижнем коридоре Норма прижалась к стеллажу и перехватила Лиду повыше.

Наверху ломали ограду на пути к бараку. Здесь был бетон. Норма знала про запрет, но всё же принесла Лиду под бетон. Девочка тянулась к фонарю. Сапоги стояли в воде, натёкшей после поломки.

Сверху раздался крик. Лида вздрогнула и вцепилась в ворот. Норма увидела, как качнулась подвешенная у входа банка, и только тогда поняла, что кто-то поднимает решётку. В проход скользнула тень.

Ступени казались пустыми. Вода на них разошлась двумя узкими дугами.

Норма поставила ногу на первую ступень, пытаясь подняться. Там, куда она собиралась наступить, продавился мокрый след. Она отступила до стеллажа и ударилась затылком о полку. Лида заплакала, обиженно, с длинным вдохом перед каждым новым криком.

Норма считала воздух под потолком и сколько продержит ребёнка над водой. Она привыкла считать всё в днях. Здесь получались доли суток, которые бесполезно было складывать. На этой полке стояли детские банки. После рождения Лиды Митяй приходил за ними сам. Однажды сказал, что дочка появилась вопреки её подсчётам. Норма показала ему графу расхода. Больше он этого разговора не начинал.

Теперь Лида дёргала её за ворот и ждала, что её вынесут. Норма подняла ребёнка на верхнюю полку между коробкой и стеной. Там девочку закрывал выступ бетона. Если лечь грудью поперёк прохода, до полки придётся добираться через неё.

Она примерилась плечами. Места хватало. Ей хотелось позвать Митяя.

— Ручки сюда. За шею не держись. Вот так, маленькая. Сейчас будешь тихо сидеть.

Лида протянула руки обратно. Норма поцеловала пальцы и опустила их на край полки. Нужно было объяснить ещё про ноги. Слов не осталось.

Сверху на лестницу лёг прямоугольник света. Тихий стоял у входа со щитом и мешком. Он сразу повернул щит ребром к правой стене. Взгляд у него был направлен в пустой промежуток между дверью и опорой. Он даже не посмотрел, где сидит Норма.

— Вниз, — сказал он.

Она пригнулась над полкой. Зола ударила в стену и осела на воде. В пустом промежутке появилась согнутая спина. Норма увидела её целиком лишь на мгновение, прежде чем взгляд опять съехал в сторону.

Тихий уже подставил щит. Существо ударилось о него в том месте, которое он закрыл ещё до золы. Сверху выстрелили дважды. Ветрова держала винтовку почти вертикально. Тёмное тело сложилось у нижней ступени.

Тихий взял её за локоть.

Стена дрогнула от удара снаружи. У лестницы сорвало крепление трубы. Вода с потолка ударила по плечам. Норма подтолкнула к нему Лиду, но он развернул её вместе с ребёнком и заставил поставить ногу на ступень.

— Ты. С ней.

Верхние ступени были сухими. Тихий удерживал щитом упавшее тело. Норма задела сапогом железо и услышала голос Митяя.

Он принял Лиду одной рукой, второй вцепился Норме в ворот и вытащил на бетон. Девочка оказалась между ними, смятая, громко возмущённая. Митяй никак не мог разжать пальцы на ткани. Норма ударила его по кисти.

Тихий вылез последним. За ним внизу что-то лопнуло. Вода подняла крышку ящика и захлопнула её поперёк коридора. Ещё через несколько секунд рухнула нижняя полка стеллажа. Над ступенями повисла кирпичная пыль.

Норма лежала на боку и смотрела на мешок золы. Тихий нёс его через весь двор, пока остальные хватали оружие.

Тихий начал спускаться раньше, чем раздались шаги в воде. Из двора нижние ступени не были видны.

Митяй прижал ребёнка к лицу. Девочка отпихнула его и позвала мать. Норма закрыла глаза. Она все ещё слышала собственный голос, объяснявший Лиде, куда положить руки.

* * *

У лестницы я бросил мокрый щит и побежал обратно к южному проходу.

Повязка сползла с уха. От крика ослабли колени. Я дополз до бетонного блока. Ракитин отступил к мастерской и держал винтовку одной рукой. По другой текла кровь.

Крикун стоял у канала. Митяй ушёл с крыши за мной и теперь держал дочь возле насосной. Стрелять с его места было некому.

Я поднял трубу, которую оставил здесь заранее. Дождался паузы между криками. В этот раз до существа оказалось на два шага дальше. Оно заметило меня и попятилось, но упёрлось ногой в сетку. Я достал его вторым ударом.

Я долго не мог отпустить трубу. Пальцы слушались, рука продолжала давить. За два убитых крикуна останется одно тело.

У приёмника упала балка. Я увидел Ключника у спускового рычага. Вожак лежал поперёк ямы, придавленный за шею. Задние ноги били по бетону и постепенно остановились. Четверо оставшихся Обнулённых ушли к отвалам, унося одного раненого на длинных руках. Ветрова запретила преследовать.

Петровна разрезала Ракитину рукав. Два пальца висели под неправильным углом.

— Кружку держать смогу?

— Марина, шину, — сказала Петровна.

Ракитин отодвинулся, освобождая место врачу. Я видел пустую крышу и проход, который оставил ему.

Ветрова дождалась, пока вынесут раненых. Их было трое. Инга разбила колено на лестнице, Гвоздю порезало щёку осколком листа. Он показывал Марфе оба глаза, доказывая, что видит. Она держала его за затылок и не отпускала.

— Южный проход был твоим, — сказала Ветрова.

Я кивнул.

— Ты оставил его. Гвоздь добежал, когда тебя уже не было. Ракитин принял удар один. Митяй снялся с крыши, потому что побежал за тобой. Ты рассчитал и это?

Я посмотрел на Митяя. Он сидел возле Марины, пока та осматривала Лиду. У него кровоточили ладони, содранные о край лестницы. В этой линии он успел до завала.

— До решения совета работаешь у Ключника. На стену без вызова не поднимаешься.

Митяй встал. Марина взяла его за край куртки. Он высвободил ткань осторожно, чтобы не качнуть ребёнка.

— Лида была внизу.

— Я видела, кого он вынес.

— Тогда и мне все это говори. Я ушёл с крыши сам.

Ветрова назначила обоим утренний разбор. Митяй вернулся к семье. Я стоял, держа трубу остриём в землю.

* * *

К вечеру двадцать третьего сентября Ключник поставил передо мной поддон с деталями резервного насоса.

Главный насос работал. В затопленном складе осталась часть детских банок. Ключник перекрыл накопитель после боя. Воду предстояло вычерпать, стеллажи поднять.

Я оттянул рукав. Осталось 962 дня. От прежних 973 ушли три прожитых суток, шесть дней за две смерти и два за убитых мной Обнулённых. Время, проведённое возле той же стены, пришлось платить трижды. Ракитин же заплатил один раз, своей рукой.

Повторить можно было ещё раз. Проснуться возле разобранного будильника, первым делом оставить Митяя на крыше, самому увести Норму. Я перебирал действия, пока не заметил, что стучу зубами. В мастерской было тепло. Из кружки на верстаке поднимался пар.

Ключник подвинул её ко мне. На этот раз я выпил.

Норма принесла ужин. Взвесила лепёшку, отломила край и заменила другим куском. Мне досталась мягкая середина и картофель без чёрных пятен.

Я поднял глаза. Норма посмотрела на мои сапоги, ещё мокрые по колено, затем на левый рукав. Под ним она ничего не могла увидеть.

— В нижний склад без Ключника больше никто не пойдёт.

Я кивнул. Она задержалась возле двери, словно проверяла, достаточно ли широко та открывается, и ушла.

Я разложил детали на тряпке. Ключник показал, какие гайки очистить первыми. Из двора доносился голос Марины. Она уговаривала Лиду надеть сухой носок.

Я оставил дверь открытой.

Глава 7. Поздняя весть

Ракитин держал кружку между коленями.

Я вошёл в медпункт утром двадцать четвёртого сентября, после шести часов сна. На запястье остался 961 день. Кисть Ракитина лежала на шине, привязанной полосами старой простыни.

Я взял кружку и поднёс к его рту. Он отвёл голову.

— Поставь.

На столе было удобнее. Я поставил туда. Ракитин подвинул табурет, наклонился и выпил, придерживая кружку здоровой рукой. Воду с подбородка он вытер о плечо.

— Ключник тебе дело дал?

Я кивнул.

— Вот и делай.

Петровна вошла с чистой повязкой. Спросила, шевелится ли большой палец, дождалась ответа и велела мне придержать шину. Ракитин смотрел в окно. Пока она меняла ткань, я держал его руку обеими ладонями и старался не двигаться.

За окном Гвоздь учился завязывать повязку на щеке. Марфа отбирала у него концы, он отбирал обратно. Рядом стояли подростки, и он не давал ей прикоснуться.

— Перетянешь, рот не откроешь, — сказала Петровна через окно.

Гвоздь ослабил узел. Марфа отвернулась к бельевой верёвке, скрыв улыбку.

На разборе Ветрова положила передо мной схему южной стены. Она обвела место, где Ракитин остался один, затем перечеркнула проход у насосной.

— Из-за одного решения оголились два участка. Объяснить можешь?

Я указал на лестницу под насосную и нарисовал ребёнка. Ветрова отодвинула бумагу.

— Это я видела. Мне нужно знать, почему ты решил, что успеешь.

Из слов, которым меня научила Уля, ни одно не годилось для ответа. Митяй стоял у двери. Ночью Лида просыпалась от каждого стука, и он пришёл с опухшими глазами.

Норма поставила на стол банку с отколотым краем. В ней плавал разбухший ячмень. Больше со склада пока ничего не подняли.

— Ребёнка туда отнесла я. Хоть Тихий и предупреждал.

Норма не отступила от стола.

— От барака нас отрезало. Я решила, что под бетоном переждём. Эту часть тоже запиши.

Ключник спросил, сколько ещё займёт разговор. Резервный двигатель высох, и в обмотке обнаружился пробой. Он принёс на совет короткий кусок почерневшей проволоки из двигателя и оставил возле схемы.

— За трое суток мы его не починим. Нужны изоляция и провод. Пока соберу ручной отбор из накопителя. Для этого мне нужны Тихий и Митяй.

Ветрова вернула схему себе. На стену меня пока не допускали. Работу у южного канала разрешили под Ключником, с прикрытием сверху. Митяю назначили ночное дежурство. Норма забрала банку, обернув острый край подолом.

На выходе я попытался забрать у Ключника ящик. Он перехватил ручку.

— Хоть это можешь не улучшать. Сорок лет ношу, сегодня тоже донесу.

Во дворе он всё же отдал мне тяжёлый край.

* * *

Проходят сутки. На Метке остаётся 960 дней. Мы разгружаем проход к наружному вентилю. Ключник работает в насосной. Митяй стоит на крыше, Марфа держит дробовик у сетки. За отвалами остаются четверо Обнулённых. Их не видели с вечера, но на мокром грунте появились свежие следы.

Погрузчик нужен, чтобы поставить короб поперёк пролома. Ключник показал мне подъём и наклон, дал дважды проехать по двору. На ровном бетоне машина слушалась. За оградой колёса должны пройти по двум стальным листам, уложенным через промоину.

Митяй просит подождать механика. Я показываю на рассвет. При свете будет проще стрелять, но и Обнулённые увидят рабочих у вентиля. Короб нужно поставить сейчас.

Я поднимаю груз. Мачта закрывает проход. Марфа хлопает по борту, показывая, что до края листа достаточно места.

Первые три метра машина проходит ровно. Потом лист прогибается. Колесо опускается на ладонь, и короб качается над каналом.

Из-под противоположного берега вылезает существо с костяными упорами вместо ступни. За ним поднимается второе, раненое у канала. Нижняя челюсть у него болтается на полосе кожи. До Марфы им ближе, чем до меня. Она стреляет, но дробь выбивает только щебень у ног.

Я подаю машину вперёд и опускаю вилы. Короб ложится поперёк обоих тел. Одно ещё двигается. Я наклоняю груз, прижимая его краем к бетону. Движение прекращается.

Митяй кричит сверху. Колесо сминает лист, погрузчик клонится набок. Нужно отвести его назад и опустить груз до конца. Я помню, где рукоять, но пальцы попадают на соседнюю. Мачта идёт вперёд.

Я давлю ногой, ожидая торможения. Машина дёргается. Передний мост проваливается в промоину, и задняя часть взлетает над оградой.

Всё происходит медленно, пока я держусь за руль. Вижу сапог на вытертой накладке педали. Машина уже не касается земли задними колёсами, а я продолжаю давить.

Митяй велит выпрыгнуть. Я тянусь к нему через открытую сторону кабины. Ремень держит живот. Замок оказался под складкой куртки. За время, потраченное на поиски, я успеваю вспомнить, как утром объяснял Ключнику движение резерва.

Погрузчик ложится на бок за оградой. Рама ударяет в землю и сжимает мне плечи. Клаксон застревает под ладонью, тянет одну хриплую ноту. Из разбитой трубки течёт масло. Я пытаюсь убрать руку со звука и не могу.

К кабине подходят длинные передние руки. Митяй стреляет над моей головой. Последнее, что я чувствую, — холодный край педали под щекой.

* * *

Я проснулся в мастерской, ударив ногой по стене. Ключник сидел у вскрытого двигателя. Кусок почерневшей обмотки ещё висел на отвёртке. Он понесёт его на совет через час.

На запястье было 955 дней. Двое под коробом и ещё одна смерть. Разница не исчезла вместе с телами. Утренний свет был на полу там же, где и вчера. Снаружи Марфа учила Гвоздя завязывать повязку.

У правого сапога оторвался шов. Он был оторван и до смерти. Я рассматривал нитки, потом зашнуровался и пошёл в медпункт.

Ракитин держал кружку между коленями. Я поставил рядом табурет и положил на него тряпку. Петровна отправила меня за водой. Ракитин сам передвинул кружку на табурет.

На совете я дождался конца. Ветрова запретила выходить на стену, Ключник получил двух помощников. Когда он наклонился за ящиком, я взял тяжёлый край, не трогая его ручку. Он посмотрел на меня и ничего не сказал.

Погрузчик стоял возле мастерской. Я обошёл его, присел у педалей и по очереди потрогал каждую. Ключник следил с подножки.

— Уже наездился?

Я покачал головой. Знакомлюсь с противником. Этого сказать я пока не мог.

Ключник показал узел, который переводил машину на задний ход. Я взял его за запястье, подвёл к каналу и нарисовал на земле колесо, лист и яму под ним. Затем перечеркнул себя в кабине.

— Проще сразу было попросить меня, — сказал он.

Попросить я мог и в прошлый раз. До смерти эта возможность казалась потерей времени.

Вместо листов мы принесли короткие бетонные шпалы. Три оказались треснутыми. Ключник велел откатить их обратно, хотя все три легли бы под колёса без подгонки. Гвоздь начал спорить и осёкся, когда я сел на ближайшую шпалу. Под моим весом трещина раскрылась на ширину ногтя.

Он принёс другую. Марфа не помогала, стояла у сетки с дробовиком. Гвоздь положил конец шпалы ей почти на сапог и спросил, может ли она хоть здесь смотреть в другую сторону. Марфа ответила, что смотреть в другую сторону будет, когда он уберёт ногу из-под груза.

К вечеру проход был готов. Я отметил мелом место для переднего колеса и место, дальше которого поднимать короб было нельзя. Ключник стёр второй знак подошвой и поставил свой на полметра ближе.

— Груз весит больше, чем ты думаешь.

Уля принесла лепёшки и спросила, почему у человека на схеме борода. Я указал на Ключника. Она засмеялась, заметила лицо отца на крыше и перестала.

Двадцать пятого сентября из-под берега снова вышли двое. Я заметил сначала упоры вместо ступни. Марфа подняла дробовик. Я коснулся её локтя и показал на чистый проход между опорой и коробом. Там можно было отступить, не попадая под колёса.

Ключник дождался, пока оба существа окажутся под грузом. Я махнул рукой. Он опустил короб, задержал рычаг и наклонил вилы. В этот раз передний мост остался на шпалах. На запястье под рукавом уже было 954 дня. После смерти двух существ число не изменилось, когда я проверил его позже.

За коробом мелькнул длиннорукий. Среди наваленных тел я увидел предплечье с проволокой, грязную спину и сразу потерял их за краем бетона. Митяй выстрелил. По земле протянулась тёмная полоса, двое оставшихся ушли под прикрытием отвала.

Ветрова не дала открыть ограду для погони. Ключник опустил пустые вилы на землю и выключил машину. Марфа села на шпалу. Только теперь я увидел, что дробовик у неё на предохранителе. Она заметила мой взгляд, проверила оружие и снова поднялась.

— Не говори Гвоздю.

Я забрал у неё пустой мешок и понёс к насосной. За спиной Ключник ругал мои отметки на бетоне. Его голос шёл ровно, без остановок на вдох.

Нижний склад вычерпали к полудню. Последнее ведро оказалось тяжелее остальных. В него попали две стеклянные банки и шесть утонувших мышей. Норма велела отнести всё к технической яме. Детскую посуду Марина кипятила отдельно, стоя возле печки в пальто поверх рабочего халата.

Я помог Ключнику посадить ручную колонку на временное крепление. Первые качки дали ржавую воду, потом струя посветлела. Механик наполнил кружку, понюхал и вылил.

— Ещё два ведра пропустим. Потом Петровне на пробу.

Ручного отбора хватило бы для медпункта и кухни. Весь посёлок зависел от главного насоса. Я показал на крепление и предложил второй упор. Ключник дал мне дрель.

Через час я уснул на матрасе в мастерской. Никто не трогал будильник. Я сам отодвинул его под верстак, потому что каждый щелчок отдавался в зажатом рамой плече.

Проснулся через пять часов сорок минут. В дверях стояла готовая колонка, пахло мокрой древесиной. Ключник помыл руки и оставил для меня половину лепёшки. Я запомнил её разлом и положение рукояти на столе. Новая точка возврата находилась уже после боя.

* * *

У северо-западных ворот утром двадцать шестого сентября посадили женщину на пустой ящик.

Она пришла в чужих сапогах. Голенища были перевязаны верёвками, чтобы не терять обувь при каждом шаге. Второй сапог Гвоздь разрезал по шву. На ступне осталась прилипшая ткань.

Петровна присела рядом. Женщина отдёрнула ногу и спросила, где смотритель. Глаз вышел из будки, открыл дверь пошире и дождался, пока её внесут. Я остался снаружи. Через несколько минут её вынесли обратно, а Петровна потребовала горячую воду.

— Тамара, — сказала женщина, когда Норма присела возле неё с карандашом. — С кабельной площадки. Нас там было двое.

Ключник снял с неё пустую сумку. Пряжка не открывалась, и он срезал ремень ножом. Тамара следила за ножом, пока он не убрал его в карман.

Площадка находилась в восьми километрах к северу. Там разбирали кабельные барабаны. Я видел поворот на карте, но до него не доходил. Возле знака дороги Ключник рисовал три круга, обозначая барабаны.

Тамара попросила воды. Норма придержала кружку. Петровна завернула ступню в чистую ткань.

— Когда ушли?

— Двадцать четвёртого. Ещё темно было. Мы думали, они дальше пойдут.

Я присел с другой стороны ящика.

Накануне Тамара собиралась выйти с мешком медных обрезков. Её напарник попросил дождаться утра. Ночью на дороге слышались выстрелы, а в темноте она плохо различала повороты. Они закрыли ворота площадки и легли по разные стороны печки.

Она рассказывала, глядя на сумку у ног Ключника. Когда доходила до трудного места, поправляла на груди оборванный ремешок, которого там уже не было.

К предутренним часам Обнулённые вошли со стороны оврага. Тамара не знала, сколько их было. Один сломал навес. Напарник вытолкнул её через отверстие за барабаном, сунул вслед сапоги. Она успела проползти до водостока. Когда повернулась, он лежал поперёк досок.

— Может, ранен был? — спросил Митяй.

Тамара посмотрела на него. Он опустил глаза и больше не переспрашивал.

Она провела в водостоке день и следующую ночь. Встать смогла, когда исчезли шаги над трубой. Потом шла по канавам. С дороги были видны вышки Скважины, но у поворота снова двигались тени, и она пролежала в крапиве до рассвета.

Норма спросила про мешок с медью. Вопрос прозвучал так же, как утром спрашивали, куда делось ведро. Ключник повернулся к ней, но Тамара успела ответить.

— Бросила. Не подняла бы.

Норма зачеркнула что-то в книге. Затем записала одну новую пайку. Тупым карандашом она провела цифру несколько раз.

Я взял у неё карандаш и чистый обрывок. Нарисовал солнце над площадкой, перечеркнул его, показал на Тамару.

— Когда?

— До рассвета. Я сказала уже.

Я нарисовал рядом три круга барабанов. Провёл две черты и указал на сегодняшний день в открытой книге. Читать запись я не мог, но Норма только что назвала число вслух.

Тамара начала дрожать. Петровна забрала у меня бумагу.

— Двое суток назад, Тихий. Рассвет двадцать четвёртого. Ей сейчас ноги обрабатывать, а ты ей допрос устраиваешь.

Я отступил, задел ящик пяткой и едва не уронил его. На запястье под рукавом было 953 дня. Проверил я это ещё возле мастерской. Вчерашний сон пришёл после ручной колонки. Позавчерашний закончился до утреннего разбора у Ветровой.

Два пробуждения.

Во время первого Тамара уже сидела в водостоке. Во время второго всё ещё не решалась выйти на дорогу. Я видел между ними работу у канала, колесо над промоиной, второй заход погрузчика. Ни один из этих отрезков не начинался до гибели человека на площадке.

Митяй подхватил Тамару под локоть. Она опёрлась на него, попыталась переступить через снятый сапог и попросила забрать второй. Ключник поднял оба.

— Отмыть можно. Кожу на заплаты пустим.

— Целый оставьте. Он мне его сам отдал.

Митяй посмотрел на сапог, затем на разрезанное голенище у Гвоздя в руках. Положил целый в сумку и отдал Тамаре. Она прижала сумку к груди. До медпункта её несли на стуле.

Я остался возле ворот. Ветрова смотрела на северную дорогу. Приказала закрыть створку, вернула Гвоздя на пост и позвала Ключника уточнить место на карте.

Я пошёл за ними.

* * *

В мастерской я провёл на доске линию от Скважины к кабельной площадке.

Восемь километров. При лёгком грузе и по дороге требовалось около двух часов. В темноте, с обходом оврага, от трёх до четырёх. Я отмечал повороты по пальцу Ключника. Ветрова ждала, пока он закончит.

Она собиралась отправить двоих днём, проверить путь и вернуться до вечера. Добираться до самой площадки без осмотра оврага запретила. Рядом со мной Ключник складывал в ящик инструменты и никак не мог найти место для длинного ключа.

Я стёр нарисованное солнце, поставил вместо него тёмный круг и показал на себя.

— Сейчас.

— Ты остаёшься у насоса, — сказала Ветрова. — Тамара сказала, что он мёртв. Это ты понял?

Я понял. Восемь километров были той частью задачи, которая ещё поддавалась рукам. Можно было выбрать путь, убрать лишний вес, сократить остановки. Я провёл другую линию, через сухой водоотвод. Ключник перечеркнул середину.

— Обрушен с весны. Не пройдёшь.

Я снова начал от ворот. На этот раз Митяй накрыл рисунок ладонью.

— Ты к кому собрался?

Я смотрел на его пальцы. Под ногтем оставалась засохшая кровь после лестницы. В комнате пахло хлебом. Половина лепёшки, которую я увидел после сна, лежала у стены, накрытая тряпкой. Даже разлом оставался прежним.

Возврат привёл бы меня к этой лепёшке. К готовой колонке, чистым рукам Ключника и мёртвому человеку за восемь километров отсюда. Всё, что я мог изменить после пробуждения, начиналось уже с его смерти.

До первого сна оставались два возможных решения. Вечером двадцать третьего я мог отправить к площадке двоих с предупреждением. Тогда ещё обсуждали, куда ушли четверо от стены. Я мог сам выйти после ужина, пройти по северной дороге и добраться до нападения. Вместо этого чистил гайки, пил воду и прислушивался к голосу Марины во дворе.

Среди тех звуков не было ничего о кабельной площадке. Мне хватило того, что я слышал Лиду.

Ключник вынул инструменты из ящика и уложил заново. Длинный ключ наконец лёг по диагонали. Ветрова отправилась к воротам. Митяй остался, хотя его звали из медпункта.

— Ты его знал?

Я покачал головой.

— Я тоже почти не знал. Встречались у менялы. Он медь приносил, я фильтры. Один раз про сапоги торговались.

Он убрал ладонь с доски. Под ней размазалась половина маршрута. Я оставил её как было.

Митяй пошёл помогать Петровне. Я сел возле верстака и проверил часы. После последнего пробуждения прошло меньше суток. До следующего сна оставалось столько, сколько сумею выдержать. Вчера я считал это время по дрожи в руках. Теперь у него появился другой край, которого не было видно с места, где я сидел.

Ключник подошёл с отвёрткой, хотел что-то показать, но передумал. Поставил инструмент рядом. Потом вынес мой матрас из прохода и расправил одеяло.

— Ляг на час. Я разбужу.

Я посмотрел на открытый будильник под верстаком. Ключник проследил за взглядом, поднял его и проверил батарейку.

— Теперь работает.

Я поставил часы между нами и нарисовал стрелку на один час вперёд. Ключник кивнул. Я снял сапоги, лёг и закрыл глаза.

За стеной заработала ручная колонка. Три скрипа, пауза, ещё два. Потом её сменил голос Гвоздя. Он говорил кому-то, что из кабельных обрезков получился бы хороший провод для насоса. Я сел, нащупал сапоги и придвинул их обратно к ногам.

Метка оставалась прежней. Все 953 дня были при мне.

Я не лёг снова.

Глава 8. Право на число

В будке у северо-западных ворот пахло мокрым войлоком. На скамье остался тёмный след от сапога Тамары. Глаз ещё не успел вытереть пол. Он закрыл дверь и положил журнал корешком ко мне.

Я поднял рукав.

953.

Глаз смотрел на моё запястье. Перевёл взгляд на свою прежнюю запись, вынул из-под журнала отдельный лист. На нём было меньше строк. Каждая заканчивалась числом.

Я достал свой листок. Смерти обозначал перечёркнутой чертой, убитых — точкой. Между ними шли дни. Бумага отсырела, две точки слились. Я обвёл каждую отдельно.

Я нарисовал короб погрузчика и два тела под ним. Рядом свою руку на рычаге. Зачеркнул её, изобразил обшлаг Ключника. Показал на запястье и двумя пальцами провёл вниз по воздуху.

Глаз выдвинул из ящика чистый обрывок. Нарисовал человека с винтовкой, линию от ствола и фигуру на земле. Возле стрелка поставил единицу со знаком убыли.

Я коснулся той же единицы, затем своего рисунка короба.

Он кивнул.

На другом краю обрывка появилась вытянутая рука с указующим пальцем. От неё шла линия к стрелку. Возле руки Глаз поставил ноль.

На первой попытке рычаг опустил я. На второй — Ключник. Короб был тот же. Под ним оказались те же два существа. Я привёл машину, выбрал место, знал, когда они выйдут. Без меня Ключник не поднял бы груз.

Дни сняло за мою руку.

В моём прежнем войске за бой отвечал тот, кто вывел людей в поле. Здесь я мог указать цель, рассчитать падение, убедить другого нажать рычаг — и сохранить собственный срок.

Он подвинул ко мне мой листок и опустил на него ладонь, закрыв половину черт. В открытой половине оставались дни.

Потом показал на журнал.

Даже с убийствами мой расход не укладывался в его записи.

Я забрал бумагу. Смотритель спрятал свой отдельный лист под обложку.

Я указал на журнал и нарисовал внутри круга несколько людей. Над каждым поставил маленькую черту. Рядом изобразил ограду Скважины.

— Сколько?

Глаз закрыл журнал.

Я убрал рисунок с людьми.

Тогда Смотритель достал другой лист. На нём стояло исходное число, которое он однажды увидел на моей руке.

1000.

Под числом он нарисовал несколько голов. Коснулся двери, указал на меня и ждал.

Они узнают, что я отмеченный. Начнут просить посмотреть на грудь, на лоб ребёнка, которому исполнилось шестнадцать. Зато у них появится причина выслушать мои предупреждение вовремя и спастись.

Я прикрыл ладонью своё нынешнее число и коснулся тысячи.

— Было.

Глаз кивнул.

— Можно.

Он сложил лист с тысячей пополам и положил отдельно. Мой нынешний остаток остался между нами.

* * *

У Ключника на верстаке лежала карта, придавленная обгоревшей обмоткой. Митяй держал конец провода над миской и соскребал чёрный налёт. На дне собирались ломкие хлопья.

Я взял с края стола свободный конец. Медь гнулась легко. На сгибе осыпалась ещё одна полоска изоляции.

Провод искали по всей Скважине. На кабельной площадке он мог остаться. Ключник спрашивал Тамару о катушках меди, но она смогла показать только глубину канавы, в которой пряталась.

Митяй отложил нож.

— На площадку сейчас не пойдём. Это уже решили. Давай посмотрим, что можно найти по дороге.

Он придержал карту локтем и убрал обмотку. Уля, стоявшая по другую сторону верстака, сразу подвинулась ближе.

Она принесла от Марины пустые флаконы под масло и детали. Теперь коробка стояла у двери, а Уля рассматривала карту.

Митяй поставил палец на Скважину.

— Тут мы. До Бастиона сорок три километра. Если дорога свободна, пешком два-три дня. У них может быть провод. Да и мотор целиком. Только за мотор они возьмут так, что захочется воду вёдрами таскать.

На бумаге все поселения теснились вокруг серого пятна города. Я провёл ногтем по короткой линии через середину. Митяй перехватил мою руку у дальнего края.

— Узел, на северо-востоке. Около трёх тысяч человек, со слов торговцев. Там меняют грузы, собирают машины. По кольцу восемьдесят девять километров. Пять-шесть дней пешком. Через город пятьдесят пять километров.

— Три дня, — сказала Уля.

— До Узла. Если дойдёшь.

— Я расстояние считаю.

— Тогда считай и обратную дорогу.

Ключник забрал у меня провод. Я освободил обе руки и обвёл город. Митяй понял вопрос.

— В руинах насчитывают три-четыре тысячи Обнулённых. Сравнивают, кто какие стаи видел. Иногда одну и ту же могут посчитать дважды. Точнее некому проверить.

Я указал на оставшиеся отметки по краю.

— Сады, юго-восток. Агрокомплекс. Яблоки у нас оттуда, если кто довезёт. По кольцу шестьдесят восемь километров, дня четыре ходу. А внизу Белый корпус. Больничный городок. Петровна оттуда пришла. Полтора года здесь, до сих пор помнит, у кого что можно выторговать.

Я положил на Бастион гайку, на Узел шайбу, на Сады пробку. Между соседями лежали дни пути.

— В Бастионе сколько?

— Три с половиной тысячи. Говорят, до трёх тысяч семисот набирается. Военные, семьи, мастерские. Аэродром у них ещё довоенный. Бензин, патроны, машины. А у нас только вода и руки.

Уля приложила к дороге полоску бумаги и отметила ногтем изгибы. Митяй видел, но ничего не сказал.

Я нарисовал возле карты целый дом. Рядом — разрушенный. Между ними поставил вопрос.

Ключник продолжил очищать медь. Митяй потёр переносицу.

— С чего всё началось?

Я кивнул.

— С чисел. Три года назад.

Он сказал это почти буднично. Потом взял пробку с Садов и долго вертел в пальцах.

— Люди сперва спорили, есть эти цифры вообще или нет. Один видит на себе, другой смотрит и ничего. На фотографии пустая кожа. По сети такие вещи показывали, что уже никто ничему не верил, а доказать нельзя.

— Мы в цеху телефон друг другу передавали, — сказал Ключник. — Один на руке показывает, второй на экране ищет. Работа стоит. Мастер орёт, что опять ерундой занимаемся.

Скребок остановился у него между пальцами.

— Потом счёт дошёл до нуля, — продолжил Митяй. — У первых. И люди стали превращаться. Дома, на работе, в очередях. Кого-то успевали закрыть. Кого-то застрелить. Остальных сначала везли в больницы.

Уля перестала размечать дорогу.

— Ты говорил, мы уехали раньше.

— Из нашего дома раньше. В других уже случилось то что случилось.

— Я помню, ты сказал взять учебники.

Митяй положил пробку обратно на карту.

— Думал, вернёмся когда-нибудь.

Ключник скрёб уже очищенный участок провода.

Митяй объяснял дальше, глядя на карту. Города перекрывали. На дорогах останавливали тех, кого внутри уже не могли защитить. Топливо не доходило до генераторов, продукты оставались за заграждениями. Там, где ещё работало управление, оно приказывало удерживать порядок. Потом соседнее управление отдавало другой приказ. Начались зачистки. Люди стреляли в тех, кто пытался пройти, и в тех, кто не хотел их выпускать.

— Обнулённый мог быть один на квартал, — сказал он. — А воды не было у всего квартала. Лекарств тоже. Кто-то ждал автобус. Кто-то приказа. Кто-то маму с работы.

— Сколько осталось? — спросил я.

— Меньше одного из десяти. Так по радио говорили, пока ещё было кому собирать сообщения из разных мест. Точного числа тебе никто не скажет. Где перестали отвечать, там могли все погибнуть. А могли просто остаться без передатчика.

Я отсчитал на столе десять мелких шайб. Отодвинул девять. Потом посмотрел на десятую и убрал палец. Коснулся запястья и снова вопросительного знака.

— Откуда сами числа? — Митяй покачал головой. — Если кто знает, до нас не донесли. Объяснений хватало. Польза от них была одинаковая.

Я помнил послание. Захват, утрата воли, перестройка тела. Мне велели найти управление. На карте лежали гайка, шайба и пробка. Места для ответа пока не было.

Ключник поднял очищенный кусок к свету.

— Этот на перемычку годится. В обмотку не пойдёт.

Уля свернула свою полоску с расстояниями и убрала в карман. Митяй подвинул ей коробку с флаконами, чтобы было удобнее нести. До двери они дошли вместе.

Я вернул десять шайб в жестяную банку и сел очищать следующий кусок.

* * *

В медпункте Петровна разрезала носок на ноге Тамары. Ткань присохла у пятки. Женщина дёрнулась, и Петровна остановила ножницы.

— Сейчас намочу и подождём немного.

Под табуретом стоял сапог Тамары. Второй Марина чистила от грязи. Женщина каждые несколько минут проверяла, на месте ли первый.

Петровна велела ничего из её вещей не выбрасывать.

В Белом корпусе Петровна складывала вещи умерших в подписанные пакеты. Потом пакетов стало больше, чем места. Их переносили, освобождая пол для матрасов. В какой-то день ей сказали больше не подписывать.

Она помнила именно эту фразу. Лицо человека вспоминалось хуже.

— Он придёт? — спросила Тамара.

Петровна подняла голову.

— Кто?

— Тот, который был листком у ворот.

— Тихий?

Тамара кивнула.

— Он рисовал направление туда. На площадку. Он что-то знает?

Петровна положила ножницы.

— Он слышал, что ты рассказала. Больше я не знаю.

— Мне сказали, он про ситуацию в насосной заранее все знал.

Петровна села перед Тамарой, чтобы той не приходилось смотреть вверх.

— Я могу сейчас заняться твоей ногой. Про площадку у меня новостей нет.

Женщина посмотрела вниз. Проверила сапог.

— Хорошо.

Марина вышла прополоскать тряпку и вернулась с Яковом. Он принёс закрытую кружку. Поставил у Петровны под локтем, подождал, пока она освободит руки, и придвинул ближе.

— Сам пил?

Он кивнул. У него на воротнике был след соли, губы сухие.

Петровна коснулась кружки. Горячая.

Она сняла крышку, налила немного в чистую чашку и поставила перед ним. Яков сел. Стал пить маленькими глотками.

Петровна смотрела на его кисти и шею над воротом. Глаз мог сообщить срок любому вошедшему в будку. Ей приходилось судить его остаток по тому, сколько он съел и не дрожат ли пальцы.

Яков допил и задержал чашку в руках. Петровна не спросила число при Марине. Он знал, что она не спросит.

После его ухода Марина села на освободившийся табурет.

— Митяй с ним пойдёт, если тот опять покажет дорогу.

— Дороги искатели и раньше показывали.

— Раньше Митяй сперва проверял. Теперь смотрит на Тихого и идёт следом.

— Ты с ним говорила?

— А что я скажу? Не верь человеку, который вытащил Лиду?

На соседней койке Ракитин тянул одеяло здоровой рукой. Конец сползал с пальцев. Он поймал его зубами.

— Можно попросить помочь.

— Я сам могу.

Петровна остановилась с протянутой рукой. Дала ему подтянуть одеяло самому. Потом подложила валик под шину.

— Так не тянет?

Он попросил сдвинуть ещё немного.

У Тамары размокла ткань на пятке. Петровна вернулась к ней, взяла ножницы и осторожно отделила последний присохший участок носка.

* * *

К полудню у южного прохода подсохла верхняя корка грязи. Под ней сапог проваливался до щиколотки. Мы с Ключником проверяли упоры возле перекрытого канала. Ветрова выставила прикрытие и велела закончить до смены постов.

Инга сидела за бетонным блоком. Повреждённое колено она вытянула на сложенную куртку, винтовку положила на мешок. Когда Гвоздь попробовал подвинуть мешок удобнее, Инга остановила его локтем.

— Ствол уйдёт. Оставь.

Я нёс короткий упор. Ключник шёл впереди с ломом, выбирая твёрдые места. Ветрова остановилась у кузова, который закрывал нам обзор со стороны отвалов.

— До внешнего края не выходить. Гвоздь, смотри под машиной. Тихий, ставь здесь.

Я поставил упор и присел. Через щель под кузовом просматривалась полоса земли. Два следа уходили к разбитой трубе. Старые края успели осыпаться.

Ключник сунул лом под крепление. Металл сухо щёлкнул.

За трубой сдвинулся камень.

Я поднял руку. Ключник замер, навалившись на лом. Гвоздь вскинул винтовку. Я поймал его за ствол и отвёл выше головы механика.

Обнулённый вышел низко, почти ползком. Сначала я увидел локоть, потом вытянутую кисть. Лицо оставалось за трубой. До Ключника было шесть или семь шагов.

Я толкнул его плечом к проходу.

Инга выстрелила. Пуля ударила в край трубы. Обнулённый метнулся в сторону и пропал за кузовом.

— Назад! За блок!

Ветрова пропустила механика, ухватила Гвоздя за ремень и втолкнула следом. Я отступал последним. Хотел подхватить упор, но она ударила по нему подошвой.

— Брось.

Упор покатился в грязь. Длинная рука легла на край кузова.

Я уже держал заточенную трубу обеими руками. До кисти оставалось меньше шага. Ударить сверху, прижать, не дать подняться. Движение начиналось в плечах само.

Я отступил ещё на полшага и поднял трубу поперёк, закрывая проход. Позвал Ингу рукой. Она не могла видеть цель из-за меня.

Ветрова толкнула меня к бетонной стенке.

— Левее!

Я послушался. Обнулённый рванулся за движением. Труба приняла удар, соскользнула, и существо налетело грудью на край кузова.

Инга выстрелила дважды. После второго выстрела длинные пальцы разжались. Тело осело снаружи. Она держала его на прицеле, пока оно не перестало двигаться.

Я мог сдержать его ударом, но выбрал чужую пулю.

— Ключник, внутрь. Инга, сектор держать. Гвоздь, не высовывайся.

Ветрова протиснулась за мной в тесный промежуток между кузовом и стенкой. Рукав зацепился за рваное железо. Она дёрнула локтем, ткань разошлась от манжеты вверх.

На внутренней стороне её запястья стояло 731.

Она опустила глаза вслед за моим взглядом.

Снаружи Инга передёрнула затвор. Ключник гнал нас от прохода. За кузовом никто не мог увидеть открытую руку Ветровой. Я закрыл её собой прежде, чем успел решить, зачем это делаю.

Ветрова ждала моего следующего движения. Правая ладонь лежала на разорванной ткани.

Я протянул ей полосу ткани, которой обматывал запястье при работе. Ветрова прижала разрыв и затянула узел зубами и свободной рукой.

Я повернулся к выходу.

— Тихий.

Я остановился.

— Пока оставь эту тайну мне. Прошу.

Никого другого рядом не было. Приказ она могла бы отдать громче.

Я кивнул и вышел первым.

* * *

К вечеру в мастерской расчистили проход между верстаками. Пришли бойцы после смены, работники насосной, Марфа, Норма. Остальные стояли в дверях и делились новостями. Я сел возле Ключника. Ветрова осталась у края стола.

Глаз принёс один сложенный лист. Журнал оставил у себя.

Ветрова дождалась, пока у двери утихнут разговоры.

— Тихий остаётся в рабочем резерве. Выходы за ограду по назначению. Самостоятельно людей с постов не снимать.

Глаз развернул лист.

— Тихий отмечен. При первом Открытии после появления Метки у него была тысяча дней.

Для них к Смотрителю прибавился ещё один человек, который видел числа. Я же знал третью. Число остальных жителей было в закрытом журнале.

— Значит, ты тоже можешь посмотреть? — спросила Марфа.

Глаз сложил лист.

— Первое открытие провожу я. Порядок прежний.

Ключник смахнул стружку со столешницы.

— Если он видит Метки, это ещё не значит, что должен знать, где труба лопнет.

— Знал же, — возразила Марфа.

— Трещину мог увидеть.

— И крик заранее услышал?

Инга сидела у стены, вытянув повреждённую ногу.

— Про крик он знал до того, как эта тварь вышла. И где встать показал. Это я видела.

— Может, встречал раньше, — сказал Ключник.

— Может.

Гвоздь смотрел прямо на меня.

— Ты знаешь, что будет завтра?

За стеной продолжали пилить. Пила застревала и каждый раз начинала ходить снова.

Я не знал, кто сейчас лежал за восемь километров отсюда. Не знал, придёт ли ночью ещё одна группа. Не знал даже, годится ли следующий кусок меди.

— Не всё.

— Тогда что именно?

— Могу ошибиться.

— Все могут, — сказала Марфа. — Он хоть предупреждает.

— Показывает, — сказал Ключник. — Проверяем. Где проверить не можем, так и говорим. Мне насос на вере не собрать.

У дверей человек с рабочими рукавицами спросил, не прислали ли меня из Бастиона.

— Такие вещи откуда-то берутся. Со склада пришёл. Про оружие знает.

Митяй выпрямился у косяка.

— Я его нашёл. На свалке. Он тогда даже с рацией обращаться не умел.

— Это он тебе показал.

Митяй шагнул вперёд, но Норма положила перед собой расходную ведомость. Край бумаги хлопнул по столу.

— Работа у него есть. Ест по установленной норме. За стену самовольно не идёт. Что предлагаешь делать?

Человек с рукавицами посмотрел на Ветрову.

— Присмотреть.

— Присматриваем, — ответила она.

Митяй остановился рядом. Соскребал с сапога грязь о ножку верстака.

— Когда он показывает опасное место, я проверяю. Если вижу то же, отхожу. Так я и раньше делал. Только раньше он столько раз подряд не попадал.

— А когда не видишь? — спросила Инга.

Митяй перестал скрести сапогом.

— Вот тогда сложнее.

В дверях стояла Марина. Он заметил её после своего ответа. Она ничего не сказала. Митяй освободил место рядом с собой, но она осталась у порога.

Ветрова взяла кусок мела и отметила на столе южный проход.

— Завтра Тихий проходит участки с командирами смен. Показывает, что считает опасным. Где решает изменить расстановку, решение за мной. Во время тревоги работает с назначенной группой. С поста уходит после передачи участка.

Ветрова посмотрела на меня.

— Сможешь так?

Я смотрел на проход. Моё предупреждение теперь могли услышать до первого выстрела. Вместе с работой мне давали людей, которых я не мог переставлять сам.

— Да.

Ключник сразу спросил, когда меня заберут и кто закончит крепление колонки. Ветрова назвала время после утренней работы. Люди начали расходиться.

Когда мастерская опустела, Ключник выдал мне коробку необработанного провода.

— С этого начни.

Я сел на прежнее место. Поднял рукав так, чтобы число видел только я.

953.

Сегодня я никого не убил. Инга нажала на спуск, пока я стоял за кузовом и сдерживал руку от последнего удара. Метка учла это точно.

На столе осталась меловая пыль. Я сдвинул её краем ладони, положил провод и начал снимать с него сгоревшую изоляцию. Ключник держал другой конец. Когда медь натянулась, он ослабил хватку, не дожидаясь моей просьбы.

Глава 9. Своими словами

Утром меня разбудит запах подгоревшей каши. Ключник стоял над маленькой плиткой и скрёб ложкой дно. Когда я сел, он прикрыл кастрюлю крышкой.

— Верхняя половина нормальная.

Я тянусь за сапогами. По часам проспал почти шесть часов. Мастерская, кастрюля, холодный ремень под ладонью стали новой точкой. Вчерашнее собрание осталось за ней.

На запястье вижу 952.

Митяй приходит с двумя мисками. Останавливается у плитки, тянет носом и смотрит на механика.

— Ты её ремонтировал?

— Завтракать будешь?

— После тебя.

Ключник первым кладёт себе кашу. Снизу больше не скребёт.

Митяй раскладывает на столе картонки. Я принимаю их за бирки для провода. Он придерживает мою руку.

— Сначала вот.

На одной картонке стоят пять знаков. Митяй проводит под ними пальцем.

— Митяй.

Потом указывает на себя.

Я знаю его имя. Знаки имени мне ничего не говорят. Обвожу первый ногтем и смотрю вопросительно.

Митяй произносит короткий звук, сжав губы. Я повторяю. Он подвигает следующую картонку.

— Тихий.

Я беру карандаш слишком близко к острию. Он ломается на первой черте.

Митяй без замечаний обрезает дерево ножом. Подаёт снова, положив мои пальцы выше.

У двери появляется Уля. Сеня следом втаскивает короткую доску и ударяется о порог пяткой.

— Я принёс, — говорит он, не давая никому спросить, больно ли ударился.

Митяй освобождает край стола.

— Молодец. Поставь сюда.

Сеня замечает картонки и сразу подвигается ко мне.

— Это буква «тэ». Только у тебя кривая.

— Первый раз пишет.

— Я тоже сначала криво писал.

Он рисует знак на доске. Я жду, пока он выровняет верхнюю черту, и повторяю рядом. Сеня сравнивает оба знака.

— Теперь почти.

Уля садится на край ящика. У неё на коленях лежит вчерашняя полоска с расстояниями.

— Научишься — сам карту прочитаешь.

Митяй делает вид, что не слышит. Подвигает ко мне третью картонку.

— Это сегодня самое важное. «Стоп». Запомни целиком, разбирать потом будем.

Ключник откладывает миску.

— И «не включать». Если надпись есть — сначала меня зовёшь. Ничего не трогаешь.

Он чертит рядом ещё два слова. Букв получается слишком много. Я показываю на короткое.

— Стоп.

— Уже дело.

В дверях появляется Ветрова. За ней идут Инга и Гвоздь. Она смотрит на кашу, потом на картонки.

— После урока идёте на западную вышку. Проверите проход и площадку. Потом восток. Инга покажет, где её смена теряет обзор.

Инга держит повреждённую ногу чуть в стороне. На вышку ей лезть нельзя, но стоит она так, будто собирается идти первой.

Гвоздь видит мои буквы. Я прикрываю их ладонью. В семнадцать лет он умеет то, чего я не умею с памятью сорока пяти.

Он отводит глаза и проверяет ремень винтовки.

— Снизу тоже посмотреть надо, — говорит Ключник. — Просела она давно. Я подпорку приготовил, люди нужны, чтобы поставить.

Ветрова кивает.

— Значит, сегодня поставите. До осмотра никого наверх.

Я убираю в карман картонку со словом «стоп». Сеня тянется за второй, с моим именем, но я оставляю её себе.

* * *

К полудню у западной вышки пахнет мокрым железом. Подпорку установили. Ключник проверил её и ушёл за прокладками. Между досками настила просвечивает отвал.

Я стою на нижней площадке и смотрю вверх. Гвоздь ждёт у лестницы. Митяй с земли подаёт мне лом.

— За собой закрепи. Уронишь — за стену пойдёт.

Я привязываю лом к перилам и качаю настил пяткой. Доска пружинит у края. Проверять нужно каждую.

Ещё три ступени, и виден дальний склон отвала. Там могла бы собраться стая. Я показываю Инге просвет.

Она остаётся внизу.

— Там по утрам свет бьёт в лицо. К вечеру нормально. Ты утром отсюда посмотри, прежде чем пост переносить.

Я киваю. Этого с земли на моей схеме не было.

Гвоздь подаёт запасную доску. На щеке у него натянулся подсохший край пореза. Он держит рот приоткрытым, чтобы не тянуло кожу.

Я указываю ему на лестницу. Он поднимается на две ступени и останавливается. Ждёт моего следующего движения.

Обычно солдат останавливается там, где видит опасность. Этот ждёт, пока я про нее скажу.

Я хлопаю ладонью по проверенному участку.

Гвоздь ставит на него ногу.

За отвалом осыпается камень. Показывается голова. Шея вдавлена в плечи, одна рука короче другой. Существо пропадает под краем ограды.

— Запад! — кричит Инга.

Митяй опускает доску. Я показываю Гвоздю спускаться. Он поворачивается на узкой площадке, винтовка цепляется ремнём за стойку.

Инга отступает за блок. Переносит вес на больную ногу, морщится, но винтовку удерживает.

Обнулённый лезет снаружи. Цепляется короткой рукой за железо, длинной тянется к настилу. До него одна доска.

Гвоздь всё ещё не освободил ремень.

Я перехватываю лом. Удар приходится в кисть мутанта, пальцы соскальзывают. Существо повисает на короткой руке. Я подаюсь вперёд и бью снова, в голову. Слышу тяжёлый удар о металл ниже площадки.

Подняться оно уже не сможет.

На открытом запястье вспыхивает другой остаток. 951.

Я успеваю подумать, что всё равно заплатил.

Гвоздь наконец освобождает ремень и делает шаг ко мне. Настил под его сапогом уходит вниз.

Лопается крепление. Сухой щелчок почти теряется за выстрелом Инги. Митяй кричит снизу. Доски наклоняются к отвалу, и я хватаю Гвоздя за ворот.

Он висит у меня на руке. Его винтовка падает между стойками. Я чувствую, как ткань начинает рваться под пальцами.

— Держи!

Митяй уже на лестнице. Тянется к поясу Гвоздя, не достаёт. Я поднимаю парня выше, упираясь пяткой в поперечину.

Митяй хватает ремень. Гвоздь цепляется за лестницу обеими руками.

Теперь я могу отпустить.

Поперечина поворачивается под ногой. На мгновение я вижу снизу собственную ладонь, сжатую на пустом воздухе. Падаю спиной на обломанный край ограды.

Воздух выходит коротко, со звуком, которого я от себя не ожидал. Ноги остаются выше головы. Я пробую повернуться и не могу.

Митяй спускается. Гвоздь сидит на ступенях, вцепившись в них до белых костяшек. У моего лица висит край куртки с маленькой застёжкой.

Хочу сказать, чтобы Митяй не снимал меня. Не тратили время. Во рту только воздух, и тот не выходит.

Он всё равно берёт меня под плечи.

* * *

Край одеяла упирался мне в губы. Я оттолкнул его и сел, хватая ртом воздух. Ключник обернулся от плитки с ложкой в руке.

— Что?

Я поставил ноги на пол. Обе слушались. Под лопатками ничего не было, но я не мог опереться спиной о стену.

— Вода.

Он подал кружку. Я выпил половину, остальное пролил на колено.

948.

Подгоревшая каша пахла сильнее воды. Ключник посмотрел на кастрюлю и закрыл крышку.

— Верхняя половина нормальная.

Я знал следующие слова Митяя. Всё равно дёрнулся, когда дверь открылась.

Он вошёл с двумя мисками, принюхался.

— Ты её ремонтировал?

Я поставил кружку слишком резко. Митяй замолчал.

До падения оставалось несколько часов. Я мог перекрыть лестницу сейчас.

Нарисовать ровную стойку не получилось. Я зачеркнул верх площадки и показал на дверь.

Ключник подошёл ближе.

— Что там?

Я ударил ребром ладони по месту крепления. Изобразил падение.

— Ты когда смотрел?

Митяй отставил миски. Его картонки так и остались за пазухой.

Я взял механика за рукав. Повёл бы сразу, но он упёрся ладонью в верстак.

— Стой. Людей под доски не поведу, пока все не пойму.

Вчера он говорил, что насос на вере не собрать. Сегодня ему нужно было то же самое. Я заставил себя разжать пальцы.

Нарисовал нижний проход, показал на лом и верёвку. Ключник изучил рисунок и достал фонарь.

— Митяй, Ветровой скажешь. До осмотра пусть лестницу закроют. А ты сапоги сначала надень.

Один сапог так и лежал под койкой.

У вышки Ключник остановил меня перед первой ступенью и посветил снизу.

С земли повреждение не было видно. Я помнил, как повернулась поперечина. Указал на её дальний конец.

Митяй по просьбе механика постучал ломом через щель. Посыпалась ржавая труха. Ключник растёр её в ладони.

— Вот теперь вижу.

Он ещё раз провёл лучом по железу.

— Подпорка настил подержит. Соединение ею не вылечишь. Снять верх надо, с земли, верёвками.

Я показал, куда рухнет площадка. Ключник передвинул мою руку дальше от стены.

— Верёвку натянем, иначе пойдёт куда захочет. Тут ещё зацеп останется.

Я знал, как вышка ломалась под двумя людьми. Как она будет ломаться без нас, я не знал.

Когда подошла Ветрова, механик уже отмечал мелом, где нельзя стоять. Она выслушала его и посмотрела на мой рисунок.

— Откуда ты это узнал?

Я указал на труху в ладони Ключника.

— Он до этого знал, — сказал механик.

Мне хотелось, чтобы он промолчал. За это желание стало стыдно сразу, но ничего полезного стыд не подсказал.

Ветрова забрала рисунок.

— Проверка подтвердила. Лестницу закрыть. Работать только отсюда. Инга, прикрытие с земли.

Я коснулся её локтя и показал на отвал. Нарисовал короткую руку, затем длинную. Ветрова посмотрела туда, потом снова на меня.

— Сейчас там?

Я покачал головой.

— Будет?

Я не ответил. В первой линии оно пришло на стук или оказалось рядом случайно. Мы уже изменили утро.

— Не знаю.

Ветрова потёрла большим пальцем край бумаги.

— Тогда смотрим. Гвоздь, к Инге. На лестницу никого.

Гвоздь прибежал с винтовкой. Оглянулся на площадку и расправил плечи.

— Я могу помочь снять.

— Поможешь не пустить сюда людей, — ответила Ветрова.

Он отвернулся слишком быстро.

Я попытался достать из кармана картонку и только тогда вспомнил, что она осталась в отменённом утре. В кармане лежал один обломок провода.

Митяй протянул карандаш.

— На чём написать?

Я нашёл обрезок доски. Первый знак вспомнил сам. Остальные написал Митяй. Я обвёл слово ниже.

Мы повесили доску поперёк лестницы.

Короткий стук. Осыпавшийся камень.

Я поднял руку раньше, чем показалась голова.

Инга увидела движение. Она уже сидела за блоком, больная нога лежала на свёрнутой куртке. Ствол смотрел в просвет. Первый выстрел ударил по железу рядом с Обнулённым. Существо метнулось вниз и ушло за склон.

— Не вижу, — сказала Инга.

Гвоздь подался вперёд. Я удержал его ладонью за плечо. Он остался.

Ветрова подняла резерв. Двое бойцов осмотрели сектор с защищённых точек. Обнулённый не показался. Работы возобновили.

Площадку стянули к внутренней стороне. Она повисла на одном креплении. Ключник крикнул всем отойти, Митяй потянул верёвку с другой стороны. Железо щёлкнуло.

Я присел, прижав локти к груди.

Настил рухнул в пустой проход. Пыль ударила по сапогам. Ничего не воткнулось мне в спину. Никто не подхватил меня под плечи.

Ключник стоял у стены, держа конец верёвки. На лице у него осталась досада, с которой он разглядывал крепление.

— Я сюда людей собирался поставить, — сказал он.

Митяй ответил не сразу.

— Хорошо что не поставил.

Механик посмотрел на него так, будто тот не понял.

Потом принялся собирать обломки. Самые мелкие тоже. Я помогал, пока руки не перестали дрожать.

* * *

После работ Гвоздь сидел за мастерской и протирал винтовку. Во рту было солоно. Он опять задел языком порез изнутри и теперь старался не двигать щекой.

Марфа вышла из-за угла с его курткой. Ворот был расстёгнут, нитка торчала у пуговицы.

— Дай иголку из кармана.

— Потом.

Она поставила куртку ему на колени. Гвоздь хотел отодвинуть, но винтовка мешала. Пришлось положить оружие на сухую доску.

Марфа села рядом. Вытащила иголку сама.

— На вышку не лазил?

— Закрыли её.

— Я видела.

— Тогда зачем спрашиваешь?

Она намочила конец нитки губами и несколько раз промахнулась мимо ушка. Гвоздь смотрел в сторону, пока не выдержал.

— Давай.

Он продел нитку с первого раза. У матери дрожал палец, которым она придерживала пуговицу.

— Я не маленький, — сказал он.

— Куртку всё равно порвёшь.

— Ты поняла.

Марфа потянула нитку. Пуговица легла слишком туго. Она ослабила последний стежок.

— Поняла.

Гвоздь ждал, что она заговорит про возраст и стену. Заранее приготовленные ответы остались у него во рту.

— Когда он руку поднял, ты уже смотрел туда? — спросила она.

— Нет.

Марфа кивнула.

— И куда был направлен твой взгляд?

Он потянулся за винтовкой, но оставил её на доске.

— На него.

Мать откусила нитку. Протянула куртку. Гвоздь сунул руки в рукава и промахнулся мимо одного. Разозлился ещё сильнее.

— Все на него смотрят.

— Я тоже смотрела. Когда он сказал отойти. Потом весь вечер думала, что бы было, если бы не послушала.

Она убрала иголку ему в карман.

— А сегодня я подумала, что будет, если ты перестанешь думать сам и принимать решения.

Марфу позвали к колонке. Она стряхнула пыль с юбки и ушла. Гвоздь не успел придумать, что ответить.

Он остался с винтовкой и новой пуговицей.

Через несколько минут из мастерской вышла Инга. Опиралась ладонью о стену, делая вид, что просто идёт близко к ней.

Гвоздь поднялся.

— Скамью принести?

— Если под колено что-нибудь найдёшь.

Он принёс ящик и мешковину. Инга устроилась, долго выбирая положение ноги.

— Будешь смотреть, как я сижу?

— Ты почему не стреляла?

— В кого?

— Ну, там же был Обнулённый.

Она повернула к нему голову.

— Был. А куда полетит пуля, я должна видеть сразу.

Гвоздь посмотрел на свою винтовку. Потом поставил её прикладом на доску.

— Покажи, как ты сектор выбираешь.

Инга подвинулась, освобождая край ящика.

— Сядь отсюда. Что закрывает тебе отвал?

Он начал перечислять. На третьем предмете она остановила его и велела посмотреть ещё раз.

* * *

На следующее утро я сидел у Митяя за столом и пытался написать своё прозвище. В мастерской ночью спал короткими кусками. Ключник не будил меня. Я сам просыпался, едва спина касалась стены.

Метка показывала 947.

Я внёс ещё один день на лист. Рядом стояли точка убийства и черта смерти. После возврата я ещё не спал дольше четырёх часов подряд.

Митяй подвинул мне чистое место на бумаге.

— Тут попробуй. Не дави так.

Сеня лежал животом на лавке. Вчера он принёс доску после нашего возвращения и удивился, что я уже знаю первую букву.

Лида добралась вдоль стола до моей ноги. Я поднял локоть, чтобы она не схватила карандаш.

Марина поставила перед Митяем миску и осталась стоять.

— Вчера на лестнице был?

Я замер. Митяй посмотрел на неё.

— Снизу. Верёвку заводили.

— До того, как сняли верх?

— Марин, там никого наверху не было.

В моей памяти у него на щеке была моя кровь. Здесь кожа оставалась чистой. Я смотрел слишком долго.

Митяй заметил.

— Что?

Я опустил глаза на лист.

Марина села напротив мужа.

— Я сейчас не про него спрашиваю, а про тебя.

Митяй подцепил ложкой кашу, подержал и положил обратно.

— Был на нижних ступенях. Ключник показал, где можно стояять. Потом отошёл.

— В следующий раз ты спросишь, если Тихий скажет идти?

Лида потянула меня за штанину. Я подхватил её под мышки и посадил к себе на колено. Она сразу ухватила карандаш за тупой конец.

— Спрошу, — сказал Митяй.

— Даже если времени мало?

Он посмотрел на ребёнка у меня на руках.

— Постараюсь.

Марина провела ладонью по столу. Убрала крошку и не стала добиваться другого ответа.

— Мне надо знать и верить, что ты вернёшься.

Митяй отодвинул миску. Взял её руку, но она сначала не дала. Потом оставила пальцы в его ладони.

Сеня перестал раскачивать ногами. Уля уже долго читала одну сторону пустой коробки.

Я встал с Лидой. Хотел выйти, дать им договорить, но Марина подняла голову.

— Сиди.

Я сел.

Митяй отпустил её руку и потянул к себе мой рисунок вышки. Я носил его с собой со вчерашнего утра.

— Если знаешь, покажи, что именно. Где видел. Что слышал. А если просто думаешь — тоже покажи. Мне тогда легче понять, как идти.

Я коснулся нижнего угла рисунка.

— Видел.

— Крепление?

Я мог кивнуть. Оставить ему удобное объяснение, которого уже не хватило Ключнику.

Я видел, как падал Гвоздь. Держал его. Умер на железе. Короткого ответа не получалось.

— Падение.

Митяй долго смотрел на меня. Сеня сполз с лавки, потянулся за коробкой у Ули. Она отдала её сразу.

— Во сне?

Я покачал головой.

Он забрал у Лиды карандаш и вернул мне.

— Тогда хотя бы скажи, что не знаешь.

Я кивнул. Он не выглядел удовлетворённым.

У двери послышался стук. Гвоздь стоял на пороге с доской из мастерской. С той, которую мы повесили поперёк лестницы.

— Новую принёс. Эту Ключник велел оставить для учёбы.

Он положил её возле меня. Надпись «стоп» расплылась по краям, но я узнал её.

— Ветрова сказала после обеда восток смотреть. Инга тоже придёт.

Я хотел показать ему, где встать. Рука уже поднялась. Вместо этого указал на свободный лист и подвинул карандаш.

— Покажи.

Гвоздь нарисовал ограду, проход, точку у стены. Объяснял быстро, сбивался. Я подождал. Он зачеркнул точку и поставил другую.

— Отсюда оба прохода видны. Только если этот лист железа убрать, нас снаружи тоже увидят. Инга говорит, лучше щель оставить.

Я обвёл щель и кивнул.

Гвоздь улыбнулся, тут же схватился за щёку и перестал. Сеня тихо засмеялся. Парень хотел нахмуриться, но передумал.

Митяй перевернул лист и написал моё прозвище. Подвёл карандаш к началу строки и отдал мне.

Первую букву я вывел сам. У второй перекосилась ножка. Я остановился, посмотрел на образец и продолжил.

Меня никто не торопил.

Глава 10. То, чего не было

За четыре дня я научился узнавать своё прозвище в ведомости. Буквы давались медленнее устройства винтовки. Деталь оружия хотя бы можно было повернуть другой стороной.

Митяй занимался со мной после работы. Если засыпал над столом, Уля забирала карандаш и показывала, где я пропустил знак. Однажды я повторил ошибку три раза. Она перечеркнула ряд, потом перевернула лист.

— Тут заново. На чистом писать легче.

Я начал заново.

На востоке оставили щель, которую выбрали Гвоздь с Ингой. Западную вышку восстанавливали снизу. Ключник проверял каждое крепление. Я не торопил.

Ракитину разрешили выходить. Он сел в мастерской, полчаса подбирал здоровой рукой одинаковые пряжки. Когда принесли ремни, попросил маленькие тиски.

— Для чего?

— Держать. Второй рукой уже не могу.

Ключник достал маленькие тиски из-под верстака. Поставил перед ним и ушёл за крепежом. Не предложил сделать работу сам.

К вечеру первый ремень был готов. Ракитин долго разглаживал его на колене. Потом попросил ещё один.

Главный насос работал. Резервный двигатель оставался разобранным. Очищенного провода по-прежнему не хватало для обмотки.

Ветрова вернула мою полосу ткани, выстиранную и сложенную вчетверо. Положила рядом с картой. На её рукаве появилась аккуратная заплата.

К исходу четвёртых суток на моём запястье осталось 943.

Ночью я проспал шесть часов подряд. Проснулся от того, что Ключник поставил сапог на край койки и завязывал шнурок. Рядом висела его куртка.

Я запомнил шнурок, куртку, пятно света на полу. Новая точка закрепила четыре дня. Вышка больше не могла стать целой.

Снаружи ударили по тревожной трубе.

Ключник закончил узел. Посмотрел на меня и взял куртку.

— Пошли, узнаем что там.

* * *

У восточной ограды на золе был отпечаток ладони. Четыре длинные борозды уходят под кузов. Пятый палец, если он был, земли не коснулся.

Гвоздь сидел у щели и держал винтовку чуть ниже линии глаз. Меня заметил только после того, как закончл смотреть наружу.

— Утром было чисто. Сейчас вот.

Ветрова усиливает восток и отменяет работы снаружи. До вечера по отвалам перекатывается железо. Часовые видят движение, но стрелять не в кого.

У жилого корпуса Марфа с Улей переносят бельё. Тамара складывает полотенца, сидя на скамье. Закончив каждое, проверяет сапоги под ногами.

Норма пересчитывает корзины. Ракитин выходит из мастерской с ремнём через плечо и спрашивает, что перенести.

— То, что одной рукой возьмёшь, — отвечает она.

Он выбирает пустую корзину. Возвращается с ней наполненной, придерживая бедром. Норма освобождает ему место и больше про руку не говорит.

К ночи у меня 942. От тревоги болят зубы. Я слишком долго держу челюсти сжатыми.

Ветрова находит меня в бытовке, где ждёт смена резерва. Сейчас бойцы ушли к кухне. На скамье остались рукавицы и кружка.

Она садится напротив.

— Ещё будут нападения?

Я смотрю на тёмное окно.

— Не знаю.

— Хорошо, что говоришь правду.

Она снимает шапку. У гребня, которым заколоты волосы, отломан зубец. Остальные стянуты ниткой.

Ветрова смотрит на мои руки.

— Ты каждый раз проверяешь, все ли на месте.

Я убираю пальцы под стол.

— После вышки так было. После насосной. Смотришь на человека, а он понять не может, что с ним не так.

Я слишком устал, чтобы показать ей обычный рисунок. Схему, на которой всё можно поправить карандашом. На бумаге было бы проще спрятать главное.

— Умер, — говорю я.

Ветрова не шевелится.

Я касаюсь своей груди.

— Я.

Она выпрямляется. Я показываю на запад, вниз, повторяю движение, которым держал Гвоздя. Потом складываю ладони, закрываю глаза и открываю. Указываю назад.

— Снова.

Было слышно только то, как кто-то скребёт миску снаружи.

— Ты хочешь сказать, что это уже было?

Я киваю.

Она смотрит на дверь. Проверяет, не стоит ли кто рядом. Возвращается ко мне.

— С вышкой?

— Да.

— А насосная?

Я не отвечаю сразу. Вода снова поднимается во рту. Ветрова видит, как я сглатываю.

— Поняла. Молчи.

Она не говорит, что поверила. Кладёт ладонь на стол рядом с моей. Между пальцами остаётся узкая полоска дерева.

— Поэтому число уменьшается?

Я киваю.

— Кто-то еще помнит что было?

— Нет.

Она опускает глаза. Её пальцы касаются моих. Я могу убрать руку. Вместо этого поворачиваю ладонь и держу её за пальцы.

Всё, что пережил, вдруг стало тяжелее. Пока молчал, приходилось лишь действовать. Теперь рядом сидит человек, который может представить, как это было.

— Я устала делать вид, что мне не страшно, — говорит Ветрова.

Я поднимаю на неё глаза. Она смотрит прямо, без ожидания ответа. Потом сама сжимает мою руку.

Я наклоняюсь медленно. Она не отодвигается. Поцелуй короткий, неловкий. Отстранившись, я чувствую, что она всё ещё держит мои пальцы.

Снаружи зовут смену. Ветрова выпускает руку и надевает шапку. У двери оборачивается.

— Если снова что-то узнаешь, сразу ко мне.

Я киваю.

Потом дважды сплю сидя, каждый раз меньше двух часов. Оба раза будит смена. К следующему вечеру Метка показывает 941. Следы на востоке множатся. На западе замечают троих у разобранной вышки.

Я предлагаю провести резерв за жилым корпусом. Оттуда можно поддержать обе стороны. Дорога короче на десятки шагов, бойцам не нужно выходить во двор.

Митяй показывает на узкий участок между навесом и старой сушильной комнатой.

— Вдвоём с носилками там не разойтись.

Я рисую выход к кухне. Ветрова рассматривает его, затем меня.

— Это видел?

Я показываю на проход. Ходил там утром. Прошёл сам, проверил ширину. Она ждёт другого ответа, но я уже передвигаю фигурки бойцов.

— Делайте, — говорит она.

Мне нравится, как быстро она соглашается. Я замечаю это удовольствие и оставляю его без внимания.

Первая атака идёт с запада. Двое Обнулённых бегут от снятой вышки. Инга стреляет с земли, Гвоздь рядом. Часть резерва я отправляю к ним, остальных веду в проход.

На востоке гремит железо. Мы разворачиваемся.

У навеса пахнет дымом.

За деревянной стенкой что-то ударяет. Печь падает вместе с обломком стены. Уголь рассыпается под стеллажами с бельём.

Обнулённый протискивается через пролом. Тяжёлая спина скребёт по косяку. Я вижу его между плечами бегущих людей и не могу достать оружие.

В проходе сходятся бойцы и люди из жилого корпуса. Выход зажат тележкой с бельём. На утренней схеме тележки нет.

Ракитин тянет её здоровой рукой. Колесо застревает в щели. Я пытаюсь пробраться к нему, но резерв идёт навстречу.

— Назад! — кричит Ветрова.

Сзади уже давят люди. Кто-то падает. Митяй поднимает за ворот мальчика из кухонных помощников. Тот орёт, потому что не может вытащить ногу из-под чужого сапога.

Обнулённый выходит из дыма вплотную. Я вдавливаю ему под челюсть заточенную трубу. Держу, пока перестаёт биться. На мгновение между мной и остальными появляется место.

На запястье остаётся 940.

У Ракитина горит рукав. Он прижал тележку плечом и тянет. Норма поднимает упавшую женщину. Дым уже ниже головы.

Я кричу, чтобы ложились. Меня не слышат.

Ветрова пробивается к двери снаружи. Я узнаю её голос. Выталкиваю тележку на него, на голос, и чувствую, как колесо наконец подаётся.

Дверь открывается на ладонь. Этого хватает, чтобы в лицо ударил воздух. За спиной пламя становится ярче.

Мы тянем в разные стороны. Я кашляю и теряю рукоять. Снова нахожу её на ощупь. За стенкой обрушивается стеллаж.

Ракитин падает рядом. Я хватаю его за ворот, но нога зажата тележкой. Перед лицом чёрная ткань. Я не понимаю, какая из рук моя.

За дверью Ветрова зовёт меня. В её голосе нет приказа.

Я пытаюсь ответить и вдыхаю дым.

* * *

Шнурок свешивается с края моей койки. Я хватаю Ключника за сапог прежде, чем узнаю мастерскую. Он теряет равновесие и упирается в стену.

— Ты чего?

Я отпускаю. Тру грудь, будто могу вытереть изнутри копоть. Ключник наклоняется ко мне.

937.

Ещё мгновение назад я держал Ракитина за ворот. Он не сможет рассказать об этом. Сейчас он спит и утром попросит ремни.

Я вскакиваю и иду к двери. Ключник зовёт вслед, но я уже вижу во дворе Ветрову.

Протягиваю руку к её плечу.

Она поворачивается раньше, чем я касаюсь. Отходит на полшага.

— Что случилось?

Во рту пересыхает сильнее, чем от дыма. Передо мной тот же человек. Тот же сломанный зубец в волосах. Между нами ещё не было ни признания, ни поцелуя.

Я опускаю руку.

Нужно рассказать ей снова. Достаточно повторить несколько слов. Я знаю, как она будет слушать, где положит ладонь. Слишком хорошо знаю.

Я разворачиваю обрывок бумаги на стене. Рисую навес, тележку, огонь. Показываю, как нужно освобождать проход.

— Откуда пожар?

Изображаю печь и пролом. Ветрова зовёт Ключника. Я уже тащу её к жилому корпусу, но она не идёт за моей рукой.

— Веди. Я пойду следом.

Тележка ещё у кухни. Печь холодная, стеллаж пуст. Ракитин проходит с ремнём через плечо. Я отворачиваюсь от его рукава.

Ключник выслушивает Ветрову, приседает у печи. Показывает, как её закрепить. Норма отправляет тележку в другой угол. Всё выполняется быстро.

Я переношу резерв на рисунке во двор. Ветрова пересчитывает людей и просит снова показать место угрозы.

Я показываю пролом, которого пока нет.

На этот раз она долго смотрит на целую стенку.

До следующего утра мы укрепляем навес и убираем горючее. Я сплю на лавке два часа. Вечером ещё полтора. Перед рассветом на Метке остаётся 936.

Восточную щель расширили по моей просьбе. Инга предупреждала, что нас тоже будет видно. Я хотел встретить тварь прежде, чем она дойдёт до печи.

Она приходит раньше.

Гвоздь замечает пальцы у щели. Пока Инга переводит ствол, с другой стороны ударяет тяжёлое тело. Лист железа отгибается внутрь.

Мы открыли для стрельбы часть старого нахлёста. Под ним оказывается щель шире, чем я рассчитывал.

Резерв бежит через двор. Люди видят друг друга, им не мешает бельё, проход свободен. До востока им всё равно далеко.

Я стою ближе всех. Вижу короткую шею, тяжёлую спину. Та же тварь. Она застревает между кузовами, и я бросаюсь к листу, пытаясь прижать его обратно.

Митяй кричит, чтобы я отошёл с линии огня.

За мной Гвоздь тащит Ингу. Если я отпущу лист, Обнулённый доберётся до них раньше резерва.

Железо режет ладонь. Я упираюсь плечом. На короткое мгновение существо отступает, и я решаю, что удержу.

Второй удар разворачивает лист. Край бьёт меня под рёбра. Я падаю.

Митяй стреляет. Я слышу выстрел и больше не чувствую ноги.

* * *

Ключник выдернул сапог из-под моей руки ещё до того, как я успел схватиться. Мне даже показалось, что он тоже помнил. Но это я сам слишком резко сел.

Он замер со шнурком в пальцах.

— Опять плохо спал?

Я кивнул. На запястье было 933.

Снаружи ударили по трубе. Я ждал звук и всё равно вздрогнул.

Тележка была у кухни, печь ещё не топили. Две прошедшие смерти не прибавили мне людей, чтобы закрыть каждый проход.

Я взял большой лист и пошёл к Ветровой.

Она заставила меня умыться, прежде чем мы сели за стол. Митяй принёс воду. Я опустил в неё обе руки, подержал и вытер насухо. Порезов на ладонях не было.

Я нарисовал два прохода. Старый, возле навеса, и двор. Показал, как толпа застрянет в первом и как резерв опоздает во втором.

— Откуда знаешь? — спросила Ветрова.

Митяй смотрел на лист. Ждал.

— Видел.

— Обе ситуации?

Я кивнул.

Я мог снова сказать о смерти. Добавить к рисункам то, что заставило Ветрову согласиться без проверки. Она могла поверить и сейчас.

Я подвинул лист Ключнику. Он наклонился, заслонив свет плечом.

— Здесь тележка действительно встаёт поперёк. Убирать надо. А эту щель зачем раскрыл?

Я провёл пальцем по востоку.

— Ошибка.

— Пока её никто не раскрыл, — сказала Инга с порога.

За ней вошёл Гвоздь и подвинул ей стул.

Ветрова постучала пальцем по столу.

— Что предлагаешь сейчас?

Я перенёс резерв ближе к востоку. Потом остановился. На западе в первой линии было двое. В другой их появление сместилось. Я не знал, что случится теперь.

Митяй вынул у меня карандаш и положил на стол.

— Давай по одному. Ты покажешь, кто где был. Мы посмотрим, что можем сделать.

Я хотел забрать карандаш. Они тратили минуты. Я помнил крик за дверью, и каждая минута казалась последней.

Ключник унёс лист к свету. Инга спорила с Гвоздём о щели. Ветрова считала бойцов. Митяй ждал, пока я перестану тянуться за карандашом.

Я показал короткую шею Обнулённого, высоту спины, место удара. Потом замолчал.

Резерв решили оставить во внутреннем проходе, людей вывести другим выходом. Ключник укреплял печь. Норме предстояло убрать стеллаж и тележку. Нахлёст не трогали, стрелкам нашли позиции сбоку.

Схема заполнялась чужими пометками. Ветрова стирала, спрашивала снова. Инга спорила о высоте мешков. Гвоздь показал, где можно перетянуть проход верёвкой после бойцов.

Норма пришла последней. Выслушала, где нужно убрать вещи, и спросила, куда положить сухое бельё.

Я махнул на свободный угол.

— Там проход к воде, — ответила она. — Ещё раз.

Мы нашли другой угол.

К вечеру Ветрова оставила меня с Митяем на востоке. Коридор был пуст. Тамара сидела у кухни с сапогами на коленях. Уля раздавала кружки.

Когда на западе началась стрельба, я сделал шаг к двору. Митяй придержал меня за ремень.

— Твой участок здесь.

Я остался.

Тяжёлый Обнулённый ударил в нахлёст. Железо прогнулось. Инга выстрелила сбоку. Существо ушло за кузов. Гвоздь сообщил, куда, и остался на месте.

Резерв прошёл по свободному коридору. Я слышал сапоги и ждал крика. Сапоги прошли дальше. Крик не раздался.

У навеса тварь прорвала обшивку. Стеллажа за ней не было, печь удержало крепление. Митяй с другим бойцом стреляли сбоку. Существо рухнуло. Митяй сменил магазин, не отводя глаз.

Западные нападавшие отступили. Ветрова оставила всех на местах до темноты. Костры, слепившие часовых, прикрыли железом.

Я сидел у кузова. Обе ладони были целы. На внутренней стороне запястья стояло 932. Ещё один день, который я помнил.

Ветрова подошла, когда мы передавали участок смене. Попросила рисунок. Я подал ей лист, исписанный с обеих сторон.

— Этот я сохраню. Завтра разберём, что сработало.

Я смотрел на её руку. Она заметила взгляд и поправила манжету. По-прежнему берегла свою тайну. Другой тайны между нами теперь не было.

Я хотел повторить разговор. Знал слова, жесты, место на скамье. Мог начать снова и проверить, посмотрит ли она так же.

Ветрова сложила схему.

— Тихий?

— Завтра, — ответил я.

Она кивнула и пошла к западной стороне. Я дал ей уйти.

У мастерской Митяй остановился рядом со мной.

— Всё?

Я посмотрел на восток. В темноте ещё двигались фонари смены.

— Сейчас — всё.

Митяй проводил меня до койки. Я лёг на бок. Впервые за эти повторённые дни мне не хотелось удерживать себя на краю сна.

* * *

Поздно вечером Норма обнаружила, что снова пересчитывает пустые кружки. Она уже знала, сколько их вернули. Всё равно поставила в ряд и коснулась пальцем каждой ручки.

Потом убрала кружки на полку.

В кухню зашёл Ракитин с отремонтированным ремнём. Подождал у двери, пока она закончит запись.

— На тележку. Старый совсем вытянулся.

Норма взяла ремень. Строчка была неровной, зато пряжка держалась крепко.

— Ключнику записать работу?

— Мне.

Он произнёс это резко и сразу отвёл взгляд. Норма нашла свободную строку. Медленно записала фамилию, чтобы он успел увидеть.

Ракитин постоял ещё, будто ждал другого вопроса. Не дождался и пошёл к двери.

— Удобно было держать? — спросила она.

Он обернулся.

— В тисках нормально. Если губки обмотать, кожу не портит.

Норма кивнула и перевернула ремень, рассматривая край. Ракитин вернулся на два шага. Показал, где сначала перетянул нить. Теперь говорил спокойнее.

Норма отложила ремень. Записала на обрывке, что нужно отнести Ракитину ещё один. В основную книгу такие вещи не попадали.

Марина принесла последнюю кружку. На дне осталась тёплая вода.

— Я вымою.

— Поставь. Ещё раз всё равно кипятить.

Марина поставила и осталась. Норма прикрыла ладонью открытый столбец в ведомости. Движение вышло привычным. Марина заметила, но спросила о другом.

— Спать пойдёшь?

— Как закончу.

— Это ты ещё днём говорила.

Свести расход можно было за несколько минут. Вместо цифр Норма видела нижний коридор. Лиду над плечом. Воду, которую нельзя убрать.

Сегодня она вывела людей и проверила проход. Всё правильно. Но когда снаружи ударили, пальцы свело так, что она не смогла развязать мешок.

— У тебя руки потом тряслись? — спросила она.

Марина села на край скамьи.

— После чего?

Норма пожала плечом.

— Когда все закончилось.

Марина придвинулась ближе. Не потянулась к ведомости, не стала смотреть на остатки.

— Сегодня Митяй вернулся и начал чинить у Сени коробку. Крышка оторвалась. Я ему говорю про еду, а он всё эту крышку держит. Прижал и сидит. Клей ещё не взял.

Норма опустила глаза на свою ладонь. Убрала её с цифр.

— Лида спит?

— Заснула на Уле. Уля теперь возмущается, что у неё руки всегда заняты.

Норма попыталась улыбнуться. Лицо неожиданно дрогнуло. Она отвернулась к полке с кружками, подождала, но дыхание всё равно сорвалось.

Марина молча подвинула ей чистую тряпицу.

— Роза, пойдём. На сегодня хватит.

Норма вытерла лицо. Закрыла книгу, проверила печь и задвижку. Возле порога чуть не повернула обратно пересчитать кружки.

Марина стояла снаружи и ждала.

Норма сняла с гвоздя куртку. Вышла и закрыла за собой кухню.

Глава 11. Шестнадцать

На третий день после боя Митяй попросил у Ключника тонкое сверло. Выбрал из коробки два, сравнил на свет, положил обратно оба.

— Дырку какую делать будешь? — спросил механик.

Митяй показал пальцами. Ключник молча выдал третье.

На столе лежали две пластиковые обложки и бумага с чистыми оборотами. Ракитин обрезал для застёжки ремешок, зажав его в маленьких тисках.

Я узнал размер. Такие листы Уля прикладывала к карте, когда измеряла дорогу.

— Ей шестнадцать сегодня, — сказал Митяй.

Он взял сверло за остриё, поморщился и перехватил.

Теперь Митяй сверлил обложку и каждые несколько движений смотрел на дверь.

Моя Метка за три дня уменьшилась до 929. Я записал остаток утром. Митяй до сегодняшнего дня мог считать только то, что приближалось.

Ключник дал ему кусок шнура. Ракитин протянул готовый ремешок.

— Пряжку наружу. Иначе по бумаге будет давить.

Ракитин заметил, что шнур продет неправильно. Попросил положить обложку и показал, как провести петлю. Митяй переделал.

— На дорогу? — спросил Ключник.

Митяй затянул узел.

— Для записей.

Он проверил застёжку, открыл и закрыл обложку. Потом забрал и обрезки шнура. Пальцы всё время искали работу.

У Марины на столе остывала круглая лепёшка. По краям виднелись кусочки яблока. Сеня сидел на лавке перед ней, положив руки под бёдра.

— Мне сказали не трогать, — объяснил он.

— Так и не трогай.

— Я не трогаю.

Уля стояла у окна. Увидела свёрток у отца и шагнула навстречу, потом остановилась. Митяй протянул подарок слишком серьёзно, обеими руками.

Она размотала ткань. Провела ногтем по гладкой обложке, открыла. На обороте первого листа была старая таблица. Уля перевернула его и нашла чистую сторону.

— Все такие?

— Почти. Где половина исписана, вырежешь.

— Зачем вырежу? Тут ещё место есть.

Она испытала застёжку, улыбнулась. Митяй сразу рассказал, кто помогал с подарком.

— Тогда ему надо показать, что подошло.

— Покажешь.

Лида стучала чашкой об пол. Когда Марина забрала её, ребёнок потянулся к сестре. Уля посадила Лиду на колени.

Митяй смотрел на их руки.

Марина спросила, подогреть ли ему воду. Он ответил не сразу. Она подождала, потом налила сама.

— Сначала поедим, — сказал он.

— Мы договаривались утром, — ответила Уля.

Сеня перестал болтать ногами. Марина поправляла у Ули воротник, который и так лежал ровно.

— К Глазу? — спросил мальчик.

— Да.

— А потом сюда?

— А куда ещё?

Уля сказала это легко. Лида тянула из обложки лист, и сестра осторожно высвободила бумагу. Передала ребёнка Марине.

Митяй посмотрел на лепёшку. Она уже перестала парить.

— Пять минут ничего не меняют.

— Тогда почему не идём?

Он отодвинул чашку. Встал, задел коленом стол. Вода качнулась к краю, Марина успела подхватить блюдце.

Уля положила тетрадь возле окна. Взяла куртку. Я увидел, как ей не удалось с первого раза попасть пуговицей в петлю.

Митяй потянулся помочь и остановил руку.

— Я с вами, — сказала Марина.

Норма принесла ткань для лепёшки. Услышав, куда они идут, приняла Лиду.

Сеня хотел подняться следом. Норма подвинула ему край ткани.

— Накроем. Только яблоки не придави.

Он взялся за дело с такой осторожностью, что я отвернулся.

У двери Митяй посмотрел на меня. Ничего не попросил. Я надел куртку и вышел вместе с ними.

* * *

В будке Уля заметила зеркало с отбитым углом. Раньше она только приносила сюда отцу воду. Он выходил и закрывал за спиной дверь.

Сегодня дверь закрылась за ней.

Глаз указал на стул. Уля села. Мать удлинила к осени вязаные манжеты. Сейчас шерсть будто цеплялась за кожу.

— Запястья, — сказал Смотритель.

Правый рукав поднялся легко. Левый зацепился ниткой. Уля боялась порвать и освобождала край по одной петле.

Под манжетой стояло 287.

Она увидела число целиком. Не успела подумать, что это такое. Просто три цифры на её собственной руке, в том месте, где утром она чесала след от шва.

Уля повела запястьем к свету.

Число осталось.

Ничего не болело. Кожа была обычной. Она осторожно провела по ней пальцем другой руки и почему-то посмотрела, не испачкалась ли подушечка.

Глаз не трогал её. Подождал, пока она перестанет тереть запястье.

— Двести восемьдесят семь, — произнёс он.

Смотритель открыл журнал. Провёл пальцем по строке, взял ручку.

— Ульяна Сорока?

— Да.

Смотритель записал. Уля разглядывала трещину на его ногте. Вчера она бы такого не заметила.

— Это меньше года.

Глаз поднял глаза и кивнул.

До следующего дня рождения оставалось больше. Уля умела вычитать, но сейчас никак не могла закончить этот расчёт.

Ей хотелось позвать маму. Хотелось, чтобы дверь открылась и оказалось, что всё это можно обсудить с кем-то взрослым, как ошибку в работе. Потом она представила лицо отца и прижала запястье к животу.

— Завтра будет двести восемьдесят шесть?

Смотритель кивнул снова.

Уля резко натянула рукав. Край манжеты вывернулся. Она поправила его обеими руками, чтобы не оставалось голой полоски.

— Вы им скажете?

Глаз положил ручку поперёк страницы.

— Число сообщаю только тебе. Кого позвать?

Она посмотрела на дверь. Снаружи отец что-то спросил негромко. Ответа было не разобрать. Он говорил так, как разговаривал возле спящей Лиды.

Уля потянула рукав ещё ниже.

— Пока никого.

Глаз закрыл журнал. В зеркале осталось то самое лицо, которое утром рассматривало подарок. Уле казалось неправильным, что оно почти не изменилось.

Смотритель подвинул к ней кружку воды.

Она взяла, но пить не смогла. Поставила, стараясь не стукнуть о стол. Вода всё равно перелилась через край.

— Если бы сегодня числа не было, потом могло бы появиться? — спросила она.

Глаз кивнул.

Она встала. Не сразу нашла ногами пол, стул оказался чуть выше домашней лавки.

У двери обернулась к зеркалу. Оттуда на неё смотрела девочка с неровно застёгнутой курткой. Уля переставила пуговицу в нужную петлю и только потом взялась за ручку.

* * *

У ворот Митяй успел трижды проверить узел на мешке, который не собирался никуда нести. Я стоял ближе к стене. Марина не отходила от двери.

Когда Уля вышла, отец сразу убрал руки за спину. Словно она могла увидеть, чем он занимался.

— Домой, — сказала она.

Митяй открыл рот, но Марина взяла его за рукав. Мы прошли вдоль ограды до угла мастерской. Здесь нас не было видно от ворот.

Уля остановилась сама.

— Двести восемьдесят семь.

Митяй посмотрел на меня.

Я ещё не видел её Метку. На лбу ничего не было, руки она держала в рукавах. Я не мог подтвердить число одним взглядом и не имел права требовать, чтобы она открылась ещё раз.

— Я сама видела, — сказала Уля отцу.

Он вернулся к ней глазами.

— Где?

Она показала на левое запястье, не поднимая манжету.

Марина осторожно взяла её руку. Уля позволила отогнуть рукав.

287.

Я узнал ощущение, с которым однажды смотрел на свою тысячу. У меня тогда были вопросы. У Марины перед глазами была чистая кожа.

Большой палец Марины лёг рядом с цифрами. Она могла только угадывать место.

— Здесь?

Уля кивнула.

Марина поднесла руку дочери ближе к лицу. На мгновение зажмурилась, открыла глаза. Больше не пыталась.

— Ты видишь? — спросила Уля у меня.

— Да.

— Столько же?

— Двести восемьдесят семь.

Числа я выучил раньше почти всех других слов. Сейчас хотелось не уметь их произносить.

Митяй присел перед дочерью, будто она была ростом с Сеню. Потом поднялся. Не нашёл, как на неё смотреть.

— Может, ещё поменяется.

— Пап.

— Я спрошу.

— Он уже сказал.

Ворота открыли для рабочей тележки. Кто-то окликнул Митяя. Он не повернулся. Колесо стукнуло о порог, и Уля дёрнула рукой. Марина сразу отпустила.

Я подумал о койке в мастерской. О ночи, после которой проснулся с 929. Новая точка была сегодняшним утром. В моей памяти ещё не существовало другого варианта этого дня.

Я мог бы умереть и увидеть его сначала. Вернулся бы сам, с меньшим числом. Ничто из того, что я знал, не обещало Уле пустого запястья.

Митяй смотрел на меня слишком внимательно. Он помнил мой ответ про падение. У него ещё не было вопроса, для которого хватило бы слов, но я уже боялся его услышать.

— Что делать? — спросил он.

У меня были две ладони, целая спина, несколько коротких фраз. В бою мы удержали ограду. Сейчас сказать было нечего.

— Не знаю.

Митяй отвернулся. Уля натянула манжету. Марина взяла её под локоть, привычно, как брала у крыльца, когда было скользко.

— Дома поговорим.

— Сене сразу не надо говорить, — сказала Уля. — Я сама.

Марина кивнула.

От мастерской вышел Ключник. Увидел нас и остановился. В руке у него была новая доска для западного поста, на плече стружка.

— Открытие прошло?

Митяй сжал челюсть.

— Прошло.

Ключник посмотрел на Улю. Лицо у него изменилось не так, как у её родителей. Он тоже испугался, но уже думал дальше.

— Глаз знает. Надо будет с советом…

— Потом, — сказал Митяй.

Механик опустил доску на землю.

— Сегодня хотя бы поговорить.

Уля посмотрела на отца, затем на Ключника.

— Число можете сказать. Только не всем.

— Кому именно? — спросила Марина.

Девочка помолчала.

— Совету. И Петровне. Всё.

Ключник кивнул. Поднял доску, хотя ему было явно проще оставить её у стены.

Мы дошли до дома. Сеня открыл дверь раньше, чем постучали.

— Я не ел, — сообщил он. — Даже яблоко.

Уля присела перед ним. Волосы закрыли ей щёку. Я подумал, что сейчас она заплачет, но она только обняла брата, уткнувшись ему в плечо.

Он замер, не зная, что делать с руками. Потом похлопал её по спине.

* * *

К полудню в мастерской освободили стол. Митяй пришёл без куртки. Заметил, только когда полез в пустое место за карандашом.

Я отдал ему свой.

Глаз положил закрытый журнал рядом со списками смен. Норма пришла последней. Петровна подвинула ей ящик.

Меня позвали потому, что я видел Метку Ули. Митяй хотел, чтобы я сидел рядом. Я выбрал край лавки и держал руки на коленях.

Ветрова начала со смен.

— Яков один проводит Открытие. Заболеет, получит ранение — вход встанет. Нужен человек, которого он сможет подготовить.

Митяй покачал головой до того, как она закончила.

— Ей сегодня шестнадцать.

— Я помню.

— Тогда пусть сегодня отдыхает. Хоть до вечера.

Ветрова положила список на стол. Подождала.

— У неё будет работа внутри ограды. Под крышей. Без вылазок и поста под огнём. Я не предлагаю отправить её на стену.

Ключник упёрся локтями в стол.

— Учиться надо у того, кто сейчас умеет. Пока есть время. По часу. Без самостоятельного осмотра. Пусть журнал читать научится, порядок запомнит.

— Она читать умеет, — сказал Митяй.

— Я про учёт.

Петровна посмотрела на Глаза.

— Ты возьмёшь ученицу?

Он сидел, положив ладонь на обложку. Потом кивнул.

— На Открытие — только с согласия входящего, — произнёс он.

Ветрова приняла это кивком. Митяй резко подался вперёд.

— А с её согласием что?

В комнате стало слышно, как кто-то работает напильником за перегородкой.

— Поэтому ты здесь, — сказала Ветрова.

— Я за неё не соглашался.

Митяй сгибал мой карандаш обеими руками. Я боялся, что сломает, и стыдился этой маленькой мысли.

Ключник повернулся ко мне.

— Ты бы мог подменять Якова?

Я мог увидеть число. Читать записи, объяснять порядок и спорить с вошедшим ещё не умел. Но дело было не только в этом.

На воротах мой быстрый расход станет виден ещё одному человеку каждый день. Меня привяжут к будке именно тогда, когда за стенами лежит то, что я должен найти.

Я указал на буквы в списке.

— Плохо читаю.

Это было правдой. Её хватило, чтобы не говорить остальное.

Митяй посмотрел на меня и опустил глаза. Я не знал, понял ли он то, что не высказал.

— Он нужен в резерве, — сказала Ветрова. — Но если Открытие некому провести, будет отдельное решение. Сейчас речь об учёбе.

Норма пододвинула к себе чистый лист.

— Уля уже помогает на кухне и с детьми. Час надо откуда-то взять. Освобождать от работы, а не сверху добавлять.

Ключник кивнул.

— Освободим.

— От чего? У кого Лида будет в это время?

Митяй поднял голову. Норма смотрела на Ветрову. Не на него.

Петровна попросила перенести разговор о часах до ответа самой Ули. Ветрова согласилась. Ключник хотел ещё что-то сказать, но разжал руки на столе и замолчал.

— Я передам предложение, — сказал Митяй. — Предложение. Не приказ.

Ветрова посмотрела на каждого по очереди.

— Пока так.

Он отложил карандаш передо мной. На дереве остался след ногтя.

Когда остальные начали вставать, Митяй задержался напротив Глаза.

— Люди уходят за несколько недель до нуля. Она тоже должна будет уйти?

Петровна остановилась у двери.

Смотритель не открыл журнал.

— Порядок общий.

Митяй кивнул один раз, будто услышал вес груза или расстояние до склада.

— Понятно.

Он вышел первым. Я остался убрать рисунки, которых сегодня на столе почти не было.

Ключник взял маленькие тиски. Подержал за рукоять и поставил обратно на место Ракитина.

— Хотел работу ей найти, — сказал он негромко.

Петровна стояла рядом с Глазом, но не повернулась.

Ключник смахнул со стола стружку. Утром здесь лежала подарочная тетрадь.

* * *

Вечером у Митяя дома пахло яблоками и остывшим чаем. Лепёшку так и не разрезали. Ткань над ней выгибалась низким холмиком.

Митяй сел напротив дочери. Она закрыла раскрытую тетрадь ладонью.

— Тебе предлагают ходить к Глазу и учиться.

Она посмотрела на его руки.

— Уже?

— Я ничего им не обещал.

— А они знают, чего я хочу?

Митяй покачал головой. Марина поставила на стол чистую ложку, которой никто не просил. Потом села рядом с ним.

— Это пока просто предложение, — сказала она.

Уля убрала ладонь. На первом листе был нарисован знакомый изгиб дороги. Под ним, у самого края, стояло 287.

— Они решили, что теперь я никуда не пойду?

— Тут безопаснее, — сказал Митяй.

Она посмотрела на него так, будто ждала именно этих слов и всё равно оказалась не готова.

— Я хочу быть искателем.

— Знаю.

— Тогда почему это никто не учитывает?

Он потянулся к тетради, но Уля придвинула её к себе. Митяй оставил руку на столе.

— Я хочу, чтобы ты была жива.

— Я тоже хочу.

Из соседнего угла донёсся стук. Сеня пытался закрыть починенную коробку. Крышка не попадала на место. Он перестал, как только на него посмотрели.

Марина встала, помогла ему и вернулась. Никто за это время не заговорил.

Уля повернулась ко мне.

— Ты тоже хочешь, чтобы я сидела в будке?

В будке она была бы под защитой стен. При тревоге я знал бы, где её искать. Мне стало бы проще.

— Безопаснее, — сказал я.

Уля коротко кивнула. Закрыла тетрадь.

Я хотел добавить, что решение её, но не был готов отпустить её на дорогу только потому, что она так хочет. Поэтому молчал.

— Завтра можно просто посмотреть, — сказала Марина. — Ничего не обещая.

— А если я не захочу?

Митяй вдохнул. Уля подняла ладонь.

— Не сейчас. Подумай сначала.

Он закрыл рот. Я впервые видел, чтобы она попросила его так и он послушался.

Сеня подошёл к столу с коробкой. Поставил перед сестрой. Внутри лежал маленький карандаш, обёрнутый полоской бумаги.

— Это тебе. Я точил, но он сломался. Но всё равно пишет.

Уля взяла карандаш. На нём было несколько неровных зарубок. Она открыла тетрадь и провела линию.

— Пишет.

— Дай, я покажу, как лучше держать.

Она подвинулась. Сеня встал рядом и поправил её пальцы так, как Митяй поправлял мои.

Лида завозилась у Марины на коленях, потянулась к столу. Зацепила ткань над лепёшкой. Марина успела удержать тарелку. Ткань соскользнула, и яблоки снова оказались открыты.

— Можно уже? — спросил Сеня.

Никто не ответил сразу.

Уля посмотрела на лепёшку, затем на мать.

— У меня же день рождения.

Марина наклонила голову. Взяла нож. Митяй протянул ей тарелки, одну за другой. Когда очередь дошла до него, он не сразу отпустил свою. Марина коснулась его пальцев, и он разжал их.

Первый кусок положили Уле. Она отломила маленький край для Лиды. Ребёнок взял обеими руками и тут же уронил крошки себе на колени.

Сеня засмеялся. Потом посмотрел на взрослых, проверяя, можно ли. Уля засмеялась тоже, негромко, с полным ртом. Марина отвернулась к окну и вытерла щёку рукавом.

Митяй наконец попробовал свой кусок.

Койка, к которой я мог вернуться после смерти, была за несколько шагов отсюда. Способа убрать три цифры на руке Ули у меня не было.

Митяй наклонился ко мне, пока дочь делила с Сеней яблочную корку.

— Я буду спрашивать, — сказал он. — У искателей. У тех, кто приходит. В Белый корпус передам. Кто-нибудь должен был пробовать убрать метку.

Я не стал говорить, что никто ничего не знает. Сам ещё недавно не знал, что могу вернуться с того света.

— Вместе, — ответил я.

Он кивнул, но на дочь посмотрел раньше, чем убрал руку с моего плеча.

Уля поймала этот взгляд. Вздохнула, отложила карандаш и протянула отцу тетрадь.

— Застёжка тугая. Поможешь?

Митяй принял её обеими руками. Ослабил ремешок на одну дырку, проверил пряжку и вернул.

Дорога на первом листе осталась открытой.

Глава 12. Обратная дорога

Утром Ключник выдаёт Митяю дощечку с тремя отверстиями. Я принимаю её за упражнение для меня. Механик прикладывает к ней провод.

— Вот так проверять. С изоляцией не суй, сначала край зачистишь. И жилу не повреди.

Митяй пробует. Ключник заставляет повторить с другим обрезком.

На запястье 928. Я проспал больше пяти часов, придавив щекой рукав. Спина уже не будила при каждом движении.

Мы собираемся на кабельную площадку, в восьми километрах к северу. После Тамары туда никто не ходил. Теперь Ветрова разрешила пройти вдоль канавы, под прикрытием насыпи.

Ракитин проверяет ремни наших сумок. Тянет каждую пряжку, уперев край в тиски. Когда Митяй пытается помочь, отодвигает его руку.

— Если не держит, сейчас узнаем.

Мне достаётся сумка с широкой лямкой. Пустая, она почти ничего не весит. Я проверяю, можно ли сбросить её одной рукой.

— По тревоге бросать, — говорит Ветрова с порога. — Провод не важнее человека. На площадке до темноты не оставаться. Входить только после осмотра.

Ветрова выдаёт рацию. Я повторяю порядок вызова. Здесь голос бежит быстрее гонца, но стена или севшая батарея могут остановить его так же надёжно, как стрела.

У ворот нас ждёт Тамара. На ногах у неё мягкие обмотки и чужие большие сапоги. Она приносит кусок упаковочного картона с рисунком площадки.

— Тут навес. Катушки с этой стороны. А вот домик.

Палец останавливается на маленьком прямоугольнике.

— Мы там бумаги держали. На полке, в синей папке. Приёмные пункты, кому что нужно. Вдруг пригодится.

Митяй придвигает картон ближе.

— Белый корпус там есть?

— Должен быть. Я не всё читала.

Она предупреждает, что записи старые. Могли остаться от тех, кто работал до них. По названиям уже можно никого не найти.

Митяй кивает. Я вижу, что он запомнил цвет папки.

Тамара несколько раз сжимает пустую ладонь.

— Если увидите его…

Она не заканчивает. На площадке их было двое. Наружу выбралась она одна. Мы идём за проводом, а она ждёт новость о человеке.

— Посмотрим, — отвечает Митяй. — Но ничего не обещаю.

Тамара кивает сразу, слишком быстро. Отдаёт рисунок и отступает от ворот.

Глаз отмечает выход. Я показываю запястье. Он сравнивает число с отдельным листом и убирает его, прежде чем открыть дверь.

Уля ждёт отца с тетрадью под мышкой. Поправляет ремень на его плече.

— Я к Глазу на час. Буду смотреть.

— Хорошо.

— Потом уйду. Мы так договорились.

Митяй кивает ещё раз. Хочет поцеловать её в лоб, но она подставляет щёку.

— Пап, не рассказывай всем подряд.

Он замирает.

— Я про число, — говорит она. — Ты вчера обещал, что только своим.

Митяй касается её плеча.

— Без уточнения имени. И без числа. Если буду спрашивать.

Она смотрит, не врёт ли он ей. Потом отпускает ремень.

Мы выходим. Я оборачиваюсь у канавы. Уля ещё стоит возле будки, держась за край тетради. Глаз открывает перед ней дверь.

* * *

На насыпи ветер тянет в рукав. Между мной и Митяем восемь шагов. Успеем заметить, если один остановится.

У ограды пахнет прелой листвой и старым маслом. Сетка разорвана возле досок. Отверстие низкое. Через такое можно протолкнуть человека.

Митяй приседает, смотрит на землю. Показывает мне идти вдоль канавы. Я обхожу навес с другой стороны, держась за бетонными опорами.

Под навесом никого. Несколько катушек лежат на боку. У одной размотанный конец уходит под доски. На верхней доске темнеет пятно.

Я не трогаю его.

Из домика видны две двери. Наружная перекошена, внутренняя открыта. Митяй ждёт, пока я осмотрю окно. Только потом подходит.

На стене схема дорог. Выгоревшие стрелки ведут к прямоугольникам. Узнаю знак машины, другой похож на кровать. Строки прочитать не могу.

Митяй снимает фонарь с плеча.

— Пункты сбора. Ещё первые.

У одной стрелки наклеен второй кусок бумаги. Митяй читает вполголоса. Приём прекращён. Следовать к следующему пункту. Часы работы уточнять по связи.

— И где следующий? — спрашиваю я.

Он ведёт пальцем по линии. Доходит до выцветшего края.

— Тут не разобрать.

Под схемой лежит связка пластиковых карточек. На каждой отверстие для шнурка. Митяй поднимает одну, смотрит и кладёт обратно.

— Номер группы. Выдавали тем, кто ждал машину. Чтобы по списку сажать.

Я смотрю на стопку карточек. Людей можно было посчитать до посадки, после посадки, у следующего заграждения. На бумаге они всё время куда-то двигались.

У стены детский стул, ножка обмотана проводом. Здесь успели сломать стул и даже починить. Люди ждали долго.

Митяй листает папку, вытряхивая песок. Между заявками на кабель находит другие листы, складывает отдельно.

Я показываю на сумку и провод.

— Сейчас.

Ему нужна ещё страница. Я забираю папку целиком, кладу в сумку. Митяй сжимает губы и застёгивает ремень.

У катушки проверяем толщину провода. Митяй разматывает несколько метров, осматривает изоляцию. Я держу конец.

В прежней жизни я держал так верёвку у обоза. Командовал ещё десятком людей. Нужно было провести повозки через разлившуюся реку. Возчик просил оставить часть груза перед старым мостом. Я велел грузить обратно. За каждую бочку платили серебро, за опоздание удерживали со всех.

Мост выдержал первую повозку. Под второй подломился настил. Утонувших лошадей записали в убыток. Парень, которого прижало оглоблей к перилам, умер до темноты. Я отправил его долю вдове и считал, что поступил правильно, потому что мог оставить деньги себе. Вечером один из бойцов отодвинулся, когда я сел у огня. Ничего не сказал. Мне было проще назвать его неблагодарным, чем вспомнить голос возчика.

Митяй тянет провод. Катушка поворачивается туго.

— Хватит? — спрашиваю я.

Он прикладывает свёрток к сумке.

— Ещё немного. Ключник длиннее просил.

За навесом хрустит доска.

За опорами появляется длинная нога. Существо идёт вдоль ограды, опустив голову. Второе у домика. Третьего выдаёт движение сетки.

Митяй уже с винтовкой. Я показываю вниз, к отверстию где пряталась Тамара. Папка лежит в сумке поверх провода. Сумка не проходит под сеткой.

Он дёргает сильнее.

Я расстёгиваю лямку, вытаскиваю провод наружу. Катушка перекатывается по доскам. Обнулённый у домика поворачивает голову.

Теперь идти через отверстие поздно.

Мы отступаем в домик. Наружную дверь удаётся прикрыть, но засов не попадает в гнездо. Я подпираю её стулом. Митяй стреляет через окно. Стекло падает внутрь.

Рация шипит. Сквозь шум прорывается одно слово. Митяй повторяет, где мы. Ответа не слышно.

Одно существо держится у двери, второе у окна. Третье исчезает. Я не знаю, куда можно отступить.

До темноты остаёмся внутри. Митяй перевязывает мой порез на плече. Потом я закрываю ему царапину выше локтя.

Ночью спим по очереди, коротко, сидя. Дверь несколько раз скребут снаружи. Каждый раз мне кажется, что теперь ударят все сразу. К утру на Метке остаётся 927.

За задним окном пустая канава. До бетона несколько секунд бега. Другого пути я не нахожу.

Сорока вылезает первым. Я держу дверь плечом, пока он не доходит до канавы. Потом отнимаю стул и иду к окну.

Удар приходится в спину. Дверь выбивает вместе с куском косяка. Я падаю на карточки с номерами групп. Пальцы скользят по пластику, когда пытаюсь подняться.

В окне появляется Митяй. Я вижу, что он собирается вернуться, и кричу единственное слово, которое он должен сейчас услышать.

— Беги!

Тяжесть наваливается между лопаток. Карточка застревает под щекой. На ней большая семёрка и два отверстия для шнурка.

* * *

Щека упиралась в рукав. Я оттолкнулся от койки, сел. Долго ощупывал спину. Потом добрался до умывальника и увидел в зеркале след ткани там, где только что был пластик.

На запястье было 924.

У стола Митяй проверял провод дощечкой.

Я подошёл и взял его сумку.

Показал лямку, пряжку, место, где она зацепится. Митяй проверил крепление и поднял глаза.

— Тихий?

Я нарисовал три фигуры вокруг домика. Одну у двери, вторую возле окна, третью за канавой. Зачеркнул сам домик.

— Внутрь нельзя.

Ключник положил дощечку на стол.

— Вы ещё не ходили.

Митяй не ответил за меня. Он рассматривал окно, которое я изобразил до того, как Тамара принесла свой рисунок.

Ветрова потребовала показать, где я видел Обнулённых. Я обозначил три места, но время объяснить не смог.

— Сегодня? Вчера? — спросила она.

Я коснулся виска. Этого объяснения стало мало уже давно.

Митяй придвинул к ней лист.

— С насыпи видно навес. Сначала оттуда посмотрим. Если сидят, уйдём.

— А если не увидите?

Я показал на часы, потом на короткую линию у ограды. Митяй понял раньше Ветровой.

— Он хочет срезать только внешний конец. Без катушки. Сколько сможем быстро взять.

Ключник сказал, что неизвестно, хватит ли такого куска. Ветрова ответила, что двигатель не работает и сейчас. Из-за этого умерших прибавлять не нужно.

Мы вышли с пустыми сумками. Уля ждала отца, как ждала раньше. Я старался не слушать их разговор. Когда дошли до канавы, Митяй остановился.

— Ты там меня видел?

Я посмотрел на ограду за его плечом.

— Да.

— Живого?

— Да.

Он долго поправлял лямку.

— Это хорошо.

Мы добрались до насыпи у площадки. За бетонной плитой лежало существо с длинной ногой. Митяй заметил его первым и лёг. Я опустился рядом.

— Одно.

Я показал, где искать остальных. Второе двигалось за домиком. Третьего не было видно.

Мы пролежали почти час. Ветер менялся, трава касалась лица. Митяй дважды поправил рацию, но вызывать никого не стал. Слишком близко.

Потом существа ушли вдоль ограды к дальнему краю. Все три. Я дождался, пока перестала качаться сетка, и показал на внешний конец провода.

Митяй прикрывал с насыпи. Я взял провод у сетки. Отрезал, свернул, перехватил ремнём. До остального пришлось бы идти под навес.

Через окно виднелась синяя папка. Она лежала так близко к краю полки, что я мог бы достать её, забравшись на низкий ящик.

Я уже выбрал, куда поставить ногу.

На мосту возчик просил оставить шесть бочек. Я помнил его руки на борту повозки. Тогда мне казалось, что за осторожность, денег больше заплатят.

Я отступил от окна.

Под жестью лежали вывалившиеся листы. Я подобрал верхние и вернулся. Митяй осмотрел меня, потом свёрток.

— Папка?

Я показал бумаги.

Он сжал губы. Взял свёрток провода и сразу пошёл по канаве от площадки.

Вернулись без выстрелов. Услышав движение, залегли. Кто там шёл, проверять не стали. Провод упирался в рёбра.

У ворот Митяй спросил про друга Тамары. Я покачал головой. Из следа на доске я не мог придумать для неё ответ.

Она встретила нас у будки. Митяй сказал, где мы были и куда не смогли зайти. Тамара выслушала, потом забрала свой картон. Разгладила сгиб.

— Значит, пока не знаете.

Митяй кивнул.

Она отошла к стене. Мы не стали говорить ей ничего больше.

Глаз снова увидел 924, как при выходе. С более ранними записями число не сходилось. Он отметил возвращение.

Я вышел, чувствуя на коже его взгляд, хотя рукав уже был опущен.

* * *

Вечером Митяй разложил сырые листы возле печи. Бумага пахла канавой. На одном углу расплылась синяя печать, на другом сохранился адрес Белого корпуса.

Он положил этот лист сверху.

Марина принесла кружку и остановилась у стола. Прежде чем спросить о бумагах, ощупала у мужа плечо. Он поморщился. Лямка натёрла кожу, больше ничего.

— Целый, — сказал он.

— Я сама посмотрю.

Она отогнула ворот. На коже была красная полоса. Марина расправила ткань, чтобы шов больше не тёр, и села.

Это был список потребностей. Бельё, специальное питание, детали для холодильников. Возле первых строк отметки о получении. Последние пусты.

Он искал другое слово. Знал, что на этом листе его нет, и всё равно проверил низ страницы.

Марина положила ладонь рядом.

— Это снабжение.

— Вижу.

— Мить.

Он поднял на неё глаза. Хотел сказать, что она не понимает, но на её лице было то же ожидание, которое он пытался спрятать за бумагой.

— Там ещё папка осталась.

— Ты её читал?

— Нет.

Он вспомнил, как Тихий отступил от окна. Как сам разозлился. Всего несколько шагов до полки. Ему принесли только грязные листы.

Митяй прижал ладонью край бумаги, чтобы не скручивался.

— Я хотел вернуться за ней.

Марина молчала.

— Даже когда уже ушли. Думал, провод оставлю, быстро добегу.

— А потом?

Три года назад он велел Уле взять учебники. Сердился, что долго собирает. Теперь помнил цвет обложки, но не сам предмет. Сумка осталась у дороги. Он нёс маленького Сеню и кричал дочери, чтобы не отставала.

Митяй потёр лицо. Он так часто обещал вернуться за вещами, что Уля давно перестала спрашивать когда.

— Не пошёл, — сказал он.

Марина подвинула кружку ближе. Подождала, пока он возьмёт её.

Вошла Уля. Увидела бумаги, остановилась на пороге.

— Это про меня?

— Про Белый корпус.

Она подошла и прочла верхнюю строку. Потом ещё одну. Села на край лавки.

— Чистую сторону листов можно взять, когда прочитаете?

Он чуть не сказал, что это важные документы. Уля смотрела на чистое поле, где оставалось место для нескольких строк.

— Можно.

Она подтянула к себе лист. Карандаш держала спокойно. Митяй поймал себя на том, что следит за её рукавом, и заставил себя смотреть на рисунок.

Уля выводила названия дорог.

* * *

К рассвету на Метке было 923. На моём листе добавились два прожитых дня и одна смерть после первого выхода. Другие помнили только один день.

Ключник проверял принесённый провод. Он нашёл повреждение изоляции и отрезал участок. Разложил остаток по верстаку, промерил, нахмурился.

— На всю обмотку мало.

Я смотрел на короткий кусок, который он держал в руке.

— Но этот годится. Уже не с пустого места начинать.

Он аккуратно смотал провод. Убрал отдельно от обгоревшего. Потом проверил ремень сумки и спросил, не мешал ли при отходе.

Я показал, где следует перенести пряжку. Ракитин, сидевший у своего края стола, сразу подвинул сумку к себе.

Митяй принёс высохший лист. Положил рисунком Ули вверх.

— Петровна посмотрела. Приёмная раньше работала через этот вход. Говорит, спросить можно по медицинской связи, когда будет передача.

Я кивнул.

Он сел рядом, посмотрел на мои отметки. Я не стал прятать лист. Знаки без объяснения ничего ему не говорили.

— Ты вчера всё время на мой ремень смотрел.

Я провёл пальцем поперёк нарисованной двери.

— Застрял.

Митяй потрогал лямку.

— Я?

— Сумка.

Он выдохнул и сел удобнее. Потом посмотрел снова.

— А ты где был?

Я указал на дверь. Митяй ждал продолжения. Я не нашёл коротких слов и отложил карандаш.

За верстаком спорили Ключник с Ракитиным. Механик велел класть инструмент ручкой вперёд. Ракитину одной рукой было удобнее брать наоборот.

Под списком снабжения сохранились строки о перевозке людей. Митяй прочёл их. Номер группы, время машины, следующий пункт.

— Тут даже место каждому было указано, — сказал он.

В моём отряде тоже знали, кому где стоять, сколько нести, когда ждать плату. Я выводил людей из окружения, договаривался с теми, чью речь остальные не понимали. Мне давали всё больше людей в подчинение. Но ни одна удачная переправа не вернула погибшего на мосту.

В этом мире после смерти можно было снова открыть глаза. В моём прежнем мире я возвращался к ошибке только воспоминанием. Иногда менял в нем чужие слова, пока они не начинали звучать так, будто другого решения не существовало.

Теперь память была точнее, но оправдания находились всё равно.

Я взял карандаш и нарисовал мост. Две повозки, верёвку, человека у колеса. Митяй наклонился.

— Это где?

— Раньше.

— Ты там служил?

Я кивнул. Потом показал на людей, на себя.

— Командовал.

— Давно?

Я не стал считать ему годы. Показал на повозку, которую следовало разгрузить. Зачеркнул часть груза. Потом нарисовал всё снова, как было.

Митяй проследил за карандашом.

— Не оставили?

— Я не дал.

Он перевёл взгляд на человека возле колеса. Я провёл через фигуру короткую черту.

Митяй больше не спрашивал, где стоял мост.

В дверь заглянул Гвоздь. Позвал меня на смену. Я поднялся, взял куртку, но Митяй задержал рисунок ладонью.

— Ты поэтому папку не взял?

Я посмотрел на повозку. На незачёркнутый груз. Вчера у окна я уже выбирал, куда поставить ногу.

— Поэтому тоже.

Митяй сложил лист. Старые распоряжения и дорога Ули оказались внутри.

— В следующий раз до выхода покажи, что оставляем, если придётся бежать. Договоримся сразу.

Я кивнул.

Уля сидела с Глазом у будки. На коленях лист для упражнений, настоящий журнал убран. Увидела отца и помахала карандашом.

До конца её часа оставалось несколько минут. Она уже застегнула тетрадь.

Я пошёл к своему участку. В кармане лежал образец провода для следующего поиска. Я перекатывал его пальцами, чувствуя целую изоляцию.

На этот раз мы взяли столько, сколько смогли принести.

Глава 13. Место в списке

Утром в мастерской пахло тёплой изоляцией и мокрой шерстью. Я проснулся на боку, вдавив щёку в шов свёрнутой куртки. Под верстаком стоял таз. С крыши в него капало через равные промежутки, и Ключник каждый раз поворачивал голову, словно ждал другого звука.

За оконной рамой серел октябрь. Вода блестела в колеях между мастерской и насосной, дым от кухни стелился вдоль земли. Человек у ручной колонки переступал с ноги на ногу, согреваясь, пока наполнялось ведро.

Я проспал пять часов с четвертью. Теперь возврат привёл бы меня сюда, к мокрой куртке и звону капель. Кабельная площадка осталась позади вместе с запертой дверью, в которую всю ночь били снаружи.

На запястье было 923 дня.

Ключник подвинул ко мне кружку.

— Пей, пока можно назвать горячим.

Он сидел без верхней куртки. На локте свитера разошлась штопка, в вороте белели короткие волосы. Между большим и указательным пальцами темнела трещина, забитая маслом. Ключник держал кружку другой рукой, а повреждённую прятал под мышкой.

У тисков лежал принесённый провод. Вчера на плече Митяя моток выглядел солиднее.

— Мало? — спросил я.

— Для двигателя мало. Для того, чтобы перестать начинать с пустого места, достаточно.

Он распрямил конец провода и показал повреждённый участок. Я потянулся за ножом.

— Сначала допей. Ты вчера уже один раз починил провод. Пришлось отрезать.

В дверях появился Митяй, худой, небритый, с тёмными складками под глазами. Край его куртки был ещё мокрым. Он оглядел кружки.

— А мне?

— Тебе работа.

— Вот за это я и люблю профессию искателя. Ушёл — работы нет. Пришёл — опять нашлась.

Ключник вынул из-под верстака третью кружку.

Митяй сел рядом со мной. Некоторое время мы слушали дождь. Он больше не спрашивал про синюю папку. Зато, когда я посмотрел на ремень его сумки, сразу накрыл пряжку ладонью.

— Опять что-то знаешь?

— Проверяю.

— Тогда так и говори.

Я кивнул. Он убрал руку.

Из двора донёсся голос Ули. Она спорила с кем-то у насосной, и слова долетали через стук вёдер.

— Я сказала, что буду учиться только час. Где там было про всю смену?

Ключник прикрыл глаза.

— Это ко мне.

Уля вошла без стука. На её ботинках налипла глина, волосы у висков завились от сырости. Левый рукав был застёгнут до конца. В руках она держала дощечку с приколотым листом.

— Вот. Глаз сказал, что ты составлял график.

Ключник принял лист. Митяй перестал дуть на чай.

— Пока прикидывал, — сказал механик. — Глазу нужен человек на подмену. Ты всё равно у него учишься.

— Здесь стоят смены утром и вечером.

— По часу.

— Вечером я учусь с отцом. И у тебя тоже собиралась.

— Насосная подождёт.

Уля посмотрела на разобранный двигатель, потом на механика.

— Ты же всё время говоришь, что она ждать не умеет.

Ключник разгладил лист о колено. На большом пальце осталась грязная полоса от бумаги.

— Если Глаз заболеет, ворота встанут. Тихого в будку не посадишь. Ему ещё людей понимать надо учиться.

Я понимал людей. Затруднение возникало, когда приходилось отвечать.

— А я уже умею? — спросила Уля. — Человек зайдёт, я увижу число. Дальше что?

Ключник молчал.

— Если у него мало осталось? Если он начнёт просить, чтобы я никому не говорила? Вы меня этому за час научите?

Она произнесла последние слова громче, чем собиралась. Во дворе обернулся человек с ведром. Уля заметила его и отступила от двери.

Митяй поставил кружку на пол.

— Убирай вечер.

— Дмитрий, я пока только…

— Она тебе сама сказала.

Ключник поднял голову. Я ожидал привычного спора про воду и рабочие руки. Но он долго смотрел на Улю, будто обнаружил ошибку в уже собранном механизме.

— Ладно. Вечер уберу.

— И утро пока не записывай, — сказала она. — Я к Глазу я пойду сама.

Он вернул дощечку.

Уля задержалась у верстака. Взяла обрезок провода, согнула его и осторожно вернула на место.

— А этому ты меня будешь учить?

— После обеда приходи. Рукава застегни. Волосы убери.

— Они и так убраны.

— Значит, половину уже умеешь.

Она впервые за всё утро чуть улыбнулась.

Когда дверь закрылась, Ключник потёр переносицу испачканными пальцами. На коже осталось серое пятно.

* * *

К вечеру дождь забивает щели под воротами. Я стою на внутренней площадке и смотрю, как Гвоздь проталкивает прут между доской настила и набившейся глиной. Через несколько движений он вытирает щёку рукавом. Молодой рубец натягивается, когда он открывает рот.

— Марфа мазью достала, — объясняет он, заметив мой взгляд. — Утром, вечером. Ещё разбудит, проверит, на месте ли щека.

— На месте.

Он коротко смеётся.

— Вот и я ей говорю.

Мы проверяем проход до караульного навеса. Нижний край правой створки цепляет землю. Гвоздь поднимает её плечом, пока я подкладываю под колесо плоский камень.

— Держится, — говорит он.

Камень уходит в грязь под моим сапогом.

— До дождя держалось.

Гвоздь приносит доску. Он сердится на створку, дёргает её слишком резко и оглядывается, не увидел ли я. В семнадцать лет неловкость при свидетеле ещё требует немедленно найти виноватый предмет.

Во дворе Марина ловит Митяя за рукав. Она без платка, волосы стянуты на затылке, на запястье след от тесной резинки. Из медпункта за ней тянется запах кипячёной ткани.

— Ты сегодня дома ешь?

— Я приду.

— Это ответ про еду или про возвращение вообще?

Он пытается улыбнуться. У неё улыбки не получается.

— Марин…

Гвоздь наклоняется за прутом. Я отворачиваюсь к стене. Но у ворот слишком тесно, чтобы перестать слышать.

— Мы принесли схему, — говорит Митяй.

— Я видела. Листы на печке сушатся. А у тебя спина дрожала, когда рубашку снимал.

Он проводит ладонью по лицу.

— Я не могу просто сидеть.

— Посиди, пока ешь. Сеня тебе место оставил.

Она отпускает рукав. Митяй идёт за ней, держась на полшага сзади. У жилого корпуса он забирает у неё пустое ведро. Она позволяет.

Ночью я дважды ложусь в караульном навесе. В первый раз меня будит вода за стеной. Во второй — удар доски о бетон. Каждый сон длится меньше часа. Вернуться в мастерскую и проспать до утра я не решаюсь. После кабельной площадки мне всё ещё слышится, как прогибается дверь.

К рассвету у меня остаётся 922 дня.

С наружного поста доносится окрик.

Человек появляется на дороге со стороны старого кузова, оставленного за канавой. Сначала видна голова, потом плечо в светлой куртке. Он бежит, припадая на правую ногу. Сумка бьётся о бедро.

— Из Бастиона! К совету!

До ворот около семидесяти метров. За ним, в низине, шевелится трава.

Гвоздь хватает винтовку. Я показываю на щель между кузовом и бетонным блоком. Там проходит широкая спина. Обнулённый держится низко, но даже так его плечи выступают над травой. Правая рука почти касается земли.

— Ветрову! — кричу я.

Гонец падает на колено, поднимается. На светлой куртке расплывается грязь. С площадки стреляют. Обнулённый исчезает за кузовом.

Гвоздь отводит засов.

— Только пропустить!

Я берусь за край створки. Она идёт тяжело. Колесо срывается с доски, металл скребёт землю. Щель получается шириной с плечи человека.

Гонец протискивается боком. Я вижу кровь на его рукаве. Затем что-то ударяет в створку снаружи.

Обнулённый успел пройти по канаве ниже линии огня.

Гвоздь упирается в ворота. Я отталкиваю его к стене и наваливаюсь рядом. Край створки дрожит. Снаружи в щель просовываются пальцы с серыми утолщениями на суставах.

Винтовочный ствол оказывается у меня над плечом.

— Убери! — кричит Инга.

Я пытаюсь отпустить край, но правая рука уже зажата. Гвоздь тянет меня за пояс. На миг металл подаётся. Я успеваю подумать, что сейчас вытащу локоть.

Верхняя петля отрывается от опоры.

Створка падает внутрь, ударяет в грудь и прижимает меня к углу бетонного блока. Воздух выходит сразу. Вдохнуть не получается. Гвоздь зовёт людей. Чья-то рука скользит по моей щеке.

Я вижу под воротами утреннюю грязь и край ботинка гонца. На подошве застрял жёлтый лист.

Потом лист пропадает.

* * *

Шов куртки режет щёку. В таз под верстаком падает капля.

Ключник поворачивает голову.

Я сажусь и хватаю воздух ртом. Грудь цела. Вдох всё равно получается коротким, словно под рёбрами остаётся край железа.

На запястье 919 дней. Сутки у ворот и смерть отняли четыре.

— Пей, пока можно назвать горячим.

Я отодвигаю кружку.

— Петля. Ворота. Плохо.

Ключник хмурится.

— Какая петля?

Я рисую створку, верхнее крепление и бетонный блок. Обвожу место удара. Рука дрожит, линия несколько раз выходит за край.

— Когда видел?

— Оторвало.

Он смотрит на мою неповреждённую грудь. Затем берёт куртку.

С Улей он встречается в дверях. Разговор о сменах теперь начинается во дворе, на ходу. Я слышу её сердитое «Я не соглашалась», но уже ищу Митяя.

Мы договаривались различать увиденное и предположения.

— Утром придёт человек, — говорю я. — Бастион. За ним Обнулённый. Ворота упадут.

Митяй стоит с третьей кружкой в руках.

— Это ты видел?

— Да.

— Меня там видел?

— Нет.

Он долго смотрит на меня. Потом ставит кружку.

— Пошли к Ветровой.

Она выслушивает, стоя над картой. Я показываю кузов, канаву, место падения гонца. Ветрова проводит пальцем по краю стола.

— Источник?

Я держу на неё взгляд.

Она помнит достаточно, чтобы не повторить вопрос.

— Петли проверить. К рассвету Ингу на площадку. Створку не открывать до моей команды.

Гвоздя я нахожу у караульного навеса. Забираю у него прут и велю смениться.

— За что?

— Завтра другой пост.

— Ветрова сказала?

— Я сказал.

Он перестаёт двигаться.

— Ты вчера сам показывал, где стоять.

Для него вчера были кабельная площадка и принесённый провод. Ворот он ещё не открывал.

Я знаю это. Знание не помогает мне спокойно смотреть на его руки.

— Уйди от ворот.

Гвоздь ставит прут к стене. Медленно, чтобы он не упал. Так люди кладут оружие, когда боятся, что иначе ударят.

— Сам ей скажи. Я без смены не уйду.

Он остаётся.

Весь день мы укрепляем верхнее крепление. Ключник снимает краску и ржавчину, показывает мне тёмный шов под железной накладкой. Я держу деталь, пока он работает. Он ругается на того, кто когда-то прикрыл трещину, и ни разу не спрашивает, откуда я о ней узнал.

К вечеру петля держит. Для створки приготовлен упор.

Я ложусь на два часа, просыпаюсь от собственного хрипа и больше не пытаюсь заснуть. Перед рассветом Метка меняется на 918 дней.

Гонец появляется у кузова. Падает на колено в том же месте.

Теперь ворота остаются закрытыми. Инга стреляет с площадки, и плечистый Обнулённый прижимается к наружной стороне кузова. Отсюда его не достать. Гонец лежит в нескольких шагах от канавы. Он пытается ползти к стене и каждый раз поворачивается на живот, прижимая раненую руку.

До него примерно двадцать метров открытой земли.

Я показываю Ветровой обход по другой стороне бетонного блока. Она смотрит на Ингу.

— Прикрывай. Гвоздь, держи проход. По одному.

Узкая щель выпускает меня наружу. Я бегу вдоль стены, приседаю у блока. Гонец пытается встать.

— Лежать!

Он замирает. Над нами ударяет выстрел.

Плечистый поднимается из-за кузова, получает пулю и уходит вниз, в канаву. Я добегаю до человека. Хватаю за ворот, поднимаю на колено.

Из-под кузова выходит второй.

Он всё это время лежал там, в тени между колёсами. Плоское тело, короткие ноги, локти расставлены в стороны. На нём болтается полоска ткани с застёжкой. Двигается он быстро, отталкиваясь руками.

Я отшвыриваю гонца к блоку. Выстрел Инги бьёт в землю за существом.

Оно врезается мне в ноги. Я падаю. Короткая труба у меня в руке оказывается поперёк его рта. Тело наваливается сверху, пахнет мокрой землёй. Я упираю другой конец трубы в бетон и поворачиваю кисть.

Существо дёргается. На миг его шея открывается.

Я выхватываю нож и бью под челюсть. Держу, пока тело не перестаёт давить. Когда выдёргиваю руку, в разорванном рукаве видно 917 дней.

У ворот кричит Гвоздь.

Я поднимаю голову слишком поздно.

Плечистый уже рядом. После пули он волочит ногу, но ему остаётся один шаг. Я выставляю локоть. Удар бросает меня на угол блока.

Сначала я чувствую холод в животе. Потом пытаюсь встать и вижу под собой острый край разорванного металла.

Гонец ползёт к воротам. Гвоздь тянет его за здоровую руку. Створка выдерживает следующий удар. Инга снова стреляет.

Мне хочется закричать, чтобы они не выходили.

Я успеваю только открыть рот.

* * *

Капля попала мне на рукав. Я лежал у верстака и смотрел в щель между досками стены, пока Ключник не позвал меня второй раз.

На запястье было 914 дней.

Я провёл ладонью по животу. Под рубашкой оставалась ровная кожа. Пальцы искали место, которое помнили лучше глаз.

Ключник поставил кружку на пол.

— Петровну позвать?

— Сейчас пройдёт.

Он остался рядом. Когда я смог сесть, протянул мне тряпку. Только тогда я понял, что у меня мокрое лицо.

Петлю я показал ему сразу. После этого дождался Митяя и вместе с ним пошёл к Ветровой. На рисунке теперь были оба Обнулённых.

— Второй под кузовом, — сказал я. — До утра не выходить. Нужен свет.

— Ты его видел? — спросил Митяй.

— Близко.

Он потянулся к ремню, затем опустил руку.

Ветрова рассмотрела рисунок.

— Если начнут сейчас, без гонца?

Я не знал. До утра у меня не было ни одного наблюдения за дорогой снаружи. На бумаге я оставил свободное место и положил туда уголь.

— Может быть.

Она вызвала Ингу. Мы выбрали две позиции, с которых простреливались канава и пространство под кузовом. Одной лампы не хватало. Ключник принёс вторую и долго ругался, подбирая к ней исправное питание. Я помогал крепить провод, но включать без него не пытался.

Гвоздь держал лестницу. Я дождался, пока мы остались вдвоём.

— Ворота открывать по команде.

— Знаю.

Он ещё не сердился на меня. Щека была смазана, прут стоял у стены. Я слишком долго смотрел на него.

— Что?

— Боишься?

Гвоздь сразу оглянулся на двор.

— Чего?

Я показал за стену.

Он проверил, крепко ли стоит лестница.

— Когда вижу, ещё ничего. Хуже, когда слышно, а откуда — непонятно.

Я ждал.

— На вышке тоже, — добавил он тише. — Она скрипит, а я думаю, что внизу кто-то лезет. Потом смотрю — никого. Стою и жду, когда снова скрипнет.

Он тёр ладонью деревянную перекладину, сдирая мокрую занозу.

— Марфе не говори.

— Не скажу.

— А то вообще на стену не пустит.

Я хотел отправить его в мастерскую. Мог попросить Ветрову. Мне хватило бы нескольких слов и рисунка, чтобы она нашла другого человека.

— Створка твоя, — сказал я. — Сначала упор. Потом человек. Пока снаружи шум — держишь.

— А ты?

— Жду команды.

Он посмотрел на меня внимательнее.

— Ладно.

Днём я зашёл в медпункт. Марина отжимала полосы ткани над тазом. Кожа на её пальцах побелела, на костяшках виднелись мелкие трещины. Я взял вторую пару рукояток и помог повернуть валик.

Некоторое время она работала молча.

— Митяй опять куда-то собрался?

— Сегодня здесь.

— А завтра?

— Не знаю.

Она перестала крутить и потянула чистую ткань на себя.

— Уля сегодня смеялась у Ключника. Даже из двора слышно было.

Она провела ладонью по влажной полосе, разглаживая складку.

— Я сначала не узнала голос.

На столе за её спиной сохли листы с кабельной площадки. Углы завернулись, синие линии расплылись. Название Белого корпуса я сам прочитать ещё не мог. Оно оставалось несколькими тёмными пятнами на бумаге, ради которой Митяй готов был снова выйти за ворота.

Вечером мы поели у него дома. Сеня рассказывал про починенную кружку, Лида размазывала кашу по краю стола. Уля держала ложку правой рукой и проверяла левым большим пальцем пуговицу на манжете. Каждые несколько минут.

Митяй заметил. Собрался что-то сказать и вместо этого попросил передать хлеб.

Перед ночной сменой я заснул ненадолго. Митяй разбудил меня через два часа, как мы условились. Я проверил часы, потом попросил воды. До рассвета больше не ложился.

На запястье стало 913 дней.

Когда гонец появился у кузова, Гвоздь стоял возле засова. Лицо у него было бледное, губы плотно сжаты. Он смотрел на Ветрову.

Я ждал возле упора.

— Из Бастиона! К совету!

Человек упал на колено.

Ветрова дала команду включить лампы. Свет лёг вдоль канавы. Мокрая трава заблестела, под кузовом обозначились колёса и плоское тело между ними.

Инга выстрелила первой. Низкий Обнулённый выскочил из укрытия, разворачиваясь на передних конечностях. Второй выстрел пришёл с другой позиции. Существо ударилось боком о колесо и осталось под ним.

Гонец прижал голову к земле.

— За блок! Ползи! — крикнула Ветрова.

Плечистый поднялся во весь рост. Его правая рука оказалась длиннее левой почти на предплечье. Пуля развернула плечо, следующая ударила в шею. Он шагнул к дороге, пошатнулся и сел в канаву. Инга продолжала держать его на прицеле.

Я ждал, хотя знал расстояние до гонца и успевал его вытащить.

Ветрова велела проверить тень под кузовом. Луч медленно прошёл по земле.

— Тихий, Митяй. Забрать. Гвоздь, проход.

Засов пошёл в сторону.

Мы добежали до блока. Гонец ударил меня здоровой рукой, когда я схватил его за ворот. Я отпустил и показал на ворота. Он перестал отбиваться.

Митяй взял сумку, я подставил плечо. До стены мы дошли втроём, сбиваясь на каждом шаге.

Гвоздь держал створку у ограничителя. Пропустил гонца, затем Митяя. Я задержался на полшага. Перед глазами снова лежал жёлтый лист на подошве.

— Давай! — сказал Гвоздь.

Я вошёл.

Он задвинул засов и опустил упор. Только после этого сел прямо в грязь. Локти положил на колени, винтовку удержал между ботинками.

Марфа прибежала от мастерской с не застёгнутой курткой. Увидела его и остановилась. Рука у неё поднялась к его щеке, но он отвёл голову.

— Целая, мам.

Она присела рядом. Поправила на нём ворот и больше никуда не ушла.

* * *

К следующему утру бумага гонца была на столе совета. Я успел проспать шесть часов. Теперь за моей спиной навсегда оставались удержавшаяся створка, живой Гвоздь и человек, которого Петровна зашивала в медпункте.

Метка показывала 912 дней.

В моём счёте прибавились четверо прожитых суток, две смерти и один Обнулённый, которого в этой жизни застрелили под кузовом. Одиннадцать дней ушло на человека, сидевшего теперь напротив Ветровой.

Гонец оказался моложе, чем выглядел на первый взгляд. Щетина росла у него неровно, щека под слоем грязи была обветрена. Светлая куртка висела на спинке стула. На рубашке у плеча виднелись Петровнины стежки. Повязку он поддерживал ладонью.

— Ответ дадите сегодня? — спросил он.

— Сначала врач решит, когда ты можешь идти, — сказала Ветрова.

— Мне назначен срок.

— Петровне сообщишь.

Гонец посмотрел на дверь и больше про срок не заговорил.

Норма подвинула ему миску. Каша была ещё тёплой. Он поблагодарил и начал есть, стараясь не задевать перевязанную руку.

Ветрова читала письмо вслух. Сначала шли сведения о дороге, затем требование подтвердить число людей, способных нести вооружённую службу. Дальше Бастион предлагал обсудить выделение работников на сопровождение грузов. В обмен обещал рассмотреть заявки на патроны, ремонтные материалы и медицинское снабжение.

Ключник попросил повторить про материалы.

Митяй — про медицинское снабжение.

Ветрова повторила оба пункта без выражения.

Внизу находилась отдельная строка. Гонец перестал есть, когда она до неё дошла.

Бастион просил подтвердить сведения об отмеченном с исходным сроком в тысячу дней и сообщить, какую работу ему поручили в пункте 4-Б.

Я посмотрел на Глаза. Он сидел у окна, положив ладони на закрытый журнал. Под ногтем у него темнели чернила.

На площади моё число могли услышали десятки людей. Хватило бы одного разговора на дороге.

— Источник сведений? — спросила Ветрова.

— Я доставляю письма.

— Это я поняла.

Гонец опустил ложку в миску. Его пальцы сжались так, что побелели суставы.

— Мне этого не сообщали.

Ветрова посмотрела на него, затем позвала Марину, стоявшую у двери.

— Отведи к Петровне. Кормить продолжим после перевязки.

Гонец поднялся с трудом. Я помог надеть куртку на здоровую руку. У дверей он задержался.

— Спасибо за спасение, — сказал он мне.

Я кивнул.

Когда он вышел, Ключник потянул письмо к себе.

— Про провод хотя бы спросить надо.

— И про лекарства, — сказал Митяй.

— Они спрашивают про людей, — напомнила Ветрова.

— Я вижу, про что они спрашивают.

Митяй стоял у стены. После двух ночей, которых он не помнил, лицо у него было свежее моего. Только взгляд оставался тем же, что у запертого окна.

— Я отвечу по снабжению, — сказала Ветрова. — Без информации по людям. По Тихому подтверждаем то, что уже известно. Текущего числа в ответе не будет.

Глаз не открыл журнал.

Ключник провёл пальцем по строчке, где речь шла о ремонте. Норма смотрела на Митяя. Я видел, как она собирается что-то сказать и удерживает слова.

В коридоре ждала Уля. Она слышала последнюю часть разговора и вошла, когда Ветрова отложила письмо.

— Про мои смены сегодня решать будете?

Ключник откинулся на спинку стула.

— Будем.

— Тогда я останусь.

Ей подвинули табурет.

Она села рядом с отцом, но до стола не придвинулась. Оставила между собой и бумагами расстояние в ладонь.

— Утром я буду учиться у Глаза, как договорились. Одна Открытие проводить не буду, пока сама не скажу, что готова.

— Это разумно, — сказала Ветрова.

— И мне нужны занятия с искателями.

Митяй резко повернулся.

— Уля, сейчас…

— Сейчас.

Она держала руки на коленях. Я видел, как под тканью двигаются пальцы.

— Отец уходит, приносит карту, рассказывает где мост, где проход. Я тоже хочу так уметь. Я уже умею читать. Могу учиться дороге.

— Дорога сейчас опасная, — сказал Ключник.

— Я знаю.

— Знать по рассказу мало.

— Тогда кто меня научит?

Он потянул к себе лист со сменами. На нём уже не было вечерней записи. Утреннюю он перечеркнул и написал что-то рядом, проговаривая по словам.

— Обучение. Один час. При Глазе. Остальное согласуем отдельно.

Уля прочитала и кивнула.

После совета Глаз задержал меня у будки. Внутри пахло мокрым деревом, старой бумагой и остывшей печью. Я закрыл дверь и открыл запястье.

Он долго смотрел. Затем нашёл мою последнюю запись.

Я положил рядом свой лист с короткими рядами отметок. Четыре суточные черты. Два знака смерти. Один — за удар ножом.

Перо остановилось над журналом.

Снаружи Петровна постучала костяшкой пальца по косяку.

— Яша. Поел?

Глаз закрыл мою запись ладонью.

— Сейчас.

— Сейчас принесу или сейчас поел?

Он посмотрел на дверь. Впервые за весь разговор угол его рта дрогнул.

Петровна вошла с кружкой и небольшим свёртком. Увидела открытый журнал, остановилась. Я опустил рукав.

Она поставила еду возле печи и осторожно потрогала Глаза за плечо, проверяя, высохла ли одежда. Тот накрыл её руку своей. На несколько секунд они забыли обо мне.

Я вышел и прикрыл дверь.

У стены мастерской Ключник освобождал для Ули край верстака. Ворчал, что здесь ничего нельзя класть на проход, хотя проход загромоздил сам. Девочка ждала с тетрадью. Увидев меня, показала испачканный палец.

— Проверяла изоляцию. Пока только руки проверила.

Из караульного навеса подошёл Гвоздь. На щеке снова блестела мазь. Он держал сложенный лист со схемой ближних дорог.

— Ты обещала подписи разобрать.

— После работы.

— Я подожду.

Уля положила тетрадь на освобождённое место. Между страницами белел обрывок карты с кабельной площадки. У края листа синим карандашом была продолжена дорога, которую вода смыла с оригинала.

Я задержал на ней взгляд.

— Это я спросить хотела, — сказала Уля. — Куда она дальше идёт.

Я мог показать только до поворота. За ним мы не были.

— Не знаю.

Она кивнула и оставила вопросительный знак.

Ключник дал ей провод. Гвоздь подтащил табурет, сел рядом с открытой тетрадью. Из будки вышла Петровна. У ручной колонки Марина наполняла ведро, а Митяй держал второе, придерживая ногой его расшатавшуюся ручку.

Я встал к верстаку с другой стороны. Уля отодвинула карту, чтобы на неё не попало масло, и начала снимать изоляцию под ворчание Ключника. Свободный край дороги остался виден между страницами.

Глава 14. До поворота

На следующий день посреди стола лежал черновик ответа Бастиону, прижатый чашкой без ручки. Рядом сохло письмо гонца — край всё ещё шёл волной. Ветрова читала черновик второй раз. Строки про людей в нём не было. Обо мне оставили только то, что уже было известно.

У двери стоял Ракитин. На учениях я видел его со спины и запомнил опущенное левое плечо. Вблизи он оказался ниже Митяя и почти вдвое шире в груди. Седая щетина росла клочьями, нос когда-то сломали и не выправили, а под правым глазом лежал постоянный тёмный мешок. Повреждённую кисть Петровна стянула двумя узкими шинами. Ракитин держал её у живота, но здоровой рукой всё равно пытался застегнуть ремень винтовки.

Инга забрала ремень у него без просьбы. Она была высокой, сухой, с длинным лицом и коротко остриженными чёрными волосами. Светлые глаза на загорелой коже казались почти бесцветными. После боя она берегла правое колено и ставила ногу осторожно, однако винтовку подняла одним движением. На щеке у неё дёрнулась мышца, когда Ракитин попытался отнять оружие обратно.

— Тебе сказали неделю без стрельбы, — произнесла Инга. Голос у неё был ровным, но губы поджались.

— Мне сказали кистью не работать.

— Винтовка об этом не знает.

— Объясни ей. Ты с ней чаще разговариваешь.

Митяй тихо фыркнул. Ключник посмотрел на него поверх кружки.

— Если железо начнёт отвечать Инге, я из мастерской уйду, — сказал механик. — Мне там и без того возражают все детали.

Инга повернула голову. На миг её лицо смягчилось.

— Не уйдёшь. Деталям больше не на кого жаловаться.

Норма подвинула мне табурет. На столе перед ней лежала книга запасов, закрытая куском ткани. Пальцы она держала сверху, словно ткань могла подняться сама.

За столом сидели те же пятеро, которые когда-то решали, оставить ли меня в Скважине: Ветрова, Ключник, Норма, Петровна и Глаз. Ракитин и Инга остались у двери — их позвали из-за маршрута, который собирались обсуждать после письма.

Когда я впервые попал сюда, мне казалось, что Ветрова правит Скважиной. При нападении так и было: на стене её приказ не обсуждали до конца тревоги. Но за этим столом у неё оставался один голос.

Я уже знал цену этого устройства управления по себе. Ветрова могла отдать приказ в бою и проиграть голосование через час. Ключник считал воду и отвечал за ремонт, Норма — запасы, Петровна — тех, кого ещё можно поставить на ноги, Глаз — людей, которым однажды придётся уйти. В остальное время главного не было, хотя спор обычно заканчивался там, где Ключник называл срок до остановки насоса, а Норма — число оставшихся пайков.

Так решила Скважина. Не один человек. Поэтому Бастиону было труднее прислать сюда приказ на имя того, кого можно запугать.

— Гонец уйдёт завтра, если Петровна разрешит, — сказала Ветрова. Она коснулась черновика кончиком пальца. — Ответ подпишем сегодня. Людей не обещаем. По снабжению просим провод, лекарства и патроны.

Ракитин нахмурился. Морщины на переносице сошлись в одну глубокую складку.

— Они спросят, кто у нас главный.

— Уже спрашивали, — ответила Норма. Уголок её рта опустился. — Я дала им список. Им не понравилось.

— Списки вообще редко кому нравятся, — сказал Митяй. — Особенно когда сам в них есть.

Я посмотрел на строку о людях. В прежнем мире списки тоже начинались с припасов и заканчивались телами. Когда мне было девятнадцать, моё имя стояло последним в десятке копейщиков, которых наняли сопровождать три телеги соли. Через семь лет я уже сам считал десятки. Ещё через восемь командовал сотней у каменного моста. К сорока двум на моём столе лежали ведомости трёх полков, и люди, которых я не узнавал в лицо, ждали моего знака, чтобы перейти реку под стрелами.

Я продвигался быстро, потому что умел угадывать, где противник ошибётся. Потом начал верить, что это даёт мне право выбирать, кто заплатит за мою правоту. У моста я оставил левый отряд на низком берегу. Он удержал переправу ровно столько, сколько требовал расчёт. Победа сделала меня военачальником. Человека, просившего разрешения отойти, я запомнил лучше тех, кто вручил мне новый знак должности.

Ветрова повернула ко мне черновик и постучала по последней строке.

— Что видишь?

Я коснулся строки, которую вчера слышал вслух, затем показал на себя.

— Хотят не работу. Хотят знать, где я.

Глаз поднял взгляд от закрытого журнала. Его лицо осталось спокойным, но большой палец перестал гладить потёртый угол обложки.

— Уже знают, — сказал он.

— Значит, ответ ничего не исправит, — произнёс Ракитин. Он говорил хрипло, будто каждое утро начинал с дыма. — Только покажет, боимся мы или нет.

— Мы боимся, — сказала Инга.

Ракитин посмотрел на неё.

— Это в письмо тоже вписать?

— Нет. Это нужно помнить, когда полезешь стрелять одной рукой.

Она положила его винтовку у стены. Ракитин отвёл глаза. Злость в них была направлена не на Ингу. Он боялся, что повреждённая кисть вычеркнет его из сорока пяти бойцов, и старался доказать обратное каждым ненужным движением.

В коридоре послышались быстрые шаги. Уля вошла с картой, за ней появился Гвоздь. На щеке у него блестела свежая мазь. Он старательно не касался рубца.

— Мы нашли продолжение дороги, — сказала Уля. Она разложила лист поверх края письма, заметила взгляд Ветровой и сдвинула карту в сторону. — То есть не нашли. Тамара вспомнила водоотвод за старой мойкой. Если он цел, через него можно выйти к северной насыпи, не подходя к кузову.

— Кто «мы»? — спросил Митяй. Его брови поднялись, а лицо стало слишком внимательным.

— Я, Гвоздь и Тамара.

— Тамара вспомнила. Вы двое тут причем?

Гвоздь покраснел до ушей.

— Мы только расспросили.

Уля постучала ногтем по пустому месту за синим поворотом.

— Мне нужен час снаружи. С Ингой. До водоотвода и назад. Я нарисую ориентиры.

Митяй открыл рот. Ветрова подняла ладонь, и он замолчал, сжав челюсть.

— На прошлой неделе у канавы были Обнулённые, — сказала командующая. — Сейчас после дождя следов не будет видно.

— Поэтому с Ингой, — ответила Уля. Она побледнела, но взгляд не отвела. — И с теми, кого вы назначите. Я просила учить меня дороге. Дорога не начинается внутри будки.

Ключник потёр серое пятно на переносице. Норма смотрела на левый рукав девочки, застёгнутый до запястья.

Я увидел не будущее. Только карту, мокрую землю и поворот, за которым мы ещё не были. Этого хватало, чтобы перечислить угрозы, но не чтобы запретить ей идти.

В прежнем мире я запретил бы. Поставил бы двух бойцов у двери и назвал это заботой.

— Разведку проведут взрослые, — сказала Ветрова. — Ты остаёшься за воротами.

Уля прижала губы. На лице появилось выражение, которое я уже видел у людей перед исполнением приказа, с которым они не согласны.

— Тогда я ничему не научусь.

Она свернула карту. Митяй потянулся к её плечу, но не коснулся.

* * *

После обеда дождь прекратился. Над жилыми корпусами поднялся дым, запах мокрого угля смешался с варёной крупой. У колонки Марина выдавала детям по кружке воды и следила, чтобы никто не пил второй раз. Сеня показывал Лиде, как плывёт в луже щепка. Норма остановилась рядом, поправила девочке капюшон и сразу ушла, будто задержалась случайно.

Тамара штопала у стены чужой сапог. Рядом Марфа точила мелом метки на ящиках и время от времени поглядывала на Гвоздя. Петровна вынесла из медпункта таз с серой водой. Гонец Бастиона сидел на ступеньке, прижав перевязанную руку к груди, и наблюдал за людьми так, словно пытался понять, почему здесь любой приказ можно было оспорить.

Я помогал Инге проверять ближний выход. В разведку Ветрова назначила её, Ракитина, меня и Митяя. Повреждённую кисть Ракитина сочли пригодной для вылазки и непригодной для винтовки. Он не спорил только потому, что Петровна стояла рядом.

— До водоотвода восемьсот метров, — сказала Инга. Она затянула ремень на больном колене. Лицо при этом не изменилось, только дыхание на миг остановилось. — Двадцать минут туда. Десять на осмотр. Назад тем же путём.

— Если проход цел, увидим северную насыпь, — добавил Ракитин. — Если не цел, увидим причину.

— Это ты сейчас как разведчик или как человек с одной рабочей рукой говоришь? — спросил Митяй.

— Как человек, которому карту доверили раньше винтовки.

У стены мастерской Уля снимала изоляцию с короткого провода. Она не смотрела в нашу сторону. Гвоздь сидел рядом и держал тетрадь раскрытой на странице с дорогой.

Когда мы подошли к воротам, я заметил на его ботинке свежую глину выше щиколотки. Такая глина лежала не во дворе. Уля перевернула страницу слишком быстро.

Я взял карту у Ракитина. На обороте проступала синяя линия. Она шла дальше поворота.

— Они ходили куда-то, — сказал я.

Митяй перестал улыбаться. Уля поднялась. В её правой руке остался нож для изоляции.

— Только до мойки, — произнесла она. Голос дрогнул, и это разозлило её сильнее, чем наши лица. — Ворота были открыты для тележки. Мы не ушли дальше стены.

— Это и называется выйти, — сказал Митяй. Он побледнел. — Сколько вас было?

— Четверо.

Гвоздь встал рядом с ней.

— Я, Уля, Костя с кухни и Векша.

Имя Векши я знал. Девочка с очистки воды, четырнадцать лет, короткая рыжая коса и привычка считать ступени вслух. Косте было шестнадцать. Он таскал уголь к печам и боялся, что его навсегда оставят работать у кухни из-за слабого зрения.

Ветрова вышла из здания совета. Увидев карту в моих руках, она поняла раньше, чем Митяй успел объяснить. Лицо у неё застыло.

— К Глазу всех четверых, — приказала она. — Отметить выход и возвращение. Потом ко мне.

— Мы уже вернулись, — сказала Уля. Её подбородок задрожал, но она удержала его. — Никого не потеряли.

— Это не ваша заслуга. Это результат, который вы не могли контролировали.

Уля посмотрела на меня.

— Ты ведь тоже ходишь туда, где можешь не вернуться.

— Да.

— Тогда почему тебе можно?

У меня было несколько ответов. Возраст. Опыт. Приказ. Моя способность вернуться. Ни один не отвечал на её вопрос полностью.

— Мне тоже не всегда можно, — сказал я.

Ветрова велела закрыть ворота. Выход отменили. Подростков развели по домам, но Костю у кухни не нашли. Векша не пришла на вечернюю смену очистки.

Уля и Гвоздь тоже исчезли.

* * *

Мы идём по синей линии в темноте. Дождь снова начинается, мелкий и холодный. Инга впереди. Ракитин держит фонарь здоровой рукой. Митяй дышит мне в плечо.

Следы четырёх пар обуви тянутся к старой мойке. Они ушли через техническую щель у южной сетки ещё до закрытия ворот. Уля поняла, что после проступка ей долго не позволят выйти, и решила доказать, что маршрут безопасен. Остальные пошли с ней, потому что в шестнадцать лет чужая уверенность весит больше собственного страха.

За мойкой вода уходит под бетонную плиту и дальше — в старый служебный тоннель метро. Водоотвод шире, чем показала Тамара. На стене синяя стрелка. Свежая. Уля оставляла знаки куском карандаша с карты.

Я касаюсь линии. Краска остаётся на пальце.

— Меньше часа, — говорит Инга. Её лицо в свете фонаря кажется вырезанным из серого камня. — Они близко.

Из тоннеля доносится удар металла.

Митяй зовёт дочь. Эхо возвращает её имя дважды.

Мы проходим сорок шагов. Затем ещё двадцать три. Потолок опускается, вода доходит до щиколоток. Справа открывается служебный коридор старой линии метро. На полу лежит детская перчатка. Я узнаю её: Векша сушила такие у насосной.

Ракитин поднимает фонарь. В конце коридора дрожит решётка. За ней четверо подростков прижались к стене. Между нами движется Обнулённый. Ноги у него тонкие, колени вывернуты назад. Руки цепляются за трубы над головой, тело почти не касается воды.

Ракитин поднимает луч выше. Свет проходит между прутьями и на мгновение цепляет дальний проём за подростками.

Там тоннель расширяется. Сначала я вижу ноги. Потом — больше десятка силуэтов. Они не бросаются к нам. Четверо тащат по воде два тела Обнулённых: одно без половины головы, второе с переломанной спиной. Тащат не наружу, а вниз.

Луч скользит дальше. На бетоне вокруг пучка старых кабелей наросло что-то серое, ребристое, толщиной с бочку. Оно закрывает швы между плитами и уходит в темноту. К нему складывают тела. За первым рядом двигаются ещё силуэты.

Я успеваю понять только одно: это не случайная нора и не две твари. Здесь стая. И мёртвых они приносит сюда.

— Свет вниз, — говорю я.

Поздно.

Инга стреляет. В тесноте звук бьёт по ушам. Пуля ломает трубу. Обнулённый падает, но сразу поднимается на руках.

Сзади отвечает другой крик.

Их двое.

Я толкаю Митяя к решётке. Ракитин светит вверх. Инга стреляет ещё раз, попадает первому в бок. Я оказываюсь под ним раньше, чем понимаю, что сделал шаг. Труба скользит по мокрой ладони. Существо ударяет сверху. Плечо немеет.

За решёткой Уля кричит отцу, что замок заклинило. Костя держит Векшу. У девочки кровь на виске. Гвоздь просовывает руку между прутьями и пытается поднять засов.

Второй Обнулённый идёт по потолку прямо к ним.

— Верх! — кричу я.

Инга разворачивается. Больное колено подламывается. Ракитин хватает её за ремень и удерживает. Выстрел проходит рядом с головой Гвоздя. Второй Обнулённый срывается на решётку.

Первый прижимает меня к воде. Я вижу под поверхностью собственную руку и 911 дней. Подвожу трубу ему под горло, упираю в бетон и толкаю. Хрящи ломаются. Число меняется на 910.

Я совершил финальное действие.

Митяй открывает решётку. Подростки вываливаются в коридор. Инга пятится, продолжая стрелять. Второй Обнулённый остаётся на трубе, но над нами дрожит повреждённое крепление.

— Назад! — кричит Ракитин. Впервые в его голосе нет хриплой насмешки.

Труба падает поперёк прохода. Вода бьёт в стену. Костю сбивает с ног. Я успеваю вытолкнуть Векшу к Митяю.

Потолочная плита опускается сразу всем краем.

Последнее, что я вижу, — лицо Ули. Она смотрит не на плиту, а на меня. В её глазах нет просьбы спасти. Только понимание, что я знал дорогу хуже, чем она надеялась.

* * *

Шов куртки лежал под щекой. В таз под верстаком упала капля.

Я сел раньше, чем Ключник повернул голову.

На запястье было 907 дней. Один прожитый день, один Обнулённый и смерть забрали пять.

Я вдохнул слишком резко и закашлялся. Лёгкие были чистыми, но память ещё держала воду. Ключник схватил меня за плечо. Я дождался, пока пройдёт спазм, потом взял уголь и на свободном краю верстака нарисовал мойку, водоотвод, служебный коридор и решётку.

— Сегодня четверо уйдут, — сказал я. Слова выходили медленно. — Уля. Гвоздь. Костя. Векша. После совета. Южная щель.

Ключник не шевелился. На его лице сначала появилось раздражение человека, которому мешают понять схему. Потом он услышал время глагола. Рот приоткрылся.

— Уйдут? — переспросил он. — Ты сказал не «могут»?

— Уйдут. Синяя стрелка. В тоннеле двое. Первая пуля сломает трубу. Потом упадёт плита. За решётку не идти.

В дверях стояла Уля. В руках она держала дощечку для утреннего занятия. Кровь отхлынула от её лица.

— Какая стрелка? — спросила она. Голос стал почти беззвучным.

— Твоя.

Ключник медленно сел на край верстака. Он посмотрел на Улю, потом на меня. Его пальцы оставили на колене пять тёмных следов.

— Ветрову, — сказал он.

Уля не двинулась.

— Я ещё не рисовала.

— Нарисуешь после мойки. На левой стене. Высота — плечо.

Она прижала дощечку к груди. В её глазах страх сменился быстрым, почти сердитым счётом.

— Ты там был.

— Да.

— Мы умерли?

Я вспомнил, как плита закрывает её лицо.

— Я не видел итог.

Она поняла ответ. Нижняя губа дрогнула. Уля отвернулась и позвала Ветрову сама.

Через десять минут у стола Совета стояли все четверо подростков. Костя всё время поправлял очки с одним целым стеклом. Векша пересчитала семь досок на полу, сбилась, начала заново и остановилась, когда услышала про перчатку. Гвоздь щупал рубец на щеке, забыв обещание Марфе.

Инга слушала стоя. При словах о первом выстреле её брови поднялись. Это было сильнее любого возгласа. Ракитин опустил здоровую руку со стола.

— Я держу фонарь? — спросил он.

— Да.

— Какой?

Я взял уголь и нарисовал на краю карты прямоугольную лампу. По боку провёл трещину.

Ракитин посмотрел на рисунок. Ключник побледнел.

— Она сейчас в нижнем ящике, — произнёс механик. Серое пятно на его переносице стало заметнее, потому что кожа вокруг побледнела. — Я утром убрал.

В комнате стало тихо.

— Значит, это не расчёт, — сказал Ракитин. Он смотрел на меня так, как прежде смотрел на треснувшую стену: искал место, где она обманет. — Ты называешь то, что еще не произошло.

— Называет, — ответил Глаз. Его ладони лежали на журнале. — Вопрос в том, что мы с этим будем сделаем.

Уля подняла голову.

— Если вы просто запрёте нас, мы ничего не узнаем.

Митяй резко повернулся к ней. На лице у него появилась боль, которую он пытался спрятать за злостью.

— Ты сейчас услышала, что плита упала на вас?

— Я услышала, что пошла без разрешения. Потому что после запрета у меня не было другого выхода.

— Выход не идти.

— Это твой выход, пап.

Ветрова стукнула пальцем по карте. Не громко, но все замолчали.

— У нас есть две задачи. Не потерять людей и проверить путь. Поэтому идём сейчас, при свете. Подростки — только до мойки. Дальше Инга, Тихий, Митяй и Ракитин. Гвоздь остаётся у входа и держит связь. Уля рисует внешний участок под наблюдением.

Митяй смотрел на дочь. Желваки двигались у него под кожей.

— Я против.

— Принято, — сказала Ветрова. В её голосе не было раздражения. — Совет голосует.

Ключник был против. Петровна — тоже: раненых, сказала она, у неё и без учебной вылазки хватает. Норма долго смотрела на закрытую книгу запасов, затем поддержала ограниченный выход. Она сказала, что запрет оставит через год меньше людей, умеющих добывать еду. Глаз сказал «за» последним. Решение прошло одним голосом после того, как Ветрова добавила второй путь отхода и запрет входить под плиту.

Это было не самое безопасное решение. Самым безопасным было связать Уле руки до вечера. Совет выбирал не только между жизнью и смертью сегодня. Он решал, останется ли у человека право стать тем, кем он собирался быть.

Перед выходом Инга и Ракитин задержались у караульного навеса. Я стоял за стеной и проверял крепление трубы, поэтому они меня не видели.

— Ты ему веришь? — спросил Ракитин. Хрип в голосе усилился.

Инга провела большим пальцем по затвору. Её лицо было напряжённым.

— Я верю тому месту, куда он смотрит до выстрела.

— Это не ответ.

— Другого нет.

Ракитин помолчал.

— Он сказал, что я тебя удержу.

— Удержишь.

— Кисть не работает.

Инга взглянула на шины, затем ему в лицо.

— Значит, здоровой рукой. И не промахнись мимо меня.

Ракитин усмехнулся, но глаза остались тревожными.

— А если он однажды скажет, что мы не вернёмся?

Инга застегнула ремень на больном колене.

— Тогда сначала спросим, сколько раз он уже возвращался один.

Я отошёл от стены, прежде чем они меня заметили.

* * *

До старой мойки было восемьсот двадцать шагов Ули. Она записала число сама. Гвоздь шёл рядом, держа рацию обеими руками. Костю и Векшу Ветрова оставила у ворот, но они смотрели вслед из-под навеса. Векша шевелила губами, считая наши шаги по движению ног.

У водоотвода Уля нашла место для синей стрелки. Рука с карандашом остановилась в ладони от стены.

— Здесь? — спросила она.

— Здесь.

Она провела линию. Несколько секунд смотрела на неё, затем добавила короткий конец к повороту.

— Дальше я не иду, — сказала Уля. Лицо было бледным, но голос звучал ясно.

Митяй закрыл глаза на один вдох. Потом кивнул.

Мы оставили её и Гвоздя у входа. В тоннель взяли две лампы вместо одной. Инга шла последней и отмечала мелом расстояние до выхода. Ракитин нёс верёвку. Кисть оставалась прижатой к груди.

На сороковом шаге я поднял ладонь.

— Труба сверху. Не стрелять.

Инга посмотрела на тёмное крепление. На лице ничего не изменилось, но винтовку она опустила ниже.

Вода шла тонким слоем. Детской перчатки на полу не было. У решётки мы остановились. За ней служебный коридор метро уходил вниз, туда, где в другой линии появились подростки.

Первый Обнулённый сорвался с трубы без предупреждения.

Я ожидал его на три шага позже.

Изменённый свет выманил раньше.

Инга не могла стрелять вверх. Ракитин бросил верёвку и ударил существу лампой. Стекло лопнуло, свет погас. Обнулённый дёрнулся к нему. Я подставил трубу, отвёл его голову к стене.

— Назад! — крикнул Митяй.

Из глубины коридора донёсся скрежет. Второй уже двигался к решётке.

Мы отступили на шесть шагов. Первый шёл следом по потолочным трубам. Инга дождалась, когда его затылок опустился ниже крепления, и выстрелила. Существо упало в воду.

Второй ударил в решётку с другой стороны. Засов вылетел. Вместе с ним с потолка посыпался бетон.

— Плита! — крикнул я.

Мы побежали к выходу. Позади гнулся металл. Митяй оказался первым у поворота, Инга за ним. Я пропустил Ракитина и услышал, как сверху лопнуло крепление трубы.

Она падала иначе, чем в отменённой линии. Не поперёк прохода, а вдоль.

Ракитин обернулся.

* * *

Ракитин понял, что всё кончилось, по лицу Инги.

Она стояла за поворотом и не могла поднять винтовку. Между ними падала труба. Тихий остался с другой стороны, а из темноты за ним выходил второй Обнулённый.

Ракитин успел подумать, что Петровна была права насчёт кисти. Здоровой рукой он не удержит трубу. Повреждённой не удержит даже ремень. Он опять окажется человеком, которого надо оттаскивать с прохода, пока другие делают его работу.

Потом он увидел у входа Улю. Девочка нарушила приказ только наполовину: не вошла в тоннель, но стояла ближе, чем велели. Гвоздь тянул её назад. Оба смотрели на провисающий потолок.

Ракитин мысленно простился с ними.

Он представил, как группа вернётся без нескольких человек. Как Марфа увидит пустое место рядом с Гвоздём, а Митяй будет объяснять Марине, почему снова не сумел выбрать между дочерью и дорогой. Как Инга положит винтовку на стол и скажет, сколько патронов осталось, потому что иначе говорить о потерях она не умеет.

Труба ударила по стене.

Тихий не стал её держать. Он толкнул нижний конец в выбитое гнездо решётки. Труба встала наискось и приняла край плиты, как подпорка. Бетон опустился на ладонь выше его головы.

— Верёвку! — крикнул Тихий.

Ракитин подхватил верёвку здоровой рукой, а шинированной прижал её к стойке, пока Инга перекидывала конец. Митяй навалился рядом. Втроём они потянули трубу к стене. Тихий проскользнул под ней в тот миг, когда подпорка начала выгибаться.

Второй Обнулённый прыгнул следом.

Инга вскинула винтовку. Ракитин держал ремень у неё на поясе. Больное колено подогнулось, но он не дал ей упасть. Выстрел ударил существу в шею. Второй пришёлся в затылок.

Обнулённый остался под плитой. Труба выскочила из гнезда. Проход закрылся облаком серой пыли.

Несколько секунд Ракитин слышал только собственное дыхание. Затем Тихий поднялся с колен. На его лице была кровь от рассечённой брови. Он пересчитал людей взглядом.

Один. Два. Три. Четыре взрослых. Двое у выхода.

Все.

Ракитин засмеялся. Смех вышел коротким и злым. Он прижал шинированную кисть к животу и сказал:

— Петровне не говорите про верёвку.

Инга посмотрела на его руку. На запылённом лице проступила усталая улыбка.

* * *

К Скважине мы вернулись до темноты. Уля несла карту сама. За синим поворотом она провела чёрную черту и написала рядом слово, которое я уже умел прочитать: «завал».

У ворот ждали Марфа, Марина, Петровна и ещё около двадцати жителей. Костя снял очки и протирал целое стекло краем рубахи. Векша считала людей вслух. Когда дошла до шести, начала сначала, потому что Ракитин заслонил Ингу.

Петровна увидела его кисть и сжала губы.

— Я ничего не делал, — сразу сказал Ракитин. Его глаза виновато ушли в сторону.

— Конечно. Оно само опухло от гордости.

Ключник забрал обломок крепления. Норма дала каждому по полной кружке воды, хотя возвращение заняло меньше двух часов. Гонец Бастиона наблюдал со ступеньки. В этот раз он смотрел не на стену и не на оружие. Он смотрел на людей, которые окружили Тихого, но не становились перед ним по стойке.

Вечером Совет отметил водоотвод как закрытый путь. Улю и Гвоздя сняли с двух ближайших смен за самовольный выход и назначили разбирать с Ингой ошибки маршрута. Костю на те же две смены оставили только на кухне, Векшу — только на очистке, без внешних работ. Наказание оставляло всем четверым работу и право учиться. Митяй выслушал решение, не глядя на дочь.

Когда люди разошлись, Уля задержалась у карты.

— Ты сказал, что первая пуля сломает трубу, — произнесла она. На лице не осталось прежнего страха. Теперь там было другое выражение, слишком взрослое для шестнадцати лет: осторожность человека, который обнаружил в чужой помощи скрытую цену. — Но сегодня Инга туда не стреляла.

— Я же предупредил.

— Поэтому не стреляла?

— Да.

Уля провела пальцем по синей линии до поворота.

— Ты знал про решётку и перчатку Векши. Знал, где Гвоздь будет держать руку. Это не похоже на обычную догадку.

Я промолчал.

За окном Ключник спорил с Ракитиным о треснувшей лампе. Инга сидела на ступеньке медпункта, вытянув больную ногу. Петровна разматывала ремень на её колене. Марфа держала Гвоздя за подбородок и проверяла щёку, а он терпел, потому что спорить при всех было хуже.

Я вспомнил каменный мост прежнего мира. Там после победы никто не спросил, откуда я знал, сколько продержится левый отряд. Людям хватило результата. Потом результаты стали должностью, должность — правом, а право — привычкой говорить за других.

Уля ждала.

— Я был там, — сказал я. — Вы пошли. Я нашёл вас. Потом вернулся.

Её пальцы замерли на карте.

— Вернулся куда?

Я показал на мастерскую.

Уля посмотрела на моё запястье, скрытое рукавом. Числа она видеть не могла через ткань. Но теперь знала, где его искать.

— Ты не видишь будущее, — сказала она.

— Нет.

— Ты его проживаешь.

В комнате оставались только мы и сложенная карта. За синим поворотом чёрная линия закрывала тоннель, которого утром ещё не было на карте.

Уля убрала карандаш в карман и вышла, не дожидаясь ответа.

О том, что было глубже решётки — о мёртвых Обнулённых и сером наросте на старых кабелях, — я не сказал. В этой линии туда не дошёл никто.

Я открыл рукав. На внутренней стороне запястья оставалось 907 дней. Сегодня шесть человек вернулись потому, что я знал, куда поставить трубу. В другой жизни я назвал бы это достаточным основанием, чтобы просто верить.

Здесь этого уже было мало.

Глава 15. На обороте

Вечером в мастерской Ключник вытряхивал из разбитой лампы бетонную крошку. На верстаке лежали два куска стекла, погнутый ободок и ремень, который Ракитин успел перехватить здоровой рукой. Когда механик переворачивал корпус, внутри что-то перекатывалось. Свет давал масляный светильник на полке.

Я сидел у стены. Петровна заклеила мне бровь, и кожа тянула при каждом движении лба. Впервые за день эта небольшая боль помогала. Под плитой болело иначе.

— Держи здесь, — попросил Ключник. Он подвёл мой палец к краю корпуса. — Только не дави. Ракитин уже подержал.

Я прижал лампу. Ключник повозился с креплением и извлёк плоскую деталь с оторванным проводком. Я не знал, как она называлась.

— Всё? — спросил я.

— Для этой лампы — всё. Для другой кое-что осталось.

Он разложил обломки по трём кучкам. Самую маленькую смахнул в ведро. Остальное убрал в ящик, на котором Уля недавно вывела знакомое мне слово «проверить».

У дверей Тамара считала вымытые банки. Она ставила целые горлышком вверх, надколотые откладывала к ноге. Чужой сапог был зажат у неё между коленями. Время от времени она оставляла банки и затягивала в коже очередной стежок.

— Прохода больше нет, — сказала она, не поднимая головы. — Так и запишу. Через мойку дороги нет.

— Видимый вход завален, — ответил я.

Тамара подняла глаза. За последние дни она перестала вздрагивать от каждого голоса, но теперь опять взялась за сапог обеими руками.

— А другой есть?

— Не знаю.

Она медленно кивнула и вернулась к шву. Я видел, как осторожно она вытягивала нить, чтобы не порвать старую кожу.

Ключник принёс мне кусок обёрточной бумаги.

— Завтра Норме отдашь. Четыре искры за готовую партию скоб. Твои. Я проверил.

На бумаге стояли цифра, несколько слов и его подпись. Скобы я выправлял три вечера между другой работой. Из двух десятков ржавых заготовок Ключник принял двенадцать. Остальные оставил мне переделывать.

Я положил бумагу рядом с локтем.

Механик запер ящик, потрогал край повязки у меня над глазом и сразу убрал руку, будто сделал лишнее.

— Светильник погаси. Масло на донышке.

Когда он ушёл, я перевернул обёртку чистой стороной вверх.

Сначала нарисовал решётку. Дальше — проход, который видел между прутьями. Он расширялся книзу. У левой стены лежало тело с переломанной спиной, у правой двое тащили другое. В памяти луч фонаря ещё двигался по бетону, но я не мог задержать его там, где хотел.

Я попытался восстановить серые рёбра вокруг кабелей. Получалось похоже на тесно уложенные трубы. Я стёр и провёл линии заново. В нижней части они сливались. Самого основания я не видел.

Из двора донёсся звон ведра. Моя рука дёрнулась, уголь оставил длинный след через весь рисунок.

Я положил его на стол.

В тоннеле мне хватило взгляда, чтобы решить, куда толкнуть Митяя. Теперь я не мог понять, сколько тел лежало у стены. Два принесли при мне. Остальные могли оказаться тенями. Помнил толщину нароста примерно в бочку, но не знал, где он кончался. Хотелось дорисовать то, что должно было находиться за поворотом. Именно на этом желании я остановился.

Внизу оставил свободное место.

Затем снял с гвоздя будильник. Поставил рядом с лежанкой и долго смотрел на стрелки. После сна дольше четырёх часов сегодняшний день останется навсегда. Я больше не смогу вернуться к утру перед мойкой.

Шесть человек дошли до ворот. Ракитин сидел у Петровны. Инга ругалась, когда ей снимали ремень с опухшего колена. Уля ушла домой с картой под мышкой. Векша и Костя остались в Скважине.

Я перебрал каждого. Потом ещё раз.

На запястье было 907 дней.

Я не стал заводить звонок на два часа. Погасил светильник и лёг на здоровый бок.

* * *

Утром меня разбудил запах нагретого железа. За стеной мастерской кто-то расправлял лист ударами деревянного молотка. Во рту пересохло. Повязка над бровью держалась на месте.

Я спал пять часов с сорока минутами. На запястье осталось 906 дней.

Лампа на верстаке по-прежнему была разобрана. Завал у мойки теперь находился по ту сторону моей точки. Я проверил это простое следствие, как проверяют ногой доску перед шагом, и встал.

Митяй ждал у выдачи. Он держал под мышкой мешок с деталями, а свободной рукой ощупывал шов на плече куртки. Шов расходился.

— Проснулся? — спросил он. Под глазами у него залегли тени. — Пойдём, пока Норма ещё верит людям.

Из-за открытой двери отозвалась заведующая запасами:

— Сорока, я тебя слышу.

— Значит, уже поздно, — сказал Митяй мне. Улыбка у него появилась и быстро исчезла.

Перед выдачей стояли пять человек. Марфа принесла на обмен подошвы, вырезанные из транспортёрной ленты. Пожилой мужчина с дрожащей головой держал пустую жестянку для масла. Векша ждала с двумя мотками бечёвки. Увидев нас, она отвернулась к доске с ценами и принялась поправлять узел на одном из мотков.

За окном выдачи лежали соль, куски тёмного мыла, иглы, нитки и сушёные яблочные кольца. На верхней полке стояла закрытая коробка. К ней Норма никого не подпускала, даже когда наклонялась под стол.

Митяй вытряхнул из мешка шесть металлических втулок. На каждой был след проверки Ключника.

— Четыре искры за все, — сказала Норма. Она перекатила одну втулку по столу и остановила пальцем.

— Шесть, — ответил Митяй. — По искре за целую. В прошлый раз так было.

— В прошлый раз четыре сразу ушли в ремонт. Эти пока лягут на полку.

Митяй опустил глаза на втулки. На скулах проступили красные пятна.

— Я их тем же плечом нёс.

— Плечо я тебе не оцениваю, — сказала Норма. Голос стал тише. — Могу взять две по прежней цене. Остальные оставь до заявки.

Он пересчитал детали, хотя ошибиться в шести штуках было трудно. Потом придвинул все к ней.

— Бери за четыре. Марине мыло нужно сейчас.

Норма внесла запись. Митяй взял половину небольшого бруска за две искры и оставил две. Завернул мыло в тряпку, чистым краем внутрь.

Я протянул бумагу Ключника. Норма увидела на обороте рисунок и повернула лист подписью вверх.

— Четыре искры за скобы, — прочитала она.

Я показал на бечёвку и обрезки бумаги под стеклом.

— Купить.

— Моток — искра. Бумага — искра за восемь листов. На двух с оборота печать, остальные чистые.

Я выбрал моток и пачку. Норма положила рядом два кусочка мыла, показывая, что ещё мог взять на оставшуюся сумму.

— Масло? — спросил я и указал на жестянку старика.

Норма сняла с крючка мерку.

— Одна мерка — одна искра. Больше двух сейчас в руки не отпускаю. Для постов отдельно.

— А пай? — спросил я.

— Суточный — тоже искра в счёте. Ты свой получаешь за общую работу. Повторно платить не надо.

Она потянулась к книге, но я ещё держал край мерки. Под стенкой блестело немного масла.

— Всё по одной?

Митяй понял вопрос. Он опёрся локтем о стойку, бережно обходя больное плечо.

— С этого и считают. Только завтра мыла может не быть, хоть десять искр положи. Или масло кончится.

— Мука с последней дороги обошлась дороже, — добавила Норма. Она вытерла мерку снаружи. — Поэтому яблок в закупке меньше.

Я посмотрел на яблочные кольца. В первый раз за целую мембрану мне заплатили шестьдесят искр. Позже Митяй сказал, что в Бастионе за такую платили двести сорок. Тогда я ещё не мог спорить.

Теперь мог.

— Мембрана, — сказал я. — Здесь шестьдесят. Там двести сорок.

Норма перестала вытирать мерку. Лицо у неё стало неподвижным.

— Помню.

— Доставка стоит сто восемьдесят?

Митяй посмотрел на меня. Уголок его рта едва поднялся, но в разговор он не вмешался.

— Нет, — ответила Норма после паузы. — За дорогу столько бы не ушло. Мы назначили то сумму, что могли заплатить.

Она вернула мерку на крючок. Металл стукнул о стену.

— Ты говорить почти не мог, — добавила она. — Это я тоже помню.

В очереди притихли. Марфа опустила подошвы на колено. Я не собирался требовать старый платёж заново, но впервые услышал, что цена зависела и от моей неспособности возразить.

В прежнем мире жалованье тоже любили назначать людям, которым нечем было ответить.

В двадцать шесть лет я привёл остаток наёмного отряда к мельнице на северной дороге. Наш командир погиб накануне. Второй по старшинству ушёл с конными, забрав общую кассу. Со мной остались тридцать два человека, шесть раненых и договор, по которому нам причиталась половина платы после сопровождения обоза.

Обоз сгорел. Заказчик объявил работу невыполненной.

Я помнил комнату над мельничным колесом. Мука лежала на столе, на рукавах хозяина, на ресницах мальчишки, который принёс нам воду. Мы стояли вдвоём с самым старым копейщиком. У него распухла нога, и он незаметно переносил вес на край скамьи. Я спросил, кому теперь принадлежит зерно в трёх телегах, которые мы всё-таки вывели с дороги. Хозяин назвал себя.

Тогда я положил договор на муку и попросил оплатить именно эти три телеги.

Он платил зерном. Монет в мельнице не оказалось или он не хотел их показывать. Мы взвесили мешки, отделили долю раненых, купили соль и два дня ели горячую кашу. На третий пришли люди того, кто сжёг обоз.

Я перекрыл прямой въезд пустой телегой. Лучников поставил за сушильными окнами, а копейщиков уложил у мельничного канала. Они ругались, потому что вода была ледяной. Первый натиск прошёл над ними. Когда нападавшие остановились у телеги, мы ударили в бок.

Я до сих пор помнил ступню старого копейщика, синюю выше щиколотки. После боя он не смог снять сапог. Зато именно он вечером передвинул ко мне командирскую чашу. Остальные продолжили есть. Никто не произнёс речи.

Через несколько лет мне доверяли сотни. К сорока двум я уже распоряжался запасами для трёх полков. Я научился беречь зерно. О распухших ногах под чужими столами мне напоминали всё реже.

— Тихий? — позвал Митяй.

Я посмотрел на него. Он протягивал мне купленную бумагу.

— Две искры оставить, — сказал я Норме.

Она записала остаток отдельно и подвинула мне лист с цифрой. Я сверил её с четырьмя в записке Ключника. Бумага и бечёвка стоили по одной. Две остались у меня на счёте.

Векша придвинулась к стойке.

— Эти мотки я сделала, — сказала она. Девочка смотрела на покупку в моей руке. — Стык под обмоткой. Для груза можно.

Я нашёл утолщение и кивнул. Векша расслабила плечи, но сразу опять ссутулилась, заметив подошедшую Улю.

Митяй взял мой лист за угол.

— Цены подпишем до выхода, — предложил он Норме. — На следующую находку. Ключник проверит качество, а мы заранее будем знать, за чем идём.

— Если знать, что найдёте, — ответила Норма.

Она подумала, затем вырвала узкую полоску бумаги и написала название провода. Цену оставила пустой.

— После Ключника, — сказала Норма.

Митяй взял полоску. Его пальцы уже не комкали край куртки.

* * *

После полудня Уля сидела у мастерской и разбирала с Ингой маршрут. Перед ней лежала карта, на которой собственная синяя стрелка раздражала сильнее всех замечаний.

Инга устроилась на скамье, вытянув ногу. Каждые несколько минут её лицо каменело, она меняла положение и продолжала говорить тем же ровным голосом.

— Второй выход, — напомнила Инга. — Покажи, где собиралась возвращаться, если первый закроется.

Уля посмотрела на схему.

— По тому же проходу.

— Значит, второго нет, — сказала Инга. — Так и отметь.

Гвоздь сидел рядом. У него на колене лежала рация без питания. Он учился передавать сообщение так, чтобы сначала назвать место, потом опасность, а уже после объяснять, кто виноват.

— Мы думали, что успеем, — сказал он, глядя на карту.

Инга потёрла переносицу. Под короткими волосами у виска блестел пот.

— Вот это в сообщении можно совсем не говорить.

Уля написала, что второго выхода нет. Карандаш продавил бумагу. Хотелось объяснить, что за решёткой они оказались в другой жизни, о которой она сама ничего не помнила. Но самовольный выход до стены был её решением и здесь. Костя с Векшей пошли за ней ещё тогда, без всяких приказов.

До сегодняшнего утра Уля думала, что отец сердится прежде всего из-за её Метки. Сейчас перед ней сидела Инга с распухшим коленом, и спорить стало труднее.

Векша принесла пустой короб для обрезков. Костя пришёл с кухни на короткую передышку. Он щурился на карту через целое стекло. Уля подвинула лист ближе, но он покачал головой.

— Мне обратно скоро, — сказал Костя. На переносице у него осталась красная вмятина от оправы. — Я только спросить. Про вылазки в город дальше ещё будут учить?

Инга перевела взгляд на его очки.

— Будут. Сначала разберём этот.

Костя кивнул слишком быстро. Уля раньше принимала такую поспешность за равнодушие.

— Ты зачем пошёл вчера? — спросила она.

Он пожал плечами и взглянул на Гвоздя. Тот молча отложил рацию.

— Детали хотел найти, — ответил Костя. — На очки. Через искателей стекло можно заказать, только образец нужен и оплата. Я с кухни что принесу? Обгорелую кашу?

Он попытался усмехнуться, но рот искривился.

Уля знала, что он плохо видит. Ей стало стыдно за то, как легко вчера она сказала остальным «там близко».

— Я тоже за бечёвкой собиралась, — призналась Векша. Она гладила край пустого короба. — На мойке ремни остаются. Из хороших ремней шесть мотков за раз можно набрать. Твой папа сказал бы, какие брать.

— Папы с нами не было, — сказала Уля.

Векша подняла на неё глаза. Рыжая прядь выбилась на щёку.

— Знаю.

Уля вдруг захотела, чтобы девочка начала оправдываться. Тогда можно было бы сердиться на неё. Вместо этого Векша поставила короб под стол и пошла к очистке. Её смена ещё не закончилась.

Инга забрала карту.

— Завтра продолжим здесь, — сказала она. — Костя, очки принесёшь. Отдельно разберём расстояния, на которых ты различаешь человека. Это нужно знать для подбора детали.

Он ничего не ответил, только выпрямился. Гвоздь проводил его взглядом и осторожно коснулся рубца на щеке.

Когда занятие закончилось, Уля вошла в мастерскую за тетрадью. На верстаке лежала платёжная записка Тихого. Один край торчал из-под коробки с остатками лампы. На обороте темнела решётка.

Уля вытащила лист.

Рисунок начинался там, где её собственная карта обрывалась чёрной чертой. За решёткой проход расширялся. На полу лежали вытянутые фигуры, а у кабелей поднимались непонятные рёбра.

Тихий рисовал быстро и скупо. Уля знала его линии. Он никогда не добавлял трубы ради того, чтобы стена выглядела настоящей.

Уля положила лист обратно, точно под край коробки. Несколько секунд стояла над ним. Потом взяла свою тетрадь и вышла искать Тихого.

* * *

Уля нашла меня возле ручной колонки. Я помогал старику с жестянкой переставить ведро на тележку. Он придерживал его обеими руками и сердился, когда вода выплёскивалась через край.

— На рисунке мёртвые? — спросила Уля.

Я отпустил ручку ведра. Она стояла прямо, прижав тетрадь к животу. Глаза были сухими и сердитыми.

— Обнулённые, — ответил я.

Уля выдохнула. Только по этому выдоху я понял, кого она искала среди угольных линий.

— Ты их там видел? За решёткой?

— Да.

Она провела ладонью по щеке, словно стирала грязь.

— Скажи папе. Он думает, что ты уже всё рассказал.

Я хотел сначала показать рисунок Ключнику. Узнать про кабели, размеры прохода, служебные двери. Принести Ветровой что-нибудь полезнее серого пятна. Теперь этот порядок выглядел как ещё одна отсрочка.

— Пойдём, — сказал я.

К вечеру мы собрались в мастерской. Ветрова пришла после смены постов. За ней вошли Митяй и Инга. Ключник расчистил часть верстака, но рисунок из-под коробки не вынул. Дождался, пока я возьму его сам.

Я положил лист между нами.

— За решёткой, — сказал я. — Видел тогда. Когда вы пошли ночью.

Митяй долго смотрел на рисунок. Лицо у него осунулось.

— И это ты тоже оставил на потом?

— Не понял, что?

— Я не про то, понял ты или нет, — сказал он. Голос был тихим. — Мы могли опять пойти. За кабелем.

Ключник поднял глаза. По тому, как он сразу отодвинул от себя рисунок, я понял, что уже считал видимые жилы.

— Сколько? — спросила Ветрова. Она стояла у торца верстака, не снимая куртки.

— Больше десяти видел. За ними ещё движение. Посчитать не успел.

Я показал, откуда шёл свет Ракитина, и закрыл ладонью часть листа, остававшуюся в тени.

— Этих тащили, — добавил я. — Два тела. Одно без половины головы. Другое со сломанной спиной.

Инга наклонилась ближе. На её лице не было отвращения, только напряжённое внимание.

— Может, добивали своих?

— Не видел.

— Ели? — спросила Ветрова.

— Не видел. Складывали здесь.

Я коснулся места у кабелей.

Ключник повернул лист к лампе. У его рта появилась глубокая складка.

— На изоляцию похоже. Если долго горела, оплавилась…

Он провёл ногтем вдоль одной из линий и замолчал.

— Что? — спросил Митяй.

— Не знаю, — сердито ответил механик. — На рисунке всё может быть похоже. Сгоревший пучок столько места тоже займёт. Или вовсе не пучок.

Его раздражение успокоило меня больше уверенного объяснения. Я сам пытался превратить увиденное в вещь, которой уже знал бы название.

Ветрова поставила на край бумаги грузик.

— Другой выход видел?

— Нет.

— Значит, пока считаем, что он может быть. Инга, меняем направление осмотра у северной насыпи. С поверхности. Под землю никто не идёт.

Ключник посмотрел на сломанную лампу, потом на дверь, за которой работал насос.

— Провод нам нужен, — сказал он. — Но я не пойду за ним туда.

Митяй молча вынул из кармана полоску, полученную у Нормы. На ней по-прежнему не было цены. Разгладил и убрал обратно.

Я достал новые листы. Хотел перерисовать всё крупнее. Уля остановила меня, положив рядом карандаш.

— Где ты точно видел, обведи, — попросила она. — А где только предполагаешь — отметь иначе. Я подпишу.

В её голосе ещё оставалась обида. Она не прятала её, но села рядом со мной.

Я обвёл решётку, проём и часть стены. Дальнее пространство оставил незамкнутым. Ветрова смотрела через моё плечо.

— Здесь сколько метров? — спросила она.

— Не мерил. Луч дошёл. Люди… тела были вот такого размера.

Я показал пальцами. Инга подняла голову.

— С этой лампой дальше середины коридора толком не разберёшь, — сказала она.

Я отвёл карандаш, так и не написав цифру. Уля вывела на краю «расстояние неизвестно» и прочла мне вслух.

Послание, пришедшее после смерти, снова всплыло в памяти. Найти управление. Остановить процесс. Тогда мне дали задачу, не показав ни дороги, ни противника. Теперь у меня был зал, куда Обнулённые приносили своих мёртвых. Этого хватало, чтобы вернуться к вопросу. Для ответа не хватало даже длины коридора.

— Ты туда собираешься? — спросил Митяй.

Я медлил слишком долго. Он заметил.

— Не сейчас, — ответил я.

Митяй поджал губы. Уля перестала писать.

Ветрова забрала чистовую схему. Старый лист оставила мне.

— Завтра только наблюдение снаружи, — повторила она. — Сначала посмотрим, что выходит к насыпи. Людей согласуем утром.

Когда она ушла, Ключник вынул из ящика исправную лампу. Проверил крепление ремня, затем поставил обратно. Пока никому её не выдавал.

* * *

Вечером у кухни раздавали густую похлёбку. Костя ставил миски на край стола и придвигал их посетителям по одной. Ракитин сидел на скамье с перевязанной кистью. Рядом Марфа чинила ему застёжку, удерживая куртку у самых губ, чтобы видеть стежок.

— Руку не поднимай, — сказала она раздражённо.

Ракитин послушно опустил локоть. Через несколько мгновений он поднял голову и заметив Гвоздя, подвинулся на скамье.

Я поставил свою миску рядом. Бечёвку уже отдал Ключнику для связок деталей. Чистые листы лежали под курткой, чтобы не отсырели. Два из восьми Уля взяла на новую схему, остальные я сложил пополам.

Митяй подошёл с Мариной. Она держала мыло, которое он купил утром, и большим пальцем разглаживала край обёртки.

— Половину оставлю дома, — сказала Марина. — Остальное в медпункт. Петровна опять руками ткань оттирает.

Митяй кивнул. Потом достал полоску с заявкой на провод.

— Сегодня никуда не пойду, — сказал он жене. — Завтра могут поставить смотреть у насыпи. Под землю не пойдём.

Марина взглянула на меня, затем снова на него.

— Ты мне сейчас обещаешь или рассказываешь приказ?

Митяй опустил глаза на полоску.

— Обещаю.

Она села рядом. Между ними оставалось место для Лиды, которую Уля вела от жилого корпуса за обе руки. Девочка упиралась пятками в землю, стараясь наступать в каждую впадину.

Норма прошла мимо с закрытой книгой. Остановилась у моей миски.

— Ключник по заявке цену поставил, — сообщила она. — Для нужного провода. После проверки оплатим. Отдельно записала, что обгоревший не брать.

— Видели? — спросил я.

Норма поняла, о чём я говорю. Прижала книгу к боку.

— Ветрова показала. На завтра масло двум постам выделено. Лампы вернут, остаток тоже.

Я коснулся кармана, где лежал лист с моими двумя искрами.

— Добавить?

Она посмотрела на мою руку.

— На общую работу общий свет, — ответила Норма. — Твои оставь себе.

В её голосе была обычная сухость. Но она задержалась, пока Костя не подал мне хлеб, и проследила, чтобы он не забыл.

Я разломил кусок. За четыре искры, заработанные на скобах, можно было получить четыре суточных пайка по здешнему счёту. Или бумагу, моток бечёвки и право ещё дважды попросить что-то со склада, если оно там будет. Масло для завтрашней разведки уже отмеряли отдельно. Кто-то пойдёт с лампой, кто-то останется у насоса, кто-то вечером потребует вернуть пустую тару.

Уля усадила Лиду между родителями и подошла к моему краю стола. В руках у неё был старый лист с рисунком.

— На обороте ещё Ключника подпись, — сказала она. — Норма разрешила оставить, запись уже перенесла.

Я взял бумагу.

— Для чего тебе? — спросила Уля, кивнув на незаконченный коридор.

— Помнить.

Она помолчала. На щеке у неё остался след от Лидиных пальцев, выпачканных в каше.

Я посмотрел на неё. Уля выдержала взгляд.

— Когда ты на меня смотришь, я иногда не понимаю, кого ты видишь, — сказала она. — Меня или ту девочку под плитой.

Я подвинул лист, взял карандаш. Сам смог написать только «Уля». Дальше попросил её помочь.

Она медленно продиктовала. Я вывел, что все четверо сейчас в Скважине. Уля проверила слова и исправила одну букву. Затем вернула карандаш.

За столом Митяй придерживал Лидину миску. Марина ела, не выпуская из второй руки обёртку с мылом. Гвоздь показывал Косте, где поставить пальцы на кнопке рации. Векша пришла с очистки и спросила, оставили ли ей хлеб.

Я сложил рисунок так, чтобы свежая запись оказалась снаружи, и убрал его к оставшимся листам.

Глава 16. Три места

На шестое утро наблюдений у северной насыпи я просыпаюсь от звона пряжки. Митяй роняет пояс на пол мастерской и замирает, придерживая ножны ладонью. Смотрит, разбудил или нет.

— Всё равно пора вставать, — говорит он виновато. — Ветрова ждёт у ворот.

Я сажусь. Под щекой остался след от свёрнутой куртки. Ночью спал больше пяти часов, Ключник успел растопить печь и уйти к насосу. На запястье 900 дней.

Шесть суток прошли в работе и коротких выходах. Мы смотрели с насыпи, отмечали движение между корпусами, возвращали лампы. Дважды видели Обнулённых. Они пересекали старые пути и уходили в сторону города. Ни один не показал нам входа под землю.

Гонец давно унес ответ Бастиону. Уля и Гвоздь отработали наказание и продолжают занятия с Ингой. Ракитин уже снимает шины, когда думает, что Петровна не видит. Та видит почти всегда.

Сегодня нам разрешили проверить поверхность за весовой. До неё около двух километров по пройденной дороге. Оттуда должны быть видны гаражи, закрывающие нижнюю часть насыпи. Ветрова велела вернуться к полудню. Инга остаётся на наблюдении, мы с Митяем идём дальше.

У ворот Норма проверяет наши фляги. На бечёвке к моей привязана узкая полоска ткани, чтобы не перепутать питьевую воду с технической.

— Пайки на день, — напоминает она. Лицо у неё ещё сонное, возле губ белеет след подушки. — Принесёте обратно — отметите. Не надо потом говорить, что хлеб растворился в сумке.

— У меня обычно растворяется внутри, — отвечает Митяй. Он хлопает себя по животу и сразу прячет улыбку под её взглядом.

Норма проверяет узел на свёртке и пропускает нас.

По дороге я считаю свежие следы. Под насыпью остаётся полоса вязкой земли шириной в три-четыре шага. Дальше начинается асфальт, и там след теряется. Митяй останавливается возле сломанного дорожного знака, поднимает голову.

В окне второго этажа что-то белеет.

Здание весовой стоит отдельно от гаражей. Снизу бетон, сверху тёмный кирпич. Боковая лестница снята. Под окном торчат два железных кронштейна. На одном колышется лоскут.

— Ветер? — спрашивает Митяй. Он уже снимает винтовку с плеча.

Лоскут исчезает. Через несколько секунд появляется снова. Два коротких взмаха, длинная пауза.

Я показываю Митяю на стену. Он опускает ствол и идёт следом, пригнув голову.

Во дворе разбросаны шины. Над служебной дверью висит выцветшая вывеска, нижний край оторван от крепления. За ней бугрится серое пятно. Я принимаю его за отслоившуюся штукатурку и смотрю выше, на окно.

Изнутри доносится слабый голос:

— Вы люди?

Митяй поднимает ладонь.

— Люди. Мы из Скважины. Вас там сколько?

Долго никто не отвечает. Затем в разбитом окне появляется мальчик. Видны только глаза и переносица. Он смотрит на винтовку.

— Трое, — говорит он. — У вас есть еда?

Митяй открывает сумку так быстро, что роняет свёрток. Поднимает, стряхивает песок. Его лицо меняется. Я видел это выражение у него дома, когда Лида начинала кашлять во сне.

Мы находим вход с противоположной стороны. На первом этаже пахнет старой резиной и сырой бумагой. Дверь к лестнице подпёрта обломком стола. Мальчик убирает его только после того, как Митяй просовывает в щель хлеб.

Старшему одиннадцать. Он представляется Лёней, торопливо добавляет, что за маленьких отвечает сам. Тасе восемь, Мишке пять. Девочка сидит возле шкафа, обхватив брата. У обоих провалились щёки. Мишка не смотрит на нас, только на хлеб в руках Митяя.

— Папа ушёл за едой, — говорит Лёня. Его голос хрипит. — Четыре дня прошло. Он велел ждать.

— Где вы жили? — спрашивает Митяй, присаживаясь перед девочкой. Улыбаться он не пытается. Сначала даёт ей воду.

— У дороги. Там вагончики были. Потом ушли. Папа сказал, тут люди воду качают. Мы не туда свернули, а вечером они пришли.

Мальчик кивает на окно. Под ногтями у него чёрная грязь. Он прячет руки, заметив мой взгляд.

— Отец как выглядит? — спрашиваю я.

Лёня показывает на себе рост, потом касается правой щеки.

— Здесь шрам. Куртка зелёная. Его Павел зовут. У него пальца вот этого нет.

Он подгибает левый мизинец.

Митяй связывается с Ингой. Сообщает место и число детей. Рация потрескивает. Инга велит пока оставаться внутри, сама поднимается выше по насыпи.

Мы делим пайки. Я отламываю хлеб по кусочку, но Тася хватает весь остаток и прижимает к груди. Митяй не отнимает. Только подвигает флягу ближе.

— Это тебе, — говорит он мягко. — Никто не заберёт.

Лёня доедает последним. Перед каждым куском смотрит, осталось ли у брата.

Я нахожу окно в задней комнате. Под ним навес над погрузочной площадкой. До края крыши можно добраться по стене, но пятилетнего так не провести. Нужна верёвка. Митяй пробует дверь лестницы, проверяет площадку внизу. Пока тихо.

— Пойдём, — говорит он детям. — Здесь оставаться нельзя.

Лёня встаёт перед дверью.

— Папа не найдёт нас.

Митяй садится на корточки. В тесной комнате ему некуда убрать винтовку. Он кладёт её на пол, стволом от детей.

— Мы оставим записку. И снаружи знак. Он узнает, куда вы ушли.

— Он велел ждать здесь.

У мальчика дрожат губы, но отступать он не собирается. Он уже впустил чужих и отдал младшим чужую еду. Уйти теперь означает нарушить последнее правило, которое у него осталось.

Я смотрю на светлую полосу под лестничной дверью.

Тень проходит через неё и исчезает.

Я успеваю придвинуть шкаф к проёму. Первый удар приходится в нижнюю половину двери. Митяй вскидывает винтовку. Тася вскрикивает и тут же зажимает себе рот.

Из рации доносится голос Инги:

— С юга идут. Уходите к навесу. Сейчас.

Митяй подхватывает Мишку. Я оттаскиваю Лёню от двери. Мальчик сопротивляется, пока дерево не лопается возле петли.

В проём входит голова с тяжёлой нижней челюстью. Плечи ещё на лестнице, короткие руки скребут по шкафу. До детей два шага. У меня нет места отвести трубу для удара.

Я вдавливаю нож под ухо и толкаю голову вниз всем весом. Существо бьётся о косяк. Я держу рукоять, пока оно не оседает, заклинивая дверь собственным телом.

В прорванной манжете видно 899 дней.

Митяй зовёт меня к заднему окну. Я подбегаю и вижу, как за навесом поворачивает ещё один Обнулённый. Дальше между гаражами двигаются серые спины. Я различаю не меньше тридцати тел, часть закрыта кирпичной стеной.

Поздно.

Мы отходим в комнату над старой кассой. У неё узкая дверь и окно с решёткой, выходящее на тот же навес. Оттуда Митяй пытается передать Инге, где мы. Ответ слышен плохо, но слышен.

Нам велят держаться. Группа выйдет со стороны путей.

К вечеру выстрелы действительно раздаются. На несколько минут Обнулённые отходят от здания. Мы успеваем перетащить детей к окну, но добежать до весовой людям не дают. Инга по рации требует не спускаться. Голос у неё срывается от злости.

Они снова пробуют ночью. Мы слышим короткую стрельбу у гаражей, потом всё стихает. Митяй слушает рацию, прижимая её к уху. Долго смотрит на меня и молча качает головой.

На следующее утро у меня остаётся 898 дней. Я дремал сидя трижды, меньше часа за раз. Пробуждение в мастерской всё ещё позади. Мишка почти не разговаривает. Тася собирает крошки с пола и сдувает с них пыль.

Из Скважины не могут снять ещё людей. У нижнего прохода тоже заметили движение. Ветрова говорит это Митяю сама. Он отвечает, что понял, и долго не отпускает кнопку.

Вторую ночь Митяй расшатывает решётку, пока я держу дверь. К утру крепления выходят из старого кирпича. Воду делим крышкой от фляги. Я держу себя за запястье, чтобы не провалиться в сон. Митяй садится рядом, упирается коленом в мою ногу. Когда моя голова опускается, он толкает сильнее.

К рассвету число меняется на 897.

Снизу доносится треск. Шкаф медленно двигается по полу.

Мы решаем пробиваться к навесу. Иного выхода больше нет.

Митяй выбивает остаток стекла. Обвязывает Мишку верёвкой, передаёт Тасе свободный конец. Лёня лезет первым, чтобы принять брата. Его пальцы не держат узел. Он пробует снова.

Я остаюсь у двери.

Шкаф отходит ещё на ладонь. За ним появляется рука, согнутая там, где у человека кости не сгибаются. Я бью по ней трубой. Из коридора наваливаются сразу два тела.

Дверь вдавливает мне локоть в рёбра. Я упираюсь пяткой в край пола, но доска проламывается.

Слышу, как Митяй кричит Лёне, чтобы тот не отпускал брата.

Потом тяжёлая челюсть смыкается у меня под ключицей. Я пытаюсь вдохнуть. Воздух выходит через другое место.

* * *

Пряжка ударилась о доску возле моей лежанки.

Митяй стоял над поясом, придерживая ножны. Я лежал на спине и втягивал воздух мелкими глотками. Под ключицей было сухо.

— Всё равно пора вставать, — начал он и осёкся.

Я сел. Открыл рукав.

894 дня. За той дверью остались двое суток, один мой удар и смерть. Шесть дней ушли, а дети снова сидели без еды в комнате над весовой.

— Там дети, — сказал я. Язык цеплялся за зубы. — Трое. Два километра. Живые.

Митяй медленно опустился рядом.

— Это ты видел?

— Да. Мы застряли на две ночи.

Он посмотрел на целую флягу, стоявшую у моей сумки. Лицо у него побелело.

— Мы были вместе?

Я кивнул.

Митяй положил пояс. Обе руки оставил на коленях.

— Я их вывел?

— Не знаю. Я умер.

Он несколько раз сжал пальцы. Потом поднялся.

— К Ветровой!

Я надел куртку. Перед выходом потянулся за флягой и остановился. Хотел выпить всё, пока вода была. Митяй заметил. Подал мне кружку из Ключникова таза с чистой водой.

Ветрова выслушала нас у ворот. При словах о тридцати Обнулённых отвела взгляд к насыпи. Затем велела Инге остаться и позвала Ракитина на наблюдение вместо неё.

— Из-за детей маршрут меняем, — сказала командующая. — Внутрь идете только вы двое. Инга держит заднюю площадку. Ракитин — связь с насыпи. Если выходы перекрыты, докладываете сразу.

— Они перекроют его позже, — ответил я.

Ветрова нахмурилась.

— В прошлый раз да. А в этот?

Я промолчал. Она ткнула пальцем в нарисованную мной лестницу.

— Эту дверь не используем. Выводите к навесу. Лестницу возьмёте складную. Детей спускать на нормальной страховке.

Ключник сам проверил верёвку. Купленную мной бечёвку отложил, хотя я за ней и не тянулся.

— Та для связок деталей, — напомнил он сердито. — Здесь трое живых. Эту берёшь.

Он выдал толстую верёвку, провёл каждый участок между пальцами и показал потёртость, которую нельзя ставить на край кирпича. Митяй слушал молча. За прежнюю попытку он уже научился вязать узел замёрзшими руками, но этого урока больше не помнил.

Норма принесла дополнительную флягу и три свёртка с едой. Даже не спросила, на чью долю записать. Только велела назвать возраст, когда узнаем точно.

У ворот нас догнала Уля. В руках у неё была дощечка для маршрута.

— Я записку для отца написала, — сказала она. — В двух экземплярах. Ты говорил, они его ждут. Путь от весовой до нас и знак на перекрёстке.

Я взял запись. Она смотрела на мою шею и быстро отвела глаза.

— Чего-то не хватает? — спросила Уля.

Я показал на верхнюю строчку.

— Имя потом. Пусть сами напишут.

Она кивнула и подала карандаш.

* * *

У весовой солнце только касается верхней кромки окон. Мы пришли раньше. Инга занимает место у обломка стены за погрузочной площадкой. Митяй несёт лестницу низко, чтобы не звенели сочленения.

Второй этаж кажется пустым. Лоскута ещё нет.

Я знаю комнату, шкаф, миску с высохшими краями. Знаю, как Лёня смотрит на хлеб. Знаю тяжесть двери, за которой прошло две ночи. От этого двор выглядит знакомым целиком.

Я пересекаю его быстрее, чем Митяй успевает пристроить лестницу у навеса.

— Тихий, стой, — шепчет он сзади.

Я поднимаю руку. Ещё несколько шагов до угла. Оттуда можно позвать детей, не выходя под окна гаражей.

Над служебной дверью отгибается край старой вывески.

Серое пятно отделяется от стены.

Теперь я вижу рёбра, сложенные одно над другим, и кисть, которой существо держалось за кирпичный шов. Оно всё это время лежало выше моего взгляда. В первую попытку мы прошли другой стороной. Возможно, закрытая дверь тогда отсекла его от нас.

Митяй бросает лестницу. Металл звенит по асфальту.

Я успеваю подставить трубу. Рука Обнулённого обвивается вокруг неё, тянет вверх. Вторая ударяет мне под челюсть.

Звуки сразу становятся глухими.

Я вижу открытый рот Митяя. Он поднимает винтовку, но между ним и существом стою я.

Пытаюсь упасть в сторону. Колени подгибаются. В окне второго этажа появляется маленькое лицо.

Я даже не успел постучать.

* * *

Пряжка снова ударилась о пол. Я схватил Митяя за запястье, когда он наклонился за поясом.

Митяй застыл над лежанкой. Другую ладонь я прижимал к горлу. Несколько вдохов не мог разжать пальцы.

— Снова? — спросил он тихо.

Я кивнул. Отпустил его руку. На запястье был 891 день.

Этот расход не дал ни суток наблюдений, ни нового пути. Только серое тело над дверью и расстояние, которого Митяю не хватило для выстрела.

Я рассказал ещё раз. Про детей, стаю, окно над навесом. Добавил существо за вывеской и не стал говорить, что теперь знаю всё.

У Ветровой на лице дрогнула щека, когда я дошёл до второго возвращения. Она отвернулась к карте на несколько секунд. Потом задала те же вопросы о выходах.

Я ответил только на те, на которые мог.

Мы взяли тот же состав, лестницу, верёвку, воду. Уля снова принесла записку. Норма выдала еду. Всё повторялось достаточно точно, чтобы хотелось ускорить людей. Я держал руки на ремне и ждал, пока Ключник закончит проверять узел.

Перед воротами Митяй тронул меня за локоть.

— Покажи, где оно. Я посмотрю первым.

— Если не увидишь — не подходи, — сказал я.

Он кивнул. Взгляд у него был тяжёлым, сосредоточенным.

— А ты не убежишь?

— Нет.

У насыпи Ракитин занял место за бетонным лотком. Шинированную прежде кисть он всё ещё держал ближе к телу, но рацию взял сам. Инга передала ему запасное питание.

— Каждые пять минут доклад, — сказала она.

Ракитин криво усмехнулся.

— Наконец работа, где можно сообщить, что ничего не сделал.

Инга чуть улыбнулась. Затем положила ладонь на край лотка и опустилась рядом, проверяя обзор. Она не оставляла его там из жалости. Отсюда было видно дорогу, по которой нам предстояло возвращаться.

До весовой мы добрались вдоль гаражной стены. Я остановился до угла, положил на асфальт маленький камень. Митяй подошёл ко мне и выглянул поверх обломка кузова.

Существо было там.

Теперь, зная место, я различал сустав над вывеской. Митяй смотрел дольше. Потом выдохнул и взял винтовку удобнее.

— Вижу, — сказал он одними губами.

Я не стал показывать ему, куда стрелять. Он дождался, когда край вывески качнулся, и выстрелил. Серое тело сорвалось на козырёк. Вторая пуля вошла, когда существо подняло голову. Оно съехало на асфальт и осталось лежать возле двери.

Верхнее окно сразу потемнело. Дети спрятались.

— Теперь быстро, — сказала Инга. Голос у неё был ровным, но глаза двигались между гаражами и крышей. — Шум уже пошёл.

Ракитин подтвердил по рации, что дорога пока чистая.

Митяй и я перенесли лестницу к заднему навесу. Инга прикрывала двор. Из комнаты наверху не доносилось ни звука.

— Мы за вами, — позвал Митяй. — Из Скважины. У нас еда.

Никто не ответил.

Я поднялся до уровня подоконника. В комнате было темнее, чем запомнилось. Перед окном стоял перевёрнутый стул. За ним виднелся край детского рукава.

Я достал флягу, положил на подоконник. Рядом оставил хлеб и отодвинул ладони.

— Вода чистая, — сказал я. — Можно пить.

За шкафом что-то шевельнулось.

* * *

Лёня сидел на корточках за шкафом и держал сестру за рукав. Ноги затекли, но он боялся пошевелиться. Мишка лежал у Таси на коленях. Когда снаружи выстрелили, он даже не заплакал, только сунул большой палец в рот.

Папа велел никому не открывать.

Лёня уже четыре дня пытался понять, где папа. Сперва считал, сколько раз становилось светло. Потом стал путать утро с тем временем, когда солнце выходило из-за туч. Он нарисовал на стене четыре палочки и больше не добавлял, чтобы Тася не спрашивала.

Вчера она спросила, может ли живот перестать хотеть есть, если совсем не двигаться.

Он сказал, что может. Лёжа всегда хотелось немного меньше. Только потом было трудно вставать.

Теперь на подоконнике лежал хлеб.

Мужчина за окном убрал руки. У него была короткая труба за плечом, а над глазом розовый след. Он смотрел в комнату, но не пытался перелезть через раму.

Лёня боялся именно этого. Если чужой полезет, придётся ударить его железной ручкой от ящика. Ручка лежала в кармане. Он носил её со вчерашнего дня и всё время цеплялся острым концом за подкладку.

— Не надо, — прошептала Тася.

Сначала Лёня решил, что она про чужого. Потом увидел, что слишком сильно сжал ей руку. Он отпустил.

— У вас оружие, — сказал Лёня человеку в окне.

Мужчина кивнул и медленно снял трубу с плеча. Опустил ниже подоконника.

— Там опасно. Оружие нужно, — ответил он. Слова произносил раздельно, будто каждое выбирал.

От этого Лёне стало немного легче. Взрослые, которые хотели забрать у папы мешок на дороге, говорили быстро и смеялись.

— Мы ничего не взяли, — сказал Лёня. — Тут и не было ничего.

У мужчины изменилось лицо. Он коротко посмотрел вниз, затем снова в комнату.

— Знаю. Мы вас заберём.

— Хлеб можно? — спросила Тася за Лёниным плечом. Голос у неё был едва слышен.

— Можно, — ответил человек. — Он ваш.

Лёня поднялся. Колени подвели, пришлось схватиться за край шкафа. Он сердито выпрямился, чтобы чужой не заметил, но тот заметил. Только не потянул к нему руки.

Хлеб был завёрнут в чистую ткань. Лёня понюхал его. Отломил кусочек, попробовал сам. Потом передал Тасе.

Она поднесла еду ко рту Мишки и заплакала. Тихо, с открытыми глазами. Брат жевал, не отпуская её рукава.

— Не плачь, — сказал Лёня сердито. — Вода разольётся.

Тася держала флягу обеими руками. Она ещё даже не открыла крышку.

Снизу послышался второй мужской голос:

— Тихий, время.

Человек у окна повернул голову. Значит, его звали Тихий. Лёня сначала подумал, что ему велят молчать.

— Сколько вас? — спросил Тихий, опять глядя в комнату.

Лёня назвал себя, сестру и брата. Потом добавил отца.

— Папа придёт. Он нас тут оставил.

Тихий достал сложенный лист. На нём был нарисован путь, стрелки, квадратные дома. Вверху оставалось пустое место.

— Ему оставим, — сказал он. — Напиши имена. Здесь еда. Люди. Врач.

Лёня не взял карандаш.

— Если он не придёт сюда?

Тихий молчал.

Лёня смотрел на него и всё сильнее злился. Чужой приносит хлеб, показывает бумагу и думает, что теперь можно уйти. А потом папа придёт в пустую комнату. Найдёт Тасину тряпку на окне, старую банку с водой, четыре палочки. И решит, что не успел.

— Он нас ищет, — сказал Лёня. Голос сорвался. — Вы его не знаете.

Тихий опустил глаза на записку. Потом спросил:

— Куда ушёл?

Лёня указал в сторону дороги. Рассказал про зелёную куртку, шрам, левую руку. Про то, что папа говорил вернуться до темноты и попросил не пускать Мишку на лестницу.

Тихий выслушал всё. Не торопил, хотя снизу снова окликнули.

— Я найду вашего отца, — сказал он. — Обещаю.

Лёня сразу перестал говорить.

— Живого?

Лицо Тихого стало жёстким. Он медленно покачал головой.

— Не знаю. Я буду искать.

Лёне захотелось ударить его за этот ответ. Сказать, что тогда они останутся. Но Тася уже стояла рядом с хлебом, прижатым к груди. Мишка сел. Во фляге плескалась вода, которую не нужно было слизывать с запотевшего стекла.

— Нас не разделят? — спросил Лёня.

— Будете вместе, — ответил Тихий сразу.

Лёня взял карандаш. Вывел свои буквы, потом Тасины. Имя Мишки написал два раза, потому что в первый раз пропустил букву. Хотел стереть, но Тихий осторожно забрал лист.

— Он узнает, — сказал он.

Тихий перелез через раму, закрепил записку у шкафа. Вторую взял с собой, чтобы оставить внизу в укрытом от дождя месте. Лёня заметил, что руки у него дрожат. Чужой мужчина тоже боялся. От этой мысли всё вокруг стало ещё опаснее, но сам Тихий перестал казаться человеком, который не понимает, о чём говорит.

Он подошёл к Мишке и поднял его. Тот вцепился ему в ворот и ткнулся лицом под подбородок.

— Сначала он, — сказал Тихий. — Ты смотришь отсюда. Потом Тася. Потом ты.

Лёня подошёл к окну.

Внизу стоял худой мужчина с верёвкой. Подняв голову, он попробовал улыбнуться.

— Я Митяй, — сказал мужчина. — Сейчас твоего брата приму. Видишь, куда ноги ставлю? Вот здесь земля. Совсем близко.

Близко было неправдой. Под навесом лежали шины, край крыши уходил в сторону, а лестница казалась очень узкой. Лёня прикусил щёку. Тихий обвязал Мишку широкой петлёй поверх сложенной ткани. Сначала потянул сам, проверяя, не давит ли. Потом вылез вместе с ним.

Со стороны дороги донёсся стук. Женский голос резко сказал что-то про гаражи.

Митяй больше не улыбался.

Лёня посмотрел на дверь лестницы. Внизу кто-то скрёб. Он вспомнил правило отца и проверил подпорку. Стол пока держался.

Тихий вернулся за Тасей. Она боялась повернуться спиной к окну.

— Я не могу, — сказала девочка. Лицо у неё стало мокрым. — Там ноги не видно.

Тихий опустился перед ней на одно колено.

— Я поставлю, — ответил он. — Держись за меня. Смотри сюда.

Он указал на свою щёку. Тася обняла его за шею так сильно, что Лёня увидел, как у мужчины натянулась кожа под челюстью. Тихий не отстранил её. Только коротко закрыл глаза и подождал.

Потом они исчезли под подоконником.

Лёня остался в комнате один.

Снизу ударили в дверь. Стол подскочил и снова встал на место. Лёня вытащил железную ручку. В другой руке держал хлебный свёрток. Он не мог решить, что отпустить, чтобы забраться на окно.

— Давай сюда, — позвал Митяй снизу. Голос у него стал резким. — Лёня, на меня смотри.

Мальчик поставил ногу на стул. На лестнице опять ударили. Подпорка съехала.

Он спрыгнул обратно.

На полу возле шкафа лежала отцовская шапка. Её оставили Мишке, чтобы спал на тёплом. Лёня забыл про неё, пока писал имена.

Он подхватил шапку, сунул за куртку. Дверь треснула.

Тихий появился в окне раньше, чем Лёня успел добежать. Схватил стул, отшвырнул к проёму и сам шагнул навстречу двери. Мальчик увидел пальцы на краю створки. Они были короткие, толстые, с тёмными выпуклостями вместо ногтей.

Тихий упёр трубу в пол, придавил ею стул.

— Иди, — сказал он. На лице у него не осталось ничего, кроме усилия. — Митяй держит.

Лёня забрался на раму. Обернулся. Тихий смотрел на дверь. Плечо у него двигалось короткими толчками.

Мальчику показалось, что сейчас придётся уйти ещё от одного взрослого и опять ждать, когда он вернётся.

— Ты тоже! — крикнул Лёня.

— Следом, — выговорил Тихий.

Митяй взял Лёню за пояс. Девочка внизу плакала. Мишка звал кого-то одним и тем же словом, которое мальчик не мог разобрать.

Окно стало выше головы. Ступенька ударила по ноге. Лёня соскользнул, но верёвка удержала, а Митяй подставил плечо и спустил его последние полметра на руках.

Сверху вылетел стул.

Потом Тихий. Он зацепился ладонями за край навеса, повис, спрыгнул рядом. Упал на колено и сразу поднялся.

Лёня смотрел на него так пристально, что не заметил женщину с винтовкой, пока та не закрыла им путь рукой.

— За мной, — сказала она. Короткие чёрные волосы прилипли к виску, светлые глаза казались почти белыми. — Здесь не останавливаемся.

Из окна высунулась тяжёлая голова. Женщина повернулась, выстрелила два раза. Лёня зажал уши. На этот раз он не стал смотреть, куда попали пули.

Тихий поднял Мишку. Митяй понёс Тасю. Лёня пошёл сам, держась за ремень Тихого. Первые десять шагов он пытался идти быстро. На одиннадцатом ноги запутались. Он упал бы, но женщина успела взять его под локоть.

— Можешь на меня опереться, — сказала она.

Лёня хотел ответить, что сам. Посмотрел на сестру у Митяя на руках и опёрся.

Они шли вдоль стены, потом по канаве. Женщина иногда останавливалась и слушала, Тихий каждый раз поворачивал голову назад. На насыпи их встретил широкоплечий мужчина с рацией. Он сказал, что путь к воротам свободен. Лицо у него было красное, будто он долго ругался.

Лёня перестал считать шаги.

Когда показалась стена Скважины, он в первый раз за четыре дня вспомнил, что хочет в туалет. Ему стало стыдно. Потом так холодно, что зубы застучали.

У ворот женщина в халате потрогала его щёку и велела кому-то принести сухое.

— Брат где? — спросил Лёня. Голос у него не получился.

Тихий стоял рядом, всё ещё держа Мишку.

— Здесь, — ответил он.

Лёня нашёл глазами Тасю. Она тоже была здесь. В кулаке у неё оставался хлеб.

Только тогда он выпустил чужой ремень.

* * *

Через два дня я сидел на ступеньке медпункта и смотрел, как Лёня пытается зашнуровать ботинок. У него ещё дрожали пальцы. Рядом лежала отцовская шапка, выстиранная и высушенная на расстоянии от печи, как велела Марина.

На запястье осталось 889 дней.

Я записал расход отдельно. Шесть суток до весовой. Двое суток за дверью, которых никто больше не помнил. Ещё двое после возвращения. Две смерти и один Обнулённый. Семнадцать дней с того вечера, когда Уля попросила написать на обороте, что они дома.

Теперь у меня было три новых имени.

Первую ночь я боялся заснуть. Петровна дважды выходила к нам и отвечала на один и тот же вопрос, жив ли младший. На третий раз посадила меня на табурет у стены.

— Дышит. Пьёт. Марина рядом, — сказала она строго. — Ты сейчас ему своей ходьбой только дверь студишь.

Я остался сидеть. Заснул уже перед утром, урывками. Следующую ночь проспал дольше пяти часов. Дети проснулись в Скважине, и это стало частью новой точки.

Лёня затянул узел, проверил и накрыл шапку ладонью.

— Сегодня пойдёшь? — спросил он, не глядя на меня.

Я знал, о ком он спрашивает.

— Сегодня собираем сведения. К дороге пойдём после проверки.

Мальчик поднял голову. Лицо у него стало замкнутым.

— Ты обещал найти.

— Помню, — ответил я.

Он ждал ещё слов, но я не стал повторять обещание для того, чтобы он перестал смотреть.

Из медпункта вышла Марина с тазом. Я взялся за вторую ручку. Вода пахла мылом. Марина говорила тихо, чтобы Лёня не слышал через открытую дверь.

— Тася хлеб под матрас прячет. Не отбирай, если увидишь. Я ей чистую тряпку дала.

— Мишка?

— Поел. Уснул. Просыпается — сначала сестру ищет.

Она перехватила таз удобнее. На запястье у неё темнела мокрая полоса.

— Митяй вчера домой пришёл и просто сел на полу с Лидой, — добавила Марина. — Я сначала испугалась, что ранен. А он сидит и молчит.

Мы вылили воду. Марина осталась возле канавы, положив ладони на край пустого таза.

— Они у нас пока спят, — сказала она. — Все трое. Так решили с Петровной.

— Хорошо, — ответил я.

Она кивнула. В глазах у неё стояли слёзы, но голос не дрогнул.

Норма принесла в медпункт три миски и тонкое одеяло. На пороге остановилась, вытащила карандаш.

— На троих отдельно записала, — сказала она Марине. — Не с вашей семейной доли. На складе сухую одежду подобрали, Марфа подошьёт.

Лёня сразу поднялся со ступеньки.

— Я могу работать, — сказал он быстро. — Воду носить. Папе помогал.

Норма посмотрела на его незавязанный второй ботинок. Медленно убрала карандаш.

— Сегодня тебе работа ложку держать, — ответила она. — Остальное потом решим.

— Мне нечем расплатиться, — сказал мальчик ещё тише.

Норма присела перед ним, хотя колени у неё плохо сгибались.

— За эту еду ты мне ничего не должен.

Лёня смотрел ей в лицо, проверяя, не начнёт ли она сейчас перечислять условия. Норма подождала. Потом передала ему миски, чтобы отнёс внутрь.

Когда он ушёл, она поднялась с моей помощью и несколько секунд держалась за локоть.

Во дворе Уля сидела с Тасей и чинила завязку на чужой куртке. Девочка следила за иглой. Гвоздь нёс со склада раскладную кровать, Костя придерживал ножку, чтобы та не била по стене. Векша принесла кружку с целой ручкой и поставила на ступеньку. Ничего не сказала и убежала обратно к очистке.

У двери появился Митяй. Он держал лист с описанием Павла. Уля записала рассказ Лёни крупно, без лишних слов. Зелёная куртка, шрам на правой щеке, нет левого мизинца. Ещё мальчик вспомнил, что отец нёс красную сумку через плечо.

Митяй присел рядом со мной.

— Расспросил тех, кто приходил с дороги, — сказал он. — Пока никто не узнал. Тамара помнит проход к старой остановке. Дальше только по следам.

— Ветрова?

— Двоих отпустит, когда Ракитин проверит насыпь. До остановки. Без города и без поисков по всем подвалам сразу.

Он провёл пальцем по краю листа.

— Что ты ему обещал?

— Найти отца.

Митяй долго молчал. На его лице не было упрёка, от которого я мог бы отгородиться.

— Ты его не видел, — произнёс он наконец. — Он ушёл до твоего последнего сна. Даже если узнаешь что-то потом…

— Знаю.

Митяй посмотрел на окно медпункта. За занавеской двигалась тень Лёни.

Я тоже знал, что отец мог погибнуть ещё до того, как мы увидели белый лоскут. Мог уйти к другой дороге. Мог лежать раненым в соседнем корпусе, пока мы считали следы на насыпи. Ни одна прожитая мной версия не содержала его лица.

В комнате над весовой мальчик спросил, найду ли я его живым. На это я ответил честно. Первое обещание всё равно осталось. Оно уже лежало между нами, как вещь, которую я взял и теперь должен был вернуть.

— Поедим, — сказал Митяй, вставая. — Потом к Тамаре. Пусть покажет проход на карте.

Из медпункта вышел Лёня с отцовской шапкой. Подошёл ко мне и долго не решался заговорить.

— Он по шапке поймёт, что вы от нас, — сказал мальчик. — Возьми.

Я протянул ладонь, но он не сразу отпустил ткань.

— Только верни.

— Верну, — ответил я.

Лёня разжал пальцы. Шапка была маленькой после стирки, с заштопанным краем и следом выцветшей надписи. Я расправил её, положил внутрь лист с описанием Павла и убрал в сухой карман сумки.

Глава 17. Пункт 4-Б

Через два дня после весовой запахи чужих детей уже смешались с запахами Скважины.

В медпункте пахло кипячёной ветошью, горькой настойкой и мокрой штукатуркой. Мишка спал на узкой койке, обняв хлебную корку. Светлые волосы прилипли ко лбу. Во сне он продолжал жевать.

Под серой пылью у Таси обнаружились острые ключицы, ссадина через щёку и почти чёрные глаза. В Улиной старой рубахе девочка сидела возле печки и следила, как Марина штопает её куртку.

Лёня стоял у двери. Без отцовской шапки у него торчали жёсткие русые волосы, неровно обрезанные над ушами. Он отказывался садиться, пока ему не скажут, когда мы пойдём за Павлом.

— После еды, — повторила Петровна.

— Я поел.

— Половину миски.

— Больше не лезет.

— Значит, вторая половина полезет через час.

Лёня посмотрел на меня. Петровна проследила за его взглядом и затянула узел на повязке Таси сильнее, чем требовалось.

— И ты не смотри на него, — сказала она. — Он тебе не старший и не командир.

— Он обещал.

— Искать, — ответил я.

Слово вышло ровно. За последние недели язык перестал спотыкаться о каждый согласный звук, но длинные фразы всё ещё приходилось собирать заранее. Лёня услышал то, что хотел, и шагнул ко мне.

— Сегодня?

Я развернул карту. Павел ушёл за едой за четыре дня до того, как мы нашли детей. Четыре возможных направления и не меньше двадцати квадратных километров руин. Без ночёвки мы могли проверить весовую, ларьки и насыпь.

— Сначала здесь. Потом здесь. Следы, вещи, люди. Не обещаю найти.

Лёня сжал губы.

— Он вернётся к весовой.

— Может.

— Вернётся.

Я мог согласиться. Одно слово дало бы ему несколько спокойных часов. Но спокойствие, купленное ложью, заканчивалось у первой пустой комнаты.

— Не знаю.

Он отвернулся. Тася перестала следить за иглой и посмотрела на брата. Мишка во сне прижал хлеб к груди.

Норма вошла с тремя жестяными кружками и ведомостью под мышкой. Поверх тёмного сарафана она носила короткую мужскую куртку. Один рукав был короче другого на ширину ладони.

— Трое детей, — сказала Норма, ставя кружки. — Это три половины взрослой нормы сейчас и три взрослых нормы через несколько лет. Если доживём. Запишу в жилой корпус к Сорокам до решения совета.

Марина подняла голову.

— У нас пятеро своих.

— Поэтому у вас не страшно.

— Поэтому у нас негде лечь.

— Лечь есть где. Встать некуда.

Норма подала Тасе тёплую воду с яблочной крошкой. Девочка попыталась передать кружку брату.

— Ей, — сказала Норма. — Пей.

Тася отпила. Лёня не поблагодарил. Норма и не ждала.

— На поиски получите две с половиной суточные нормы. Митяй половину всё равно отдаст первому голодному.

Из двора донёсся короткий удар в подвешенный обод. Не тревога. Один удар означал чужих у ворот.

Второй прозвучал через три вдоха.

Петровна подошла к окну. На стене кто-то крикнул Ветрову. Потом заработал двигатель — низко, ровно, без кашля и металлического звона. В Скважине так не работала ни одна машина.

Норма закрыла ведомость.

— Поиск откладывается.

Лёня встал между мной и дверью.

— Вы обещали.

— Я вернусь, — сказал я.

Он не отступил.

Тогда я положил отцовскую шапку ему на ладони.

— Держи. Пока я здесь.

Лёня посмотрел на шапку, потом на меня. Это была не клятва, но её можно было проверить. Он отошёл.

* * *

Машина Бастиона остановилась в двадцати метрах от ворот.

Короткий грузовик имел высокую кабину, решётки на стёклах и усиленный бампер. Серую краску на дверях обновили недавно, белую цифру семь нанесли по трафарету. Под брезентом сидели восемь бойцов. Я видел шесть стволов и две каски.

Двигатель не глушили.

Перед машиной стоял незнакомый посланник лет тридцати пяти, высокий, сухой, с узким лицом и светлыми ресницами. Над левым ухом белел старый ожог размером с два пальца. Чистая полевая куртка была без заплат, обе перчатки — из одинаковой кожи. Справа ткань оттягивала скрытая кобура.

Рядом стояла невысокая плотная женщина с планшетом и чёрными волосами, стянутыми в узел. Трещину на левой линзе её очков залили прозрачной смолой. Она считала людей на стенах.

У ворот стояли Ветрова, Гвоздь и четверо бойцов. Инга заняла место на крыше мастерской. Её ствол был направлен не на посланника, а в край брезента над кузовом. Митяй поднялся на западный борт и лёг за двумя мешками с песком. Ключник, как всегда во время чужого визита, оказался возле насосной. Если начнут стрелять, вода должна пережить нападение.

Я поднялся на внутреннюю площадку. Ветрова услышала шаги, но не обернулась.

— Головы не поднимать, — сказала она. — За створку не выходить.

Посланник дождался, пока на стене перестанут перемещаться.

— Старший уполномоченный Бастиона Аркадий Левин, — представился он. — Прибыл получить ответ по пункту снабжения 4-Б.

Он говорил без крика. Между нами было двадцать метров, работающий двигатель и железная стена, но каждое слово доходило отчётливо. Так говорят люди, привыкшие читать приказы перед строем.

Ветрова положила ладонь на верх створки.

— Скважина передала ответ три дня назад.

Женщина с планшетом сделала пометку.

Левин едва заметно улыбнулся.

— Бастион получил письмо без подписи ответственного лица. В нём нет числа пригодных к выдаче оружия, нет подтверждения рабочей квоты и нет ответа по отмеченному с исходным сроком одна тысяча дней. Это не ответ. Это перечень пожеланий.

— Наши люди не квота.

— В ведомости они рабочая единица. В вашем разговоре можете называть иначе.

Гвоздь шевельнулся возле бойницы. Левин не посмотрел на него, зато женщина с треснувшей линзой поставила ещё одну отметку.

Ветрова заметила это.

— Планшет убрала.

— Учёт обязателен, — ответила женщина.

— За стеной считайте своих.

Левин поднял два пальца. Женщина закрыла планшет, но карандаш оставила между страницами.

— У нас есть предложение, — сказал он. — Две заводские бухты силового кабеля по пятьдесят метров. Ящик винтовочных патронов. Медицинский комплект по списку вашего врача. В обмен на десять работников для дорожного сопровождения сроком на тридцать суток и прибытие отмеченного в Бастион для проверки.

Слово «проверка» не означало ничего. Поэтому могло означать всё.

— Проверки чего? — спросила Ветрова.

— Способностей, состояния, пригодности к службе.

— Он не служит Бастиону.

— Тогда это установят на месте.

Глаз сидел в будке Открытия за углом стены. Он мог видеть только лоб Левина. Метки там не было.

Брезент над бойцами не шевелился. Люди внутри умели ждать.

— Отмеченный здесь? — спросил Левин.

Ветрова не ответила.

Он перевёл взгляд на площадку. Сначала на Гвоздя, потом на меня. Моё лицо ему ничего не сказало. В письме Бастиона не было описания, только исходное число и обозначение пункта.

— Мы не забираем человека силой. Ему предлагается служебное место, питание и защита. Разумный человек поймёт ценность предложения.

Я вспомнил стрелка у склада. Приказ охранять позицию тоже назывался службой.

— А если не поймёт? — спросил Митяй со стены.

Левин наконец посмотрел вверх.

— Тогда Бастион поймёт, насколько пункт 4-Б способен обеспечивать собственную безопасность без общего снабжения.

Угроза была произнесена тем же голосом, что длина кабеля.

Ветрова сняла ладонь со створки.

— Ждите.

— Сколько?

— Пока совет не решит.

— Двигатель работает.

— Это ваши расходы.

Левин посмотрел на женщину. Та открыла планшет и записала ещё одну строку.

* * *

В помещении совета было холоднее, чем во дворе. Ветер проходил под заложенным ветошью окном. Возле починенной Ключником лампы лежали письмо Бастиона, наш ответ и лист Левина с печатью — кругом, башней и расходящимися полосами.

Норма прочитала предложение вслух второй раз.

— Десять работников на тридцать суток. Триста рабочих дней. Кабеля хватит закончить резервный двигатель. Патронов сколько в ящике не указано.

— Значит, считать будут по минимуму, — сказал Ключник. — А медицинский комплект?

Петровна сидела у стены в фартуке с бурым пятном на манжете.

— Я просила антибиотики, шовный материал, обезболивающее и инсулин. Если привезут то, что не жалко, получим бинты.

— Десять человек не отдадим, — сказала Ветрова.

— Тогда и кабель не получим, — ответил Ключник. — Ещё один прорыв трубы, и ручная колонка не вытянет двести семьдесят девять человек.

Норма провела ногтем по строке в ведомости.

— Двести семьдесят шесть были учтены до детей. Павла нет. Пока нет. Троих добавила.

Митяй стоял за моим стулом. Он не садился с того момента, как Левин произнёс слово «проверка».

— Они пришли не за десятью работниками, — сказал он. — Работники для вида. Пришли за ним.

Все посмотрели на меня, кроме Глаза. Он смотрел на моё левое запястье, скрытое рукавом.

После весовой Метка показывала 889. Утром следующего дня стала 888, сегодня — 887. Число уменьшалось, пока Лёня ждал отца, Бастион ждал ответ, а мы обсуждали, кому принадлежит моя жизнь.

Ветрова повернула ко мне лист.

— Говори.

Раньше на совете мне давали уголь и бумагу. Теперь передо мной ничего не положили.

Я подбирал слова дольше, чем решение.

— В Бастион не пойду.

— Почему? — спросила Норма.

— Склад. Снайпер. Приказ Бастиона. Он стрелял первым. Дважды.

Ключник потёр ладонью подбородок.

— Для них это будет утверждение без доказательств.

— Для меня — нет.

Глаз поднял глаза. В них не было одобрения. Только внимание.

— Если они предложат охрану? — спросила Петровна.

— Охрана держит внутри лучше стены.

Митяй тихо выдохнул. Ветрова постучала пальцем по письму.

— Отказ понятен. Второй вопрос: сказать им, что ты здесь, или продолжать молчать?

— Они знают, — ответил я.

— Они знают про человека с тысячей дней, но не знают, что это ты.

— Узнают.

— Это не ответ.

Раньше я счёл бы молчание преимуществом. Но если Бастион начнёт искать тайного отмеченного среди двухсот семидесяти девяти жителей, моей защитой станут их дома.

— Сказать, — произнёс я.

Митяй положил обе ладони на спинку моего стула.

— Ты понимаешь, что после этого они от тебя не отстанут?

— Зато отстанут от других.

— Не отстанут. Просто будут знать, на кого давить.

Он сказал это без злости. Оттого прозвучало хуже.

Ветрова перевела взгляд с него на меня.

— Решать будет совет.

Ключник предлагал подтвердить моё присутствие, но потребовать переговоры на нейтральной дороге. Норма поддержала: неизвестность мешала торгу сильнее, чем защищала. Петровна и Ветрова были против. Голоса разделились.

Последним говорил Глаз.

— Открытие не делает человека собственностью Скважины, — сказал он. — И не делает собственностью Бастиона. Если Тихий хочет назвать себя сам, мы не можем спрятать его ради нашей безопасности. Но говорить за него тоже не можем.

— Это голос «за» или «против»? — спросила Норма.

— Это голос за то, чтобы он вышел к воротам и сказал ровно то, что решил.

— Они могут выстрелить, — сказала Петровна.

Ветрова посмотрела на стену, за которой ровно работал чужой двигатель.

— Могут.

— Тогда я против.

— Учтено.

Я встал.

Митяй не убрал рук со спинки.

— Тихий.

Я обернулся.

— Дети ждут Павла, — сказал он. — Уля ждёт свои двести с лишним дней. Ключник ждёт кабель. Ты сейчас выйдешь и подставишь всё сразу на кон. Может, хоть раз не надо быть героем?

Я понял, он говорил не о Бастионе.

— Я вернусь, — сказал я.

— Это ты уже сегодня обещал.

* * *

Ветрова открыла малую створку на ширину плеч.

Перед ней поставили два стальных щита. Инга держала посланника через прицел, Гвоздь стоял у запорного рычага. Его мать Марфа молча ждала у водоразбора, обмотав концы бурого платка вокруг запястий. Рядом Уля держала запасную рацию. Волосы она собрала как Ветрова, но короткие пряди выбились у висков.

Левин ждал там же. Женщина с планшетом ушла в кабину. Бойцы под брезентом не сменили позы.

— Ответ готов? — спросил он.

— Частично, — сказала Ветрова. — Рабочую квоту не подтверждаем. Переговоры о кабеле продолжим без обмена людьми. Отмеченный ответит сам.

Я вышел между щитами.

На открытом месте ветер тянул с северной насыпи запах сырого бетона и старого дыма. За грузовиком дорога уходила между мёртвыми корпусами. В выбитых окнах дёргались полосы полиэтилена.

Левин осмотрел мои руки, стойку и лицо. Наверное он искал признаки богатства и видел чужую куртку с двумя заплатами.

— Вы отмеченный с исходным сроком одна тысяча дней?

— Была тысяча.

Я не открыл запястье.

— Текущий остаток?

— Нет.

— Вы отказываетесь назвать число или отказываетесь ехать?

— Оба.

Левин чуть повернул голову. В кабине царапнул карандаш.

— Вам объяснили условия?

— Да.

— В Бастионе есть защищённое жильё, врач и оружие. Здесь — пробитая стена и сломанный насос. Комендант предлагает не наказание.

— Снайпер тоже служит Коменданту.

Впервые лицо Левина изменилось. Не страх. Пауза узнавания, слишком короткая для человека, который ничего не знает о складе.

— На дорогах действуют разные подразделения.

— Он назвал Бастион.

— Где это произошло?

Я молчал.

Левин ждал пять секунд. Потом поправил край левой перчатки.

— Ваш отказ будет передан. Вместе с утверждением о нападении снайпера.

— Передайте всё.

Он сделал шаг ближе. Инга на крыше сместила ствол вслед за ним.

— Комендант прибудет лично, — сказал Левин. — Послезавтра, до полудня. До этого времени пункт 4-Б сохраняет прежний статус снабжения. Совет подготовит число бойцов, число трудоспособных, остаток топлива и решение по вашей поездке.

Ветрова ответила раньше меня:

— Наши запасы не предмет вашей проверки.

— Тогда Комендант увидит отказ собственными глазами.

Левин развернулся. Двигатель изменил тон, бойцы под брезентом одновременно взялись за борта.

Грузовик задним ходом дошёл до перекрёстка и только там повернул. Посланник приехал говорить. Следующий будет готов к другому ответу.

Ветрова закрыла створку.

— Гвоздь, двойная смена наблюдения. Инга, проверить крыши на востоке. Митяя ко мне. Ключнику сказать, машина должна быть готова к выезду до темноты.

— Какая машина? — спросила Уля.

— Которая ещё может ехать.

— Зачем?

— Чтобы была.

Уля посмотрела на меня.

— Они тебя заберут?

— Попробуют.

— А ты уже знаешь, что будет?

Я представил сорванную створку, огонь у насосной, людей в кузове. Ни одного из этих событий я не проживал. Страх заполнял пустые места тем, чего я боялся больше всего.

— Нет, — сказал я. — Этого ещё не было.

Возле медпункта меня ждал Лёня. Отцовская шапка сползала ему на уши. Рядом стояли Тася и Марина. Девочка держала Мишку за руку, а тот щурился от ветра и прижимал к животу пустую кружку.

— Теперь пойдём? — спросил Лёня.

За моей спиной Ветрова распределяла патроны, а на стену несли щиты. До приезда Коменданта оставалось меньше двух суток. Поиск Павла требовал четырёх человек и шести часов. Отказ делал первое обещание детям менее важным сразу после появления Бастиона. Выход забирал людей перед возможной атакой.

Низкие облака шли с севера. Следы у весовой ещё можно было найти. После дождя — только вещи и тела.

— Пойдём, — сказал я. — До весовой. Дальше — по следам и времени.

Марина закрыла глаза на один вдох. Потом протянула мне свёрток с пайками.

— Митяя Ветрова не отпустит.

— Знаю.

— Инга на стене. Ракитин с больной рукой далеко не уйдёт.

Уля сняла рацию с ремня.

— Я пойду.

— Нет, — сказал Митяй у меня за спиной.

Он подошёл быстро, уже с винтовкой. Ветрова шла следом. Лицо у неё было неподвижным.

— Ты нужен здесь, — сказала она Митяю.

— Тогда пусть идёт Ракитин.

— Ракитин нужен здесь.

— Значит, поиск отменяется.

Лёня отступил к стене. Он не спорил. Просто смотрел, как взрослые снова превращают его отца в пункт после более важного пункта.

— Нет, — сказала Ветрова.

Митяй повернулся к ней.

Она сняла с плеча свою рацию и протянула Уле.

— До весовой идут Тихий, Уля, Гвоздь и Костя. Шесть часов от ворот до ворот. В здание не входить, под насыпь не спускаться. Проверить след Павла, оставить записку, вернуться до темноты. Любой признак стаи — назад. Уля подчиняется Тихому. Гвоздь отвечает за связь.

Уля взяла рацию обеими руками.

— Поняла.

— Повтори про стаю.

— Любой признак — возвращаемся.

— Не «смотрим издалека». Не «ещё пять минут». Возвращаемся.

— Да.

Митяй хотел возразить, но Ветрова подняла ладонь.

— Ты сам требовал, чтобы её учили дороге, а не держали в будке. Вот дорога. Под твою ответственность она уже выходила. Теперь выйдет под мою.

В приказе была спрятана просьба вернуться всем.

У ворот Глаз записал четыре имени и задержал карандаш напротив моего прозвища.

— Текущее? — спросил он тихо.

Я отогнул рукав. На запястье стояло 887. Разница с его записью снова была больше календарной.

— Круглых чисел не бывает, — сказал он.

— Знаю.

Он закрыл журнал.

За воротами дорога оставалась пустой. Серый грузовик исчез, но две свежие колеи шли по грязи к перекрёстку и дальше на юг. Наш путь лежал на север, к весовой.

Первые сто шагов колеи были рядом.

Глава 18. До темноты

Северная дорога поднималась к весовой серой дугой. Справа тянулись корпуса бывшего завода: кирпич, чёрные окна, оборванные лестницы. Слева лежало поле бетонного лома. Ветер гнал рябь по воде между плитами, будто под землёй работал насос.

Мы шли цепью: я, Уля, Костя, Гвоздь. Рацию Гвоздь нёс под курткой, винтовку — стволом вниз. У Кости был карабин, у Ули — длинная заточенная труба. Огнестрельного оружия Ветрова ей не дала.

Первые полкилометра я чаще смотрел назад. Южное небо над Скважиной оставалось пустым, но звук грузовика Бастиона ещё жил в памяти, ровный, как обещание вернуться.

— Если Комендант приедет раньше? — спросила Уля.

— Вызовут по рации.

— А если связь не возьмёт?

— Другого ответа у меня нет.

— Поздравляю, — сказал Гвоздь. — Ты научилась разговаривать с Тихим.

— Я умела, даже когда он отвечал только лицом.

— Лицом он отвечал длиннее.

У старой мойки синяя стрелка подростков ещё виднелась на стене. Уля прошла мимо водоотвода, не повернув головы. Только пальцы на трубе побелели. Под нами оставался коридор, которого в этой линии никто не видел до конца. Я видел.

До весовой добрались за пятьдесят две минуты. Ветер стал сильнее. Полиэтилен на выбитых окнах хлопал так, будто внутри ходили и по очереди распахивали двери. Записка Ули осталась под кирпичом возле входа. Бумага отсырела, но надпись можно было прочитать.

— Не трогали, — сказала она.

Я обошёл здание по следу, которым мы два дня назад выводили детей. Наши отпечатки расплылись. Поверх них легли две ночи мелкого дождя, птичьи лапы и один свежий след узкой подошвы. След шёл от дороги к окну.

Гвоздь присел рядом.

— Наш?

— Нет. У наших каблук шире, — ответил Костя. — И поперечная скоба.

Он показал на собственный сапог. Ключник чинил обувь одинаково, стягивая подошву полосой тонкой стали.

Уля провела пальцем над отпечатком, не касаясь грязи.

— Лёня говорил, у отца один сапог с гладким каблуком. Он вырезал заплату из ремня транспортёра.

След входил через боковую дверь и выходил обратно. Внутренняя записка лежала на подоконнике: Павел её не заметил. Зато на обороте наружной кто-то прочертил углём три короткие линии и одну длинную вправо.

— Этого не было, — сказала Уля.

— Не было.

Длинная линия была проведена дважды. К северу дорога разделялась у насыпи, правая ветка вела к ларькам. Павел мог оставить детям знак.

— Проверяем ларьки. Тридцать минут туда, двадцать там, на месте.

* * *

За весовой город становился ниже. Заводские корпуса кончились, начались одноэтажные магазины с провалившимися крышами. Из трещин в асфальте росла выцветшая полынь. Её сухие стебли скребли по сапогам и пахли горечью. Дальше поднималась железнодорожная насыпь. Рельсов сверху не было, только тёмные шпалы, наполовину утонувшие в щебне.

У первого ларька мы нашли мешок.

Он лежал под металлическим прилавком, разрезанный сбоку. Внутри остались две горсти серой крупы, мышиный помёт и засохшая корка. На ткани темнели бурые пятна. Рядом отпечаталась та же гладкая подошва.

С насыпи донёсся стук. Камень покатился по склону. Ветер шёл от нас к гаражам, и если наверху был Обнулённый, запах он получал плохо.

Я распределил укрытия и поднялся по склону. Щебень уходил из-под подошв. Между шпалами росли тонкие берёзы, их жёлтые листья дробили обзор.

На середине подъёма я увидел ещё один бурый след. Кровь попала на светлый камень и стекла в щель. Дождь размыл края, но под нависающей шпалой сохранилась густая тёмная капля.

— Тихий, время, — прошептал Гвоздь снизу.

Я поднял два пальца.

Вершина насыпи была в двенадцати шагах. За ней мог лежать Павел. Мог ждать тот, кто ранил его. Ветрова запретила спускаться под насыпь, но про подъём ничего не сказала. Приказ имел точную формулировку. Опасность формулировок не соблюдала.

Я дополз до последней шпалы и приподнял голову.

За насыпью лежала заросшая товарная станция. Ржавые вагоны стояли на боковых путях, сцепленные в неподвижную колонну. Между ними ветер крутил листья и куски упаковочной плёнки. Справа темнел бетонный проезд под путями. У входа лежала человеческая куртка.

Рукав шевельнулся.

Я ждал десять секунд. Потом ещё десять. Куртку двигал ветер. В двух метрах от неё на щебне белела ладонь.

Я спустился к остальным.

— Человек. За насыпью. Возможно, Павел.

— Жив? — спросила Уля.

— Не знаю.

— Идём.

— Ветрова запретила спуск.

— Под насыпь. Мы обойдём сверху.

— Вы прям одинаковые, — сказал Гвоздь. — Один ищет край приказа, вторая на нём живёт.

Костя смотрел на вершину. Щёки побледнели, карабин он держал правильно.

— Если это мой отец, вы бы пошли?

Никто не ответил. До крайнего вагона было сто двадцать метров. На осмотр оставалось восемнадцать минут.

— До куртки, — решил я. — Десять минут. Уля остаётся наверху. Гвоздь со мной. Костя держит дорогу.

— Нет, — сказала Уля.

— Это приказ.

— Ветрова сказала, что я подчиняюсь тебе. Но не сказала, что ты можешь послать Гвоздя вниз вместо меня без объяснения причин.

— Он с винтовкой.

— Тогда так и скажи.

Я видел восемнадцать способов потерять время в споре и ни одного доказательства своей правоты.

— Внизу возможна засада. Гвоздь прикрывает. Костя видит дорогу. Ты читаешь след и ведёшь нас по рации.

Уля помолчала.

— Вот теперь это приказ.

Мы с Гвоздём перевалили через насыпь.

Щебень на обратном склоне был мокрым. Внизу пахло машинным маслом, прелыми листьями и сладковатой гнилью. Куртка лежала лицом вниз. Под ней был человек.

Я увидел русые волосы, верёвочный пояс и левый сапог с гладкой чёрной заплатой.

— Павел, — сказал Гвоздь.

Тело лежало здесь не первый день. Ладонь побелела от воды, на шее темнела рана. Рядом валялись пустая банка и нож с синей рукоятью. К проезду тянулся след, будто Павел полз.

В рации прошипел голос Ули.

— Слева от вас, под вагоном. Что-то есть.

Я повернул голову.

Между колёсами лежал человек в серой куртке. Слишком плоско, прижав подбородок к земле. Его пальцы были растопырены на шпалах. Ногти вошли в древесину.

— Назад, — сказал я.

Он поднялся сразу на все четыре конечности.

Гвоздь выстрелил. Пуля ударила в колесо, визгнул металл. Обнулённый метнулся между вагонами и исчез. Мы отступали к склону. Сверху Костя крикнул, что видит движение справа.

Второй вышел из бетонного проезда.

У него были длинные руки и узкие плечи. Кожа на груди свисала складками, будто тело за несколько дней стало меньше собственной оболочки. Он двигался боком, закрывая затылок поднятым плечом.

Гвоздь перенёс винтовку. Первый Обнулённый прыгнул с площадки вагона ему на спину.

Я успел ударить трубой снизу. Заточенный край вошёл под челюсть. Существо дёрнулось, повисло на древке, и я толкнул сильнее, пока металл не пробил основание черепа.

Метка стала меньше ещё до того, как тело упало.

Второй уже был рядом.

— Вверх! — крикнула Уля.

Гвоздь лежал на щебне. Я встал между ним и Обнулённым. Труба застряла в первом теле. Я отпустил её и выхватил нож.

Существо не бросилось на меня. Оно посмотрело выше, туда, где на насыпи стояла Уля с открытым левым запястьем.

Потом прыгнуло мимо.

Я врезался в него плечом. Пальцы сомкнулись на затылке. Нож прошёл под рёбра без сопротивления. Обнулённый согнул меня, как мокрую доску.

Последним я услышал два выстрела Гвоздя. Второй ничего не изменил.

* * *

Мишка спал на узкой койке и жевал во сне.

Хлебная корка лежала у него под щекой. Петровна затягивала узел на повязке Таси. Норма ещё не вошла с кружками. За окном ветер тёр ветку о штукатурку.

Я сидел у стены. Шея помнила пальцы Обнулённого, между позвонками оставалась боль, которой не было в теле. На запястье стояло 883.

— Где болит? — спросила Петровна.

— Нигде.

— Тогда почему ты почти падаешь?

Я выпрямился. За стеной Скважина жила тем утром, которое я уже прожил до собственной смерти.

Когда настал обод, я не остановил встречу. Подсказка могла изменить слова Левина и срок приезда Коменданта. Я повторил ответы, отказался ехать и назвал снайпера. Левин снова сообщил: Комендант прибудет послезавтра до полудня. Мир повторил угрозу.

После ухода грузовика я попросил Ветрову изменить состав поиска.

— Причина? — спросила она.

Мы стояли у мастерской. Ключник проверял старый грузовик, Митяй спорил с ним из-за аккумулятора, а Уля ещё не подошла к медпункту с рацией.

— Два Обнулённых за насыпью. Павел мёртв. Гвоздь ранен в отменённой линии. Я умер.

Ветрова не переспросила. Её взгляд остановился на моём рукаве.

— Сколько?

— Четыре. Смерть и убийство.

— Точка утром?

— Да.

— Значит, посланника ты уже видел.

— Да.

— И позволил ему повторить всё.

— Любое изменение — другой ответ Коменданта.

Она посмотрела на ворота. Там бойцы разбирали щиты после отъезда Бастиона.

— Ты решил за совет, что повторение будет безопаснее.

— Решил.

— А теперь решил снова идти к насыпи.

— Нет. Теперь прошу разрешение.

— Зная, где тело и где двое Обнулённых.

Она вызвала Гвоздя, Костю и Улю. Митяй пришёл без приглашения. Я повторил факты: Павел за насыпью, двое Обнулённых, один под вагоном, второй в проезде. Я убил первого и погиб от второго.

— Я там был? — спросил Костя.

— Наверху. Не успел выстрелить.

— А сейчас успею?

— Если пойдёшь.

Ветрова скрестила руки.

— Поиск можно закрыть по сведениям Тихого.

— Лёне мы что скажем? — спросила Уля. — Что Тихий видел смерть, которую отменил собственной?

— Скажем, что отец погиб.

— Он спросит, почему мы сами не убедились. Почему не принесли нож.

Митяй потёр большим пальцем трещину на прикладе.

— Девчонка права. Чужая память — плохая могила.

— Я могу подтвердить маршрут, — сказал Гвоздь. — Тихий не знал про гладкий каблук, пока Уля не сказала. Если место совпадёт, значит, Павел там.

— Если место не совпадёт, значит, новая линия уже изменилась, — ответила Ветрова.

— Тогда тем более надо проверить.

— Добровольно, — сказала Ветрова. — За тело не цепляетесь. В проезд не входите. У места семь минут максимум.

— За семь я даже испугаться не успею, — сказал Гвоздь.

— Испугаешься по дороге.

— Я иду, — сказал Костя. — В прошлый раз не успел. Хочу знать, успею ли сейчас.

Уля затянула ремень рации.

— Я тоже, — сказала она. — Знаю, что там смерть. Знаю, что Тихий уже заплатил. И всё равно выбираю идти.

— Для моих волос разницы мало, — сказал Митяй.

— До меня они уже были седые.

— До тебя у меня были волосы.

Ветрова оборвала их:

— Тихий?

Я видел Улю на насыпи с открытым запястьем. Видел прыжок Обнулённого. Самым безопасным решением было оставить её в Скважине. Самым привычным — назвать безопасность приказом.

— Идём вчетвером, — сказал я. — Уля держит высоту и связь. Гвоздь стреляет с упора. Костя прикрывает правый склон.

* * *

Во второй раз дорога выглядела короче. Мы шли прямо к ларькам, экономя тридцать четыре минуты. Облака цеплялись за трубы завода, корпуса будто горели холодным дымом. Шаги ломали отражения жёлтых листьев в лужах, и вода снова собирала небо целиком.

У насыпи я остановил группу.

— Дальше знаете всё, что знаю я. Первый под вагоном. Второй в проезде. Павел между ними. В прошлый раз первый прыгнул Гвоздю на спину. Второй выбрал Улю, когда увидел Метку.

Уля натянула рукав до костяшек.

— Почему ты не сказал раньше?

— Не понимал, важно ли это.

— Если он выбрал меня вместо тебя, важно.

— Да.

— Ты опять решил, что часть знания нам не нужна.

Ветер прижимал её короткие волосы ко лбу. За спиной Ули серела дорога к Скважине. Она могла уйти. Теперь могла решить, зная всё.

— Нужна, — сказал я. — Ошибся.

Гвоздь снял винтовку.

— Закончите учиться друг на друге после возвращения. Костя, видишь белый камень справа?

— Вижу.

— Ляжешь там. Если второй выйдет, бьёшь в грудь, чтобы остановить. Я беру голову.

— А первый?

— Первый думает, что снова умнее меня.

Мы поднялись на насыпь с другой стороны. Уля осталась за бетонным столбиком, откуда видела куртку Павла и площадку вагона. Костя лёг у белого камня. Я привязал к найденной рейке кусок брезента и спустил его по щебню.

Ткань зашуршала возле тела.

Под вагоном шевельнулась серая куртка.

— Ещё метр, — прошептала Уля в рацию.

Я толкнул рейку. Брезент перевернулся светлой стороной. Обнулённый вылетел из-под колёс, ударил по ткани обеими руками и на мгновение открыл затылок.

Гвоздь выстрелил с упора.

Существо упало поперёк рельса. Финальный выстрел принадлежал ему. Метка на моей руке не изменилась.

Второй показался в проезде, но не вышел. Узкое тело качнулось в тени. Он видел нас на высоте и ждал, пока кто-нибудь спустится.

— Семь минут пошли, — сказала Уля.

Я посмотрел на Павла. Отсюда были видны нож у руки и край сложенной бумаги под поясом. Спуск превращал проверку в бой на его условиях.

— Уходим, — сказал я.

Костя оторвался от прицела.

— Мы дошли и ничего не возьмём?

— Увидели тело.

— Лёне нужен не наш рассказ.

— Ему нужен отец. Остальное не заменит ни что.

Уля легла на щебень и вытянула трубу с крюком.

— До ножа четыре метра. Я не спускаюсь.

— Уля.

— Шесть минут.

Со второй попытки она зацепила пояс. Тело Павла сдвинулось, бумага выскользнула на мокрый щебень.

Гвоздь перезарядил винтовку.

— Ветрова убьёт нас раньше стаи.

— Если вернёмся вовремя, не убьёт.

— Тогда Комендант. Выбор большой.

Нож подполз к склону вместе с поясом. Я прижал верёвку сапогом, наклонился и поднял его. Синяя обмотка потемнела от воды. На деревянной гарде были вырезаны три неровные буквы.

— ЛПМ, — прочитала Уля. — Лёня, Павел, Мишка? А Тася?

— Нож старше Таси, — сказал Костя.

Из тени донёсся скрежет. Второй Обнулённый вышел на свет, прикрывая затылок плечом.

— Назад, — приказал я.

Мы отходили по вершине насыпи, не ускоряясь. Существо поднялось до половины склона и остановилось. Уля шла последней лицом к нему. Рукав больше не сползал.

Через шестьдесят шагов Обнулённый остановился возле тела первого. Мы не стали узнавать зачем.

У весовой начался дождь. Капли серебрили сухую траву, завод исчезал за серой сеткой. Ветер нёс запах мокрого кирпича, мазута и дыма. Видно было ровно столько дороги, сколько мы успевали пройти.

За километр до ворот рация ожила.

— Четвёрка, ответить, — голос Ветровой пробивался через треск.

Гвоздь нажал передачу.

— Четвёрка. Все живы. Павел найден. Возвращаемся.

Пауза длилась два вдоха.

— Время?

— До ворот двадцать минут.

— У вас семнадцать.

— Вот теперь узнаю дом, — сказал Гвоздь и убрал рацию.

Мы дошли за шестнадцать.

Лёня ждал у внутренней створки. Отцовская шапка снова сидела у него на голове. Рядом стояли Тася и Марина. Мишку не выпустила Петровна.

Мальчик увидел наши лица и перестал искать пятого человека за спинами.

Я протянул нож рукоятью вперёд.

Лёня не взял.

— Где он?

— За северной насыпью. У станции.

— Ранен?

— Умер.

Дождь стучал по створке. Во дворе разгружали мешки, на стене менялась смена. Скважина готовила следующий день.

— Ты видел? Точно он?

— Да.

— Гладкая заплата на левом сапоге, верёвочный пояс, нож с буквами, — сказала Уля. — Он дошёл до весовой и оставил знак к насыпи.

— Зачем он туда пошёл?

Кровь и два Обнулённых давали вывод, но не правду.

— Не знаю. Возможно, уводил их от весовой.

— Он обещал вернуться.

— Знаю.

— И не вернулся.

— Не смог.

Лёня ударил меня в грудь. Один раз, потом второй. Нож выпал в грязь. Марина шагнула к нему, но я поднял ладонь.

— Ты обещал найти! — крикнул он.

— Я нашёл.

— Надо было живого!

Третий удар получился слабее. Лёня прижался лбом к моей куртке и затих. Я не обнял его сразу. Потом положил ладонь ему между лопаток. Под старым пальто мальчик был узким и твёрдым, как доска от пустого ящика.

Тася подняла нож, вытерла рукавом синюю рукоять и держала, пока брат не разжал пальцы.

Уля стояла под дождём. Оба наших запястья были закрыты.

Северная дорога исчезала в сумерках. Там остались тело Павла, Обнулённый и следы двух версий, из которых первую помнил только я.

Но нож был из этой.