Михаил Русанов

Осколки

Аннотация

Дизайн обложки Русанов Михаил

Семейная сага.

Центральная линия отдана истории трёх поколений русской и французской семей. Три поколения военных переплетены в суматохе 20-го века.

Предательство, торговля оружием, политические интриги, трусость, любовь, — эти нити тянутся до наших дней в отношениях главных героев книги.

Время действия — с русско-японской войны 1905 года до событий на Балканах 1997 года.

Место действия — Россия, Франция, Англия, Балканы.

ISBN 978-5-4474-1895-3

Содержание

Оглавление

Осколки

Часть 1. Исход

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Часть 2. Грани

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Эпилог

ЧАСТЬ 1. ИСХОД. Глава 1

Часть 1.

Исход

Глава 1

13 марта (по старому стилю) 1904 года, под Порт-Артуром погиб вице-адмирал Макаров, командовавший эскадрой чуть более месяца.

Флагман эскадры, броненосец «Петропавловск», подорвался на мине. Русский флот понес тяжелую утрату. Японцы, уважая доблесть, устроили в честь русского адмирала траурную церемонию.

В декабре 1904 года капитулировал Порт-Артур. Комендант крепости Стессель в тайне от военного совета выслал парламентеров к японцам. Россия потеряла форпост в Юго-Восточной Азии.

Главнокомандующий 3-я русскими армиями в Маньчжурии генерал Куропаткин отвёл войска в Мукдену. Под Ляояном русские одержали победу в ожесточенном сражении, но, подчиняясь приказу, русская армия оставила поле битвы, что было засчитано японцами как поражение. (Бестолковость генерала приведет русские войска под Мукденом к поражению, после чего Куропаткин оставит армию, бросит ее).

Император Николай II, опасаясь беспорядков внутри страны, держал главные войска поближе к Москве и Петербургу. Вынужденная мера, как следствие вечного недоверия к германскому кабинету и политическим козням Австро-Венгрии и Англии. О ситуации на Дальнем Востоке император старался не думать с позиции силы, прислушиваясь к просьбе Франции. Германия, усиливая свое влияние в Африке, досаждала французам, и Франция призывала к содействию в этом вопросе Россию, единственную страну, которая могла противостоять немецким угрозам. (Просьба носила странный характер — Франция недвусмысленно заявила, что может отказать России в кредитах).

На дальневосточных рубежах Российской империи наступала кульминация русско-японской войны.

На Балтике были сформированы вторая и третья эскадры русского флота. Второй эскадрой командовал адмирал Рожественский, третьей — адмирал Небогатов. Выйдя через северное море в Атлантику, пройдя вдоль Европы и всего запада Африки, эскадры спешили во Владивосток, дабы с моря прикрывать рубежи империи.

* * *

В середине мая 1905 года эскадра Рожественского вошла в Корейский пролив. В районе островов Цусимы эскадру поджидали японские корабли адмирала Того. Заметив главные силы японцев, русская эскадра, не успев перестроиться в кильватерную колонну, вступила в бой, уступая японцам по численности и техническому оснащению. Началась Цусимская битва.

Японцы обрушили на русских шквал снарядов. Они взрывались там, где и когда нужно, сея смерь среди людей и причиняя гибельные разрушения. Военный морской госпиталь и плавбаза русских были сразу же захвачены. Крики и стоны умирающих поглотили пожар и море. Небо покрылось черным дымом. Шум выстрелов и взрывов перекрывал крики отчаяния тонущих. Но русская эскадра продолжала бой.

Офицеры штаба эвакуировали раненого адмирала Рожественского с тонущего броненосца на ближайший миноносец.

Японцы, словно чуя, где адмирал, обрушили на русский корабль огонь двух своих миноносцев. Почти все палубные надстройки на корабле были сметены взрывами. Уцелел лишь носовой плутонг, с которого русские вели яростный ответный огонь. Японский снаряд угодил миноносцу в левый борт в районе шкафута чуть выше ватерлинии. Посланный с другого корабля снаряд пробил ватерлинию в районе левого полубака, превращая переборки в куски искореженного металла, перемешивая их с кусками человеческих тел. В ответ два точных выстрела русских заставили японский миноносец замедлить ход.

Положение русского корабля, имевшего огромный крен на левый борт, было катастрофичным. Привязав адмирала Рожественского к пробковым матрацам офицеры спустили его на воду в надежде, что другой русский корабль его подберет. (Зиновия Петровича подберёт миноносец «Бедовый», после чего корабль без боя сдастся японцам). Из двухсот человек экипажа в живых оставалось шестьдесят. Капитан первого ранга Клод Декапье отказался покинуть корабль вслед за адмиралом. Он принял командование миноносцем на себя.

(Он никогда не узнает, что японцы возьмут адмирала в плен, из которого Зиновий Петрович вернется на родину в 1906 году. Что японцы с уважением будут относиться к адмиралу, поражаясь его мужеству. И что сам Хэйхатиро Того, отдавая дань уважения доблести и чести русских офицеров, мужеству и отваге русских матросов, позже скажет, что среди военных моряков нет им равных).

* * *

Декапье не видел, как волной отнесло тело адмирала от борта корабля. Пригибаясь при каждом взрыве, он бросился на командный мостик.

Сквозь шум боя нельзя было расслышать ни одного крика. С носового плутонга палили по противнику. В капитанской рубке, чудом уцелевшей в этом хаосе, Декапье нашел раненого молодого лейтенанта.

— Ваше имя, лейтенант?

— Василий Чуров, — прокричал раненый.

— Кто на баке командует канонирами?

— Мичман Дирунов. — Лейтенант дышал с трудом.

— Если выберемся отсюда, представлю его к награде.

Чуров попытался улыбнуться. В слуховой трубке послышался голос сквозь грохот и треск.

— Эй, на мостике, есть кто живой?!

— Каперанг Декапье. Как у вас там дела?

— Заливает, ваше благородие. Лейтенанта убило, мичмана тоже. Так что я здесь старший.

— Слушай меня, стоп правая, левая — вперед. Давай потихоньку.

Внутри корабля все загудело, миноносец дернулся, и потихоньку стал выходить из крена. В этот момент на баке рвануло, Декапье отбросило в сторону. Чурова стукнуло головой о переборку. По его виску потекла кровь.

— Черт! — На баке зависло белое едкое облако. — Шимоза! Черти, попали! — Поднявшись, Декапье посмотрел на японский миноносец прямо по курсу. — Эй, в машинном, как слышите меня?

— Слышим, слышим… черти… Вода всюду. У вас там как рвануло, так мы здесь все и перекрестились.

— Вот что, видать пришло наше время. Давай обе машины полный вперед. И не подкачай там, слышишь?

Внизу замолчали. Потом, словно из далека, пришло:

— Помирать будем?

— Да. — Прошептал Декапье в трубку.

Машины загудели, и миноносец пополз, набирая ход, прямо на японский корабль. Декапье бросился к баку. Орудие все разворотило. Повсюду разбросаны куски металла, покрытые дьявольской смесью копоти и крови. В этом месиве лежал мичман. Его губы что-то шептали. Каперанг наклонился к мичману.

— Орудие… сукины дети… заряжай… — расслышал он.

Клод Декапье поднял лицо к небу. Потом посмотрел на японский корабль, и поднялся во весь рост.

Очередной снаряд угодил в артиллерийские погреба. Корабль вздрогнул, словно живое существо, и огромной черной впадиной с корявыми металлическими краями, образовавшейся там, где был форштевень, стал зарываться в воду. Воздух с шипением вырывался из всех дыр и пробоин.

За секунду до взрыва увидел каперанг в черных сгустках дыма образ своей жены и сына, а после, переведя взгляд на японский корабль, в бессильной ярости и злобе успел выкрикнуть самые бранные слова в своей жизни.

Когда корма русского корабля скрылась под водой, с японского миноносца из главного калибра прозвучал выстрел в небо…

(Адмирал Небогатов в ходе этого сражения САМ сдал четыре корабля в плен японцам).

* * *

Осень в Маньчжурии напоминает осень в Сибири, правда без знаменитых сибирских морозов, которые начинаются задолго до зимы. Та же тайга, обступившая многочисленные сопки, то же низкое свинцовое небо, проливные дожди вперемешку со снегом…

Четыре орудия, находящиеся в подчинении капитана Каретникова Павла Савельевича, занимали выгодную позицию на сопке, что позволяло вести обстрел небольшой долины. Тайга не тронула ее, остановившись как бы в немом изумлении перед открытым пространством между двумя рядами сопок. Этот проход не являлся направлением главного удара японских сил. Но кто-то в штабе мудро рассудил обеспечить здесь огневое прикрытие, дабы японцы не могли взять русские войска с флангов. Под проливным дождем Каретников не раз благодарил этого неведомого ему офицера, ибо с начала сражения японцы трижды пытались пройти долиной маленькими отрядами, при поддержке всего одного орудия. И каждый раз их останавливала огнем батарея Каретникова. Почему японцы посылали сюда небольшие отряды вместо быстрого и масштабного прорыва, Каретников не задумывался.

Он не имел ни малейшего представления и о том, как идет сражение главных сил. До его слуха долетал грохот разрывов и оружейных выстрелов, но понять, что же конкретно происходит, он не мог. Связь отсутствовала вторые сутки.

— Не жалей снарядов, не жалей! Чай, не картошку на базаре за бесценок отдаете! Врага бьем!

Четвертая попытка японцев окончилась, как и первые три неудачей.

К Каретникову подскочил унтер-офицер Велихов. Голова его была перевязана грязным от просочившейся крови бинтом. Тридцать минут назад японская пуля сбила с него фуражку, навсегда оставив на лбу шрам. Солдаты у орудия кое-как наложили повязку, и он снова был в строю.

Каретников вглядывался сквозь оптику немецкого бинокля на отходящий отряд врага.

— Павел Савельевич, дорогой вы мой, ведь они отступают!

— Да, и это означает лишь одно. Сражение выиграно. Не нашего же обстрела они испугались, хотя трижды так было.

— Не упустить бы сейчас случая. — Велихов был в азарте боя. — Да как дать бы им вдогонку. Эх, кавалерией бы их…

— Успокойтесь, голубчик. Отбили натиск, и на том спасибо. Передайте солдатам благодарность, да пусть снаряды пересчитают. Не ровен час, вернутся…

Солдаты дело свое знали. Коли сражение, так воюем. Коли затишье, так своими делами занимаемся. Где-то уже чай поспел, потянулся дымок самокруток.

Каретников, вслед за Велиховым, сам побывал возле каждого орудия. Взрывы японских снарядов перепахали сопку, обнажив песчаную почву, щедро поливаемую дождем. Воронки приходилось обходить. На дне этих ям скапливалась вода, мутно-желтая от песка и грязи. И капитан невольно удивлялся, как его солдаты в этом хаосе умудрялись подносить снаряды к орудиям так скоро.

— Молодцы, молодцы, хорошо сейчас били. Эй, солдат, милок, почисть затворную раму… И вы молодцы! Видел, как ваше орудие било, без перебоя. Кстати, где командир орудия? Убит?! Кто за старшего, вы?.. Ну, ничего, обойдется…

Война учит любую минуту заполнять осмысленным действием. Выдалось затишье, так и радуйся жизни. Кто устал, тот спал. Кто был голоден, ел. Лишь в лазарете ни на минуту не останавливается работа.

Около лазарета подвязалось несколько бездомных псов, прибившихся к армии на маршах. Старый фельдшер ворчал:

— Тьфу, волчье племя, что, кровью пахнет?! Тьфу, отродье бесовское… Кровь… А как же без этого? Война, она сука мокрая, кровью льет, как небо дождем… Пошли вон, твари безмозглые! Чего хотите, человечины? А ну, проваливай, пока палкой по хребтине не попало!

Псы не спешили. Они знали, куда несут хоронить отрезанные человеческие конечности. Потому на слова фельдшера лишь злобно скалили клыки и ворчали. Кончилось тем, что начальник лазарета потребовал у штаба двадцать солдат для отстрела собак, не то, глядишь, псы и на людей станут кидаться. Какую псину и пристрелили, но большая часть собак убежала. По ночам солдаты слышали вой и ворчание обезумевшей от голода стаи. Несколько дней спустя вой сошел на нет. Маньчжуры, чьи селения сгорели в адской топке войны, лишившись крова и еды, истребили всех псов. Пока псы околачивались около лазарета, люди сдерживали свои инстинкты. Русские солдаты делились, чем могли, с целой армией обездоленных, что волею судеб оказались в районах сражений. Но всех не накормишь. Вой псов затих…

* * *

Офицер лихо спрыгнул с лошади. В нем чувствовалась выучка и близость к штабу. Каретников не любил таких. От этаких удальцов жди всегда высоких слов и умных речей, а конкретно по делу сказать-то и не умеют. Такие всегда при штабе находят место. Гляди-ка, форма совсем чистая, словно и боя не было. Это конечно хорошо, что офицер за собой следит. А как по сторонам озирается, видать не знает, чем солдаты сегодня живут. А живут они, между прочим, такими мыслями: почему так воюем, почему не всегда обед есть, а генерал нежится в пуховых перинах?

Подойдя к Каретникову, офицер представился:

— Поручик Аскеев. Вы — капитан Каретников? — Получив утвердительный ответ, продолжил. — У меня приказ для вашей батареи. Вы находитесь чуть в стороне от главных сил…

— Чьих? — С иронией перебил его Каретников.

— Естественно наших. — С неприязнью ответил поручик. — Вам приказано подготовить батарею к снятию с позиции, и переместиться к центру.

— Наступать будем? — Лицо Каретникова посветлело.

— Приказано войскам отходить.

Павел Савельевич выругался. Поручик надменно поднял брови.

— Слышь, Вениамин Алексеевич, — обратился Каретников к Велихову, стоявшему неподалеку, — приказано готовить батарею к отходу.

— Как же так?!

— Не знал, капитан, что приказы генерала вы обсуждаете с унтер-офицером. Мы на войне. Приказы надо исполнять. — Аскеев повысил голос. — И немедленно. — Он направился к своей лошади.

Солдаты смотрели на него подозрительно.

— Это позор. — Каретников присел на ящик. Закурил. — Такой приказ я выполнить не могу. Заставить японцев отступить, и после этого приказать отход… Это как же понимать?

— Я так думаю, генерал наш спятил.

— Это ничего не меняет, — грустно заметил Каретников. — Но позицию я не сдам.

Последние слова он произнес слишком громко. Аскеев все слышал. Он запнулся. Каретников видел, как его спина напряглась. Поручик резко обернулся и почти бегом вернулся к капитану.

— За это вас под трибунал отдадут!

— Молчать! — Резко оборвал его Каретников. — Я здесь старший по званию, и я не намерен выслушивать ваше мнение. И вообще, Аскеев, — Павел Савельевич нарочно пропустил звание поручика, — вы арестованы! Велихов, примите у него оружие.

Аскеев дернулся, но его окружили солдаты. Они слышали слова своего командира.

— Вы за это ответите! — Губы Аскеева дрожали от гнева.

Он отдал оружие Велихову. Лошадь поручика уже разнуздали, и она смирно стояла за ящиками со снарядами. Аскеев уселся на один из них с видом человека, уверенного, что все эти люди еще понесут наказание за такое поведение.

— Что теперь? — Велихов смотрел на лошадь поручика.

— Не знаю. — Каретников затушил папиросу сапогом.

— Красива, чертовка! А носит на себе такого зануду.

— Это вы о ком?

— Да о лошади, господин капитан! А по поводу поручика, не кручиньтесь…

— Не о нем я думаю, Вениамин Алексеевич, а об этом идиотском приказе. Ну да бог с ним, поживем — увидим.

Еще два дня, долгих до бесконечности, полных боли утрат и смертельной усталости, батарея Каретникова сражалась с противником.

Японцы заняли позиции русских. Их главные силы устремились вслед отходящим войскам.

Павел Савельевич не знал этого. Два японских отряда атаковали его батарею. Эта долина была почему-то необходима японцам. Нельзя оставлять противника в тылу. И вновь японцы устремляются в атаку. Точными выстрелами два орудия Каретникова были уничтожены. Возле них не оказалось даже раненых, все были убиты. Снаряды подходили к концу. Павел Савельевич принял решение.

— Куда Куропаткин повел армию?

Вопрос адресовался Аскееву, распластавшемуся на земле. Его некогда чистая форма, превратилась в грязное тряпье, которое он носил на себе с чувством нескрываемой брезгливости. При каждом разрыве японских снарядов он вздрагивал всем телом, проклиная Каретникова.

— Я вам ничего не скажу!

— Нет, поручик, — Каретников одним рывком поставил его на ноги, — вы мне все скажите! Иначе я пристрелю вас как человека, недостойного формы русского офицера. Мало того, в рапорте, если будет на то божья воля, и я останусь в живых, я напишу, что вы показали себя трусом!

— Не трясите меня! — Визгливо вскрикнул Аскеев. Он покраснел, и с ненавистью выкрикнул в лицо капитану: — К Мукдену отступили! И не трясите меня, я вам не мальчишка!

— Велихов! — Каретникова поручик больше не интересовал. — Берите людей и уходите! Армия отступает к Мукдену! Карты у вас есть, я уверен, вы сможете добраться.

В двухстах метрах от батареи мелькали мундиры японских солдат.

— А как же вы?

— Я взорву оставшиеся снаряды, и буду прорываться вслед за вами. Все, Вениамин Алексеевич, уходите!

Велихов и уцелевшие бойцы батареи бросились бегом, спеша в лес, вплотную обступивший северный склон сопки.

Каретников проводил их долгим взглядом.

— А мне что делать? — В голосе Аскеева звучал страх. Его лошадь была убита взрывом, он беспомощно озирался вокруг.

— Идите к черту, поручик. Мне не до вас!

Каретников собрал пару запалов, связал их остатком бинта и бросил в ящик, где лежали несколько снарядов. Очередной взрыв японского снаряда разбил еще одно орудие. Каретников инстинктивно присел. В этот момент ему на голову обрушился удар. Он завалился на бок.

В глазах Павла Савельевича полыхнуло, из ушей потекла кровь.

Аскеев с удивлением посмотрел на треснувший кусок доски от ящика в своих руках. Потом отбросил его в сторону.

— Ну нет, господин капитан. Я не хочу так просто умирать. Я молод, я жить хочу!

Он орал, не понимая, что происходит вокруг.

Когда на батарее появились японцы, Аскеев пошел им навстречу. Японский офицер с явным презрением смотрел на человека, который что-то говорил на непонятном ему языке. Нет, этот явно не имеет отношения к храброй батарее. Слишком уж заметен заискивающий тон. Подоспел переводчик.

— Кто вы?

— Поручик Аскеев.

— Вы командовали этой батареей?

— Нет, что вы, как я мог? Я вообще тут оказался случайно.

Подозрения японского офицера подтвердились. Задавая вопросы, он уже не смотрел на поручика. Его маленькие глазки с большим вниманием осматривали каждую деталь расстилавшейся перед ним панорамы.

Каретников застонал. К нему тут же бросились японцы, намереваясь добить. Их остановил гневный окрик офицера.

— Это кто?

— Капитан Каретников, командир батареи. Он не подчинился приказу главнокомандующего об отходе.

— Ваш генерал — дурак. А этот человек — храбрец. Он будет жить. Храбрый воин — уважаемый человек.

Японский офицер что-то приказал. Солдаты бережно подняли Каретникова.

— Это я его так, иначе он бы здесь все взорвал, — сказал Аскеев.

Японский офицер посмотрел на поручика. Было что-то такое во взгляде офицера, что Аскееву захотелось оказаться за тысячу верст отсюда.

— Вы трус, — перевел переводчик.

Аскеев надулся. Он сдал им батарею, а они считают его трусом!

— Я вам больше ничего не скажу!

— Не надо. — Переводчик переводил без эмоций. — Мы знаем, что ваша армия отступила к Мукдену под натиском наших славных войск.

Итог русско-японской войны будет подведен на западе, при посредничестве США и под нажимом политики шантажа французского капитала. Николай II подпишет условия мира с уже истощенной Японией!

Сдача Порт-Артура, трагедия русского флота в Цусимской битве, проигрыш сражения под Мукденом еще не означали, что Россия выдохлась в этой войне.

В 1906 году японцы, отчасти подчиняясь международным договорам, отчасти оттого, что не могли содержать такое количество пленных, отпустили русских. На родину возвращались тысячи людей, чей героизм так и остался безвестным, канув в беспамятство чиновников, затерявшись в докладных и рапортах…

* * *

Петербург встретил Павла Савельевича своей, только этому городу свойственной атмосферой ожидания дождя. Дорога из плена была долгой и нелегкой.

Плен, каким бы он ни был, всегда плен. Ностальгия, жажда свободы и горечь, горечь поражения.

Вернулся адмирал Рожественский, тяжко переживающий трагедию Цусимы. Он предстал пред трибуналом, обвиняясь в том, что его действия стали причиной гибели 2-й эскадры в Цусимском сражении. Трибунал вынес решение. Позже адмирал был оправдан. Многие офицеры прошли через подобную процедуру. Каретникова миновала чаша сия. Он иногда думал о судьбе Велихова, задавая себе вопрос — успел Вениамин Алексеевич уйти от противника, или нет? Вслед за этим вопросом в памяти появлялась фигура Аскеева, вызывая чувство отвращения и стыда. Стыдно, что среди русского офицерства еще есть такие. Интересно, если Аскеев жив, то подал ли он рапорт о неподчинении приказу главнокомандующего? Сам Павел Савельевич решил никому не говорить о поведении поручика. Может, он мертв, тогда нечего мертвого хулить. А если жив, бог ему судья.

Первым делом Каретников явился в здание главного штаба, рядом с Дворцовой площадью, где и доложил о своем прибытии. Его отправили в военное ведомство. Там он провел два томительных часа среди нескольких десятков офицеров, после чего был принят моложавым полковником Раженским.

Полковник несколько секунд смотрел на Каретникова, потом пригласил его сесть.

— Из плена?

— Так точно, господин полковник.

Раженский задумчиво листал какие-то бумаги на столе, потом вдруг резко отложил их в сторону.

— Знаете, мой родной брат тоже был под Мукденом. — Заметив сочувствие во взгляде Каретникова, он покачал головой. — Нет, нет, он, слава богу, жив… Вот что, господин капитан, давайте оставим в стороне все эти армейские условности и поговорим просто по душам. Мы знаем о вашем поведении в бою при Ляояне. Рапорт поручика Аскеева нашел должное понимание среди некоторых офицеров министерства. И должен вам сказать, — Павел Савельевич весь напрягся. — Оценка поручика не делает вам чести.

Полковник закурил, предложил Каретникову.

— Но мне, — Раженский встал из-за стола, прошелся по кабинету, — честно говоря, плевать на его оценку. Если бы побольше таких офицеров, как вы, то мы бы… — Он не договорил. Каретников молча смотрел на спину полковника, уставившегося в окно. Полковник резко обернулся. — К награде вас не представят. — Резко и сухо заметил он. — Неподчинение приказу, и все такое… Вы меня понимаете?

Каретников кивнул.

— Как пролегал ваш путь?

— Через Харбин. Потом добрался до Хабаровска.

Полковник сделал коротенькую запись, потом бросил карандаш и, глядя куда-то мимо Каретникова, сказал:

— Много таких как вы, господин капитан, прошло через этот кабинет. Разные люди, разные судьбы. Но почти у всех в словах звучала горечь и обида. Часом, вы не обижены?

— Нет. — Голос Каретникова был тверд.

— Понимаю. Офицер.

— Русский офицер, — поправил Каретников.

— Как видите свою дальнейшую судьбу?

— Только в армии.

— Вот и отлично. У вас есть три дня, отдыхайте. Потом явитесь ко мне. Не смею вас больше задерживать, господин капитан.

Покинув военное ведомство, Каретников направился к набережной Фонтанки, в дом номер восемь. После второго звонка дверь открыла горничная. Она проводила Каретникова в гостиную, приняв у него шинель.

— Барышня сейчас спустится. — Сообщила она с легким французским акцентом и скрылась за дверью.

Павел Савельевич принялся разглядывать картины на стенах. Через несколько минут дверь открылась. Каретников резко обернулся. В дверях застыла молодая женщина лет двадцати с небольшим.

— Это… вы? — Ее лицо побледнело.

Каретников сделал шаг навстречу.

— Анастасия…

— Боже это вы! Живы! Папа, папенька, иди скорее сюда! Павел Савельевич вернулся. Да что же вы стоите, садитесь, прошу вас. Мари… — Она смотрела только на Каретникова. — Мари, да где же ты?

Лицо горничной показалось за ее плечом. Анастасия обернулась.

— А, вот ты где! Будь любезна, накрой стол. Вы ведь не откажитесь с нами пообедать, Павел Савельевич?

— Не откажусь. Но…

— Папа, ну где же ты?!

Анастасия заметалась по гостиной. Каретников ее остановил. Он взял в свою ладонь ее бледную кисть и поднес к губам. В следующую секунду Анастасия упала в обморок. Каретников бережно положил ее на кушетку. Дверь, ведущая из гостиной в кабинет, с шумом распахнулась.

— Анастасия, почему такой шум? — Хозяин дома, Михель фон Ботлер, в домашнем халате на миг застыл, а потом бросился к Каретникову и сжал его в своих объятиях. — Павел, голубчик вы мой! Да как же это так? Вот господь явил радость сердцу. Живой! А что с Настей?

— В обмороке, господин барон.

— Павел, Павел, не называйте меня бароном. Я для вас всегда был просто Михаилом Францевичем. Мари! — Его зычный бас заставил вздрогнуть капитана. — Мари, приведи барыню в порядок!

Полчаса спустя суматоха, вызванная появлением Каретникова, улеглась. Они отобедали, и, покинув столовую, вновь оказались в гостиной, куда Мари подала кофе. Глаза Анастасии сверкали. Она то смеялась, шутила, то вдруг задумчиво смотрела куда-то вдаль, слушая рассказ Каретникова. Она была переполнена гордостью за этого мужчину. За его скупыми словами Анастасия живо представляла себе события, о которых он говорил. Вот его батарея ведет огонь по врагу. Как он, наверное, был красив в этот момент. Русский офицер, защищавший интересы отчизны! Что может быть великолепнее, чем любимый мужчина в клубах дыма, среди рвущихся снарядов! А вот он в плену, и жалость волной захватывает сердце. Боже, как он страдал. И горечь поражения болью тупой ноет в груди…

Но все позади. Вот он, живой и невредимый. Радость, спокойная и широкая как море, заливает ее, она купается в ней, зная, это теперь навсегда.

Каретников допоздна задержался в доме барона. А через день, с благословения отца, Анастасия Ботлер была обвенчана с Павлом Савельевичем в Исаакиевском соборе.

Неделю спустя молодые супруги покинули Петербург, спеша к месту дальнейшей службы Каретникова, в Псковскую губернию, в небольшой городок Изборск.

Барон со слезами на глазах проводил дочь до поезда.

Возвращаясь домой, он думал лишь о дочери, радуясь ее счастью. Фон Ботлер верил, что с Каретниковым Анастасия пройдет по жизни легко и радостно.

Не догадывался барон Михель фон Ботлер, обрусевший прусак, потомок немцев, пришедших в Россию, вняв предложению самой Екатерины II, что ждут Россию великие потрясения, которые не оставят в стороне никого, ни простого рабочего, ни лавочника, ни барона. Что уже грядет первая мировая, а за ней и 1917, расколовший отечество на два лагеря, белый и красный…

В 1907 в семье Каретниковых родится первенец, мальчик. Назовут его Николаем. Через полгода Анастасия вернется в Петербург. Тяжести гарнизонной жизни подорвут ее здоровье. Муж сам настоит на ее отъезде в Петербург.

Павел Савельевич будет навещать семью раз в полгода.

Летом 1910 года вдова Клода Декапье продаст имение под Оренбургом и навсегда покинет Россию. Вместе с сыном она отправится во Францию еще не зная, что уже никогда ни она, ни сын ее Россию не увидят.

1914 год вскроет кризис европейской дипломатии на Балканах. В Сараево прогремит выстрел Гаврилы Прин-ципа. Наследник Австро-Венгерского престола эрцгерцог Фердинанд будет убит. Начнется первая мировая война. Австро-Венгрия объявит войну Сербии, Германия — России, Англия и Франция — Германии.

* * *

Каретников встретит войну в звании полковника. Он будет сражаться с врагом в рядах армии генерала Самсонова, умнейшего и храброго человека. Вместе с армией Самсонова Каретников разделит ее участь…

Главнокомандующий двинет армию вглубь Пруссии, спеша зайти в тыл вражеских сил. С другого фланга наступление должна была вести другая русская армия. Но генерал Ренненкампф не спешил на встречу с Самсоновым. Немцы диву давались такой тактике. Ренненкампф проявлял преступную медлительность. Немцы быстро смекнули, что к чему, и армия Самсонова была окружена. Спасти ее уже было невозможно. После отчаянных сражений оставшиеся в живых небольшими группами, осколками некогда грозной армии, пробивались из окружения. Штаб генерала Самсонова также вырвался из смертельного кольца, и с боями уходил к востоку через многочисленные топи Восточной Пруссии.

Тут-то, в этом тяжком, жутком отступлении, полковник Каретников, находясь при Самсонове, встретил человека, о котором и думать забыл. Был он теперь в звании полковника, представитель разведки штаба армии генерала Ренненкампфа. Каким ветром его сюда занесло, никто не знал. На очередном привале под утро Самсонов собрал всех своих офицеров, и полковник Аскеев сделал предложение, выдвинутое, по его словам, Ренненкампфом. Речь шла о сдаче в плен. Офицеры Самсонова отрицательно встретили слова Аскеева.

После совещания, когда офицеры и солдаты готовились двинуться дальше, Каретников подошел к Аскееву.

— О, и вы теперь полковник! — Глаза Аскеева блеснули ненавистью. — Поздравляю!

— Не с чем. Вы, я вижу, тоже карьеру сделали.

— А как же, не все вам, полевым офицерам, чины хватать.

— Я чины не хватал. За заслуги звание получил. А вы ничуть не изменились. Все такая же мразь и сволочь!

Улыбка сползла с лица Аскеева.

— Будьте осторожны со словами, господин полковник! Нынче мы с вами в одном звании, и вы не смеете со мною так разговаривать!

— Смею, еще как смею! Вы помните, как сдали мою батарею в плен?

— Я вам жизнь спас!

— Вы трус и подлец!

Лицо Аскеева побледнело. Ссору слышали несколько офицеров. При последних словах Каретникова они подошли поближе.

«Не будь их, — думал Аскеев, — я рожу твою нагайкою стеганул бы! Чтоб кровью умылся, тварь! А эти-то, и рады, небось».

Он посмотрел на офицеров. Ситуация требовала от него немедленного решения. Офицеры ждали ответа. Он должен ответить, иначе слова Каретникова пойдут гулять по войскам.

Каретников невозмутимо смотрел на Аскеева.

— Я к вашим услугам, — с ненавистью выдавил Аскеев.

Каретников кивнул головой.

— Эти офицеры составят нам компанию. Не возражаете?

Два офицера сделали шаг вперед, приняв приглашение Каретникова. Вчетвером они направились в глубь леса.

Случись ситуация в другое время и в другом месте, нашлись бы люди, настоявшие на отмене такого решения вопроса. Но офицерская честь — не мундир. Ее не снимешь и не почистишь щеткой. Это понимали все присутствующие.

Найдя подходящую поляну, остановились, Каретников закурил. Все хранили молчание, понимая бесполезность слов.

Утренняя сырость туманом лежала на поляне. Была середина августа, но осень уже чувствовалась внезапной прохладой.

Офицеры, исполнявшие роль секундантов, зарядили по одному патрону в каждый пистолет. Решено было поставить барьеры на расстоянии двадцати шагов. Кинули жребий. Стрелять первым предстояло Аскееву. Он сразу повеселел. Даже стал насвистывать какую-то мелодию. Лицо Каретникова ничего не выражало, кроме усталости.

— Господа! — Один из секундантов посмотрел на часы. — Не стоит больше откладывать. Сходитесь!

Каретников и Аскеев подошли к барьерам. Аскеев встал полубоком. Его правая рука медленно поднялась до уровня лица. Он прицелился. Каретников также встал полубоком. Его глаза цепко следили за револьвером Аскеева. Он понимал ничтожность надежды на промах, но на судьбу не роптал. Его челюсти сжались. Он весь напрягся в ожидании выстрела, зная, что как бы сейчас не случилось, честь его не пострадает. Лишь на секунду в глазах промелькнуло сожаление. Трудно будет Анастасии…

Грянул выстрел. Каретников покачнулся, но устоял. Пуля попала в правое плечо. Секунданты бросились было к нему, но он остановил их жестом. Поднял револьвер и увидел лицо Аскеева. В первый момент Аскеев был уверен, что Каретников упадет. Когда увидел, что ошибся, лицо его стало земляного цвета.

Каретников видел, Аскеев пытается что-то сказать. Но ничего не слышал, медленно прицеливаясь. А Аскеев кричал! Кричал от ужаса и страха, цепляясь за свою жизнь.

Секунданты, видя такой позор, отвернулись.

Аскеев сделал два шага назад. Павел Савельевич нажал на курок. Рука дернулась от отдачи. Каретников закрыл глаза, а когда открыл, увидел, как тело Аскеева медленно оседает на землю. Его лицо было перекошено от боли. Потом его сотрясли конвульсии, и он умер. Пуля Каретникова попала в горло. Один из секундантов подбежал к Каретникову, помог ему сесть на землю. Другой подошел к Аскееву, закрыл ему глаза и накрыл тело рваной шинелью. Рана Каретникова была перевязана.

Через два дня немецкий отряд настиг отступающих. В этом бою пал Павел Савельевич. Солдаты смогли унести его тело, не оставив врагу. На теле полковника насчитали шесть пулевых ранений, не считая той, что оставила пуля Аскеева…

Те, кто остался в живых, пробились к своим. Но с ними уже не было генерала Самсонова. Не выдержав позора отступления, он на одном из привалов ушел в лес и застрелился. Честь многих русских офицеров не могла смириться с неудачами, причина которых была заложена в чванстве, амбициозности, неравнодушии к лести и деньгам, что всегда находили приют в слабых душах людских…

Глава 2

18 августа 1918 года из Севастополя вышло в море небольшое судно. Оно держало курс в румынскую Констанцу, имея на борту всего семь пассажиров. Два протяжных гудка легли на неспокойное море, отозвавшись печалью и грустью в сердцах немногочисленных провожающих.

— Господин полковник, пора.

Петр Андреевич Раженский, заместитель коменданта города, украдкой вытер глаза и посмотрел на адъютанта. Потом вновь взглянул вслед уходившему кораблю.

— Вы правы, поручик, нам действительно пора.

Они направились к машине, стоявшей в тридцати метрах от пирса. Открыв дверцу автомобиля, полковник отдал приказ шоферу:

— В штаб.

Говорить Петру Андреевичу не хотелось. Он избегал вопросительного взгляда адъютанта и думал лишь о детях.

Не успев насладиться общением с ними после полугодовой разлуки, полковник был вынужден снова с ними расстаться. Как военный человек он понимал необходимость отъезда детей. Но это понимание было прямо противоположно его желанию. Разум взял верх над чувствами.

Ящик великолепного портвейна «Ливадия» и перстень деда оказались убедительными аргументами в разговоре с капитаном, и его дети были устроены в лучших каютах корабля. Капитан, старый грек, лишь посмеивался над такой расточительностью русского полковника. Он согласился бы и за треть цены перстня.

Не многие офицеры гарнизона смогли понять поступок полковника. Адъютант, поручик Юрий Солов, вообще не догадывался о причинах столь странного поведения Петра Андреевича. Зачем полковнику удалять от себя и России своих детей? Война?! Это не причина, думал поручик. Время великих потрясений должно рождать величие человеческих поступков, но никак не будить их слабости. Юношеский максимализм Солова не позволял ему увидеть очевидных вещей. Нет ничего геройского в войне против собственного народа. Но поручик не вдавался в подробности этого вопроса. Приказ есть приказ. И сейчас его заботил лишь сегодняшний вечер. Предмет его обожания, первая актриса местного театра мадам Соровская наконец-то соизволила удостоить его своим вниманием и пригласила Юрия на ужин…

Через год тысячные толпы будут осаждать порты и причалы Севастополя, Феодосии, Одессы… Гражданская война превратит Крым в гигантский котел, в котором давление людских масс превысит критическую норму. По земле древней Тавриды потянутся многочисленные обозы. Конское ржание, ругань солдат и офицеров перемешаются с причитанием отчаявшихся людей. Все они будут спешить к морю, в нем одном видя возможное спасение от войны. Смятение и страх последних дней в России многие будут вспоминать всю свою жизнь.

* * *

Когда грядут перемены, нередко облаченные в кровавые одежды, мало у кого хватит терпения и спокойствия сидеть и ничего не делать, отрешенно созерцая происходящее. Кто-то примет новое, а кто-то, восстав против него, вынужден будет начать борьбу. Такое противоречие заложено в любых революциях, переворотах и кровавых междоусобицах. В чьих-то душах навсегда поселится страх. Кто-то от безысходности, от того, что рушится весь привычный старый мир, а в новом нет места, пустит пулю в лоб. В сердцах третьих навсегда разгорится адское пламя ненависти и злобы, и оно будет сжигать их души, доводя до безумства.

Полковник Раженский предпочтет оказаться в числе вторых. Все произойдет буднично, в номере гостиницы на втором этаже.

Побрившись с утра и надев парадный китель, Петр Андреевич спустится вниз, отдаст два письма портье и, поднявшись в свой номер, навсегда закроет за собою дверь.

Курок надо нажимать медленно, — думал полковник, а взгляд его скользил с одного предмета на другой. Стол. Тумбочка. На ней ваза с увядшими цветами. Увядшие цветы — увядшая жизнь. Нет, жизнь не увяла! Есть это серое небо в окне, запах моря. Жизнь не увяла, она просто… просто в ней всякое случается.

Да, курок надо нажимать медленно. Тогда рука не ощутит отдачу. И маленькая свинцовая неотвратимость пробьет черный тоннель во вселенной, имя которой разум. Сквозь эту черную дыру уйдут все понятия и определения, время, пространство, чувства и надежды. А главное — мука, с которой невозможно бороться, невыносимая мука за свое отечество.

В последний раз он взглянет на фото своих детей и мимолетная слабость заставит дрогнуть руку. Он улыбнется и… нажмет курок. На выстрел никто не прибежит…

А поручик Солов в каюте второго класса на корабле, идущего в Турцию, разольет вино и, подав бокал Анне Сергеевне Соровской, провозгласит тост за новую жизнь.

(В 1918 году Михель Ботлер будет уличен в связях с белыми. Его обвинят в укрывательстве двух офицеров царской армии и расстреляют.)

* * *

Констанца, 1918 год.

По прибытии корабля в Констанцу дети Петра Андреевича устроились в небольшой гостинице на окраине города.

Ольга, самая младшая в семье, первым делом распахнула окна в своем номере. Открывшийся вид поразил ее. Небо, серое небо как в Севастополе, и море, затянутое предвечерней дымкой. Пока братья раскладывали ее багаж, она полной грудью вдыхала свежесть вечернего бриза.

— Как жаль, что мы оставили отца.

Ее голос дрогнул, и она отпрянула от окна.

Антон, старший брат, возмужавший за последнюю неделю лет на десять, обнял ее за плечи.

— Не волнуйся. Видимо у отца были веские причины отправить нас из России. Ты сама прекрасно видела, что там творится.

— Путь из Москвы в Севастополь показался мне кошмарным. — Ольга вздрогнула, словно увидела себя в общем вагоне, среди солдат, в табачном дыму.

— Я не теряю надежду увидеть отца. — Антон взглянул на Сергея и взглядом попросил его добавить что-нибудь к сказанному, чтобы успокоить сестру.

Сергей, засунув чемодан под кровать, подошел к ним.

— Я тоже не теряю.

Ольга улыбнулась.

— Сейчас нам важнее всего решить, что же делать дальше. — Начал за ужином разговор Антон. — Как я уже говорил, отец перед отъездом дал мне три письма. Он просил прочитать их только здесь, в Констанце. Пора это сделать.

Он достал из кармана три конверта, на каждом из которых было написано по одному имени…

Прошла неделя. Спор о том, что же делать не утихал. В письме каждому из них отец советовал, как поступить на чужбине. Но дети есть дети.

Антон звал всех в Англию.

— Имея на руках рекомендации, — он говорил о двух сложенных пополам листках бумаги, найденных им в своем конверте, — я смогу устроиться в «Саутенд Сити Банк». Мы вложим наши деньги в актив банка, как советует отец…

— И что дальше? — Скептически возражал Сергей. — Наслаждаться жизнью, ничего при этом не делая?

Сергею не нравилась перспектива поездки в Англию. Тем более не хотелось обустраиваться там навсегда. Из адресованного ему письма он узнал, что отец перевел в «Саутенд Сити Банк» основной капитал семьи. Часть его, а именно одну треть он распределил поровну на счетах своих детей. Суммы были довольно большие, что позволяло, как надеялся Петр Андреевич, каждому из них вести жизнь, независимую от остальных. Общий же капитал он советовал, как сказал Антон, вложить в актив банка. Деньги Петр Андреевич перевел одиннадцать лет назад. Сергей смутно помнил то время, он тогда был еще совсем ребенком. Но продажа имения все же запала в память мальчика. Что побудило тогда поступить отца именно так, он не знал. Болезнь ли матери, резкий ли взлет карьеры отца, — какая теперь разница? Он просто радовался, что семья переехала жить в столицу. Отец получил должность командира кавалерийского полка. Ах, какое это было время! Особенности гарнизонной службы вынуждали отца подолгу отсутствовать, но какие это были праздники, когда он приезжал! Как он баловал детей, вызывая улыбку на лице мамы. Целую неделю в доме царила суматоха! Отец то играл в шахматы со своим братом, тоже военным, состоящим на службе при генеральном штабе, то с мамой, несмотря на ее ухудшающееся здоровье, они ходили в театр на премьеры. А по вечерам какие они устраивали ужины! На эти ужины собирались все родные и близкие… А потом были разговоры, разговоры, разговоры. За всем этим видимым счастьем они, дети Петра Раженского, не замечали, что все чаще отец хмурит лоб.

— Я в Англию не хочу. У каждого из нас есть часть денег, и каждый вправе распорядиться ими по-своему, — заявил Сергей.

Точку в споре поставила Ольга.

— Ну как вы можете! Вы же братья! — Пристыдила она их.

На том все и кончилось.

По прошествии месяца каждый утвердился в своем мнении. Антон решил ехать в Англию. Сергей и Ольга оставались в Констанце еще на месяц. Столько требовалось Антону на то, чтобы добраться до Лондона, где располагался административный центр «Саутенд Банка». Устроившись, Антон должен был перевести часть денег сестры и брата в Констанцу.

Сергей и Ольга решили посвятить два года путешествию по Европе. Это не нравилось Антону.

— Ни к чему тратить все. Эти деньги — фундамент нашей будущей жизни. Никто не может сказать точно, когда мы вернемся в Россию. И вернемся ли вообще. Не плачь, Ольга. Отец знал, что делает. Если бы у России было будущее, он бы никогда не отправил нас. Нам нет там места. Я уверен, отец думал так же. К тому же, он сам скоро присоединится к нам. Он же сказал: «год-два, и мы будем вместе».

Антон не верил в свои слова.

Он знал отца как никто из них. Старший среди детей, он всегда был опорой и надеждой отца, тот сам не раз так говорил и поверял Антону многое из того, что не смел сказать Сергею и Ольге.

Отец никогда не покинет Россию, это было написано у него в глазах там, на пирсе Севастополя. Не покинет отчизны, найдет в себе силы принять все, что уготовано ему судьбой. Быть может позже, если когда-нибудь они сами решат вернуться, то отец встретит их. В это стоит верить. Иначе, зачем жить?

Когда Антон уезжал, простились холодно. Словно чужие друг другу, они молчали на вокзале. Братья курили, Ольга куталась в оренбургскую шаль, единственную вещь мамы, с которой она никогда не расставалась.

Подали поезд. Братья пожали друг другу руки. Антон поцеловал Ольгу и поднялся в вагон. На подножке обернулся:

— Береги ее. И… пишите!

* * *

Англия, 1920 год.

— Вы молоды, но, несмотря на это, я поддержал вашу кандидатуру на совете директоров. Не спешите благодарить. Я сделал это не только из личных симпатий. Я очень хорошо знал вашего отца, но в данном случае это не имеет значения. Решающим фактором оказался ваш профессионализм. Кстати, вы не имеете от отца каких-нибудь известий?

— Нет, сэр. За два года, что я работаю у вас в банке, я ничего не слышал об отце.

Ричард Говард, глава «Саутенд Сити Банк», исподлобья взглянул на Антона. Его мысли были заняты обдумыванием решения. Он верил, что поступил правильно, поддержав Раженского. За свою долгую жизнь он научился разбираться в людях. Необходимость, без которой невозможно управлять делами банка. Очень строгая и придирчивая кадровая политика была одной из составляющих доверия клиентов, и не было в банке человека, который понимал это лучше Говарда. Потому и настоял он на утверждении Раженского в должности управляющего отделом внешних (зарубежных) операций. Решение встретило резкую критику в совете директоров. Антон Раженский проработал в банке два года, это не срок для такого повышения, тем более что банк являлся семейным бизнесом Говардов. Но личный авторитет Ричарда перевесил в споре. Дело тут было не только в личных симпатиях, как сказал сам Говард. Банк переживал непростое время. И деньги семьи Раженских, которые Антон предложил включить в актив банка, оказались кстати. Сумма была равна одной десятой уставного фонда, но, как здраво рассудил Говард, это все же было золото. Не какие-то там бумажки, а настоящие драгоценности, которые всегда можно было обналичить и перевести в любую валюту. Отец этого юноши знал что делает, думал Говард. Да еще и проблема Алисы…

Говард закурил и отвел взгляд от лица Антона.

— Вернемся к нашим делам. Образование у вас подходящее. С завтрашнего дня вы вступаете в свою новую должность. Надеюсь, на новом месте вы проявите все свое умение. Мартин введет вас в курс дела.

По дороге из Лондона Антон сделал небольшую остановку в Базилдоне, купил газет и роскошный букет роз.

От Базилдона до Саутенд-он-Си, где он снимал уютный домик с видом на Темзу, Антон ехал не особо торопясь, и каждый поворот казался ему бесконечным. Но он не спешил.

Разговор с президентом не шел у него из головы. Карьера набирала скорость. Новое назначение было большой удачей. Но почему Говард спросил об отце? Ему что-то известно? За два года, проведенных в Англии, Антон не получил из России ни одной весточки. От Сергея с Ольгой тоже не было никаких вестей. Если они знали, где он, то Антон понятия не имел, где они. Путешествуют по Европе! Европа большая.

Поставив машину в гараж, Антон не успел сделать и пяти шагов, как его окликнули. Он тут же вырвал из букета розу, а сам букет спрятал за спину.

— Вы зря прячете розы, Энтони. — Моли Дортфал не могла смириться с русским произношением имени своего постояльца и потому звала его на английский манер. Хозяйка дома, она за два года привыкла к молодому человеку из России и, не имея родственников, стала относиться к нему с несколько родственными чувствами: позволяла себе докучать ему своими нотациями, а он относился к этому с юмором. — Я отсюда вижу, что они прекрасны.

— Вы правы. — Антон рассмеялся. — И вот вам одна из них.

— Ах, время, время, — вздохнула Моли, принимая цветок. — Оно слишком быстро бежит. Известно ли вам, молодым, это? Когда-то мне дарили целые букеты, а не прятали их за спину, вот что значит ушедшее время. Надеюсь, цветы для мисс Алисы?

— Вы как всегда проницательны.

— Она была тут несколько часов назад. Я угостила ее чаем, и мы мило поболтали минут пятнадцать. Потом она уехала.

— О чем же вы говорили, миссис Моли? Неужели опять о политике?

— Бог с вами, Энтони! Как можно говорить с молоденькой девушкой о политике? Это с вами я могу обсуждать проблемы нашего кабинета. — При этих словах щеки ее надулись, и она изобразила как, по ее мнению, выглядят все министры. — А с мисс Алисой мы говорили, как это ни странно, о вас.

— Надеюсь, вы не обсуждали мой ужасный характер? — Антон улыбнулся и взял миссис Дортфал под руку. — И вы ничего ей не сказали о том, как в прошлом году я погубил все ваши мимозы, полив их водой, настоянной на табаке?

Они направились к дому.

— Нет, мы обсуждали не ваши поступки. Мы говорили о вашей карьере. — Моли хитро взглянула на Антона. — Энтони, почему вы скрыли от меня, что едете в Лондон за повышением? Я бы приготовила роскошный ужин.

— Дело в том, что я и сам не знал об этом. А кто вам сказал, неужели Алиса? Интересно. Откуда она знает?

Антон открыл дверь, и миссис Дортфал вошла в дом. Он последовал за ней.

— Она оставила вам записку там, на комоде. И еще просила напомнить, что завтра ждет вас к ужину…

* * *

Через два часа после ухода Антона, Ричард Говард заканчивал разговор с управляющим Мартином Ренингом.

Ренинг внимательно слушал все указания президента. Если что-то его и удивило в факте назначения Раженского, то он и виду не подал. Молодой русский блестяще делает карьеру. Что тут скажешь? Можно лишь позавидовать. Если бы в свое время у Ренинга также складывалась карьера, то кем бы он был сейчас, может, входил бы в совет директоров?! Кто знает. Но вот что интересно: Раженский получил должность, которую надеялся получить племянник Говарда, Роберт Дейн. Что скажет теперь Дейн? Впрочем, это проблема Говарда и … Раженского.

Когда Ренинг ушел, Говард приказал принести почту. Просматривая газеты, он никак не мог отделаться от мысли, что не совсем честно поступил с Антоном. В конце концов, он отбросил газеты в сторону, попросил секретаршу подать крепкий чай и достал из письменного стола два конверта. Один из них был вскрыт.

«Дорогой Ричард, — почерк Петра Андреевича Раженского был как всегда тверд и четок. Английским он владел в совершенстве, и читай его письмо кто-нибудь другой, не знавший, что письмо от русского, то вполне мог бы подумать, что держит в руках письмо человека из Шеффилда или Бирмингема. — Доверяя тебе заботу о моих детях, я вполне осознавал, о какой услуге прошу тебя. Я также знаю, что ни наша многолетняя дружба, ни наши деловые контакты не позволяют мне надеяться на то, что такая услуга будет оказана. Слишком велика ответственность, которую я вынужден переложить на твои плечи. Но я все же решился просить тебя.

Почти год как я отправил детей из России. Я сделал это, будучи в твердой уверенности, что больше никогда их не увижу. Таковы обстоятельства в моей стране, и с каждым днем они все более неблагоприятны. Но сердце отца не позволяет мне забывать о судьбе детей. Сейчас мой долг перед отчизной и присягой о верности царю требует от меня совершить поступок, который оставит незапятнанной мою честь. Я прошу тебя, как только получишь эти письма, сообщи моим детям о моей смерти. Знаю, прошу о многом, но сделай это. Тебе не надо ничего им говорить. Лишь передай им второй конверт.

Надеюсь, Антон оправдал мои ожидания и не подвел тебя.

С уважением, Раженский.»

Перечитав письмо в третий раз, Говард все еще не мог решить, что же делать. Взять на себя заботу о детях Петра Андреевича он не мог. Лишь устроить карьеру Антона ему оказалось под силу. Впрочем, надо отдать должное и самому Антону. Он проявил удивительные качества и способности в банковском деле. А его дипломатические способности, замеченные Говардом, наряду с семейным капиталом, и были той ступенькой в его карьере. Но это один из троих. Что делать с остальными? Где они?

Повертев в руках второй конверт, Говард наконец пришел к определенному решению. Он тут же вызвал секретаршу.

— Отправь немедленно в Саутенд-он-Си, новому управляющему отделом внешних операций.

Он протянул ей запечатанный конверт.

— Вызови ко мне на завтра к одиннадцати часам Роберта Дейна. — Добавил он, когда секретарша была уже в дверях…

* * *

Из полудремы миссис Дортфал вывел звонок в дверь. Она поднялась с кресла, оправила юбку и направилась к дверям.

— Энтони? Почему так рано? — Вырвалось у нее непроизвольно. — Надеюсь, мисс Алиса не выгнала вас из дому?

— Ну что вы, конечно, нет.

Антон вошел в дом, снял пиджак и протянул его хозяйке.

— Тогда в чем дело? — Не унималась Моли. — Мне ужасно интересно все, что происходит у вас с мисс Алисой.

— Это уже слишком! — Воскликнул Антон. — Однако, так и быть, я скажу вам. Я сделал предложение Алисе.

— Я так и знала!

— От вас ничего нельзя скрыть.

— Что она вам ответила?

— Я вам скажу, но только после чашки горячего чая.

— О, простите, я сию минуту. — И миссис Дортфал умчалась на кухню.

Когда стол был накрыт и Антон принялся за ужин, она вновь задала вопрос.

— У вас превосходно получаются пироги. — Антон вытер салфеткой рот.

— Ах вы, хитрец! А ну, отвечайте, иначе больше не получите.

— Это выше моих сил! Алиса ответила согласием.

Миссис Дортфал сложила руки на коленях, сцепила пальцы и вздохнула.

— Я рада за вас. — На ее глазах навернулись слезы. Она достала платок. — Но это еще ничего не значит. Последнее слово будет за ее дядей.

— Тут вы правы, — согласился Антон.

Он задумался. Видя это, миссис Дортфал спохватилась.

— Вам же письмо пришло! Ах, я старая размазня! Совсем забыла. Оно из России. Хотя на нем стоит штемпель лондонского почтамта.

— Где вы его оставили? — Волнение охватило Антона.

Моли в изумлении уставилась на него.

— Там же, где и всегда, на комоде.

Антон бросился из столовой. Моли поспешила за ним. Когда она появилась из прихожей, Антон уже читал письмо. Она заметила, как вытянулось его лицо, скулы напряглись. Затем он побледнел, скомкал письмо и выбежал из дома.

С 1914 года по 1922 из России за границу ушло примерно около двух третей (2/3) золотого запаса страны. Это были деньги не только государственные, то есть царской казны, но и личные состояния многих и многих, вынужденных бежать от зарождения НОВОГО, непонятного им, и оттого внушающего страх за свое настоящее и будущее.

За короткий промежуток времени, длиною в каких-то пять лет, Россию покинуло более полутора миллионов ее бывших граждан…

За каждой единицей чья-то судьба. Здесь и откровенные враги Советской власти, и купеческий люд и проворовавшиеся чинуши, и военные, дворянство и интеллигенция. Эта огромная людская волна прокатилась по всему миру, в каждой точке его оставляя частицу себя. Мадрид, Париж, Лиссабон, Марсель, Нью-Йорк, Лондон, Прага, Берлин, Будапешт, Стамбул, Харбин… их множество, великих и малых городов мира, принявших в лоно свое осколки некогда великой державы, способной противостоять всем, кроме самой себя.

Русская речь, русская культура, русское православие стали пускать корни на чужих землях. Европа, ошарашенная таким наплывом, со страхом и уважением глядела на бесшабашные гулянки русских в ресторанах, на смелые идеи русских предпринимателей, на бесконечно великий потенциал ума русских ученых. Не все, конечно, было так красиво и благородно. Но в целом Европа и весь остальной мир получили гигантский толчок во всех областях: в науке, в производстве, культуре. Невозможно представить себе, чего лишилась новая Россия. Но сожаления об этом меркнут рядом с потенциальными возможностями русского народа. Какая бы власть не правила в стране, поразительна и удивительна способность народа в самом себе изыскивать таланты и дарования, заполняющие пустующие ниши в духовном, культурном и научном развитии…

* * *

Англия, Франция, 1921 год.

Роберт Дейн, англичанин до мозга костей, представитель кругов высшего общества, имевший за спиной три поколения оксфордских выпускников, очень хорошо сумел оценить деловую хватку Антона Раженского. И мнение о русских у него складывалось исходя именно из этого. Каково же было его разочарование, когда он приехал в Париж. За всей этой бравадой он увидел ту сторону жизни русской эмиграции, о которой не принято было говорить широко. Спившиеся полковники, обнаглевшие и хамоватые поручики, великосветские красавицы, потратившие все свои средства и вынужденные зарабатывать себе на жизнь, работая прачками, а иногда и того хуже — продавая себя… Но мнение о Раженском от этого только выигрывало. У любой медали две стороны, трезво рассуждал Роберт, когда видел неподобающее поведение какого-нибудь подвыпившего русского.

Ричард Говард четко определил цели его поездки. Оставалось только непонятным, почему он вообще решил так поступить. Отыскать Сергея и Ольгу Раженских. Зачем? Именно ему, Роберту Дейну. Зачем? Ничего не говоря Антону. Почему?

В разговоре с Мартином Ренингом по поводу назначения Раженского, Роберт не позволил себе высказать свое сожаление. Конечно, Антон может справиться с этой обязанностью. Но дело семейное! И он, Роберт, как никто другой подходит к этой должности.

Ренинг пытался повернуть разговор так, что бы Роберт почувствовал себя ущемленным. И это было его ошибкой! Недовольный решением Говарда, Роберт не стерпел от Ренинга сочувствия. Разговор закончился в резких тонах. Роберту было не приятно. А теперь еще надо разыскать брата и сестру Антона. Что это, пощечина? Или возможность отдохнуть, прокатиться по Европе?

Остановившись в небольшом отеле, не далеко от Елисейских полей, Роберт первые два дня посвятил изучению мест, где часто бывают представители русской эмиграции. Два дня, ибо столько потребовалось ему на понимание ошибочности такого подхода. Мест в Париже, где бывают русские, оказалось множество. Почти во всех театрах были ложи, занятые именитыми выходцами из России. Почти в каждом банке были счета русских клиентов. На знаменитом Парижском ипподроме не проходило и дня без посещения знатнейших русских фамилий. И, наконец, рестораны…

Там, где в хмельном угаре можно было отвлечься от горьких раздумий о судьбе отчизны и о своей собственной, русских было как нигде много. В одном из них, не очень большом и престижном, подвернулся Дейну человек, наметивший в его поисках небольшое прояснение.

Роберт как раз заказал себе ужин и уже попробовал знаменитое белое Шато-Лафон, когда его внимание привлек разговор за соседним столиком. Подвыпивший мужчина жаловался своему собеседнику на неудачные обстоятельства, сложившиеся в его отношениях с женщиной. По оценке Роберта, они оба были уже достаточно пьяны, об этом говорила пустующая бутылка из-под водки, но, несмотря на это, тот, который жаловался, заказал еще одну. То, что они русские, у Роберта не вызывало никаких сомнений.

Антон как-то попытался объяснить Роберту отличие русских в вопросе выпивки. Причины алкоголизма везде и всегда одинаковы, пристрастием к зелью в мире страдают многие. Но у русских… Все начинается довольно легко и красиво — ломтик отбивной телятины под великолепное вино или икра и горячая закуска под стопку холодной водки. Выпиваешь для того, чтобы был аппетит и чтобы оттенить вкус еды, насладиться ароматом. После же начинаешь просто закусывать. Квашеная капуста или соленые огурчики под бутылку водки. И то, и это имеют место в жизни, и тут как кому на душу легло. Но широта русской души требует и широты поступков, не признающих каких-либо ограничений…

Вот и эти двое, несмотря на количество выпитого, продолжали вполне разумно обсуждать свои проблемы.

— Вы понимаете, я же к ней со всей душой… Ну не все так сложилось, как хотелось бы, но ведь это еще не причина…

— Я вас вполне понимаю, поручик. Актрисы! Они все ветрены, уж мы-то с вами должны это знать!

— Ничего я не знаю! И как вы смеете говорить в таком тоне о мадам Соровской!

— Извините, голубчик, извините… Я хотел как лучше…

— А что может быть лучше? Вот это все?! — Поручик повел рукой вокруг. — Это?! Весь этот бордель? Да чепуха это все!.. Разве мы теперь офицеры?.. Ни родины, ни царя, ни долга…

— Успокойтесь, Юрий Михайлович, не все так уж и плохо. Мы живы, и это главное.

Солов разлил водку по фужерам.

— Живы… — повторил он. — Я иногда думаю, что уж лучше бы мне застрелиться, — он выпил водку одним глотком.

— Господь с вами, поручик! Такие мысли сейчас ни к чему. Поверьте, все образумится.

Солов стукнул по столу кулаком и усмехнулся.

— Образумится?! Не смешите меня. Что вы знаете об этом? У вас была своя фабрика под Москвой, где она теперь? Что вы здесь делаете? Из первой гильдии купцов вы перешли в лавочники! — Он рассмеялся в лицо собеседнику. Тот перекрестился и выпил.

— Я не обижаюсь, поручик. От вас ушла женщина, значит, тому была причина. Вы были офицером, а теперь не чувствуете себя таковым. И это, знаете ли, объяснимо. Так что не старайтесь меня обидеть, у вас это не получится…

— Видите, мы даже обижаться разучились… Извините меня, Андрей Иванович, но… больно мне! И тоска. Как подумаю о том, что мы ТАМ оставили, так и удавиться сразу хочется. — Солов замолчал, перевел взгляд с Андрея Ивановича на пустой фужер и вздохнул. — Лишь в ней одной отрада была. А она… Эх, прав был Петр Андреевич… Нечего офицеру за актрисами волочиться!

— Петр Андреевич? Это кто же, позвольте узнать?

— Раженский. Полковник. Умнейший был человек, скажу я вам.

Вздрогнув, Роберт уронил вилку. Разговор шел на русском, но фамилию Раженский он понял отчетливо.

Через несколько минут русские покинули ресторан. Роберт подозвал официанта, быстро расплатился и поспешил вслед за ними.

Роберту не нравилось поручение Говарда. Он постоянно задавал себе вопрос: почему? Такое задание вполне подходило для полиции. Ответ Говарда был резок, но ничего не объяснял до конца.

— Это личное дело, и нам не следует привлекать к нему внимание полиции и частных детективов. Мы все должны сделать сами…

Сами, так сами, но почему?

На улице русские простились и тот, кто упомянул Раженского, поспешил к такси. Дейн догнал его.

— Простите, мистер… — Дейн говорил на английском и опасался, что русский его не поймет. Но русский понял.

— Да? В чем дело?

— Извините меня, я был за соседним столиком в ресторане и слышал, как вы назвали фамилию Раженский.

— А в чем дело? — Переспросил русский.

— Вы были знакомы с Раженским? — При этом вопросе русский наконец-то взглянул на Роберта.

— А вы кто такой?

— О, простите… Роберт Дейн, я представляю интересы «Саутенд Сити Банк».

— Поручик Солов. Юрий Михайлович, — представился русский. — Так какое вам дело до Петра Андреевича?

— Вы знали Раженского? — Повторил вопрос Дейн.

— Конечно, знал. — Разговор с Дейном раздражал Юрия Михайловича.

— Вы не могли бы сказать мне, где сейчас находятся его дети, Сергей и Ольга?

Солов пристально посмотрел на англичанина, потом достал часы, взглянул который час и со вздохом положил их обратно в карман жилетки.

— Хорошо. Видимо, сегодня я к началу опоздаю… Но ко второму акту еще успею… Не желаете составить мне компанию и посетить театр господина Дюрона?

* * *

Сергей поглядывал на большие часы в углу кафе, которое находилось на первом этаже гостиницы. Они с Ольгой уже неделю жили здесь, и сестра никак не хотела отсюда уезжать.

Поездка в Париж была не обязательна. Но Ольга настояла. Отказать сестре Сергей не мог. Их путешествие по Европе подходило к концу, осталось побывать в Мадриде, а потом… Потом Сергей хотел поехать в Юго-Восточную Азию. Ольга соглашалась с братом, но огромного интереса к этой поездке не испытывала. Она постоянно затягивала отъезд и находила для этого любые причины.

Сергей закурил. Его несколько тревожило, что сестра задержалась. Стоило ей встретиться с мадам Соровской, и она тут же решила остаться в Париже еще на три дня. Сегодня, видите ли, у Анны Сергеевны премьера! Женщины… Только они могут находить в прошлом незаметные ниточки, связывающие между собой людей и события крепче цепей.

Путешествие не принесло ожидаемого облегчения. Вся Европа оказалась наполненной русской эмиграцией. И видя, ЧТО творится с русскими за границей, Сергей все больше и больше склонялся к мысли об ошибочности отцовского решения. Да, русские сумели приспособиться, обосноваться. Немногие мечтали вернуться, а если и думали об этом, то только с позиции силы: надо победить большевиков!

Никто не хотел признавать очевидного — нет у России пути назад. Если бы Маннергейм помог Колчаку, то все могло бы быть иначе… Но Маннергейм не бросил на неспокойные чаши весов гражданской войны независимость Финляндии.

Два года, проведенные в бесконечных переездах, дали слишком много для обдумывания сложившейся ситуации, и для того, чтобы пересмотреть некоторые ценности. Было обидно, горько, тревожно и страшно. И не было того детского восторга, возникающего перед любым начинанием.

Кто мой народ? Воин? Хочется верить… Но в гордом слове «воин» всегда заложена великая тяга к смерти. А мы ее ненавидим.

Мой народ — народ мудрецов? Нет… Мудрым не нужны ищущие истину. Она в их мудрости, пусть ложная, но они в нее верят. А мы — ищем, в революциях, в гражданской войне — ищем.

Мой народ — народ рабов? Тысячу раз нет! Свобода для нас необходимость жизни…

Мой народ велик и трагичен. Есть в нем и воин, и мудрец, и, как это ни обидно, раб. Но не в силах они понять друг друга, чтобы раб стал воином, воин — мудрецом, а мудрец не рабом своей мудрости, а хозяином…

Разное движет нами.

Топим себя в собственной крови. Сжигаем на кострах самоуничтожения. Жертвенность — откровенная и пугающая — вот душа моего народа. Страшно.

Страх, всепобеждающий, жгучий как хлыст, которым стегают лошадей, заползал в такие минуты в душу Сергея. Страх не перед смертью, ибо, что такое смерть? — Ничто! Пустота! И только вера в бога наполняет эту пустоту определенным смыслом. Так чего же ее бояться? Нет, только страх перед ЖИЗНЬЮ превращает твое существование в безраздельную муку. Страх перед будущим сушит твою душу. И ничего тут не поделаешь. Либо смело смотри вперед, либо пресмыкайся перед ужасным СЕГОДНЯ. Всегда — выбор.

Наличие выбора определяет степень свободы. Отец как-то сказал Антону, что если у человека есть выбор, он всегда будет свободен. Сергей, присутствующий при этом разговоре, не придал тогда словам отца особого значения. Что такое выбор? В его, еще не сформированном детском сознании выбор ассоциировался с апельсином и яблоком. Что слаще и вкуснее? Тогда он уяснил для себя одно: и тот и тот фрукт хорош сам по себе, и выбирать тут нечего. Надо суметь получить и апельсин, и яблоко.

Сейчас, много лет спустя, слова отца звучали для него по-другому. Выбор…

Выбор всегда есть стремление к лучшему. Неужели СВОБОДА только и состоит из этого самого ЛУЧШЕГО? Это не так. Да и сам выбор бывает ограничен. Долгом, присягой, честью, в конце концов. И выбор всегда определяет две позиции. Как в шахматах. Черное и белое. Дуализм. Кто придумал это?! Кто разделил жизнь на ненавистные клетки? Красные и белые… Неужели сама суть человека в этом?

Сейчас Сергей отчетливо понимал, что выбор, являясь необходимым условием свободы, в то же время несет в себе разрушающее начало. Выбор заставляет привередничать и сомневаться, разрушает целостность суждений. Ах, как права была святая инквизиция, когда боялась давать своей пастве свободу выбора! Не напрасно боялась! Выбор развращает, ибо всегда хочется лучшего. Веру в бога, в отчизну, в человека, все это выбор подвергает проверке, и не всегда с положительным результатом.

Отец сделал свой выбор. Отправил детей из России. Он за НИХ решил их дальнейшую судьбу. Имел ли он на это право? Что хорошего в том, что Антон сейчас находится в Англии? Он — русский, и в России ему надлежит быть. А он сам, а Ольга? Путешествуют. Ничего лучшего придумать не могли? Опять это «лучшее»…

Сергей допил кофе. В эту минуту двери кафе открылись, и он увидел Ольгу. Она была бледна, взволнована. Кроме ее лица Сергей больше ничего не видел. Ни Анну Сергеевну Соровскую, которая как-то украдкой ступала вслед Ольге, ни двух мужчин, спешащих за дамами.

— Ольга… Что случилось? — Он поднялся сестре навстречу.

Ольга схватила его за руку, потом отпустила, села на стул и закрыла руками лицо.

— Мистер Раженский?

Сергей посмотрел на мужчину, задавшего вопрос.

— Да. Что вам угодно?

— Сережа, ты только не волнуйся. — Анна Сергеевна встала за спиною Ольги. — Понимаешь, это господин Дейн. Он из Англии… Нет, я не могу!

Она опустилась на стул рядом с Ольгой, обняла ее за плечи и стала что-то тихо говорить ей. Сергей перевел взгляд с Дейна на Солова.

— Я вас знаю. Вы были с моим отцом, там, в Севастополе…

— Поручик Юрий Михайлович Солов. Бывший адъютант вашего отца.

— Рад видеть вас в здравии, поручик. А этот мсье?

— Роберт Дейн. — Дейн чувствовал себя неловко. Он понял, что сказать Сергею все предстоит именно ему, и от этого не знал, с чего начать.

— Прошу вас, господа, присаживайтесь. — Сергей сел и взял сестру за руку. — В чем дело, милая? Почему ты так расстроилась?

Ольга сжала пальцы брата. Ее плечи дрогнули. Сергей обвел взглядом всех сидящих за столом и, словно какая-то мысль посетила его внезапно, остановил свой взор на Дейне.

— Вы из Англии? Что-то с Антоном? Что с ним случилось?!

— Ничего. — Дейн вытер платком вспотевший лоб. — То есть, с ним все в порядке. Но… Вот, возьмите.

Роберт достал конверт и протянул его Сергею.

— Это от отца!

Он вскрыл конверт. Прочитав письмо, он сложил его пополам и вновь взглянул на Дейна. Внешне в нем ничего не изменилось. Перед Робертом сидел все тот же молодой человек в накрахмаленной рубашке и в дорогом костюме. Лицо его не осунулось, не побледнело, но в глазах Сергея Дейн увидел боль и… ярость!

— Когда? Когда вы получили это письмо?..

— Месяц назад.

— Антон знает?

— Да. — Дейн ругал про себя Говарда, на чем свет стоит, и думал о том, что никогда ему этого не простит.

— Он… что-нибудь нам передал?

— Нет. — Роберт хотел добавить, что не виделся с Антоном перед отъездом, но, вспомнив о желании Говарда, промолчал. Ричард Говард настойчиво убеждал его ничего не говорить Антону о поездке, и как всегда не дал своим словам никакого объяснения.

Сергей не знал, что сказать. Он смотрел то на сестру, то на Дейна. Ольга утерла заплаканные глаза и, ни на кого не глядя, спросила:

— Что нам теперь делать?

Вопрос, превративший вдруг Ольгу в маленькую девочку, в существо, которое всегда нуждается в чьей-то помощи и поддержке, перевернул в один миг в сознании Сергея целый мир.

Солов, стоявший позади Соровской, наклонился к ней.

— Анна, тебе не кажется, что нам необходимо кое-что обсудить?

— Не сейчас, Юра.

— Нет, именно сейчас. Извините. — Солов повысил голос. — Мы оставим вас на минуту.

Ему никто не ответил. Анна Сергеевна поднялась, погладила Ольгу по голове и взглянула на Солова. Ничего хорошего этот взгляд Юрию Михайловичу не сулил. Он покраснел, взяв Соровскую под руку, еще раз извинился и отошел с ней в сторону.

Молчание за столом действовало на Дейна угнетающе. Он мог понять, почему молчат Сергей и Ольга. Узнать о смерти отца, тут у кого хочешь язык отнимется. Но вот почему молчит он, Дейн? Он многое может сказать этим людям. Но он не мог начать разговор и корил себя за это… Горе, — как чаша вина, и надо испить его до дна. Пережить первые минуты трагического известия порой самое трудное. Никакие слова не помогут.

Ольга больше не плакала. Она уставилась в одну точку. Ее мысли, словно мотыльки в ночи, хаотически летающие в безлунную ночь вокруг горящей лампочки, кружились вокруг слов: «Папа умер!» Все теряло смысл. Нет больше ни одной ниточки, связывающей ее с Россией. «Папа умер?!» Ее надежды, планы, мечты вдруг превратились в песок, струйкой убегавший сквозь пальцы. И ни одной песчинки невозможно остановить. «Папа умер…» Все блекло, бледнело, тускнело перед этим. Путешествия, новые страны, знакомства перестали быть для нее чем-то значимым. Ей и так все это казалось каким-то ненастоящим, как будто она смотрит спектакль и все ждет, когда же окончится представление и начнется настоящая жизнь. А теперь и вовсе все затянулось туманом. «Папа умер!»

Словно прочитав ее мысли, Сергей прервал молчание.

— Отец умер. — Он достал сигарету и все никак не мог ее прикурить. Роберт помог ему. — Благодарю… Значит, теперь нам предстоит все решать самим.

— Примите мои сочувствия, — наконец смог выговорить Дейн.

— Спасибо… Как к вам попало это письмо?

— Я являюсь представителем «Саутенд Сити Банк». Ваш отец поддерживал с нами тесную связь на протяжении многих лет…

— Да, и в вашем банке должны быть счета на наши имена… Антон работает на вас?

— О, ваш брат делает удивительную карьеру. Перед самым моим отъездом он был назначен управляющим отделом внешних операций.

Сергей кисло усмехнулся.

— Карьеру делает? Он всегда добивался своих целей. А что заставило вас, господин Дейн, разыскать меня и сестру? Извините, но я не поверю, что вы оказались настолько сентиментальным, что поддались желанию сообщить нам об этом печальном факте.

— Видите ли, мистер Ричард Говард, глава банка, был знаком с вашим отцом, и то, что Антон работает в нашем банке, является тому подтверждением. Именно мистеру Говарду были адресованы письма вашего отца. В одном из них он просил мистера Говарда позаботиться о вас… Я здесь для того, чтобы помочь вам. Что вы хотите? Денег? Мистер Говард переведет с ваших счетов любые суммы в любой банк. — Это было опасное предложение. Но Говард был великолепным психологом. Он заранее предполагал, какой ответ даст Сергей, и потому разрешил Дейну сделать это предложение. — Вы только скажите, и мы это устроим.

— Незачем. Ваш банк нас вполне устраивает. Да и Антон, как никто другой, может с пользой распорядиться семейным капиталом… Хотя… — Дейн весь напрягся. — Мне потребуется определенная сумма… — Заметив напряжение Дейна, Сергей поспешил его успокоить. — Не беспокойтесь, капитал Ольги останется неприкосновенным. Мне нужны деньги только с моего счета.

— Что ты задумал? — Спросила Ольга безразлично.

— Ничего страшного. — Усмехнулся Сергей. Он посмотрел на полный бокал светлого вина и покачал головой. — Я тебе потом все объясню. Завтра надо первым делом заказать панихиду по отцу.

— Юра, что ты хочешь от меня? — Соровская нервничала.

Солов льстил себе, предполагая, что именно он является причиной беспокойства Анны Сергеевны. На самом деле Анну Сергеевну разбирало любопытство. О чем Дейн будет говорить с Раженскими? Она чувствовала, что речь пойдет о деньгах, и не хотела пропустить подробностей. А этот Солов… мешает!

— Послушай меня, Анна! Ты должна вернуться ко мне! Все может быть по-другому, поверь.

— Как «по-другому»? Юра, милый, пойми, я не хочу возвращаться в прежнюю жизнь. Кто я? Актриса, время которой уходит. Что значат все эти премьеры, закулисные интриги, фуршеты? Ни-че-го! Это не Россия. В Севастополе я была первой, примой! Ах, какие это были времена! Сколько поклонников, сколько цветов! Ты помнишь? А здесь? Все временно. А я хочу стабильности, уважения, денег, в конце концов! Сколько таких как я, нынче в Париже? Тысячи! И все мечтают о сцене, о славе. И все мы здесь — чу-жи-е!

— Хорошо, брось театр, брось Париж! Поедем со мной!

— Бросить Париж?! — Изумилась Соровская, а потом устало добавила: — Уехать с тобой? Куда, Юра?

— Не знаю. В Англию, в Америку. Да куда угодно! Туда, где ты забудешь все!

— Никуда я с тобою не поеду. У тебя нет денег.

Солов отпрянул от нее.

Вот значит как, нет денег?! И это — главное для нее?! Куда катится этот чертов мир?!

Он схватил ее за руку, притянул к себе. Анна Сергеевна побледнела.

— Нет денег?! — Прошептал он. — Это для тебя так важно, да? Я найду деньги, и тогда мы посмотрим! — Он резко повернулся и выскочил из кафе. Анна Сергеевна перевела дух и вернулась к Раженским.

— Юрий Михайлович извиняется, что покинул нас. Вы что-нибудь решили?

— Завтра надо справить панихиду по отцу. Вы поможете нам?

— Конечно, Оленька, конечно помогу.

Глава 3

Тот, кто не видит, как меняются декорации, кто не умеет или не хочет почувствовать острия тысячи иголок, имя которым мгновения, кто не в силах осознать, что нет ничего постоянного, тот обречен ничему не удивляться, оставаясь тенью чего-то невостребованного жизнью.

Начиная с 1918-го, каждый год становился историческим для России.

1922 — образование СССР.

1924 — смерть Ленина, и начало бескомпромиссной партийной борьбы между Сталиным и Троцким.

На идеи Троцкого ставится клеймо мелкобуржуазного уклона.

В эти годы подвергся резкой критике и гонениям НЭП.

1925 — Сталин у власти. Начало коллективизации и репрессий.

Троцкий проиграл! Этот человек, со множеством недостатков и достоинств, великолепный оратор, один из создателей Красной Армии, не смог противостоять изворотливому и хитрому уму Сталина.

В 1927 году Троцкого исключат из партии и вышлют сначала в Алма-Ату, а чуть позже за границу.

Сталин боялся этого человека, быть может, единственного, к кому он испытывал это чувство.

А в Европе в эти годы происходил расцвет русской эмиграции. Многие наконец-то поняли: у новой России нет пути назад! Надежда вернуться превращалась в ностальгию.

* * *

Англия 1925 год.

Через год после известия о смерти отца, Антон женился. Ричард Говард согласился на брак своей племянницы, Алисы Дейн, и дал ей в приданое небольшое поместье в восьми километрах к востоку от Саутенд-он-Си, куда молодожены и переехали.

Миссис Дортфал была счастлива, но переезд Антона ее огорчал.

— Не забывайте меня, Энтони, — сказала она на прощание. — Заезжайте в гости, я всегда буду рада вам.

Тут она всплакнула, и Алисе пришлось ее успокаивать.

Поместье находилось недалеко от мыса. По вечерам, когда прилив гнал волны обратно в Темзу, бриз с Северного моря шумел в красивом саду.

Алиса тут же принялась хозяйничать в доме. Все ей было внове. Она радовалась каждой мелочи как дитя. Домашние заботы ее не угнетали. Она даже смогла найти время в плотном распорядке дня для посещения женского клуба.

А по вечерам… Ах, эти вечера!

В банке дела Антона шли в гору. Говард, получивший в распоряжение основной капитал семьи Раженских, мог вздохнуть свободно. Начало Великой Депрессии в США, грозившей затронуть земли Альбиона, теперь не внушало ему серьезных опасений.

Небольшая размолвка между Робертом Дейном и Антоном растаяла, не оставив после себя и следа. Это произошло сразу после возвращения Дейна из загадочной поездки в Европу.

Но за этим, вполне благополучным фасадом скрывались темные пятна. Как бы удачно не складывались обстоятельства в жизни Антона, было еще одно, не дававшее покоя его мыслям. Брат и сестра. Он не знал, где они. Через некоторое время после возвращения Дейна, Говард перевел куда-то большую часть денег со счета Сергея. Это обеспокоило Антона. Утверждение Говарда, что таково желание самого Сергея, только усилило обеспокоенность. Почему Сергей не обратился непосредственно к нему? Что заставило брата так поступить, и почему он не пишет? По поводу этого можно было обратиться к самому Говарду, но вряд ли он нарушит конфиденциальность банковских операций. Да и гордость Антона не позволяла ему задавать подобные вопросы. Если Сергей посчитал нужным не посвящать брата в свои дела, — так тому и быть.

Такие размышления не успокаивали. Все чаще Антон думал о том, что все могло бы быть иначе, если бы не…

«Если бы не»… Оно живет незаметной серенькой тенью в нашей жизни, выходя на свет в не самые лучшие моменты оной. «Если бы все могло быть иначе!» Оно приносит елей нашей измученной душе, заставляя жить в никчемных сожалениях и лживой надежде. Что толку говорить о том, что могло бы БЫТЬ, но не ЕСТЬ?

Но слаб человек, и душа его нуждается в подобном самообмане. Это мостик между реальностью и тайными желаниями души. Разница между потенциальными возможностями человека и спросом, предлагаемым жизнью. Чаще всего мир отделывается молчанием, не замечая потенциал человека. И тогда нам кажется, что неровности мира начинают нас раздражать и давить. Но ведь это происходит только тогда, когда мы САМИ становимся неровными по отношению к миру. Когда мы начинаем под него подстраиваться, извиваясь всем своим существом, лишь бы быть в гармонии с окружающим!

Чушь! Неровности мира, естественные в своей сути, имеют размер горошины. Мы же выращиваем их до размеров горы. Когда происходит подобное, начинаем сожалеть: — «ах, если бы все было иначе…»

Для чего? Ради уюта?! Пребывать в своем маленьком удушливом мирке, дрожа от страха, что кто-то проникнет в него как враг, или и того хуже — как друг, это ли уют?! Да и нужен ли он тем, кто сам дошел до черты?

Если бы не…

Переживаниям мужа Алиса не придавала значения. Они были не столь явно видны, пока однажды Роберт не привлёк ее внимание, указав на некую странность.

Был долгий декабрьский вечер. Распорядившись по поводу ужина, Алиса с нетерпением ожидала гостей. Муж позвонил с работы после обеда и сказал, что сегодня вернется чуть позже обычного и с гостями. На вопрос жены, кто же именно будет в числе приглашенных, он рассмеялся. Ответил, что это сюрприз. Алисе ничего не оставалось, кроме как гадать, кто же их сегодня посетит.

Обычно к шести вечера Антон был уже дома. Но вот часы пробили семь, а его все не было. Алиса не волновалась, — муж предупредил, значит, ничего серьезного не случилось. В половине восьмого, когда она все же начала нервничать, во дворе раздался шум подъехавших автомобилей. Алиса оказалась у дверей раньше прислуги.

— Разве так можно?! — Напустилась она на мужа. — Ты предупредил, что задержишься, но не настолько!

— Успокойся, милая, принимай гостей!

Антон уступил дорогу и Алиса воскликнула:

— Боже, Роберт! О, и дядя тут! И как это вам взбрело в голову навестить свою племянницу? — Она улыбнулась гостям.

Говард обнял Алису.

— Это все твой муж. Он целый месяц уговаривал меня приехать.

— А мне ничего не говорил. — Алиса взглянула на мужа.

Сюрприз Антона удался. С самой свадьбы она не видела Говарда. Роберт тоже не часто навещал сестру. Этот визит оказался как нельзя кстати.

— Джентльмены, прошу вас. Алиса, как насчет горячего чая? Мы немного озябли.

— Не волнуйся, сейчас все будет. Поли, — она обратилась к служанке, — прими одежду, и распорядись на кухне, чтобы подавали.

После ужина, за которым Алисе немного взгрустнулось, ибо мужчины кроме как о банковских делах больше ни о чем не говорили, все устроились в большой гостиной.

Говард сидел в кресле у камина, курил сигару, потягивал глинтвейн, который превосходно умела готовить его племянница. Роберт и Алиса играли в бридж. Антон расположился на диване. Разговор шел неторопливо.

— Вы не замечали, что каждое время года определяет свой темп жизни? — Роберт сдал карты. — Я не говорю о больших городах. Там вечно все куда-то спешат. А вот в провинции все иначе.

— Ты о чем? — Сонно спросил Говард.

— О психологии, дядя, — ответила Алиса. — Роберт в последнее время стал увлекаться психологией.

— Вы не понимаете. Вот вам простой пример, — зима. Мало того, что природа свернула свой рост, так и время само стало идти по-другому.

— Это слишком! — Говард наклонился к камину и стряхнул пепел с сигары. — Не хочешь ли ты сказать, что минута летом короче минуты зимой? Это абсурд!

— Я не об этом.

— А о чем же?

— О жизни. О темпе жизни. Летом, когда все вокруг полно цвета и солнца, сама жизнь ступает изо дня в день, не замечая коротких вечеров. А зимой… Зимой и вечера длиннее, и день какой-то неторопливый, ленивый. Но — поспешил оговориться Роберт, — это видно только в провинции.

— Все зависит от восприятия. — Алиса бросила карты и поудобнее устроилась в кресле. — Каждый обо всем судит по-своему.

— Но согласитесь, — не унимался Роберт, — что летом все же лучше, чем зимой!

— А я люблю зиму. — Антон закурил. — Все мое детство воспринимается сейчас лишь с двумя крайностями. Зима в Москве, лето — на даче под Петербургом.

— Зима в России — это наверное что-то ужасное. — Передернула плечами Алиса.

Зазвонил телефон. Антон поднялся.

— Ты куда? Поли ответит.

— Я сам.

Когда Антон вышел, Роберт наклонился к сестре.

— Он часто думает о России.

— Я это понимаю. Он там родился.

— Ты не понимаешь. Россия для него не просто место, где он родился, хотя это и немаловажно. Россия — прежде всего его семья.

— Какая семья? Его отец умер.

— Живы брат и сестра. Он беспокоится о них.

— Кажется, они в Европе.

— Это ничего не меняет. — Роберт понизил голос. — Дядя мне как-то говорил, что Антон за последние семь-восемь месяцев несколько раз справлялся у него о своих родных. И не важно, что они не в России, думая о них, он думает о родине.

— Причем тут дядя? — Не поняла Алиса.

— Не знаю. — Роберт замялся. — Счета родных Антона в нашем банке, и он, наверное, хотел узнать, не снимались ли с них деньги.

— А что дядя?

— Ничего. После того, как твой муж передал право на распоряжение капиталом своей семьи, информация об этих счетах стала ему недоступна. А у Говарда и так полно дел, чтобы помнить о каких-то счетах.

— Что-то я тебя не пойму, Роберт. Дядя ничего не сказал Антону?

— А что он может сказать? Конфиденциальность подобной информации гарантирована в нашем банке любому клиенту. И это правило никто не может нарушить. И уж тем более сам Говард!

— А ты… Ты что-нибудь знаешь?

Роберт на минуту замолчал. Алиса выжидающе на него смотрела.

— Нет.

— А если я сама спрошу у дяди?

— Тебе не стоит этого делать! — Испугался Роберт. — Он все равно ничего не скажет. Да и ни к чему это.

То, что Роберт ей солгал, Алиса почувствовала сразу. Для нее это было новое, неприятное ощущение. Она даже мысли не допускала, что Роберт может солгать. Но… Видимо, за спиною ее мужа в банке происходит нечто, что заставляет людей поступать не так, как они хотят сами.

Роберт солгал! Бог с ним… Но дядя! В эту минуту она осознала, что никогда не понимала Говарда по-настоящему. Все его поступки, дела, вдруг оказались для нее не кристально чистыми и понятными, а затянутыми серой мглой. Мотивы, побуждающие Говарда вести себя так или иначе, и вовсе перестали быть различимы. И в новом свете она увидела свою свадьбу…

Что там говорил Роберт о контроле над капиталом семьи Раженских? Уж не сделку ли заключил ее дядя с Антоном?!

Ужас от этой мысли холодком пробежал по ее спине. Она любила мужа и была уверена, что муж тоже ее любит. Но если ее подозрения имеют под собою почву, то, как посмел Говард превращать ее чувства в предмет торга?!

Алиса посмотрела на Говарда. Он уже допил глинтвейн, от сигары его остался небольшой окурок. В кресле у камина он всем своим видом выражал такое удовольствие, что Алиса в ту же секунду отмахнулась от своих мыслей. Говард был похож на сытого гнома, за день уставшего, а теперь, после ужина, полностью отдавшегося блаженству дремы.

Вернулся Антон. На взгляд Роберта он ответил:

— Мартин Ренинг.

И тут же в Говарде произошла резкая перемена. Сытый гном исчез. Его место занял финансист.

— Что он хотел? — Роберт откинулся на спинку кресла.

— Сказал, — Антон обратился к Говарду, — что бумаги, которые вы просили подготовить, готовы.

— Ох, уж этот Ренинг, не мог подождать до утра, — заворчал Говард и поднялся из кресла. — Прости меня, Алиса. Но дела, сама понимаешь.

Видя, что Говард засобирался, Роберт тоже решил проститься.

— Вы в Лондон? — Спросил он Говарда и, получив утвердительный ответ, обратился к Алисе: — Ужин был превосходен, сестра.

— Может, все-таки останетесь? — Скорее из вежливости спросила Алиса. — Ночь на дворе.

— Спасибо, дорогая, но Ренинг такой человек, что если я ему не позвоню сейчас и не скажу, что еду, он будет звонить сюда всю ночь. Исправный малый этот Ренинг…

Позвонив и одевшись, Говард обернулся на пороге.

— Я жду вас послезавтра в одиннадцать утра, — сказал он Антону, поцеловал Алису в щеку и вышел.

Роберт пожал руку Антона.

— В Лондоне увидимся. Пока, Алиса.

Антон стоял в дверях, пока не загудел мотор машины, потом закрыл двери и обратился к Поли:

— На сегодня все, вы можете отдыхать.

Он взял Алису под руку, и они поднялись на второй этаж, где располагалась спальня и небольшая библиотека.

— Выпьешь чаю?

— Спасибо, не хочу. Ужин был великолепен, ты у меня умница.

В библиотеке Антон наполнил два бокала хересом, подал один жене и уселся за письменный стол. Алиса прошлась вдоль стеллажей, разглядывая корешки толстенных томов, и остановилась у окна.

— Я хочу тебя кое о чем спросить, — начала она. — Перед нашей свадьбой у тебя не было никакого разговора с Говардом?

Антон отвлекся от бумаг, разложенных на столе, и посмотрел на жену. На фоне окна, в которое пробивался мутный свет фонаря сквозь тысячи падающих снежинок, ее силуэт виделся ему волшебным чудом, чем-то неземным, но до боли родным и близким. Он поднялся, обнял ее за плечи.

— Что тебя тревожит?

Алиса повела плечами, освобождаясь от его объятий.

— Ты с Говардом о чем-то договаривался?

— О чем, милая? Я не понимаю.

— Не знаю. О деньгах твоей семьи, например.

— Почему тебя это интересует? — Спросил Антон.

— Потому что я тоже теперь твоя семья! Почему дядя так легко согласился на наш брак? На него это так не похоже.

— Мы любим друг друга, разве это не веская причина? И почему именно теперь, три года спустя, тебя так волнует этот вопрос?

Алиса отвернулась от мужа.

— Просто мне кажется, что тебя иногда волнует нечто большее, нежели наша семейная жизнь.

— Это не так! — Резко ответил Антон. — У тебя нет повода так думать.

— Есть! Все, что касается тебя, мне небезразлично! Сегодня мне показался странным тот факт, что сразу после нашей свадьбы Говард получил контроль над состоянием твоей семьи!

— Не контроль.

— Мне не важно! — Вспылила Алиса. — От других я узнаю, что ты пытаешься найти брата и сестру…

— Разве в этом есть что-то плохое?

— Нет… Я не это имела ввиду… Почему ты мне ничего не говоришь?

— Это мое дело, и я никого не хочу в него впутывать!

— Ты передал право на использование денег твоей семьи Говарду, а взамен получил меня? Это меня касается?! А теперь ты устроил поиски своих родных! Назревает еще какая-то сделка?!

— Замолчи! — Антон схватил жену за плечи и развернул ее к себе лицом.

— И не подумаю! — Она наотмашь ударила его по лицу.

Антон отпустил ее.

— Ты ничего не понимаешь.

— Так объясни мне!

Он покачал головой.

Кто наговорил ей такую чепуху? Говард?! Роберт?! Нет. Роберт вряд ли способен на такое.

— Иди спать. Сейчас не время для таких разговоров.

Антон тяжело опустился на стул. Алиса допила вино и направилась к дверям. На пороге она обернулась:

— Я была сегодня утром у врача. У нас будет ребенок. — И хлопнула дверью…

Садясь в машину, Говард улыбался. Молодец Ренинг! Не много же времени потребовалось ему. Отличное качество управляющего, умевшего всегда подготовить все необходимое за короткий срок, не раз позволяло Говарду вести свои дела с большим успехом, нежели можно было ожидать. Ворчание по поводу его звонка — это лишь так, для вежливости, чтобы не обидеть Алису. К тому же он сам просил Ренинга звонить, как только все будет готово.

— Вот что, Роберт, послезавтра ты тоже должен присутствовать при моем разговоре с Антоном. Надеюсь, у тебя нет срочных дел? Вот и отлично!

* * *

Франция. 1923 — 1925 года.

Отъезд брата в Париж не тревожил Ольгу. Так повелось, что два раза в год он уезжал и все домашние дела, а так же дела на производстве, ложились на нее. Сначала это было трудно, грустно, утомительно для молодой девушки. Потом она даже полюбила это время, воспринимая его как своеобразные каникулы, когда можно побыть одной.

Идея Сергея, которая несколько лет назад показалась ей нереальной и потому не достойной серьезных размышлений, на самом деле оказалась вполне разумной. Когда брат впервые сказал ей, что хочет заняться производством вина, она долго смеялась, не представляя его, да и себя тоже, в роли знатоков этого дела. Ольга и подумать не могла, что у Сергея хватит терпения и знаний. И уж тем более получать от этого удовольствие… Помилуй бог!

Ах, как она ошибалась! Брат оказался настолько захвачен этой идеей, что отдал всю свою энергию, весь свой энтузиазм, казалось бы, безнадежному делу.

Когда Сергей приобрел в собственность несколько заброшенных виноградников на западном берегу Креза, недалеко от Ле-Блана, никто не сказал бы, что они сделали удачное капиталовложение…

Первый год ушел на ремонт дома и небольшого заводика по переработке винограда, на приведение в порядок заброшенных виноградников, на реставрацию оросительной системы, и еще многое и многое требовалось восстановить, отремонтировать и даже построить заново…

В расположенной неподалеку маленькой деревушке, какой может быть только французская деревня, живущая своими заботами, изредка почитывающая столичные газеты за стаканчиком превосходного красного, Сергею повезло найти нескольких опытных виноделов. Самый старший из них, пятидесятилетний Жерар Дирен, оказался на редкость милым человеком в общении, и строгим, неприступным, когда речь заходила о производстве вина. Вот он-то и стал ключевой фигурой в деле возрождения заброшенных виноградников.

В первое свое посещение Раженских Жерар только головой качал.

— Господи… До чего все разрушено! А вы знаете, мсье, что на этом заводе работали и мой дед, и мой отец… Да и я частенько, будучи мальчишкой, не раз участвовал в сборе винограда, да! Но потом прежние хозяева забросили это дело. Виноградник запустили… А ведь он этого не прощает. Каждая лоза, каждая кисть винограда — все понимают и все помнят. В каждой ягоде отсвечивается труд и любовь. Да… Так вы, значит, хотите все это поднять? Эх-хо-хо…

— Я понимаю, что одному мне это не под силу. — Сергей держал Ольгу за руку и чувствовал, как ее пальцы все сильнее сжимают его ладонь. — Вот потому мне и нужны такие люди как вы. Знающие эту землю, любящие ее, корнями вросшие.

— Да-а, — многозначительно протянул Жерар. — А платить как будете? — На его губах проявилась лукавая улыбка.

— Не обещаю, что много. — Ольга еще сильнее сдавила руку Сергея. — Большая часть средств ушла на приобретение шато. Остались деньги на ремонт и на небольшое жалование рабочим в течение полутора лет. Но когда все заработает…

— Ну-у, когда все заработает, тогда и посмотрим, — перебил Жерар. — Что ж, мсье, я согласен. И должен вам сказать, что лучшего винодела вам здесь не найти!

И пошло, поехало!.. И чего только не было сделано! Пока Дирен и люди, которых он сам нанял, приводили в порядок виноградники и завод, Сергей собрал всю имевшуюся в Ле-Блане литературу по производству вина. Дело затягивало его, он вечерами зачитывался трактатами о вине, как современных исследователей, так и авторов эпохи Римской империи.

Ольга с улыбкой наблюдала происходящие в нем изменения, когда из восторженного мальчишки он превращался в зрелого мужчину.

Больше всего Сергея томило ожидание ни с чем не сравнимого чувства удовлетворения при виде результатов своих трудов. Будь то раннее утро, полдень или вечер, Сергея всегда можно было найти на виноградниках. Жерар объяснял ему все, — какой сорт винограда идет на то или иное вино, когда лозу надо подрезать, когда следует начинать сбор урожая, что делать, если вдруг засуха или проливные дожди. Как бороться с болезнями винограда, и почему перед отжимом никогда не следует его мыть. Все эти тонкости кружили голову Сергея. Он не раз благодарил господа и судьбу за то, что встретил Жерара.

— А вот это ничем не заменить! — Как-то заметил Жерар и указал на семь десятков дубовых бочек, огромных, пузатых, важно лежащих в полумраке погребов. Каждая бочка была больше человека в несколько раз, и оттого они все чудились Сергею выходцами из какого-то другого мира. — Они и виноград — основа вина! Старый дуб, он как муж вину. С ним оно расцветает, зреет, набирает аромат и букет.

От этих слов Сергея переполняла гордость.

Четыре года и почти все сбережения Сергея принесли наконец-то результат. Он не мог еще похвастать коллекционными сортами вин, для этого требуется время. Но в его подвалах уже зрело хорошее вино.

Жерар, ставший управляющим производства, улыбался в бороду, глядя, как Сергей при каждом осмотре прикасался руками к бочкам, словно любящий отец к единственному ребенку, как он наклонял голову, поднявшись на самый верх, под потолок погреба, и прислушивался — не шепнет ли ему что-то дух вина…

Все это время рядом с Сергеем была Ольга. Легкой тенью за его спиной, она являлась его опорой, поддерживала в минуты огорчения и радовалась при каждой удаче. Ее присутствие не всегда ощущалось Сергеем. Первые два года она не проявляла особого интереса к делам на виноградниках. Сергей списывал это на тоску по отцу и России. Именно поэтому он не возражал против ее переписки с Анной Сергеевной Соровской.

(Мадам Соровская приезжала к ним в гости два раза. И каждый раз высказывала свое восхищение увиденным. Уезжая, она просила Ольгу приехать к ней в Париж.)

Жерар, вот кто смог вовлечь Ольгу в дела, и Сергей был ему за это благодарен. Как только степенная фигура Жерара, напоминавшая Ольге русских деревенских мужиков с их неспешным укладом жизни, появлялась у Раженских в доме, сама атмосфера сразу наполнялась спокойствием и добродушием. Дирен часами мог говорить о вине. Его разговоры и размышления заставили Ольгу сначала с юмором, а потом и всерьез заинтересоваться происходящим. Сергей был рад такому повороту событий. С грустью смотрел он, как Ольга потчевала Жерара чаем и блинами, которые не доверяла готовить прислуге, и как Жерар деловито кашлял после каждого горячего глотка и разводил руками в восторге от блинов с малиновым вареньем. Ольга, юная Ольга, девочка с заплаканными глазами, превратилась за эти годы в прекрасную молодую женщину. Лишь в глазах ее, если очень присмотреться, можно было уловить тень печали, которую невозможно изгнать и пережить.

Поездки Сергея в Париж были обусловлены делами. Как правило, он уезжал перед сбором урожая и еще раз весной, когда в Париже устанавливалась определенная квота производства вина для множества производителей, работающих как на внутренний рынок, так и на внешний. Оставляя сестру, Сергей всегда чувствовал угрызения совести. Сколько раз он обещал взять ее с собой и никогда не выполнял обещанное. Ольга не обижалась и в последнее время даже не говорила об этом. Но Сергей чувствовал ее невысказанную просьбу. И вновь он твердил про себя на перроне вокзала в Туре, куда из Ле-Блана добирался на машине, что в следующий раз все будет иначе и сестра сможет поехать с ним.

— Приглядите за сестрой. — Сергей пожал руку Жерара. — Я постараюсь задержаться не очень долго.

— Обязательно. — Жерар достал из жилетки часы, сверил их с вокзальными. — Не забудьте про пресса, мсье, а о сестре не беспокойтесь. Не впервой.

Сергей кивнул.

Подали поезд. Народ оживился. Толпа, растянутая по перрону, зашевелилась. Сергей поспешил к своему вагону.

В купе находились два человека. Сергей извинился, что его появление прервало их беседу, разложил свой небольшой багаж и уселся у окна. Раздался гудок, пассажиров качнуло, поезд тронулся.

— Еще часа два-три и мы будем в Орлеане. Поезд там стоит пятнадцать минут, этого времени вполне хватит, чтобы выйти и купить газеты. — Один из пассажиров встал, протянул руку к полке над головой Сергея и взял несколько газет трехдневной давности. — Вы не возражаете, мсье?

— Пожалуйста. Вы русские? — Полуутвердительный вопрос Сергея застал врасплох его соседей по купе. Он поспешил добавить: — Я тоже.

— О, очень приятно! — Перешел на русский тот, что был старше. — Позвольте представиться, Андреев Петр Евгеньевич. Мой сын Александр.

— Раженский, Сергей Петрович.

— Как вы догадались, что мы русские? — спросил сын.

— По акценту.

— Не задавай мсье глупых вопросов, Александр! Извините его, он еще так молод.

Сергей улыбнулся. На вид Александру было лет двадцать, и беспокойство его отца было напрасным.

— Я думал, что все русские сейчас в Париже. — Александр не обратил никакого внимания на замечание отца. — Франция большая, но почему-то именно в Париже наших соотечественников больше всего!

— Не говори глупостей! Мсье сел в поезд в Туре, значит, он не из Парижа. Я ведь прав?

— Да, я с сестрой обосновался в Ле-Блане. Мы единственные русские в округе, и я тоже немного удивлен нашей встречей.

— Я вас понимаю. Париж не Москва, на всех не хватит. — Эти слова неприятно отозвались в душе Сергея. — Вы тоже молоды, но не в пример некоторым, — Андреев бросил взгляд на сына, — выбрали провинцию. У вас там родственники?

— Я же сказал, мы с сестрою там совершенно одни.

— Ах да, простите… Но что же вас держит?

— Дело. — Сергею расхотелось говорить с ними.

Но Андреева уже было не остановить.

— Дело! Ты слышишь, Александр! Дело! Вот в этом суть. Хоть и на чужбине, но русские смогут выжить. Сколько нас осталось без крова после революции, скольких русских было вынуждено оставить Россию! Казалось бы, весь вышел запас терпения, и нету больше русского народа! А вот и нет! Нате-ка, выкусите, господа большевики! Что нам теперь Россия?! Париж, Лондон, Вена… Европа, цивилизация! А в России ныне что? Нет, вы знаете, молодой человек, что теперь в России?! Бардак…

— Ты не прав, отец. Газеты пишут, что Советы объединились. Их республики теперь составляют Союз.

— Чушь все это! Батрак должен пахать, а не управлять государством! Большевики! Да кто они такие?! Все сломали, выжгли, разорили…

— Они теперь хозяева, — спокойно заметил Сергей.

— Тут вы правы. — Петр Евгеньевич перевел дух.

Его слова совсем не нравились Сергею. Как можно так говорить о Родине? Пусть там сейчас другие порядки, другая власть, но ведь там РУССКИЕ! Там народ.

— Большевики захватили власть. Но что они сделали?! Храмы разорили, ну как же, они же атеисты! А в этих храмах история страны, нации! Всех расстреляли, всех… Колчака казнили… — Андреев достал платок и вытер глаза. Тут Сергей понял, кто перед ним. Этот человек жил и живет лишь прошлым. Гордиться историей отчизны — это одно дело. Но упиваться сожалением, жить этим чувством, лелея в душе ненависть — совсем другое! Нет в этом патриотизма.

Сергей уставился в окно. Что ему эти люди?! Их надежды, чаяния, мечты — все связано ненавистью и сожалением. Они одиноки.

Как, впрочем, и он сам.

Как в пустыне, где тысячи песчинок сплочены в гигантский символ отречения.

Противостояние.

Если нет в мире солнца, то следует научиться жить без него. И в ночи есть тысячи звезд. Надо лишь выбрать, как это ни страшно, свой светильник.

Разве мы сами не являемся носителями света?!

Противостояние.

Ничтожны мы перед пустыней, которую сами и создали. Не перешагнуть через собственные пески. Можно лишь изменить их, огромным трудом превратить в цветущие сады. Но не многим дано. А если не переступить — значит, нет ничего СВЕРХ! Вот она, причина НЕНАВИСТИ! Вот чем живут эти люди.

Не понимают они, что если есть причина ненависти, то обязательно должна быть причина ЛЮБВИ! И может в этом смысл пустыни, — научить человека любить?!

Нет, думал Сергей, глядя на проплывающие за окном пейзажи, в одиночестве скорее научишься ненавидеть. Вот как они, эти двое.

Каково бы ни было назначение одиночества, нет в нем ничего положительного. Даже тех печальна судьба, кто в одиночестве достиг вершин и, возгордясь, возомнил себя богом. Не с кем им поделиться познанным, печалью, радостью, истиной в конце концов. Есть лишь возможность презирать тех, кто внизу. И коли поступишь так, — печальна судьба твоя, о одинокий! Ну а если вздумаешь нести свет свой и радость с вершины вниз — еще ужаснее судьба твоя, о безумный! Ждет тебя крест страстей человеческих. Зависть и ненависть! Но может ли это остановить сердце, измученное одиночеством, полное новым и неизведанным, и горящее желанием поделиться?!

Задать бы этот вопрос тому, в ком горит этот огонь.

Сергей посмотрел на попутчиков. Они уткнулись в газеты, словно и не было разговора.

Нет, эти не услышат вопроса.

В Орлеане Александр купил газет, как и просил отец.

— Не желаете?

Сергей отказался. Петр Евгеньевич хмыкнул, но ничего не сказал.

В Париже Сергей первым делом посетил Анну Сергеевну.

— Вы не представляете себе, Сережа, как я рада вас видеть! — Сергей передал ей два письма Ольги. Соровская взяла их, положила на столик, бросила взгляд в зеркало. — Время бежит. Вы знаете, а я скучала без вас. — Увидев смущение Сергея, она улыбнулась. — Не бойтесь, я не собираюсь вас соблазнять. Хотя… — Она расхохоталась. — Да перестаньте нервничать, Сережа! Лучше поухаживайте за мною…

Сергей подал ей фрукты.

— Благодарю. Как поживает ваша сестра? Она, наверное, стала очаровательной женщиной. Любите ее, Сережа. Вы даже не знаете, как это много значит для женщины. — Мадам Соровская вздохнула, надкусила яблоко. — Ну, рассказывайте, какие дела занесли вас сюда? Причина в ваших виноградниках?

— Вы правы. Кстати, позовите прислугу.

Анна Сергеевна позвала.

— Как звать? — Шепотом спросил Сергей.

— Люси, — также тихо ответила мадам Соровская.

— Люси, будьте любезны, там, в передней стоит бутылка вина, подайте нам.

— Это сюрприз? — Анна Сергеевна взяла Сергея за руку.

Люси вернулась с бутылкой.

— Да. Вот, попробуйте.

Сергей налил вино и подал фужер, держа его за тонкую ножку, Анне Сергеевне.

— Восхитительный вкус… Из ваших виноградников?

— Да. Оно молодо, но уже чувствуется букет.

— Вы правы. — Мадам Соровская еще раз пригубила вино. — Я рада за вас. А у меня все по-прежнему. Кстати, вы ничего не слышали про Юрия Михайловича?

— Вы имеете в виду Солова?

— Да.

— Нет. А что, с ним что-то случилось?

— Не знаю… Ладно, оставим это. Вы мне так ничего и не рассказали.

— А что рассказывать? У нас все нормально. В прошлом году я решил немножко модернизировать завод. Ничего не вышло. Но в этом году, думаю, все получится. Нужны новые пресса… Но вам, наверное, это не интересно.

— Напротив, я довольна, что у вас все получается. Вы так и горите жаждой действия. Это хорошо. А у меня одни неудачи. Да, да, представьте себе. Конечно, в театре дела идут неплохо, я, знаете ли, оказалась хорошим организатором. Но вот на сцене… Уже не то! И не успокаивайте меня, ничего не говорите. Я не хочу, чтобы вы мне льстили! — Анна Сергеевна вновь подняла фужер и, вдруг улыбнувшись, продолжила: — А впрочем… льстите мне. Я без этого жить не могу!

Время пролетело незаметно. Каждый день был заполнен встречами, разговорами, подписанием документов. Сергей смог договориться о поставке новых прессов, это позволяло освободить рабочих от тяжкого труда на ручных прессах и использовать их непосредственно на виноградниках, где их знания и опыт были так необходимы. К тому же, ему удалось ознакомиться с новыми методами в организации виноделия и лучше узнать своих конкурентов. Лишь об одном он сожалел, что не удалось подписать договор на поставку вина одному из крупнейших оптовиков. Мсье Жак Дешортан по достоинству оценил молодое вино Раженского, но высказал пожелание по поводу розлива.

— Я готов покупать у вас вино в бочках, но не хочу, чтобы ваше дело приносило вам убытки. А это незамедлительно произойдет, подпиши мы с вами договор сегодня. Постарайтесь наладить у себя розлив в бутылки. Тогда мы с вами побеседуем еще раз.

Предложение было заманчивым. Сергей не раз думал об этом, но, как всегда, вопрос упирался в нехватку средств. Надо было либо урезать жалование рабочих (на что он пойти никак не мог), либо искать деньги на стороне.

Ольга не раз предлагала ему воспользоваться своей частью капитала, но Сергей и думать об этом не хотел.

— Это твое приданое! И не смейся. Придет время и тебя тоже свяжут узы Гименея. А деньги — хорошие звенья этих уз!

— Ты стал рассуждать как Антон! — Смеялась Ольга, но склонить брата к согласию не могла…

* * *

Очередь к кассе была немногочисленна. Сергей закурил и огляделся. Разночинный народ неторопливо заполнял перрон. Кто-то обсуждал последние газетные новости, кто-то просто ждал своего поезда.

— Пожалуйста, один до Тура. — Он протянул деньги в кассу.

— Вы сказали в Тур, мсье?

Сергей обернулся. Стаявшая за ним девушка улыбалась.

— Да, мадмуазель.

— Вот славно! Вы знаете, я давно не была в тех местах. Наверное, лет семь. Если я попрошу вас об одной услуге, надеюсь, вы мне не откажете?

Конечно, хотел сказать Сергей, кто может отказать такой милой девушке?!

— Почему я?

— Что, простите?

Надо было срочно найти какие-то слова, удержать внимание девушки.

— Я хотел сказать, что, конечно, окажу вам услугу. Только можно узнать, в чем дело?

— Возьмите, мсье. — Кассир подал Сергею билет.

Он сделал шаг в сторону, девушка заняла его место.

— До Тура один. — И она снова посмотрела на Сергея. В ее глазах мерцал озорной огонек. — Спасибо. — Она взяла билет. — Ну вот, нам с вами ехать вместе.

— Очень рад. — Сергей замялся. — Чем могу помочь?

— Я не была в Туре очень долго. Знаете, как это бывает, провинциальная девчонка приехала в Париж и все забыла!.. Так вот, вы не могли бы быть моим сопровождающим, боюсь, я ничего там не узнаю.

— Конечно, мадмуазель…

— Катрин, Катрин Дорш.

— Раженский, Сергей Петрович.

— Вы русский?!

— Вас это удивляет?

— Нет, но… Хотя, какая разница. С вами мне будет спокойнее. Просто, меня удивило, что вы уезжаете из Парижа.

— Я вас понимаю. Но, видите ли, у меня пол Ле-Бланом свои виноградники.

— Под Ле-Бланом?! Вот удача! Вы можете удивиться, но мне как раз в Ле-Блан и надо! У меня там дядя живет. Ну, не совсем в городке, в деревне… — Катрин вдруг замолчала. Пристально вгляделась в Сергея. — Так вы русский? Дядя мне как-то писал про каких-то русских, купивших виноградники недалеко от деревни Шурле. Уж не вы ли это?

— Может быть. — Сергею импонировало внимание девушки. — Я не знаю в округе других русских.

— Вас сам бог послал мне! Я именно в эту деревню и еду! Серж, можно я вас так буду называть? Это же большая удача! А я думала, как мне добраться до Шурле…

Ее непосредственность и непринужденная легкость в общении обескураживали, волновали Сергея.

— … в Сорбонне. Представляете, какая это скука! Мне так домой захотелось! И я все бросила. Подумаешь, год не доучилась, ведь ничего страшного в этом нет. Зато дома… Дома всегда лучше, вы не находите?

— Что? Ах, дома… Да, дома всегда лучше.

Всю дорогу Катрин рассказывала Сергею про свою студенческую жизнь. Несмышленой девчонкой она приехала в Париж…

Париж! Магнит, который притягивает к себе все, что есть в человеке: чувства, страсти, желания. Но сказка оказалась фальшивой. За яркими огнями ресторанов, за роскошными фасадами особняков скрывалась другая правда парижской жизни: безработица, трущобы, проституция.

Денег, оставленных Катрин в наследство покойной матерью (ее смерть была той причиной, по которой Катрин решилась на этот безрассудный шаг), хватило на оплату трех лет обучения в Сорбонне.

И Катрин решила учиться. Лучшее, что она могла выбрать. Ее сверстницы украшали своим присутствием разные компании в кафешантанах и ночных ресторанах, работали модистками в ателье, рвались на сцену, в театр. Катрин постигала основы латыни и экономики.

— По началу все было интересно. И лекции, и профессора. Но чего-то не хватало. Я чувствовала — жизнь идет мимо! — Сергею было смешно и странно слышать это от двадцатидвухлетней девушки. — И я решила — все, хватит. Да и деньги кончились. Чтобы оплатить четвертый год обучения, мне пришлось идти работать в ателье мадам Дори. Это небольшое ателье, не далеко от Аустерлицкого моста, было самым поганым заведение, которое я когда-либо видела! Эти клиенты…

Сергей слушал Катрин, и ему казалось, что они знакомы вечность. В Париже в поезд сели совсем незнакомые люди, а в Туре вышли хорошие знакомые, один из которых знал о жизни другого почти все.

Как только Катрин спрыгнула с подножки поезда на перрон, она тут же бросилась в объятия человека, при виде которого Сергей испытал чувство изумления.

— Дядя! Дорогой, как долго я тебя не видела! Ты специально приехал меня встретить? Но как ты узнал? Я же не давала телеграмму!

Жерар смущенно улыбался Катрин и иногда поглядывал на Сергея, который неторопливо подходил к ним.

— Позволь, я тебе представлю, дядя, человека, о котором ты мне писал…

— Коти, Коти, помолчи. — Жерар протянул руку Сергею. — Извините ее, мсье. Она всегда была такой… несуразной!

Глаза Катрин округлились.

— Вы… знакомы?! — И ее лицо покрылось краской.

— Ваш дядя, Катрин, мой управляющий. Мне надо было сразу догадаться, чья вы племянница. Но Жерар никогда не говорил о вас.

— А что о ней говорить, мсье? Непутевая она. Бросила все, уехала. И сейчас тоже удивила. Ни телеграммы, ни письма. Как так можно, Коти?

Катрин прижалась к плечу Жерара.

— Все также ворчишь? Я так рада вернуться.

— Ну, вот что, мы еще не совсем приехали. Надо добраться до деревни засветло. Жерар, как там Ольга? — спросил Сергей.

— Ждет вас, — коротко ответил Жерар.

— Вот и отлично. Приглашаю вас сегодня на ужин. А о делах, Жерар, поговорим завтра.

Когда садились в машину, Катрин шепнула дяде на ухо:

— Кто такая Ольга?

Дядя лукаво посмотрел на племянницу.

— А что?

— Да нет, ничего.

— Не скрывай, тебе понравился мсье Раженский?

— Я его зову Серж.

— Да ну?! Раз так, то…

— Что, дядя? Не томи.

— Она его сестра.

Катрин вздохнула с облегчением. Сестра — не соперница.

Удивительно сознание женщин. Их интуиция зачастую превосходит логику мужчин. Потребовалось всего лишь несколько часов и вот, нате, скоропалительные выводы. Кто, скажите, может так резко изменить все в своем сознании?

Вот что важно: все строится вокруг чувства собственности. Поболтала с приятным молодым человеком пару часов и, готово, относишься к нему как к чему-то собственному. «У него кто-то есть?! Да как он смеет!» К каждой, кому он улыбнется, начинаешь испытывать чувство неприязни. Мало того, ревность вызывает все — прошлое, настоящее, будущее. Женщины. Много в них того, что способно свести мужчин с ума. Но и в мужчинах не мало того, что их оставляет без рассудка.

Нельзя сказать, что Катрин с самого начала стала испытывать к Сергею какие-то чувства. Да, молодой и красивый. Но это еще не повод… Или все же причина?! Да кто их разберет!

Одно верно, при упоминании имени Ольги, вся приятность от встречи с Раженским улетучилась, уступив место мгновенному разочарованию. Но кто согласится так просто отпустить чувство радости и удовлетворения?! Нет, за него будешь держаться, как утопающий за соломинку. Слова Жерара вернули Катрин к равновесию.

Глава 4

Англия. 1925 год.

Известие о беременности Алисы застало Говарда врасплох. В течение всей жизни он всегда все планировал, не позволяя разным неожиданностям что-либо менять в его планах. Четко сформулированные цели определяли каждый его шаг. В этом была половина его успехов. Цель — стержень жизни, вокруг которого свиваются все события. Без этого жизнь — хаос. Будучи человеком, не мыслящим себя вне того окружения, которое было обусловлено положением его высокого рода, Говард в тоже время четко сознавал, что цели общества не всегда созвучны тому, к чему стремится он сам.

Существует парадокс — люди, сплоченные не просто в толпу, а в общество, в эту основу государства, вдруг начинают верить в общие цели. Для Говарда это было непостижимо. Он прекрасно понимал, что без лидеров общество обречено. Но не видел никакой связи между этим фактом и тем, что лидеры во благо общества навязывают этому самому обществу СВОИ идеи и цели. Являясь выразителями настроений и пожеланий большинства, воплощая в себе надежду и пути достижения, лидеры все равно на каком-то этапе станут выдавать свои цели за общественные. В этом Говард был уверен. Потому никогда не увлекался ни политикой, ни социальной сферой. Личные цели — приоритет при любом стечении обстоятельств и при решении разных проблем. Путь достижения цели, в конце концов, становится строительством своего мира, в центре которого находится твое «я». Понимание этого помогло Говарду превратить небольшой банк отца в основу будущей финансовой империи, которую он не без оснований надеялся построить. Никогда он не позволял эмоциям влиять на ход этого строительства. Но новость о положении Алисы все же отвлекла его от насущных, каждодневных вопросов. Появление ребенка, событие столь радостное для многих, для него означало лишь одно — новые хлопоты. Ведь ребенок должен был стать наследником! В глубине души Говард ждал такого момента, он был неизбежен. Но когда он настал, Говард оказался… не готовым. По всем правам ребенок Алисы должен был наследовать все созданное Говардом. У Роберта детей пока не было, а если и будут в будущем, то они не смогут обладать тем, что самой природой дано ребенку Алисы. Он — первый!

Неплохо разбирающийся, судя по всему, в банковском деле Антон Раженский мог в будущем претендовать на место в совете директоров. Но главного кресла ему не видать. Он не крови Говардов. А вот его сын (Говард был уверен, у Алисы родится именно сын) вполне подходит для этого. Правда, есть еще Роберт, но это не такая уж большая проблема. Они с Антоном в совете директоров смогут создать ту силу, на которую впоследствии сможет опереться сын Алисы и Антона.

Такие размышления отодвинули на второй план все текущие дела. И Говард был несколько изумлен, когда ему позвонила секретарша и сообщила о назначенной встрече с Дейном и Раженским. С момента звонка Алисы прошли лишь сутки, а Говарду казалось, что перед глазами промчались годы. Он вновь вернулся к рассмотрению докладов Ренинга.

Мартин постарался. В Европе были выбраны несколько предприятий, нуждающихся в долгосрочных кредитах. «Саутенд Банк» был готов предоставить их. Говард рассчитывал на хорошее вложение капитала, не говоря уже о том, что два предприятия из выбранных с течением времени могли перейти в собственность банка.

Просматривая последнюю страницу одного из докладов Ренинга, Говард обратил внимание на небольшую приписку от руки. Тут же был вызван Ренинг.

— Что это? — Толстый палец Говарда уперся в листок. Ренинг надел очки и склонился над столом.

— Ах, это… Я хотел сказать вам об этом чуть позже.

— Ренинг, я не спрашиваю вас о том, когда вы хотели сообщить мне об этом. Мне интересно — что это?!

— Этот запрос пришел вчера… Одна компания по производству вина. Даже нее компания, а так, небольшое хозяйство.

— Вы же знаете, подобное не интересует наш банк. Нам нужны надежные капиталовложения. А производство вина — дело довольно хлопотное.

— Я понимаю вас, — перебил Говарда Ренинг и сразу побледнел. — Простите. Видите ли, вот в чем дело. Это производство молодое и перспективное. И к тому же, его владелец…

— Кто?

— Сергей Раженский.

Говард посмотрел на Ренинга. Тот весь сжался.

— Продолжайте. — Говард опустил взгляд на листок.

— Раженский просит кредит. Свой счет он закрыл несколько лет назад…

— Я знаю.

— Видимо, ему не хватило средств. Я счел нужным включить его в список кандидатов.

— Он просит кредит, — медленно произнес Говард. — Странно, ведь он мог потребовать…

— Чего?

Говард метнул на Ренинга взгляд, и вопрос повис в воздухе.

— Антону не слова. Надеюсь, вы поняли меня? Очень хорошо. Через час я встречусь с Робертом и Антоном. Вы должны присутствовать. И вот еще что. — Мартин замер у дверей. — Сообщите членам совета директоров, что послезавтра я прошу всех собраться.

* * *

После разговора с Говардом, Антон и Роберт заехали в ресторан пообедать. Роберт был задумчив. Антон смущен. Когда Ричард Говард поздравил Антона с ожиданием ребенка и пожелал всего самого наилучшего, Роберта словно током ударило. Он всё прекрасно понял. Место лишь в совете директоров, и то, в лучшем случае. Дейн не был слишком честолюбив, но все же…

Антон не мог знать о том, что происходит в душе Роберта. Его задумчивость он относил на счет нового поручения Говарда.

Сделав заказ, оба закурили.

— Такое часто случается?

— Что? Прости, я не понял. — Дейн стряхнул пепел с сигареты и посмотрел на Антона.

— Говард часто ищет, куда бы вложить деньги на стороне? Согласись, это довольно странно. Есть не мало предприятий в Англии, от которых прибыль была бы быстрее. А в Европе…

— Говард знает, что делает. Европейские операции в его планах всегда занимали не последнее место. Тому есть объяснение. Он стремится расширить сферу влияния банка. Сейчас время самое подходящее. Согласен, европейские вложения окупятся не скоро, но зато как! Прибавь к этому факт, что имя банка будет становиться все более известным.

— Но у нас и так не мало клиентов в Европе.

— Частные лица. Ни одного предприятия. Этот пробел Говард решил заполнить. Нам уже принадлежат небольшие верфи в Гавре. Однако, это не тот кусок, который мог бы удовлетворить Говарда. Кстати, по Гавру дело поведу я, если не возражаешь.

— Конечно.

— В Ле-Мане находится одна аудиторская фирма. Наш банк не платит за услуги аудиторов, если речь идет о кредитах. Заемщики сами должны представлять нам результаты аудиторских проверок. Но для небольших предприятий это дорого. В таких случаях Говард не чаще раза в два-три года обращается к Ле-Манской конторе. Ее президент в большом личном долгу перед Говардом. И за символическую плату наш банк получает достоверную информацию о заемщике. Рекомендательное письмо Говарда при тебе, так что никаких проблем. Пусть Ле-Манская контора прощупает предприятие. После этого ты приедешь ко мне, в Гавр. Гаврские договора стоят того, поверь мне.

* * *

Вручая список предприятий, по которым Роберт и Антон должны были вынести свое решение, Говард умолчал о владельце виноградной фирмы. Ренинг, просидевший весь разговор молча, гадал про себя, в чем причина. Он чувствовал, что Говард что-то хочет от него. И это сводило с ума.

После ухода молодых людей, Говард задумчиво смотрел в окно минут пять. Потом резко развернулся в кресле и, глядя в упор на Ренинга, сказал:

— Антон не должен знать, что его брат просит у нас кредит.

Он еще раз пробежал взглядом по списку предприятий.

— Каково бы ни было решение отдела кредитования, я хочу, чтобы кредит у нас получили именно эти предприятия.

Он взял в руки карандаш, поставил несколько отметок в списке и протянул листок Мартину. Ренинг взглянул, стараясь запомнить, где стояли отметки. Потом изумленно уставился на Говарда. Говард закурил и махнул рукой. Ренинг поднялся с кресла и направился к дверям. На пороге обернулся, но задать мучивший его вопрос не смог.

Прощание с женой вышло натянутым. На слова Антона о поездке во Францию Алиса никак не отреагировала. Но когда его машина отъехала от дома, она тут же бросилась к телефону.

— Почему ты отправил его во Францию?!

— По делам банка, дорогая. И не волнуйся. Тебе сейчас это вредно. Надо думать о ребенке.

— Он будет искать брата.

— Почему ты так решила?

— А ты не знаешь? Перестань считать меня маленькой! Я все прекрасно понимаю!

— Успокойся, Алиса! С ним Роберт.

— Это ничего не значит! Ему не стоило поручать подобные дела.

— Это его обязанность! Он заведует отделом внешних операций, не ты ли просила меня об этом?! Это просто бизнес, больше ничего.

— Ты от меня ничего не скрываешь?

— Нет. И я прошу тебя, перестань волноваться.

— Хорошо, но наш разговор не окончен.

Говард положил трубку. Это пройдет, потом, когда-нибудь, ты мне скажешь спасибо, подумал он.

* * *

Франция.

Из Дюнкерка Роберт сразу направился в Гавр. Антон поспешил в Париж. Побывав в нескольких банках, имевших случай обратиться за помощью в делах подобного рода к экспертам Ле-Манской конторы, он убедился в правоте слов Дейна. Не задерживаясь больше в Париже, он уехал в Ле-Ман.

Шеф конторы встретил его любезно, но сухо.

— Говард! Он всегда хочет все знать. Ну что ж, долг платежом красен, — сказал он Антону. — Кстати, один из наших ведущих экспертов тоже русский. Хотите, я вас познакомлю?

— Сделайте одолжение.

Мсье Шонье позвонил.

— Будьте любезны, пригласите мсье Солова. Да… немедленно! — Он положил трубку и обернулся к Антону. — Что вы предпочитаете, белое или красное?

— В смысле?

— О-о, простите… Я читал в газетах о России. Большевики, красные. Нет, я имел в виду вино.

— Красное.

— Одобряю ваш вкус.

Мсье Шонье открыл небольшой бар и достал бутылку.

— Это из Бордо, Латур. Превосходное вино. А вот и ваш соотечественник. — Он направился к дверям, в которых стоял мужчина среднего роста, с коротко стрижеными волосами и в безупречном костюме.

— Позвольте представить вам Юрия Михайловича Солова. А это мсье Раженский, Антон Петрович.

— Очень приятно. — Антон улыбнулся.

Солов молча наклонил голову и пожал руку Антона.

— Ну, не буду вам мешать. Кстати, — продолжал Шонье, собираясь уходить, и заметив удивленный взгляд Антона. — Мсье Солов будет заниматься вашими делами. С ним все и обсудите.

Когда Шонье вышел, Солов налил в фужеры вино.

— Попробуйте, вина мсье Шонье славятся на всю округу.

— Он не будет присутствовать при нашем разговоре?

— Зачем? Он президент фирмы, и у него полно разных дел. Сегодня, кстати, он собирался устроить себе выходной. Но ваш визит помешал этому.

— Я извинюсь перед ним.

— Это ни к чему.

— А мои дела?

— Об этом не беспокойтесь. Я вполне компетентно смогу их устроить.

— Мсье Шонье, наверное, очень хитер.

— Почему вы так решили?

— Он встретил меня очень любезно, несмотря на то, что мой визит испортил ему отдых. И все решил достаточно дипломатично. Представил мне соотечественника, который, как бы между прочим, и есть тот эксперт, необходимый в данном вопросе.

Солов улыбнулся.

— Вы правы. Шонье хитер, и должен заметить, очень. А вы знаете, ведь я был знаком с вашим братом.

— Что?!

— Да, да, не удивляйтесь. И вашего отца тоже знал. Прекрасный был человек. Может, вы меня не помните, но я вас хорошо запомнил. Я видел вас в Севастополе.

Смутные воспоминания волной накатили на Антона.

— Вы знаете моего брата?! Где он?!

— Не знаю.

— Но вы же сказали…

— Что был с ним знаком. А где он сейчас, я понятия не имею.

— Хорошо. — Антон сделал глоток вина, унял волнение. — Где вы его видели в последний раз?

— В Париже. Он был с сестрою.

— С Ольгой?!

— Да, это был не самый лучший их день. Какой-то господин, не помню его имени, передал им письмо, в котором говорилось о смерти вашего отца.

— Письмо? — Удивился Антон. Он вспомнил, как сам получил подобное известие. — Вы не помните этого господина?

— Вроде он был из Англии. Что с вами?!

Антон побледнел и уселся на стул. Дрожащей рукой поставил фужер на стол, расстегнул пуговицу рубашки.

— Ничего. Простите, просто все так… неожиданно.

— Успокойтесь. Насколько я могу судить, они выглядели довольно преуспевающими. Они путешествовали…

— Да, да, по Европе… Но она большая.

— Главное, что они живы и здоровы.

— Я могу закурить?

— Пожалуйста.

— А как вы сами оказались здесь?

— Во Франции?! Это наивный вопрос.

— Нет, здесь, в Ле-Мане.

— На это ответить не так-то просто. — Солов допил вино и уставился в окно. — Мне нужны были деньги. Слишком прозаично, но, правда. В Париже мне нечего было делать. Я подался сюда, в провинцию. И, знаете, я не прогадал. Я смог сколотить небольшое состояние, купил хороший дом и… Что еще нужно? Эта работа позволяет мне не плохо зарабатывать. В общем, все не так уж плохо. Ладно, хватит об этом. Могу я узнать о вашем деле?

Антон протянул Солову конверт.

— Там письмо президента банка. Счет за оказанные услуги вы можете послать либо в Париж, у нас там имеются постоянные партнеры, либо непосредственно в Лондон.

Солов повертел конверт в руках.

— «Саутенд Банк»?

— Да.

— Знакомое название. Ну что ж, все бумаги будут оформлены завтра. Наши выводы будут переданы вам через два месяца со дня подписания договора. Вас это устроит?

— Значит, мы завтра все подпишем?

— Да, с мсье Шонье.

— Вот еще что. Когда будут готовы итоги по данному вопросу, в Париж прибудет наш представитель. Вручите все бумаги ему.

— Договорились.

— Приятно было с вами познакомиться.

— Взаимно.

Подписав все бумаги с мсье Шонье, на следующий день Антон отправился в Гавр. Всю дорогу у него не выходил из памяти разговор с Соловым. Этот человек видел его брата и сестру. Пусть не долго, но был знаком с ними. Кроме того, он знал отца.

Если в 1915 году кто-то сказал бы Юрию Михайловичу, что он будет работать в какой-то аудиторской фирме во Франции, беспокоясь, прежде всего о своих личных делах, то неминуемо была бы дуэль! Офицер русской армии, для которого честь и отчизна превыше всего, воспринял бы подобные слова как оскорбление. Но нет более Российской империи… чего удивляться тому, что офицер стал клерком! Франция — колыбель трех революций, ты и не такое видала! Париж, блистательный Париж, помнящий блеск и славу русских войск под командованием Александра I, спустя столетие стал ты свидетелем почти невозможного, когда русский полковник поменял свой мундир на куртку таксиста!

Горькая правда в этих словах. Жизнь не всегда пахнет сдобным хлебом, медом и молоком. Иногда и на ложку дегтя нарвешься. И были свои оправдания у тех, кто навечно оставил в шкафу свой мундир. Жизнь — вот эти оправдания. Не было трусости в таких поступках. Не было пошлости и надругательства над честью мундира. Лишь над душою собственною насилие…

* * *

В Гавре дела решались быстро, Дейн времени даром не терял. Когда все было готово и подписаны все бумаги, Роберт с облегчением вздохнул. Он, как и Алиса, боялся непредсказуемости Антона, если речь заходила о его родных.

В последнюю ночь в Дюнкерке, сидя за бутылочкой коньяка в гостинице, Роберт не смог подавить в себе желание рассказать Антону все.

— Значит, это был ты. Это о тебе говорил Солов.

— Солов?!

— Так, из бывших…

— Ты не расстраивайся. У твоего брата была какая-то идея. Я уверен, он не зря снял со счета деньги.

— Он мог бы сообщить об этом мне. — Скулы Антона сжались. — Почему он ничего не сообщил мне?

Дейн отчетливо помнил, что Сергей, получив известие о смерти отца, задал тот же вопрос. Дейн тогда смолчал. Промолчал он и сейчас.

Глава 5

Франция, 1925 год.

— Еще чаю? — Спросила Ольга. — Не отказывайтесь, я же вижу, вам нравится варенье с чаем.

Жерар благодарно кивнул.

— Вы как всегда оказались радушной хозяйкой. Сколько вас знаю, все удивляюсь. Ваш брат, тут понятное дело, нашел себе занятие. Но вы… Что вас держит здесь?

— Это не простой вопрос. — Ольга облокотилась на край стола. — Я думаю, все дело в Сергее. Он для других такой целеустремленный, все знает. А для меня он как был Сережкой, так им и остался. Он всегда хотел быть похожим на отца. Во всем. Я иногда думаю, что бы с нами случилось, не отправь нас отец в Констанцу? Все, наверное, было бы иначе.

— Да-а, — протянул Жерар. — Пересаженная лоза не сразу дает ягоды. Нужно время. Я за свою жизнь ни разу дальше Тура не уезжал. Даже в Париже не был. Вы такие молодые, а уже пол-Европы повидали. Может, оно и к лучшему. Теперь знаете, как другие люди живут.

— Все живут одинаково. Любят, женятся, рожают и воспитывают детей. Одни заботы у всех, не важно, будь то Франция, Италия, Россия.

— Вам, конечно, виднее. А для меня все это не так. Кажется, что где-то может быть лучше.

— Нигде не может быть так хорошо, как дома.

Видя, что Ольга загрустила, Жерар расстроился и попытался ее отвлечь.

— Дом там, где ты нужен. Где чувствуешь себя полезным и способным сделать многое.

— Есть разница между тем, что ты можешь сделать для себя, и тем, что ты можешь сделать для родины.

— Патриотизм — хорошее чувство. Иногда оно остается единственным, что держит тебя на пути. Правда, есть еще любовь. Но вам, молодым, это известно лучше, чем мне.

Ольга засмеялась.

— Мне нравится, когда вы смеетесь.

— Вы хитрец, Жерар. Ведь и вы, наверное, в молодости испытали силу любви. Не смущайтесь, скажите, ведь это так?

— Чего уж скрывать, конечно, и я любил. Но это было так давно.

— Да что вы говорите?! А я думала, что кроме виноградников никто не способен пленить ваше сердце.

— Ну-у, виноград — это особо. А чего вы смеетесь, а? Ах вы… Но я тоже сейчас вас уличу. Что это за молодой человек зачастил к нам из Тура?

Лицо Ольги зарделось. На губах Жерара заплясала улыбка.

— И не краснейте. Ничего предосудительного здесь нет. К тому же, вся деревня знает.

— Правда?! — Ольга закрыла руками лицо.

— А вы что думали, здесь все слепые? Нет, здесь ничего скрыть невозможно.

— А тут и скрывать нечего, — нарочито небрежно ответила Ольга. — Он к брату по делу приезжает.

— Я так и думал.

— Перестаньте, Жерар, не смейтесь!

— Ну-ну, я не хотел вас обидеть. Кстати, вполне хороший молодой человек…

— Жерар! Давайте сменим тему. Расскажите мне, что Сергей задумал. Как бы я не интересовалась делами на виноградниках, он никогда ничего не говорит мне до конца.

— У вашего брата большие планы. Пришли новые пресса. Теперь он хочет наладить розлив. Дело это хлопотное, но выгодное. Мсье Дешортан, знаменитый виноторговец, выразил желание сотрудничать с нами и пообещал вашему брату подсобить в этом.

— Поездка Сергея в Париж была удачна не только в планах производства, не так ли?

— О чем это вы?

— Не притворяйтесь! Я говорю о вашей племяннице.

— Катрин?! Не понимаю, что вы имеете ввиду.

— Вы старая, хитрая лиса, Жерар. И я вас очень люблю, но иногда вы становитесь просто невыносимы.

— Благодарю вас.

— Расскажите мне про Катрин.

— Вы знаете, мне уже пора. — Жерар посмотрел на часы. — О-о, конечно! Сегодня будем определять несколько сортов к купажу, так что извините.

— Я вас так просто не отпущу!

— Это ни к чему. Лучше составьте компанию, пойдемте со мною.

— Дело конечно интересное, но меня волнует другое. Я часто замечаю Сергея и вашу племянницу вместе. Что вы на это скажете?

— Это, смотря по тому, что вы сами думаете об этом.

— Катрин, девушка красивая, я это заметила еще тогда, когда вы приехали на ужин, и…

— Что «и»?

— Не знаю. Я больше с ней не говорила.

— Поверьте мне, если ваш брат проводит время с Катрин, то это еще ничего не значит. Здесь деревня, развлечений мало. А они молоды. На этом прошу меня извинить. Чай ваш превосходен. Так вы пойдете со мною?

Ольга подумала минуту.

— Нет.

Когда Жерар отошел от дома метров на тридцать, Ольга выбежала вслед.

— Жерар! — Он обернулся. — Передайте вашей племяннице, пусть как-нибудь зайдет к нам!

В словах Жерара Ольга не смогла найти оправдание тому волнению, которое охватывало ее каждый раз при виде Сергея и Катрин вместе.

В деревне мало развлечений… Чушь! Ясно как день, Сергей испытывает какие-то чувства к Катрин. Они превосходная пара. Пора бы Сергею обзавестись своей семьей. Почему бы Катрин не стать его избранницей?

Надо поговорить с Сергеем, решила Ольга.

* * *

Где бы не развивалось виноградарство и виноделие, они всегда проходили примерно один и тот же путь развития. С незапамятных времен люди возделывали лозу и благодарили богов за этот чудесный дар — кисть винограда, которая в умелых руках давала напиток молодости и жизни.

И всегда существовали чёткие стереотипы производства вина. Так, первичное виноделие (включающее в себя сбор урожая и его переработку), было связано непосредственно с виноградниками. Вторичное же производство (выдержка вина в погребах и его последующий розлив) находились, как правило, в руках тех, кто торговал готовым вином. Вначале двадцатого века два процесса объединились, поскольку технический прогресс позволил производить все необходимые операции непосредственно на месте, в одном хозяйстве, в одних руках.

Но торговля готовым вином, по большому счёту, оставалось прерогативой виноторговых фирм.

Купаж вина (смешивание нескольких сортов, для достижения определенного, ни с чем не сравнимого вкуса) также является одним из необходимых этапов для жизни некоторых вин.

Именно это волновало Сергея в последние недели. Смогут ли Жерар и его люди справиться с этой непростой задачей — купаж?

Волнение Раженского оказалось напрасным. Все прошло успешно. И хотя было рано говорить об удаче (необходимо время, чтобы вино достигло нужного качества), он радовался вместе со всеми рабочими.

При этой процедуре собрались почти все жители деревни. Присутствовала и Катрин.

Ее отношение к Сергею из простого знакомства постепенно переросло в нечто большее. Никто из них не заглядывал вперед, не торопил события. Им было весело друг с другом, приятно.

Когда официальная часть была закончена, и начался праздник, Жерар подошел к племяннице. Щеки Катрин пылали. Она была возбуждена. Радость теснила ей грудь: то ли оттого, что она увидела, то ли от возможной встречи с Сергеем.

— Коти.

Она резко обернулась.

— Дядя, боже, как все замечательно! Я и не думала о таком размахе!

— Разве мсье Раженский не показывал тебе все это?

— Да показывал, показывал. Серж только об этом и говорит, словно нет других тем для разговоров. А ты заметил, как люди радовались?

— Заметил. — Жерар сощурил глаза.

— Перестань, дядя не ворчи! Даже я понимаю, что это значит для людей. Серж вернул в эти места жизнь.

— Она отсюда никуда не уходила.

— Ты ничего не понимаешь!

— Все я понимаю. Лучше скажи мне на чистоту, что у тебя с мсье?

— Ты о чем?

— Я тебя серьезно спрашиваю! Здесь не город. Любой шаг становится известным и подлежит обсуждению. И если я вчера в трактире слышал, как двое стариков обсуждают твои амурные дела с мсье Раженским, значит, такие дела существуют.

Катрин покраснела еще сильнее.

— Нет у меня никаких амурных дел с Сержем! Серж мне просто нравится. Его интересуют одни виноградники, будь они неладны!

— Ах, Коти, Коти.

Тут она заметила спешившего к ним Сергея. На лице его она не разглядела ожидаемую улыбку.

— Пока он не подошел, знай, его сестра хочет с тобой познакомиться поближе, — сказал Жерар.

Брови Катрин вздрогнули.

— Жерар! — Сергей запыхался. — Здравствуйте, Катрин! Извините, но мне надо поговорить с вашим дядей.

— Что-то случилось?

— Ничего серьезного. Просто вечером приедет один господин. — Сергей приблизился к Жерару. — «Саутенд Банк» поручил проверку Ле-Манской фирме. Этот господин — её представитель.

— Я сейчас же иду в вашу контору, так, на всякий случай. Надо просмотреть все бумаги.

— Я хотел вас об этом попросить.

— Тогда я пошел. До вечера, мсье. Коти, не отвлекай мсье от дел.

— Он милый, — сказала Катрин, глядя на удаляющуюся фигуру дяди.

— Что бы я без него делал? — Задумчиво произнес Сергей в ответ. — Как у вас завтра со временем?

— Серж, у вас опять какая-то идея? Если так, то увольте. У меня завтра нет времени. И так все только о нас и говорят!

— О нас? — Обескуражено спросил Сергей.

Катрин засмеялась.

— А что тут удивительного? Вы так часто приглашали меня на прогулки по виноградникам, что это стало основной темой деревенских сплетен.

— Вас это тревожит? Я готов извиниться.

— Такие разговоры всегда возникают. По поводу и без. — Добавила Катрин, глядя в глаза Сергея.

— По поводу, — прошептал Сергей, резко развернулся и поспешил вслед за Жераром.

Краска хлынула к лицу Катрин. Второй раз за один день. Такого с ней еще не случалось.

* * *

Сергей сразу узнал Юрия Михайловича. Тот был удивлен и обрадован. Они обнялись как старые знакомые после долгой разлуки.

— Я гадал, что же это за господин из Ле-Мана?! А это вы, Юрий Михайлович, сюрприз отменный! А как Ольга будет рада вам!

— Она здесь, с вами?! Вот неожиданность!.. Кстати, вы, наверное, догадываетесь, по какому делу я приехал?

— Догадываюсь, как же! Времена наступили, с хорошим человеком не встретится иначе, как только по делам! Ну что ж, поспешим. Ветер усиливается. Да и ужин у Ольги, небось, стынет. Жерар, — Сергей повернулся к Дирену, — я попрошу вас присоединиться к нам.

— С охотой, мсье.

Жерар принял багаж Солова и уложил его в машину. Минут двадцать спустя они были у дома Раженских.

Несмотря на усиливающийся ветер, Солов сумел оценить увиденное.

— Милое место.

— Я рад, что вам понравилось. Правда, не все еще закончено. А вот и Ольга!

Ольга стояла на крыльце, куталась от ветра в шаль мамы и глядела на мужчин. Чем ближе они подходили, тем больше озарялось радостью ее лицо.

Солов молча обнял Ольгу. Она взяла его за руку и повела в дом.

Жерар, закрывший дверь, что-то ворчал по поводу погоды.

За ужином не удержались, и разговор зашел о делах. Юрий Михайлович рассказал, кто именно поручил ему это дело.

— Антон?! — Удивлению Сергея не было границ. — Он говорил с вами обо мне?

— Простите, но мне не понятно ваше удивление. Вы не знали, что Антон работает в этом банке?

— Знал. Но я не предполагал, что его заинтересует мой проект.

— Я думаю, что он понятия не имеет о вашей фирме. Вернее, о предприятии он знает, а вот о владельце — нет. Разговор о вас возник не по поводу ваших дел. Нет. Он просто спросил меня, когда я видел вас в последний раз.

— Как он? — Вмешалась в разговор Ольга.

— Думаю, не плохо. Его карьера в банке, судя по всему, уже состоялась. Он женат.

— Женат?! Антон женился?! — Воскликнула Ольга.

— Ольга! — Одернул сестру Сергей. — Сколько лет прошло. Не удивительно, что у него своя жизнь.

— Но Сергей, мне интересно! Вот бы взглянуть на нее.

Они еще с час вспоминали прошлое. Юрий Михайлович осторожно поинтересовался об Анне Сергеевне.

— Бывала здесь, — ответил Сергей.

— Она приезжала к нам два раза, — дополнила Ольга.

Спросить, не справлялась ли Соровская о нем, Солов не решился. Но Ольга сама затронула эту тему.

— Она спрашивала о вас. Но мы ничего не могли ей ответить.

— Да, но знаете что, Юрий Михайлович, у Ольги есть письма мадам Соровской с парижским адресом.

— Ну конечно, — воскликнула Ольга, — как я могла забыть?! Я сейчас же спишу вам адрес.

Через час Жерар простился. Все производственные вопросы Солов и Раженский договорились обсудить завтра с утра. Дирену ничего не оставалось, как только откланяться. Присутствовать при воспоминаниях этих людей ему казалось не тактично. Сергей сам проводил его.

— Возьмите машину, а завтра утром заедете за нами.

Резкие порывы ветра шумели в деревьях. Сергею пришлось прокричать свои слова.

— Быть буре! — В ответ прокричал Жерар и уехал.

Прежде чем подняться в гостиную, Сергей попросил прислугу плотно закрыть все ставни, что было сделано незамедлительно. После этого он поднялся наверх. Но как только он открыл дверь в гостиную, раздался резкий стук открывшихся ставень и звон битого стекла. Ветер ворвался в дом, обдав всех волной холода. Внизу закричала одна из служанок, и погас свет.

Солов бросился к разбитому окну гостиной. Он умудрился перевернуть тяжелый дубовый стол, чтобы хоть как-то прикрыть разбившееся окно.

Сергей схватил Ольгу за руку и увлек ее за собою, прочь из гостиной. Через минуту вниз бегом спустился Солов. Все собрались на кухне. Прислуга уже зажгла свечи. В их дрожащем пламени отсвечивались испуганные лица женщин.

— Думаю, здесь будет безопасно. Буря разыгралась не на шутку. В этих местах часто такое бывает?

— Старожилы говорили, что ветра здесь бывают сильные, но редко. На моей памяти это первый случай.

— Ветер так бьется или кто-то в дверь стучит?

На миг все притихли.

— В дверь стучат.

Сергей бросился из кухни. С трудом открыл дрожащими от волнения руками дверь. Перед ним стоял Жерар. Он еле дышал. За его спиной, в шуме ветра едва различался глухой рев двигателя машины.

— Мсье… в деревне пожар!

Сергей рывком втянул Дирена и закрыл дверь.

— Давно?

— Не знаю… Я не доехал, увидел зарево и повернул назад.

— Сейчас едем!

Узнав о пожаре, Ольга бросилась к брату.

— Я с тобой!

— Нет. И не думай об этом. Лучше позаботься о них! — Он кивнул в сторону перепуганных служанок и посмотрел на темную фигуру Солова.

— Я с вами, — сказал Юрий Михайлович.

* * *

Вынырнув из-за угла, машина фарами осветила небольшую рощу, шумевшую под ветром, и снова уперлась в дорогу. Не доезжая метров триста до деревни, они увидели зарево, которое колебалось под сильными ударами ветра и гаснуть никак не хотело.

— Ветер только раздувает огонь! — Кричал Сергей и давил на газ изо всех сил.

— Горит трактирная улица! — Кричал Жерар в ответ.

Огонь полыхал повсюду, женщины уводили детей подальше от огня. Часть пожарной команды умчалась к реке заполнить опустевшие цистерны. Другие пожарные вместе с деревенскими мужчинами боролись с огнем. Но в суматохе и хаосе, в шуме ветра и криках все это выглядело довольно безнадежно и беспорядочно.

— Жерар, бери машину — и на завод!

— Но мсье!

— Не медли!

— Мсье, — Жерар схватил Сергея за руку. — Я не знаю, что вы хотите сделать, но вон тот дом — дом Катрин и мой!

И он с невероятной ловкостью прыгнул в машину.

— Не беспокойся! — Успел крикнуть ему вслед Сергей. — Юрий Михайлович, где вы?!

— Здесь! — Раздалось за спиной Сергея.

Он обернулся. Солов, уже успевший вымазаться в саже, тяжело дышал.

— Надо как-то организовать людей!

— Вот что, Юрий Михайлович, попробуйте не дать огню пройти дальше того дома. — Сергей указал на правый край улицы. — Возьмите людей!

— Они пойдут?

— Да. Сейчас они растеряны, но за вами пойдут! А я зайду с другой стороны!

И Сергей помчался к дому Катрин, увлекая за собой половину толпы, успевшей собраться около них. Солов оглядел оставшихся. Попробовал что-то прокричать, но потом махнул рукой и направился в указанную Сергеем сторону. Люди потянулись за ним.

Под ветром пламя отплясывало дикий танец. Огонь, словно сытый хищник, не сразу бросался на новую жертву. Его алые языки сначала несколько раз прикасались к очередному дому, после всей своей пылающей массой огонь обрушивался на жертву, погребая в дыме и искрах все оказавшееся в пределах досягаемости. Искры, разносимые ветром, летели в разные стороны. Нестерпимый жар обжигал людей, душил их, отгонял прочь от горящих домов. Кое-где раздавались крики о помощи тех, кто не успел выскочить из пылающих домов.

Добравшись до дома Катрин, в окнах которого уже полыхало пламя, Сергей понял, тушить здесь огонь бесполезно. Его ум лихорадочно искал в окружающем хотя бы одну зацепку, одну деталь, способную внести ясность в происходящее. Решение пришло само собой.

— Не стоит пытаться тушить, — прокричал он. — Надо не дать огню пройти дальше!

— Но как, мсье?! — Здоровенного вида мужчина развел руками.

— Возьми пятерых, — крикнул Сергей, — и попробуй взобраться на крышу того дома!

Он указал на соседний с домом Катрин двухэтажный особняк, который огонь еще не тронул.

— Пожарные подадут вам шланги! Залейте всю его крышу, но не допустите, чтобы он начал гореть! Понятно?!

Мужчина кивнул. Идея была авантюрной и безрассудной. Но в царящем вокруг беспорядке она была единственной альтернативой всеобщему безумству. Отобрав пятерых покрепче, здоровяк бросился с пожарными, прикатившими бочку воды, к указанному дому. С остальными Сергей помчался к дому Катрин.

— Срывайте все деревянные части! — Кричал он на бегу. — И кто-нибудь, организуйте помощь раненым!

А таковых оказалось около двух десятков. Кто с ожогами, кто с признаками удушья от угарного газа, стеная и кашляя до рвоты, они сбились в кучу на мостовой у стены магазина, окруженные старухами и детьми.

Ее он увидел сразу. Катрин лежала у сорванной ветром изгороди, и волосы ее трепались в пепле и грязи. Дым то обнимал ее тело, то уносился прочь, открывая взгляду Сергея эту жуткую картину.

— Катрин! — Сергей рванулся к ней.

Подбежав, он упал на колени, приподнял ее голову и прижал к себе.

— Катрин! Очнись! Эй, кто-нибудь, помогите!

Он лихорадочно стирал с ее лица сажу и удивлялся, что никто не спешит на помощь. Вдруг что-то грохнуло рядом, подняв облако дыма, и тысячи искр обрушились на Сергея и Катрин. Он прикрыл ее собою. Когда ветер унес это страшное облако, он поднялся, схватил Катрин на руки и как мог, задыхаясь и спотыкаясь, понес ее прочь…

— Положите ее здесь, мсье.

Сергей непонимающе огляделся. Катрин была на его руках. Она еще не пришла в себя.

— Оставьте, ей здесь будет лучше…

Старуха взяла его за руку. Этот жест вернул его в реальность. Он опустил Катрин на землю, взглянул в лицо старухи и побежал к горящему дому.

А на другом конце улицы Солов отчаянно пытался остановить продвижение огня. Ветер постоянно менялся, дуя то в одну сторону, то в другую, тем самым, раздувая огонь во всех направлениях.

Жители деревни впервые увидевшие сегодня Юрия Михайловича, поражаясь его выдержке, подчинились воле этого человека. Расставив всех по местам, он, не долго думая, вскочил в кабину горящего грузовика и на полном ходу въехал в витрину полыхающего бакалейного магазина. Машина прошла на всем ходу через все помещение и врезалась в противоположную стену. Удар был сокрушающим! Здание магазина дрогнуло, затем стала оседать кровля. Люди, видевшие это, закричали. Со страшным грохотом посыпались вниз горящие балки, еще миг, и кровля рухнула, погребая под собой машину. Все ахнули! Но Солов успел выскочить из этого ада. Его левая рука была сломана, он придерживал ее и, пригибаясь под летящими во все стороны искрами, пошатываясь, шел к людям, которые не верили в то, что видели. Его одежда дымилась во многих местах, волосы были опалены, лицо вымазано сажей. Минуту французы смотрели на него молча, потом с криками бросились навстречу.

Поступок Солова, нелепый на первый взгляд, тем не менее, оказался решающим в борьбе с огнем на этом краю деревни. Огонь доплясывал на развалинах магазина, пожирая все, что могло гореть, но теперь ему не хватало высоты, и он не мог добраться до соседнего здания. Остальное доделали люди, и к утру почти все было кончено.

Ущерб от пожара был огромен. Причину его установить так и не удалось. Шесть домов сгорело, в том числе два магазина. Еще четыре пострадали так, что требовали капитального ремонта. Дом Катрин спасти не удалось. Жерар, вернувшись с виноградников лишь утром, доложил Сергею, что особых проблем там буря не создала. Упало два фонарных столба, сорвало часть черепичной крыши здания.

Оставшихся без крова приютили соседи. Сергей предложил Жерару временно пожить у него. Ольга, узнав о подробностях, не возражала. Она была поражена масштабами трагедии. Ее сердце и душа жаждали оказать хоть какую-нибудь помощь пострадавшим селянам.

О двух русских, оказавших неоценимую помощь в эту ночь, в деревне говорили с большой благодарностью.

Солов находился под бдительным надзором Ольги и Катрин, которая быстро оправилась. Дамы нашли общий язык и установили своеобразный режим в доме, мужчины беспрекословно всему подчинились.

Как только Юрий Михайлович оправился, он сразу принялся за дело, ради которого приехал сюда. Сергей посвятил этому целую неделю, показывая Солову свои владения и делясь с ним своими планами.

— Вы сами видите, что объем работ огромен. Наладить линию розлива, увеличить хранилище, — все это требует капиталовложений. Доход, я вас уверяю, не заставит себя ждать. Мсье Дешортан, с которым я говорил в Париже, согласен подписать со мною договор. Это соглашение поможет мне выйти на общефранцузский рынок, тогда как сейчас я ограничен лишь территорией от Ле-Блана до Тура. — Он на минуту замолчал. — У меня, конечно, есть деньги в запасе. Ну, знаете, как это бывает, на всякие случайности и непредвиденные обстоятельства. Но их не хватит на проведение всех работ, которые я задумал.

Он умолчал, что большая часть этих сбережений ушла на долгосрочную и беспроцентную ссуду пострадавшим от пожара. Солов знал об этом от Катрин.

— Вы не возражаете, если я сам переговорю с Дешортаном?

— Конечно, нет. Думаю, он подтвердит свое решение.

Перед самым отъездом у Юрия Михайловича состоялся разговор с Ольгой. Она просила не говорить об этом разговоре брату. Солов обещал сохранить все в тайне.

Прощаясь с Сергеем, он сказал:

— Все, что я здесь видел, включая вашу документацию, убедило меня, что по вашему делу будет принято положительное решение. Я сейчас отправляюсь в Париж, встречусь там с Дешортаном. И если он подтвердит ваши слова, то смею уверить, что вам стоит надеяться на лучшее.

Они пожали друг другу руки. Катрин поцеловала Солова в щеку, заставив его покраснеть, а Сергея улыбнуться. Потом настала очередь Ольги. Она обняла Юрия Михайловича и шепнула ему:

— Помните о нашем разговоре. И передайте Анне Сергеевне мой сердечный привет.

Солов вновь покраснел, пожал руку Жерару и сел в машину.

Когда дом Раженских скрылся из виду, он достал из кармана плаща письмо Ольги, еще раз прочел адрес и покачал головой.

* * *

Спустя месяц Мартин Ренинг встретился в Париже с мсье Шонье. Встреча происходила в ресторане на Елисейских полях. Присутствовал также Солов. Шонье передал Ренингу отчет и счет за проделанную работу. Ренинг на счет даже не взглянул. Он сразу развернул папку, в которой находились выводы экспертов. Пробежав быстро по первым двум строчкам, он захлопнул папку и кивнул.

— Господа, было приятно с вами работать. А теперь извините, я не смогу остаться с вами на ужин. Дела.

Шонье встал и пожал его руку.

— Очень жаль, ужин обещает быть восхитительным.

— Ничего не поделаешь.

— Господин Ренинг, — остановил его Юрий Михайлович.

— Да?

— Позвольте, я вас провожу. — Солов поднялся и указал рукою на двери ресторана.

— О, право, не стоит.

— И все же, господин Ренинг… Мсье Шонье, я вас оставлю на минутку.

— Ничего, ничего, я подожду.

Они вышли из ресторана, и Солов обратился к Ренингу.

— Госпожа Ольга Раженская является вашим постоянным клиентом?

— Да. Но в чем дело?

— Она просила передать вам, что снимает свои деньги и закрывает свой счет в вашем банке. Она просит вас также перевести эти деньги в Тур, в отделение Французского национального банка.

— Постойте, постойте. Это серьезная банковская операция. Одних слов здесь мало. Нужно письменное уведомление клиента.

— Вот оно, — перебил Солов и протянул Ренингу конверт, полученный от Ольги. — На этом, прошу простить, мне пора.

И он оставил ошарашенного Ренинга в одиночестве стоять у закрытых дверей.

Когда Солов вернулся к столу, Шонье вопросительно посмотрел на него.

— Ничего серьезного, — объяснил Юрий Михайлович. — Просто сообщил ему неприятную новость.

— Этот Ренинг производит впечатление на редкость противного типа!

— Вы, как всегда, проницательны.

— Забудем о нем. Лучше скажите, мадам Соровская почтит нас сегодня своим присутствием?

— Непременно. Она обещала подойти, — Солов взглянул на часы, — через пятнадцать минут.

— Обворожительная дама. Почему вы скрывали от меня свои отношения с ней?

— Долгая история, — улыбнулся Солов.

— О, у нас есть еще время. Давайте закажем ужин, и вы мне все расскажете. Я обожаю длинные истории со счастливым концом.

Глава 6

Англия, 1925 г. — 192… г.

— Этого следовало ожидать! — Говард хлопнул ладонью по столу. — Я знал, что так и будет. Вот что, Ренинг, переведите деньги мадам Раженской, куда она просит. Это обязанность отдела внешних операций, вот и передайте Антону Раженскому, пусть этим займется лично.

Говард был зол. Но то, что он предполагал такое развитие событий, успокаивало. Неплохо иногда убедиться в правоте собственных умозаключений.

— Ренинг! — Мартин вскочил с кресла, и улыбка сползла с его губ. — Доложите о выводах по поводу наших инвестиций. Только не читайте мне весь доклад. Ограничьтесь перечислением тех предприятий, в которые не стоит вкладывать деньги.

Ренинг открыл папку.

— По оценке господина Шонье проблематичной считается винодельческая фирма в Ле-Блане.

— Это точно? — Сощурил глаза Говард.

У Ренинга перехватило дыхание. Он замялся. Настал тот момент, когда следовало точно угадать настроение президента. Одно неверное слово, и все, — карьера Ренинга могла оборваться!

— Видите ли…

— Не мямлите, Ренинг!

— Да, точно. — Ренинг закрыл глаза и замер.

Говард постучал по столу пальцами.

— Хорошо. Так тому и быть. Пусть Антон завтра же отправит отказ. А переводом денег сестры займется чуть позже.

— Когда же?

Говард оторвался от созерцания полировки своего стола и поднял взгляд на Ренинга.

— Я думаю, ему стоит сообщить об этом через… три дня! Это все, вы можете идти!

Ренинг лично отправился в Саутенд-он-Си. Его встретили Антон и Роберт.

— Вы должны сегодня же отправить отказ, — заявил он.

— Но необходимо аргументировать такое решение, — возразил Антон.

— Все аргументы тут! — Ренинг протянул Дейну папку. — Сделайте выписку и отправьте.

Когда он уехал, Роберт обратился к Антону.

— Что это значит? Эта фирма казалась наиболее выгодным объектом инвестирования.

— Не знаю. Ладно, раз здесь все подтверждено, — Антон указал на папку, — мы пошлем отказ.

Он закурил.

— Через пару недель я возьму отпуск. Алиса чувствует себя не очень хорошо в последнее время. Я проведу с ней четыре дня, а потом сам съезжу в Ле-Ман. Поговорю с Шонье, может, он прояснит ситуацию.

Через два дня пришло распоряжение Говарда о переводе денег Ольги Раженской. Антон был поражен. Все, кто находился в эти дни рядом с ним, наблюдали в этом человеке непростую внутреннюю борьбу. Алиса и Дейн пытались его разговорить, но безуспешно.

Антон знал теперь адрес сестры, и это лишь сильнее распаляло его желание ехать во Францию.

Алиса была расстроена. Все ее время было занято теми необходимыми заботами, которые всегда возникают у женщины, ожидающей ребенка. Чтобы жене не было слишком скучно, Антон попросил миссис Дортфал пожить у них некоторое время. Её присутствие отвлекло Алису от мрачных мыслей. Молли Дортфал сразу все взяла в свои руки. Она окружила Алису такой заботой и вниманием, что Антон мог не беспокоиться о жене. Женщины часами могли сидеть в спальне или в детской, которая уже была готова, и рассматривать пеленки, ползунки и детские игрушки, гадая, что понравится малышу, а что нет. Антон не принимал во всем этом никакого участия. Алиса хмурилась, а муж уже мыслями был во Франции.

— Нет, нет и нет! — Такой была первая реакция Алисы на решение Антона съездить во Францию. — Ты не должен туда ехать!

Потом она стала уговаривать его взять ее с собой.

— Тебе не пойдет на пользу морское путешествие, — отговаривал ее Антон. — Сейчас тебе нужно думать о другом!

— Я только и делаю, что целыми днями думаю об этом! Посмотри на меня, какой я стала!.. Толстой и некрасивой! — Она была готова разрыдаться.

— И совсем не толстой, а чуть полноватой. Тебе это даже идет.

— Не говори чепухи!

— Успокойся! Для меня ты самая красивая женщина в мире!

— Так возьми с собой эту самую красивую!

— Алиса, — устало твердил Антон, — я еду туда по делам.

— Да, и тратишь свой отпуск, вместо того, чтобы провести его с женой!

Такие споры кончались ничем. Алиса плакала, Антон уходил. В назначенный день он уехал, наказав миссис Дортфал строго следить за самочувствием жены.

Как только расстались, Алиса бросилась к телефону.

— Алиса! Рад слышать твой голос. Как твое самочувствие? — Голос Говарда излучал одну заботу.

— Зачем ты отпустил Антона? — Напрямик спросила Алиса.

— Как «зачем»?! Странный вопрос. Разве тебе не хочется побыть некоторое время с мужем?

— Но он уехал!

— Как уехал?! Куда?

— Во Францию.

Говард задумался.

— Завтра утром я приеду. — И он положил трубку.

Антон уехал во Францию. И он, Ричард Говард, сам дал ему для этого отпуск! Какая непростительная глупость…

В обед следующего дня Говард появился в доме Алисы. Не обращая внимания на приглашение отобедать, он взял Алису под руку и прошел с нею в кабинет Антона.

— Рассказывай. — Говард пододвинул кресло Алисе, а сам уселся за стол Антона.

Алиса рассказала, как Антон был удивлен распоряжением Говарда о переводе денег сестры; как был расстроен тем, что вынужден отказать в кредите какой-то французской компании, вследствие чего у него и появилась идея поездки во Францию.

— Почему меня никто не предупредил? — Строго спросил Говард.

Алиса удивленно посмотрела на него.

— Разве это что-то меняет?

— Меняет! — Вспылил Говард. — Прости. Мне не следовало кричать. Просто я должен знать, чем заняты сотрудники, и тем более руководители отделов МОЕГО банка!

— Что происходит, дядя? Ты что-то скрываешь от меня, и довольно давно. С того самого момента, как я дала согласие на брак с Антоном. У тебя с ним какие-то договоренности?

— Тебе кажется.

— Не лги мне!

— Как ты смеешь упрекать меня во лжи?! Я от тебя ничего не скрываю. Нет. Я просто оберегаю тебя от лишних потрясений. Твой муж… Он русский. И почти все мысли его связаны с этим.

— Что это значит?

— Что значит?! А значит вот что. Пока он здесь, вдали от своего брата и сестры, я, да и ты тоже, можем быть спокойны. Какие бы ни были у него мысли — это всего лишь мысли, не поступки и действия. Ты думаешь, я взял его на работу из-за его способностей?! Он способен, согласен. И это немаловажно. Но не из-за этого. И даже не из-за письма его отца. Капитал семьи Раженских — вот причина!

— Но… как же так?!

— А вот так! Пока Сергей и Антон не виделись, они думали друг о друге с предубеждением. Ссора? Да, ссора. Она была мне на руку. Сергей забрал свою часть, выделенную отцом в равных долях каждому из них. Ольга повторила этот шаг. Но большая часть капитала семьи Раженских осталась здесь. И Антон — старший в семье, — передал право на управление этими средствами, не малыми, прошу заметить, нашему банку. И пока я возглавляю этот банк, эти деньги принадлежат моему наследнику — твоему ребенку!

Алиса была поражена.

— И не смотри на меня так! Я ни кому, слышишь, ни кому не позволю поступить иначе!

— У моего ребенка и без этого будет достаточно хорошее наследство. У меня ведь тоже есть кое-какие средства. Не забывай об этом!

— Ничего я не забываю. Денег, дорогая, никогда не бывает много. Поверь мне.

Говард поднялся, считая разговор оконченным. Алиса осталась сидеть. В дверях Говард обернулся.

— Когда Антон приедет, скажи ему, что я хочу срочно с ним поговорить. И пойми, речь идет о будущем твоего ребенка. Антон русский, но его ребенок — нашей крови!

* * *

Франция.

В этот раз Шонье был рад приезду Антона. Угостил хорошим вином и поинтересовался, по какому поводу Раженский посетил его фирму. Антон в двух словах поведал о причине. Шонье был возмущен, он тут же вызвал Солова.

— Юрий Михайлович, поведайте мсье Раженскому о заключении, которое мы составили по поводу фирмы в Ле-Блане.

— Все указано в отчете.

— Я понимаю, — раздраженно заметил Шонье, — но мсье Раженский желает услышать это лично от нас!

— После того, как я побывал в Ле-Блане и все увидел своими глазами, я последовал в Париж, к мсье Жаку Дешортану. Он подтвердил свое согласие сотрудничать с Сергеем Раженским…

— Сергеем?! — Антон вскочил с места.

— Да, — невозмутимо продолжал Солов. — И на основе этого были сделаны выводы о рентабельности фирмы.

— Ну вот, видите! — Шонье улыбнулся.

— Сергей… — Антон не мог прийти в себя. Постепенно все становилось на свои места. И перевод денег Ольги, в том числе.

— Простите, кому вы передали документы в Париже?

Шонье посмотрел на Солова.

— Знаете, такой противный тип.

— Ренинг, Мартинг Ренинг. — Подсказал Солов.

— Да, именно ему.

— Ах, черт! — Антон заметался по кабинету. — Как побыстрее добраться до Ле-Блана?

Шонье взглянул на Юрия Михайловича.

— Мсье Солов составит вам компанию. Но прежде чем вы уедете, давайте поужинаем вместе.

— У меня, — предложил Солов.

Когда Антон и Солов вышли, Шонье покачал головой. Не понять этих русских. Вечно у них какие-то проблемы.

Второй раз Антон был удивлен, когда вошел в дом Солова. Анна Сергеевна так разволновалась при встрече, что даже всплакнула.

За ужином Шонье говорил с Юрием Михайловичем о текущих делах, а Антон слушал Анну Сергеевну. Ему было интересно все — и как Соровская встретилась в Париже с Сергеем и Ольгой, и о двух ее поездках в Ле-Блан.

— Там восхитительно, Антон. Вам обязательно там понравится.

А Сергей… Сережка, который мечтал объездить весь мир, чьи мысли всегда были где-то далеко, — и вдруг предприниматель?! Владелец винодельческой фирмы?!

— Что тут удивительного? Насколько я знаю, сам князь Лев Сергеевич Голицын был не равнодушен к производству вина. Моя тетка не раз говорила мне о его знаменитой поездке в 1900 году на Парижскую всемирную выставку. Это был настоящий триумф Крымского вина.

— Да, но Сергей не князь Голицын.

— И, тем не менее, я уверена, у него еще будут победы. Вот Юрий Михайлович там бывал, не так ли дорогой?

— Ты о чем, милая?

— Я говорю о виноградниках Сергея.

— Вы должны это увидеть сами. Завтра же и поедем. Он организовал там большое дело.

При этих словах лицо Антона помрачнело. Он вспомнил, как сам подписал отказ.

«Ренинг. Значит, Мартин Ренинг.»

* * *

Сергей, предупрежденный телефонным звонком Солова, встретил их в Туре. Он сдержанно поздоровался с братом, осведомился о здоровье его жены. Антон смутился. Оказалось, брат был больше знаком с его жизнью, нежели он знал о брате. Это упущение Антон решил восполнить как можно скорее и всю дорогу до Ле-Блана расспрашивал Сергея. Сергей отвечал коротко и сдержанно. Вскоре разговор угас.

Солов, не сказавший за всю дорогу ни слова, с интересом наблюдал за братьями. Он не понимал отчуждение Сергея, но делать выводы не спешил. Отказ в кредите? Это только бизнес.

Однажды жизнь свела его с этими людьми в Севастополе, боже, как давно это было! Кажется, вечность прошла. Меньше, чем в десять лет, уместилась целая эпоха. И кто знает, что произошло в душах этих людей…

Ольга не разделяла настроений Сергея. Она сразу с порога кинулась в объятия Антона.

— Бог мой, как ты возмужал! Сергей, посмотри на него, какой франт! Ну, теперь мы вместе, наконец-то!

Катрин подала руку Антону. Он поднес ее ладонь к губам. Стоявший позади Жерар хмыкнул, и все поспешили в дом. На пороге Антон взял Сергея за руку.

— Нам надо поговорить.

— Не сейчас.

— Нет, именно сейчас!

Сергей пожал плечами.

— Что ж, поднимемся в мой кабинет.

Они прошли на второй этаж.

Плотно закрыв дверь кабинета, Сергей уселся за стол. На брата он не смотрел.

— Скажи, почему ты никогда не сообщал о себе? — Начал Антон.

— Я не знал…

— Это не правда. Ты знал, что я работаю в «Саутенд-Банк»!

— Что ты хочешь?! — Вскипел Сергей. — Чтобы я просил у тебя прощение?! И не подумаю! Я даже весть о смерти отца получил не из твоих рук! Понимаешь, не от тебя!

— Но я же не знал!

— А что ты знал? Ты хоть раз поинтересовался, где мы, что с нами? Нет, ты делал карьеру в банке!

— Да я… — начал было Антон, но оборвал себя. Он вдруг увидел перед собою совершенно чужого, незнакомого человека, обремененного какими-то сомнениями, подозрениями, загнанного в угол собственным недоверием. — Да, я делал карьеру. Я работал день и ночь и не тратил время в пустых поездках по Европе! Я исполнял волю отца!

— Это ты тоже называешь волей отца?! — Сергей схватил лист бумаги со стола и протянул его Антону.

Не было нужды гадать, что это. Антон сразу узнал собственную подпись.

— Это можно объяснить.

— Тут нечего объяснять. — Сергей направился к дверям. — Я не хочу с тобой говорить на эту тему.

Он хлопнул дверью. Антон сжал виски руками и перевел дух. Не так он представлял себе встречу с братом.

За ужином оба хранили молчание. Разговаривали лишь Жерар с Соловым, да Ольга с Катрин. Все чувствовали, что между братьями что-то произошло. Юрий Михайлович мог предполагать, о чем говорили братья, но чтобы между ними была ссора… Нет, увольте!

Катрин обратилась к Антону:

— Вы живете в Англии? Это правда, что в Лондоне всегда сыро?

Антон встрепенулся, прогнал мрачные мысли.

— Я живу не в Лондоне, но часто там бываю. Там не так дождливо и туманно, как принято считать.

— Твоя жена… — попробовала поддержать разговор Ольга. — Кто она?

— Алиса?! Она… очень хорошая. Она племянница Говарда, президента банка.

— Ого, ты слышишь, Сергей, Антон времени даром не терял. Она красива? Она должна быть красивой, я не могу представить рядом с тобою некрасивую женщину.

— Она очень красива. И когда я познакомлю вас, вы сразу понравитесь друг другу.

Сергей вдруг встал из-за стола.

— Извините… Жерар, можно тебя на минуту. Прошу простить, но я вспомнил об одном деле.

Он направился к дверям гостиной. Жерар поспешил за ним. Ольга с огорчением смотрела вслед брату.

— Я прошу извинить его. Надеюсь, у него серьезные причины.

— Ну что вы, Ольга Петровна, — поспешил успокоить ее Солов. — Мы здесь все давно друг друга знаем. Так что ваши извинения абсолютно излишни.

Ольга благодарно взглянула на него, перевела взгляд на Антона.

— Антон, прости его, — повторила она.

Антон встал.

— Я выйду. — Он отвел взгляд от сестры. — У вас здесь как-то жарковато.

Он выскочил из комнаты, хлопнув дверью. Пока спускался вниз, сильно дернул галстук, расстегнул верхнюю пуговицу рубашки.

— Им не понравился мой ужин, — пролепетала Ольга, вздрогнув от стука двери.

Катрин обняла ее за плечи.

— Ну что ты!

— Да, да, я знаю. Так всегда бывает, когда они вместе. Мы столько не виделись, а тут… — Она разрыдалась.

Антон провел два дня в доме брата. Его отношения с Сергеем не только не наладились, но переросли в открытый конфликт. Поводом тому послужил безобидный, на первый взгляд, случай. Антон пригласил Катрин на прогулку, просил показать ему владения брата. Катрин с охотой согласилась. Они взяли лошадей и ускакали.

Сергей, узнав об этом, был в ярости.

— Как он смеет?! Приехать в мой дом и флиртовать с Катрин!

Тут не выдержала Ольга.

— А что тут такого? Катрин тебе не жена, не невеста! — Ее слова больно укололи Сергея.

— Зато он женат, — процедил он сквозь зубы и бросился к машине.

— Сергей, стой! Я не это хотела сказать! — Опомнилась Ольга.

Но мотор уже ревел, Сергей дернул рычаг передач, и машина рванулась вперед.

Солов, выбежавший на крик Ольги, ничего не успел сделать. Машина выехала за ворота.

— Господи, что теперь будет? — Ольга в растерянности сидела на крыльце.

Сергей был зол. Он давил на газ, не уделяя особого внимания дороге. Выехав на берег Креза, он остановил машину, схватил голову руками и закричал. Его мысли метались, дрожь овладела руками, крик его перешел в хрип.

Почему?! — вопрос, вставший перед ним в этот момент. Всю жизнь он стремился быть свободным. Свободным от всего. Но простая ревность, страшное и мерзкое чувство, оказалась сильнее.

Степень свободы определяется оценкой, основанной на свободе морали. Но мораль — это всегда рамки. Жесткие рамки жизни.

Почему человек не свободен от собственных чувств?! Почему его жизнь связана моралью? Любой поступок обсасывается ею, и после на него вешается ярлык — одобрение или всеобщее порицание. Это свобода?!

Нет абсолютной свободы. Есть лишь выбор.

Даже саму жизнь человеческую мораль готова оценить! Но к чему? Зачем оценивать то, что бесценно… Господи, где ты? Почему мы, грешные, во власти злобы своей творим мерзости?!

Сергей не был удивлен своей ревностью. Он отдал ей всю свою душу, словно испил чашу горького отравленного вина. И теперь, как бы со стороны, смотрел, как ядовитые потоки топят его разум.

Всю свою жизнь он пытался изменить все, что внутри него и вне. Были удачи и поражения. Познанное им терпело переоценки, изменения и дополнения. Но бог…

Бог, допустивший смерть отца, допустивший уничтожение отечества, разлучивший его с братом, которого он ненавидел сейчас всем сердцем своим. Что сделал этот бог, чтобы не допустить подобного?!

Создав однажды, господь больше не приложит руки к творению своему. И истины его вечны. А ТО, ЧТО ВЕЧНО, ДЛЯ ТЕХ, КТО ВЕЧНОСТИ НЕ ЗНАЕТ, ВСЕ РАВНО, ЧТО МЕРТВО…

Вот он, символ отречения, черная бездна свободы! Вот он, безумный вопль страха, рожденный непониманием!

Истины бога не есть истины человека!

Мороз пробежал по коже Сергея. Ярость душила его. Он включил зажигание, крутанул руль и надавил на газ.

Сергей нагнал их недалеко от завода, там, где заканчивались виноградные поля. Как только он увидел их, его словно холодом обдало. Они шли пешком, ведя коней в поводу, о чем-то говорили. Иногда Антон брал Катрин за руку. Она смеялась.

Сергей остановил машину около них. Антон побледнел. С первых же слов разгорелся скандал. Сергей накричал на Катрин, она густо покраснела и отвесила ему пощечину. Сергей замахнулся, чтобы ударить Антона, но рука брата предотвратила удар. Катрин вскочила в седло, хлестнула коня и умчалась. Сергей схватил брата за лацкан. Тряс его и что-то кричал. Антон оттолкнул его. Сергей упал. Брат бросился к нему и протянул руку. Но Сергей, ругаясь, осыпая всех и вся проклятиями, оттолкнул руку Антона. Сам вскочил на ноги. Бросив на Антона взгляд, полный злобы и ярости, он кинулся к машине.

Антон попытался его остановить, извинялся. Сергей не слушал.

Когда машина скрылась за поворотом, Антон вскочил на лошадь и поскакал вслед. Но где там! Лишь отдаленный гул двигателя говорил Антону, в какую сторону мчался Сергей. А через десять минут он услышал глухой взрыв и сердце его замерло. Он пришпорил лошадь.

* * *

Машина Сергея обгорела. Когда примчался Антон, все уже было кончено. Около останков машины суетились какие-то люди. Среди них Антон узнал Жерара. Тот метался между искореженным остовом машины и сером плащом, прикрывающим что-то в метрах двадцати от дороги.

Антон соскочил с коня и медленно, не веря в то, что видит, пошел к нему.

— Я сколько раз говорил ему, не гоняйте так, мсье, но он не слушал. — Жерар бросился навстречу.

Антон приподнял плащ. Лицо Сергея, все в крови, застыло в какой-то невообразимой маске боли и отчаяния.

— Он… мертв? — Ноги Антона подкосились.

Жерар подхватил его.

— Он не вписался в поворот и на всей скорости врезался в угол, вон там, видите, где осыпались кирпичи. От удара его выбросило из машины. Я все видел, побежал… думал, жив. А машина взорвалась! Боже… как нелепо. Когда я подбежал, он еще дышал. Я отнес его в сторону, вызвал врача… поздно!.. Через несколько минут он умер.

Жерар отвернулся, вытер слезы. Достал дрожащими руками сигареты. Предложил Антону.

Так они и сидели возле тела Сергея, пока не подошли люди с носилками. Тело Сергея подняли, уложили на носилки и унесли. А Жерар и Антон все сидели. Затянувшись дымком, уняв дрожь в голосе, Жерар продолжил:

— Он звал вас. Видимо, кричал, но это был хрип. Кровь горлом шла… А еще сказал: — «если он не помогает тебе, то…»

— То?

— Все. Больше ничего. Это было последнее.

Антон положил свою руку на широкую ладонь Жерара.

— Вы хорошо к нему относились.

— Его все здесь любили. Что теперь будет?!

— Не знаю. — Антон поднялся. — Как я скажу об этом Ольге?

— А что я скажу Катрин? — Прошептал Жерар.

Что имел в виду Сергей, говоря свои последние слова? Антон думал об этом всю дорогу до дома. Может, в последний миг, когда он обрел наивысшую свободу, когда не зависишь ни от чего, и даже сама боль не имеет уже значения, Сергею открылось нечто, познать которое можно лишь в последнее мгновение на этой земле? Что это?!

«Если ОН не помогает тебе, то это еще не значит, что ОН умер. Вот когда ты перестаешь помогать ЕМУ и верить в НЕГО, тогда ОН действительно умирает…»

Последняя истина, апофеоз которой страшен: — «… И тогда ИМ должен стать ТЫ!»

Ольга держалась достойно. Ее лицо оставалось спокойным, словно мрамор, чья стойкость не подвластна ни времени, ни судьбе.

Катрин закрылась в комнате, никого не хотела видеть.

Когда в дом привезли тело Сергея, Ольга не выдержала, упала в обморок. Придя в себя, она встретилась взглядом с Антоном, наклонившимся над нею. Ольга схватила его за руку и, рыдая, стала кричать:

— Господи, ну зачем ты приехал?! Я так скучала без тебя, все эти годы. Но лучше бы ты не приезжал. Будь все проклято, Антон! Ну зачем… Скажи мне, — она заговорила быстро, ей не хватало дыхания, — скажи, почему мы уехали из России? Разве нам там было плохо?! Не говори, ничего не говори. Знаю, так хотел отец. Но подумай хоть раз, хотя бы один раз допусти, может, он ошибался?!

Ей стало дурно. Она оттолкнула Антона. Ее глаза расширились и безумно уставились в потолок.

— Вижу… Печать Каина на тебе! Уезжай!

Антон побледнел и отшатнулся.

— Я останусь на похороны.

— Нет! Христом прошу, уезжай!

* * *

По возвращении в Англию, у Антона состоялся крупный разговор с Говардом и Ренингом. Беседа ничего не меняла. Сергея не воскресить.

Алиса и Роберт, узнав обо всем, были полны сочувствия, но боль в душе Антона успокоить не могли. Он ограничил свои контакты с Говардом до минимума. С Ренингом вообще перестал говорить.

Незадолго до рождения ребенка Алисы, Говард убедил совет директоров и уволил Ренинга. На должность управляющего был назначен Роберт Дейн. То ли Мартин Ренинг действительно провернул какую-то финансовую аферу, как писали газеты в Саутенд-он-Си, то ли он служил постоянным укором совести Говарда, — трудно сказать. Скорее всего, — и то, и это имело место.

Алиса родила мальчика. Рождение ребенка вернуло былое равновесие в душу Антона. Он часто смотрел на сына, которого назвали совсем не английским именем Серж, (Говард был возмущен, но после телефонного разговора с Алисой унял свои претензии), и думал о том, какая судьба уготована этому юному созданию. Увидит ли он когда-нибудь землю своих предков?

Антон стал чаще думать о России в прошедшем времени. Такие мысли светлой грустью успокаивали его измученную душу.

Вскоре после рождения Сержа нашел свою избранницу и Роберт. Свадьбу сыграли в Саутенд-он-Си…

* * *

Ольга тяжело горевала по кончине брата. Печаль ее была двойной, — она потеряла сразу двух близких ей людей, Сергея и Антона.

Через два месяца после похорон, Катрин уехала в Париж, где навсегда затерялись ее следы.

Бремя по управлению производством в полной мере легло на плечи Жерара. На деньги Ольги он смог наладить линию розлива, контракт с Дешортаном был подписан. Для этого мсье Жак Дешортан лично приехал в Ле-Блан. Ольга подозревала, что Юрий Михайлович приложил к этому руки, и была ему благодарна.

Со временем Солов переехал в Ле-Блан на жительство. Открыл здесь филиал Ле-Манской конторы мсье Шонье. Анна Сергеевна последовала за ним. Именно ее присутствие вернуло Ольге силы. Они даже открыли в деревне школу, что стало целым событием! Теперь родителям не приходилось отправлять своих чад в Ле-Блан.

Через два года Ольга вышла замуж за того молодого человека из Тура, про которого однажды ее спросил Жерар. Он оказался владельцем двух гостиниц в Туре, что существенно поправляло дела на виноградниках.

Глава 7

В 1933 году в Германии к власти пришли национал-социалисты. Их партия получила большинство мест в Бундестаге. Адольф Гитлер принял из рук Гинденбурга ключи от Рейхстага. В фундамент империи Третьего Рейха был заложен первый кирпич, придавивший сотни и сотни тысяч жизней немцев. С этого момента история и судьба Европы были предрешены.

Приход к власти «ура-патриотов» обуславливался кризисом, охватившим все стороны жизни тогдашней Германии. Экономический кризис бил, втаптывая в нищету все большие слои населения. Марка обесценивалась. Как утверждали очевидцы того времени, на многих предприятиях в конце 20-х — в начале 30-х годов зарплату платили чуть ли не каждый день. Люди спешили отоварить денежные знаки, пока они не превратились в клочки никому ненужной бумаги. Промышленность была в состоянии инфаркта. Даже заводы Крупа (целая империя внутри Германии!) испытывали ряд осложнений и трудностей.

Духовность треснула, требуя конкретные цели и ориентиры.

Все это, покрытое тенью пангерманизма, делящего человечество на высшие и низшие расы, послужило хорошим удобрением для коричневых цветов немецкого фашизма.

С 1933 года экономика Германии делает мощный рывок вперед. Жесткая дисциплина, введенная на предприятиях и фабриках, регламентировала и личную жизнь немцев. Пивные путчи, в которые переходили собрания национал-социалистов до 1933 года, перерастали в еврейские погромы, тем самым, пополняя кассу партии.

На глазах инфантильной Европы Германия возрождала ортодокс прошлого — рыцарство крестовых походов. Ужасающая по своей жестокости идея расового деления подменила догматы о спасении гроба Господня.

Могучим пинком Германия отправила Европу, а следом и весь мир, во врата ада, имя которым — Вторая Мировая Война.

Территориальные амбиции Германии требовали расширения границ империи. Рабство населения захваченных земель виделось вождями Рейха как благо отечества в целом и как благо имперской промышленности в частности. Бесплатная рабочая сила — залог процветания — вот урок, извлеченный демагогами фашизма из истории.

На Апеннинах, чуть раньше, те же идеи провозглашал диктат Муссолини, возрождая мощь римских легионов.

В 1936 году вспыхнули бои в Испании.

1 сентября 1939 года немецкие войска вторглись на территорию Польши.

В 1940 году пала Прага.

Англия и Франция вынуждены были объявить войну Германии.

В мае 1940 года перед войсками фашистской Германии капитулировали Бельгия, Нидерланды, Дания, Норвегия, Люксембург.

В побежденной Праге немцам достались секретные бумаги, в которых говорилось о «линии Мажино», защищающей Францию от Германии на северо-востоке.

В конце весны 1940 года немецкие дивизии в обход «линии Мажино» вторглись в Бельгию и, пройдя сквозь нее, как раскаленный нож в масле, вторглись во Францию через Франко-Бельгийскую границу. Такой манёвр оказался неожиданным для французов. Английские, французские и бельгийские войска не могли долго противостоять натиску войск Вермахта.

В начале июля 1940 года из порта Дюнкерк на севере Франции началась эвакуация остатков союзных армий в Англию. Войска Вермахта остановились в двадцати километрах от порта, давая противнику возможность уйти. Странный ход…

Тридцать дней, и фашисты промаршировали под Триумфальной аркой в Париже. Месяц держалась оборона Франции. Триумф! Позже будет лишь горечь Сталинграда и Курска. А пока… Французы, милые французы, нация, подарившая Европе эпоху Ренессанса, что вы испытывали, когда слышали чеканный топот немецкого сапога по мостовым Парижа? Какая боль разъедала вам души, когда остатки ваших войск покидали родную землю? Не высказать словами, ибо нет ни в одном языке таких слов, чтобы определить степень отчаяния и злости при надругательстве над самым святым, что есть, кроме Бога и матери, над отчизной.

* * *

Война с немцами в деревне явилась для всех неожиданностью. Солов сразу попросил Ольгу и Анну Сергеевну уехать из Франции. Но они откладывали. В конце концов, Ольга согласилась. В 1940-ом она перебралась из оккупированной Франции в Англию.

В Англии Ольгу встретил Антон. Время сгладило душевные раны. Они вновь обрели друг друга.

Анна Сергеевна отказалась покидать страну без Юрия Михайловича. Она осталась, остался и муж Ольги. Они стали участниками национального движения сопротивления «маки». В 1942 году погиб муж Ольги.

После войны Ольга вернулась во Францию, в теперь родную деревню под Ле-Бланом. Ее встретили Юрий Михайлович и Анна Сергеевна. Но прежняя жизнь Ольги не налаживалась. Ей было не по себе, и ностальгия стала единственным чувством, поселившимся в ее душе.

В 1954 она переписала все свое имущество на Юрия Михайловича и уехала в Советский Союз. Все было не так просто. Были многомесячные ожидания ответа из консульства СССР. Были отчаяние и надежда. В конце концов, ей дали добро, и она собралась в путь.

Простились светло и печально. Старый Жерар, весь седой, опирающийся на посох из виноградной лозы, расплакался.

Анна Сергеевна обещала писать.

Ольге не сразу дали гражданство. Она ходила из кабинета в кабинет чиновников разных рангов и, спустя два месяца у нее на руках оказался паспорт гражданки СССР. Ее дочери, Ирине, исполнилось пятнадцать лет.

В Москве и Ленинграде им было отказано в пребывании и прописке. Они вынуждены были уехать в Среднюю Азию.

Это будет потом.

После невозможного, жуткого кошмара.

После ВОЙНЫ.

Французская армия потерпела поражение. Но нашлись патриоты, и по всей Франции, сначала разрознено, стали вспыхивать очаги сопротивления.

Позже движение это приобретет централизованное руководство. Его действия станут подчиняться единому замыслу. Так возникнут отряды Французского сопротивления «Маки». В этих отрядах, помимо французов, будут сражаться представители многих народов и наций, в том числе и русские.

А на восточном фронте в конце 1942 года в небе взойдет звезда славы эскадрильи «Нормандия — Неман», состоящей из французских летчиков.

Переплетаются судьбы отдельных людей и целых народов.

В январе 1943 года, в ста с небольшим километрах севернее Парижа, в маленьком городке Компьень, что на берегу Уазы, гестапо арестует лидера местного отряда сопротивления Франсуа Декапье. При его аресте погибнут три гестаповца и пара пожилых французов, у которых остановился Франсуа. Пожилые люди отвлекут внимание фашистов, за что заплатят своими жизнями. Сам Франсуа выпрыгнет со второго этажа, сломает ногу. Его арест явится результатом работы провокаторов. Как черви в сочной мякоти яблока, они жили в отрядах, продавая свою совесть, кто за страх, кто за звон рейхсмарок.

Франсуа Декапье являлся региональным координатором нескольких отрядов, возглавляя их работу по подрыву железнодорожных подходов на подступах к Сен-Дени. За его голову была назначена награда, и нашлись люди, прельстившиеся деньгами.

В подвале Компьенской мэрии гестапо создало все необходимые условия для своей работы: архив, казематы, камера допросов. Пленных, если они не становились информаторами, расстреливали на заднем дворе ночью. Утром грузовик увозил тела за город, где их сбрасывали в неглубокие рвы. Другие арестованные закапывали эти братские могилы.

Франсуа был готов к побоям и унижению. Через три дня мордобой прекратился. Он ничего не говорил. В полусознательном состоянии он был переведен в другую камеру. Прошел день, и его вновь повели на допрос.

Человек в форме майора СД сидел за столом.

— Посадите его, — приказал майор.

Охранники опустили Франсуа на стул. Он с облегчением расслабил мышцы. Ноги его не держали. Сказывался перелом. Майор закурил. Знаком отпустил охрану. Предложил сигарету Франсуа. Тот не отказался.

— Меня зовут Генрих фон Шорт. — Представился майор. — Вы — Франсуа Декапье, лидер подпольщиков. Вот мы и встретились.

Франсуа молчал. Ему было плевать, кто пред ним. Майор тоже не спешил продолжать беседу. Когда сигарета была докурена, майор спросил:

— Где ваша семья?

— Пошел к черту, — устало ответил Декапье.

— Франсуа, Франсуа. — Майор достал какие-то бумаги. — Я прекрасно понимаю французский. Не хотите отвечать — не надо. Мне, честно говоря, нет никакого дела до вашей семьи.

— Ее вам не найти. Это уж точно.

Перед поездкой в Компьень Франсуа отправил семью в Париж. Рисковый ход.

В отряде был провокатор. Руководство об этом знало. Официально объявили о том, что семья Декапье отправляется в Амьен. И только двое знали, что в Амьен они не поедут. Искать семью руководителя одного из отрядов сопротивления в Париже не станут. Слишком много там немцев.

Провокаторы тут же доложили — семья Франсуа Декапье в Амьене. Франсуа об этом знал. Потому и был так безразличен к словам фон Шорта. Второй человек, знавший правду о семье, был найден застреленным в спину. Франсуа мог побожиться, что он ничего не сказал.

— Послушай меня, майор. Ничего я тебе не скажу. О новых взрывах я ничего не знаю. Поэтому, кончай комедию.

— Странный вы народ, французы. Импульсивный. Мы немцы, на вас совсем не похожи. С вами пытаешься говорить и следовать логике — вы поступаете алогично, абсурдно, подчиняясь чувствам, а не разуму. С вами говоришь о чувстве, взывая к простым человеческим качествам — вы остаётесь холодны, подчиняясь твердости ваших убеждений. Где та грань, на которой наши интересы могут совпасть, и мы поймем друг друга? Вам что, не дорога ваша жизнь?

— Жизнь всегда дорога.

— Ну вот, видите.

— Она дорога тем, что ты сам определяешь ее ценность. Она, бесспорно, высока. Но есть кое-что дороже.

— Что же именно? — Фон Шорт удивился.

— Не знаю… Бог, вера. Отечество.

— Вот только не надо демагогии, — поморщился фон Шорт. — Отечество. Для меня это слово имеет несколько иное значение.

— А-а, рабы, колонии…

— Перестаньте! — Майор вскочил. — Что вы понимаете?! Ваша армия оказалась никчемной и слабой. Ваша экономика рухнула. Это мы, Франсуа, мы, немцы, несем будущее на острие своего меча! Мы сплотим Европу в один мощный кулак!

— Хватит, майор! Вы сами не верите в то, что говорите. Нацизм и будущее?! Не смешите меня. Ваш народ вас и проклянет. Это вы ввергли его в этот хаос, в эту мясорубку на потеху ваших фюреров. А что касается будущего… Взгляните на историю, майор. Начиная с тевтонов, вы только и делали, что грабили соседей. И этим жили. Вы всегда стремились к наживе. Все ваши россказни о высоком предназначении нации, всего лишь ширма алчности. Какое будущее у вора, майор?

Генрих Фон Шорт покраснел. Злоба на этого человека душила его. Он уже готов был ударить его, но передумал. Жгучий стыд охватил майора СД. И именно этот стыд показал ему: он еще ЧЕЛОВЕК.

— Охрана! — Крикнул майор. — Уведите его.

Охранники грубо подняли Франсуа со стула и поволокли в камеру.

Через неделю был взорван железнодорожный узел станции Крей. Три состава цистерн с дизельным топливом, приготовленные для отправки на восток, взлетели в воздух. В пламени взрыва погибло около сотни солдат оцепления. Франсуа Декапье был казнен. Фон Шорт присутствовал при этом. Начальство требовало от него рапорт обо всем случившемся. Он знал, что гестапо доложило вышестоящим органам о его встрече с Франсуа. Их интересовала информация о местонахождении семьи казненного. Фон Шорт доложил — семья Декапье в Амьене.

Через два дня на конспиративной квартире Генрих встретился со своим информатором. Тот передал майору СД на бумаге весь разговор между Декапье и Полем Тортьеном. Речь шла о переезде семьи Франсуа в Париж. Указывался также и адрес, — улица Ломбар, дом шесть.

— Кто еще знает об этом? — Майор спрятал листок в карман.

— Никто, господин майор. — Информатор пересчитал рейхсмарки.

— А что случилось с Тортьеном?

— После того, как он мне все рассказал, я заплатил ему. А когда он повернулся ко мне спиной, я застрелил его. К чему лишние свидетели?

Информатор ничего не сказал о мотивах такого поступка. Фон Шорт сам догадался о них. Сумма за информацию была хороша для одного.

— Хорошо.

Информатор покинул квартиру первым. Следом — Генрих. Он шел в шагах двадцати позади человека, так легко отправившего к праотцам другого из-за нескольких сот марок.

В сущности, они одинаковы, думал майор, доставая «браунинг».

Когда завернули за угол, раздался выстрел. Информатор осел на тротуар. Подойдя к нему, фон Шорт смог прочитать вопрос в его испуганных глазах. Но жалости не было. Майор еще раз нажал на курок. Потом достал листок с адресом и сигареты. Закурил. При свете зажигалки перечитал написанное и поджег. Бумага вспыхнула мгновенно. Генрих сапогом развеял пепел. Уходя, он думал о том, что хорошо бы сейчас оказаться где-нибудь в Баварии. Выпить кружку пива и съесть свиную сосиску. А еще его грела мысль о том, что это очень хорошо — чувствовать себя человеком.

Безумец всегда думает, что он разумнее других, а деспот — что он других человечнее…

Семью Франсуа Декапье в Париж вывез некто Юзеф. Он долгое время обеспечивал их охрану и безопасность. Никто, даже в штабе регионального командования, не знал его настоящего имени. Юзеф каждый день рисковал своей жизнью в кишащем немцами Париже, проявляя смелость и храбрость. Он добывал информацию, тактично и ненавязчиво вербовал агентов среди немецких солдат и офицеров, что было неоценимо в ту пору. И лишь много позже сын Франсуа Декапье узнал, наконец, имя этого храброго человека — Юрий Михайлович Солов.

Глава 8

Россия, 1940 г.

— Отвечай, паскуда! О чем говорил с Комербеллом?

Свет. Удар. Темнота.

Правая половина распухла так, что глаз заплыл сине-кровавой мякотью. Кожа на скулах была содрана.

— Отвечай, сволочь, ты агент англичан?

Николай Каретников потерял сознание.

— В камеру! — Приказал старший лейтенант НКВД Короедов.

Охранники подняли Каретникова и вынесли из кабинета.

Короедов закурил.

— Вот так всегда, — пожаловался он лейтенанту Рьянову. — Каждый день вижу эти рожи. Уже мочи нет! Вечером в ресторан с женщиной иду, а перед глазами они, враги. Утром просыпаюсь, в зеркало гляжу, а там, чертовщина какая-то, снова их морды.

От холода и сырости Каретников пришел в себя. Первая мысль была о жене. Он попытался повернуться.

— Лежите спокойно. Вам двигаться нельзя. Видать, хорошо вас отходили. Лицо, это еще что, а вот тело… Вам все отбили. Скоты.

Профессор истории, Евгений Александрович Конде, поднес к губам Николая кружку воды.

Время, сжатое стенами камеры, уплотнилось, и неделя, которую они провели вместе, растянулась в целую жизнь.

Следователи НКВД не особо утруждали себя в выборе методов. Оскорбления, шантаж, побои. Каждые два дня все повторялось. Николай предположить не мог, что побои вызовут в нем такой панический страх. Цель его существования, как личности, свелась к борьбе с нестерпимой болью.

Евгений Александрович находился в камере чуть больше Каретникова. Он уже давно все признал, подписал все бумаги, подсунутые следователями. По его словам, физическое насилие его сломило, а хамство. Слова следователей и охранников втоптали, уничтожили то, во что он верил. Веру в ЧЕЛОВЕКА. Когда рушится мир внутренний, какое дело до того, что под обломками гибнет мир вокруг тебя?! Евгений Александрович все подписал, так и не узнав, за что же его взяли.

— Может, из-за фамилии? — Спрашивал он у Николая. — Они, наверное, думают, что я потомок французского принца Конде. Эпоха Людовика Четырнадцатого. Так это же абсурд! Да, в моих предках текла французская кровь. Но я-то русский!

Что мог ответить на это Николай Павлович?

* * *

В 1937 году капитан Николай Каретников добровольно уехал в Испанию. Немецкий национал-социализм жирным пятном лег на карту Европы. 17 июля 1936 года в Испании вспыхнул военно-фашистский мятеж, поддержанный Германией. Началась гражданская война. Корни германской агрессии уходили в прошлое. В первой мировой Германия так и не смогла удовлетворить свои амбиции. Она подписала Брест-Литовский мирный договор. По этому документу Германия получала 6 млрд. марок, аннексировала Польшу, Прибалтику и часть Белоруссии. Но 13 ноября 1918 года договор был аннулирован. Германия вспомнила об этом с приходом к власти национал-социалистов. Она вновь почувствовала себя маленькой, чтобы вмещать в себе хищное урчание новоявленного зверя — немецкого фашизма. В 1936-ом она поддержала Франко. Испания пылала.

На «И-16» Каретников впервые столкнулся в небе Испании с «Люфтваффе». Четыре воздушных боя. Три сбитых врага, два ранения, — итог той войны для Николая.

Вернувшись, он сохранил в памяти хорошее отношение испанцев к русским и зарево, зарево пылающих городов.

После Испании Каретников получил звание майора и орден Красной Звезды. Жена Ольга с гордостью прицепила его к кителю мужа.

Вернувшись в полк, он командовал эскадрильей. В тридцать восьмом Ольга Каретникова родила сына, Петю.

По службе дела Николая шли в гору. Командир полка пророчил Каретникову Академию.

Сейчас, в застенках, он сжимал зубы при воспоминании, как они с Ольгой въезжали в новую квартиру на Обводном канале. Мать Николая, Анастасия Михайловна, жила с семьею сына.

Мама, мама, если бы ты знала, какая судьба ждет твоего сына. Спасибо, что ты всегда была рядом.

Анастасия Михайловна легко сошлась с невесткой. Смогла стать для нее близким, родным человеком, отдавая Ольге то, чего та была лишена с детства. Родители Ольги сгинули в вихрях гражданской войны, она стала воспитанницей детского дома. Анастасия Михайловна любила ее как дочь, о которой мечтала всю жизнь. Кто виноват, что Павел Савельевич пал на полях первой мировой? Некого винить. Он был офицер. И Анастасия Михайловна воспитала сына в духе старого офицерства. Сумела втолковать ему такие понятия, как «честь», «достоинство», «отчизна».

Николай сел. Стоило это больших трудов. Тело, словно чужое, не хотело повиноваться. Боль жила в каждой клетке. Взял кружку у Евгения Александровича. Попытался сделать глоток. Не вышло. Вода струйками сбежала с опухших губ.

В начале 1939 года Каретников был представлен к делегации английских летчиков, прилетевших посмотреть очередные показательные учения Советских ВВС. Они прибыли по приглашению Наркома обороны, их сопровождали русские асы, в числе которых был Николай. Возглавлял английскую делегацию майор ВВС Англии, Джеймс Комербелл.

Две недели пролетели незаметно. Учебный аэродром сменялся залом ресторана, где английским гостям подавали осетров и икру. И снова аэродромы. Николай часто говорил с Комербеллом. Джеймс не говорил по-русски. Николай не понимал английский. Но оба владели французским. Беседы носили частный характер и не затрагивали военных тем. Джемс с удовольствием рассказывал о своем фамильном поместье, где живут его родители. О лошадях, поклонником которых он был. Николай делился с ним своими впечатлениями об английской литературе. Оба ругали плохую погоду и хвалили русскую водку.

Англичане улетели. А Каретникову было отказано в поступлении в Академию. Через четыре месяца его арестовали. Никогда ему не забыть испуг в глазах жены, плачь ребенка и невозмутимое, словно выточенное из камня, лицо матери. Сотрудники НКВД ночью ворвались в его квартиру, устроили настоящий погром.

В ушах до сих пор звучат слова жены:

— Люблю, и буду ждать!

На пороге он обернулся, встретился взглядом с матерью. Ее глаза… Как описать взгляд матери, глядевшей на сына в последний раз?! Но в голосе звучала сталь:

— Помни, ты — офицер!

Как и Евгений Александрович, Николай не понимал: за что? Все, что касается Комербелла, он рассказал на первом допросе, который Рьянов вел вежливо. Потом за дело взялся Короедов. Тот кулаков не жалел, лишь приговаривал:

— Что паскуда, англичанам продался?! Так вот тебе, на, получи!

На втором допросе Каретников понял — хватит! В этом заведении слышат лишь то, что хотят услышать. Он решил молчать. Не было в этом молчании ни смирения, ни подлой трусости. Была гордость. И ненависть к этим, без суда и следствия доводивших людей до скотского состояния.

Может, и зверствовал так Короедов, что сумел прочесть во взгляде Каретникова эту ненависть, когда сказал:

— Будешь молчать, до семьи твоей доберемся! Подписывай, гнида!

Каретников не шевельнулся. Зло сжал зубы. Сильнее смерти ненавидел он сейчас всех этих короедовых, вышинских, ежовых! Всех тех, кто на корню срубил, извел, уничтожил цвет военной мысли и интеллигенцию страны в канун великого бедствия…

Хотелось пить. Губы не слушались. Каретников левой рукой разжал их. Запрокинул голову и правой влил немного воды из кружки в рот. Евгений Александрович видел, как дернулся его кадык.

— Попейте, милый Николай Павлович, попейте. Скоро конец всему. — Безысходность прозвучала в его голосе.

Через два дня дверь камеры открылась. Каретников ждал, что сейчас назовут его номер, и весь ужас допроса снова повторится. Охранник выкрикнул:

— 157-й, на выход.

Евгений Александрович посмотрел на Николая.

— Пора проститься. — В его глазах грусть блеснула слезой. — Не хочется умирать. Вроде и жизнь прожил, а все равно не хочется.

Профессор шагнул за порог. В неизвестность. В забытье. В беспамятство. Как враг народа, чья вина была лишь в том, что носил нерусскую фамилию. И что на лекциях своих говорил студентам о той исторической правде, которая оказалась ненужной вышестоящим органам. Но разве это вина? Разве то, что человек имеет другое мнение, другую веру и мировоззрение, разве это служит причиной приговора? В чем вина сотен тысяч невинных, чьи кости сгнили на Беломорканале, в Карельских лагерях? Кровавый молох перетер страну, выжимая из душ людей страх, ненависть, предательство. Все то, на чем держится диктат. Но огромные массы народа искренне верили.

В критические моменты жизни раскрывается суть души. Ее вера в добро и милосердие. Способность простить. Вера в отчизну, как нечто большее, чем все эти палачи и диктаторы.

Через неделю Николая вновь вызвали к следователю. Это время он провел в одиночестве. Его не вызывали, не беспокоили. Он надеялся, что о нем забыли. Но в НКВД ничего никогда не забывали.

— Садитесь. — Рьянов указал на стул. Предложил папиросы. — Курите, больше такой возможности у вас не будет. Вы зря упрямитесь. Ну, подписали бы эти бумаги, и что? Ничего бы не случилось. — Заметив взгляд Каретникова, Рьянов поперхнулся. — Читайте.

Он положил перед Николаем несколько листов. Каретников взглянул. Почерк был знакомый.

— Политрук вашей части все подписал за вас. Теперь очередь за вами. Подписывайте.

— Нет.

Его увели. Вечером того же дня охранник открыл дверь камеры.

— 160-й на выход!

Николай поднялся с нар. Застегнул китель, с которого при аресте были сорваны знаки отличия, и вышел из камеры. Охранников было четверо. И один в гражданском. Он сказал Каретникову:

— Вас переводят в другой корпус.

При этом он смотрел в сторону.

— Руки за спину! Пошел!

Шли в полном молчании. Лишь топот сапог да резкие команды прерывали эту тишину.

— Стой! Лицом к стене! — Открывалась очередная решетка. — Пошел!

Спустились в какой-то подвал. «Наверное, в карцер ведут», — подумал Николай. Двое охранников отстали.

Коридор был слабо освещен. Через каждые десять метров с потолка падал бледно-желтый свет, освещая метра три площади. Потом темнота. И снова бледно-желтое пятно на полу.

Каретников считал эти пятна — …два, три, четыре, пять…

За спиной раздался металлический звук. Каретников остановился. Он видел впереди еще два пятна света, а дальше темень. За спиной тишина…

Гулко прозвучал выстрел. Тело Каретникова мешком упало на земляной пол.

— Добить? — Один из охранников вопросительно посмотрел на гражданского.

— Не надо, — ответил тот, пряча револьвер.

* * *

Еще два долгих месяца Ольга приносила передачи и простаивала в длинных очередях у контрольно-пропускного пункта. Потом ей сообщили, что Каретников отправлен по этапу на Дальний Восток, будучи приговоренным к десяти годам без права переписки.

Без права переписки!

Ольга все поняла. Осунувшись, она шла по улицам города, невидящим взглядом скользя по лицам прохожих. Ее мысли сбились, она не знала, что делать.

Пете надо молоко купить… Анастасия Михайловна просила зайти в магазин… За чем? Забыла… А, конфет к чаю, да, конфет… Господи!

Она прислонилась к дереву и медленно, по стволу осела на землю. Господи! За что?!

Анастасия Михайловна встретила страшное известие молча. Лишь одной морщинкой стало больше у этих, некогда прекрасных глаз. Она долго молчала. Курила. Потом обняла Ольгу и прошептала ей на ухо:

— У тебя остался Петя. Мой внук.

Простые слова…

Всю блокаду Ольга проведет в эвакуации.

В 1948-ом она вернется в Ленинград.

Но Анастасии Михайловны уже не застанет в живых.

Глава 9

Во время Второй Мировой Войны Вьетнам был оккупирован японскими войсками. Пять лет оккупации завершились революцией в августе 1945 года. Японцы покинули Вьетнам, более озабоченные делами в Манчжурии.

2 1945 года сентября была провозглашена Демократическая Республика Вьетнам. В Юго-Восточной Азии появилось государство с прокоммунистическим режимом.

Франция, чьей колонией Вьетнам являлся во второй половине XIX века, вспомнив свои претензии на восточное побережье Индокитая, в том же, 1945 году, развернула военные действия на юге страны, распространяя их постепенно на всю территорию Вьетнама.

В 1954 году в районе Дьенбьенфу французские войска потерпели крупное поражение. После чего Франция подписала Женевские соглашения. Образовались Южный и Северный Вьетнам. Но не надолго.

В истории есть много разных причин, по которым эта небольшая страна с той поры, когда над ней нависла тень Китая — две тысячи лет назад, и до середины двадцатого века — когда на нее обрушились бомбовые удары ВВС США, притягивала к себе взгляд сильных держав мира сего. Но ни одна причина не являлась и не является законной для того, чтобы начать войну, в которой главными жертвами становится мирное население.

Спустя ровно десять лет после Французской компании, в 1964 году эсминец ВМС США «Мэддокс», при поддержке авианосца «Тикондерога», нарушил территориальные воды Северного Вьетнама в Тонкинском заливе.

Началась Вьетнамская война.

* * *

Вьетнам, 1971 год.

— Не желаешь съездить со мной?

Майор Петр Каретников посмотрел на вошедшего. С его плаща струйками сбегала вода и растекалась грязноватым пятном по плотно утрамбованному земляному полу. Дождь на улице был сильный. Вошедший отряхнул рукава и выжидательно посмотрел на Каретникова.

— Что-нибудь интересное?

Вошедший улыбнулся. Порылся в своих карманах. Потом махнул рукой.

— Дай закурить, мои совсем размокли.

Каретников протянул сигареты.

— Наши друзья кое-кого привезли. — Капитан Алексей Ростин выпустил дым колечком. — Тебе это будет интересно. Кроме того, не хочется, чтобы при встрече присутствовал переводчик.

— Если это американцы, то я ни чем не могу помочь. В английском я понимаю как в китайском. Вообще никак.

— Речь идет о французах. А французский ты знаешь.

— Французы? — Удивился Каретников.

— Ну, так как, поедешь со мной?..

* * *

Свой тридцать третий день рождения майор ВВС Франции Жерар Декапье встречал в Карачи. Крупнейший административный цент юга Пакистана, расположенный на берегу Аравийского моря, поражал взгляд европейца мозаичной красотой восточного города. Двухсотлетние минареты, удивительным образом вписанные в современные постройки, тонкими и изящными иглами трогали небо. Под закат они становились чуть розовыми от игры лучей уходящего в море солнца. Старая часть города и архитектура двадцатого века порождали довольно странную картину, порой необычайной красоты, напоенной пестрой живостью, а иногда и безобразную смесь построек утилитарного значения и памятников древней культуры. Многоголосый шум базаров в пригороде сливался с шумом портов. В воздухе плыл аромат кофеен, чайных, перемешиваясь с запахом восточных фруктов и специй. Жара все портила. Даже близость моря не приносила облегчения. По ночам морская свежесть накрывала Карачи, чтобы утром исчезнуть, испариться с улиц, улочек, тупиков этого большого города, оставляя его во власти солнца. А в пригородах ветра, дующие с суши на море, поднимали еще и пыль.

Вторую неделю экипаж Декапье ожидал дальнейших распоряжений своего непосредственного начальства. Жерар не предполагал, что поездка продлится так долго. Он рассчитывал справить свой день рождения дома, в Париже, но все оказалось иначе.

Дни шли однообразно. До полудня они слонялись по аэродрому, потом спешили в город и забивались в какую-нибудь кофейню. Вечер проходил на пляже, где в питейных заведениях подавали теплое пиво.

Хотя Карачи и был крупным городом страны исламского вероисповедания, его не миновала участь всех больших портовых городов мира. Он был наводнен проститутками из Европы, мечтающих об одном — убраться отсюда как можно скорее! Они заполняли ночное время таких людей, как экипаж Декапье, своей любовью, выставляя напоказ то, чем их щедро наградила природа.

Утром Декапье принял поздравления экипажа. По случаю была распита последняя бутылка шампанского, из десятка, взятого из Парижа. Потом он поспешил на телеграф, где по международному позвонил в Париж жене. Принял от нее поздравления. Узнал о погоде в Париже. Успокоил, сказав, что командировка подходит к концу. На что выслушал мнение жены по поводу своей службы не в лестных тонах. Сказал, что любит, и повесил трубку.

Экипаж Декапье прилетел в Карачи на военном транспортировщике. Задача была не вполне понятна. Приказано дождаться представителя компании «Франс-Транзит». Принять самолет, на котором он прибудет, под свое командование. Следовать инструкции, которую представитель обязан передать.

Каждое утро члены экипажа ожидали самолет на аэродроме. И именно в день рождения Жерара он прибыл. Декапье об этом сообщил бортинженер, Альбер Моллюнж. Он застал своего командира на телеграфе.

— Жерар, ну не везет же тебе! Такой день, и на тебе…

— Что, в городе чума?

— Не смейся, самолет прибыл. С представителем.

— Черт, это же отлично. Скоро будем дома, Альбер.

— Не уверен. Ты еще не видел представителя.

— А в чем дело?

— Поехали на аэродром, увидишь все сам.

Через полчаса Декапье склонен был думать, что Альбер прав. Представитель встретил майора суровым взглядом. Штатский костюм на нем сидел нескладно. Он постоянно трогал галстук рукой и каждые пять минут вытирал свой взмокший от жары лоб. Жерар понял, что перед ним военный.

Представитель отвел Жерара в сторону, протянул ему конверт. Жерар тут же его вскрыл. Там было два листа. На одном, почерком начальника разведки бригады, в которой служил Декапье, повторялся приказ, полученный майором сразу после прибытия в Карачи. На втором, незнакомым почерком, были даны инструкции. Декапье обязан был принять самолет с грузом и лететь туда, куда укажет представитель. После этого задание считалось выполненным.

Заметив недоуменный взгляд Жерара, представитель протянул ему папку.

— Здесь карты и маршрут. Прошу вас об одном, майор, — представитель нервничал, видимо от жары, — мне нужно два дня на получение груза. Эти два дня ваш экипаж не имеет права приближаться к самолету и грузу. После вы примете самолет. Он будет заправлен и готов к полету. Вы поняли?! Через два дня вы должны явиться на аэродром в 18.00. Вылет назначен на 20.00. Все.

Декапье помолчал минуту.

— Тип самолета?

— Транспортник «Гэлекси».

— Кто будет руководить погрузкой?

— Мсье Дюк. Он прилетит, — представитель посмотрел на часы, — через два часа.

— Гражданский? — В голосе Декапье прозвучало сомнение.

— Майор, — простительно сказал представитель, — я и так рассказал вам больше, чем следовало. Выполняйте приказ.

Маршрут, предписанный экипажу Декапье, оказался странным до невозможности. Вылетев из Карачи, они должны были пересечь северный тропик, обогнуть Индийский полуостров и, выйдя на десятую параллель, следовать вдоль нее, пересекая Бенгальский залив, Адаманское море и территорию Таиланда. После пересечения Сиамского залива совершить посадку в Южном Вьетнаме, на американской базе в Виньлонге в дельте реки Меконг.

Это означало одно: они окажутся в зоне военных действий. В пекле Вьетнамской войны.

* * *

Дорога оказалась не из приятных. Машину трясло на размытых ухабах. Два раза пришлось вытаскивать ее из грязной жижи. Почти семнадцать часов понадобилось, чтобы достичь небольшой деревушки недалеко от Ванйен на берегу Да. Временный лагерь военнопленных располагался на правом берегу. Туда вьетнамцы доставили французов.

В дороге Ростин рассказал занятную историю. Около двух месяцев назад один из партизанских отрядов, чьи рейды в глубокий тыл противника невозможно было контролировать, в районе Лонгсюена заметил в небе транспортник, не принадлежащий ВВС США. Он пролетел над отрядом на бреющем полете. Командир отряда, совсем еще мальчишка, мог поклясться в этом. Через два дня он получил от своего информатора известие о том, что в районе Виньлонга на американской базе приземлился транспорт с французским экипажем. Груз был обычный — медикаменты. Странным было то, что сразу же по прибытии транспорта американцы отправили два отряда спецподразделения в направлении Камбоджи. Информатор подробнейшим образом описал маршрут и снаряжение американцев. Через две недели отряды вернулись на базу в сопровождении двух груженых грузовиков. Груз — кокаин.

— Понимаешь, — говорил Ростин, — там же целые плантации кокаинового куста! Каково, а?! Вот суки! Да и до Таиланда там недалече…

— Ну, это ты загнул, Леша…

Еще через два дня французский транспортник потерпел крушение в джунглях западного побережья Ратьзи. Он не дотянул до Сиамского залива шесть километров. Если бы он упал в залив, никто бы не выжил. Партизаны оказались в районе катастрофы первыми. Они опережали передвижение американских поисковых отрядов на шесть часов. Почему самолет рухнул, они не знали. Захватив двух оставшихся в живых летчиков, обследовав остатки груза, раскиданного на десятки метров и горевшего в пламени, отряд двинулся на север. Они спешили доставить французов на территорию Северного Вьетнама. На это у них ушло почти три недели.

Французы были очень плохи. Одному постоянно требовались перевязки. Раны на его голове загнили. Второй харкал кровью, видимо были сломаны ребра и их осколки задели легкое. Командир отряда не раз думал пристрелить этого француза. Он задерживал их передвижение. Но второй француз, понимая, какие мысли одолевали командира, всячески противился этому. Будучи сам в не очень хорошем состоянии (несколько широких резаных ран на ногах и теле постоянно кровоточили), он каждый раз в такие минуты взваливал своего товарища на себя, всем своим видом показывая готовность продолжить путь.

По прибытии в расположение сил ДРВ, отряд сдал пленных, составил подробный отчет. Официально французы не участвовали в войне. Но события десятилетней давности еще жили в памяти вьетнамцев. Дела французских военнопленных были переданы в руки советских советников.

— Во всем этом деле, — рассуждал Ростин, — есть одна закавыка. Американцы доставили два грузовика. А на месте падения самолета отряд обнаружил всего лишь несколько мешков с кокаином. Каждый — килограмм по пятнадцать. Что получается? Самолет не забрал весь груз.

— Это не наша компетенция.

— Может, французы что-то скажут…

В деревне им предоставили небольшую хижину. Вьетнамцы зорко охраняли своих пленных. Любая возможность побега пресекалась. Попытка каралась смертью. Пленных насчитывалось около шестидесяти человек. Все — американские солдаты. Лагерь был временным, и дальнейшую их судьбу предсказать никто не мог. Кто-то умрет от малярии. Кто-то погибнет при побеге. И не всегда от пули охранника. В джунглях полно гиблых мест. И не многим посчастливится вернуться домой. Война…

Француз еле держался на ногах. Один из солдат на ломаном французском доложил, что второй пленный совсем плох, и не скоро придет в себя. Каретников попросил оказать ему всю возможную медицинскую помощь. Солдат кивнул и вышел.

— Вы курите? — Спросил Каретников француза. Тот кивнул. Петр протянул ему сигарету.

— Назовите ваше имя, звание и часть, в которой вы служите. — Тон вопроса был вежлив. — Вы ведь понимаете, это формальная процедура.

— Жерар Декапье. Майор ВВС Франции. Второй авиационный корпус… Впрочем, все эти данные имеются в документах, которые у меня изъяли вьетнамцы.

— Раны вас не беспокоят?

Брови француза дрогнули.

— Беспокоят. Но для меня это не главное. Я просто хочу вернуться домой. Вы уже известили французского консула?

— Нет. Но обязательно известим… Вы не могли бы поподробнее рассказать о цели вашего рейса? Согласитесь, очень странно на этой войне увидеть французских летчиков.

— Здесь нет никакой тайны. Доставив груз медикаментов, мы получили новый…

— Какой? И куда вы должны были его доставить?

Декапье замялся. Его пальцы сжали сигарету.

— Какой груз, я не знаю. При погрузке мой экипаж не присутствовал. Так предписывали инструкции моего начальства. Доставить я его должен был во Францию, с посадкой в Карачи. Взлет прошел нормально. А потом что-то случилось с двигателями. Сначала думали, что попали под огонь. Но нет. Движки отказали все и сразу. В чем причина, не знаю.

— Значит, вы не догадывались о характере груза?

— Нет, я же сказал.

— Люди, взявшие вас в плен, утверждают, что это была партия кокаина.

— Бред! К чему вы ведете?

— Я хочу выяснить истинные цели вашего рейса.

— Все мною сказанное правда. Более добавить нечего.

— Я не сомневаюсь в ваших словах. Но мне все же предстоит кое-что проверить. На этом пока закончим.

Каретников позвал охрану.

На выходе Декапье обернулся.

— Я благодарен вам за заботу о моем друге…

Спустя две недели Каретникова вызвали в Ханой. Он догадывался, из какого ведомства его собеседник, Крестов.

— Значит, вы предполагаете, что рейс французского транспортника не носил военный характер? Но почему он оказался в зоне военных действий? Вы не думали о том, что французы могут работать на ЦРУ?

— Они доставили груз медикаментов.

— Так ли это, майор? — Крестов пристально посмотрел в лицо Каретникова.

— Если вы сомневаетесь в моих словах, то можете проверить. Вьетнамцы подтвердят.

— Французы могли солгать. К тому же кокаин… Как вы это объясните? Наша пакистанская агентура доложила, что какое-то гражданское лицо, используя связи с представителями дипкорпуса Франции и с некоторыми военными чинами, зафрахтовало военный транспортник для своих, на первый взгляд, личных целей. Речь идет именно об этом транспортнике. По вашим словам, Декапье уверен, что переправлял медикаменты. Наша агентура утверждает другое. В грузе транспортника, вылетевшего, кстати, из Карачи, находилось несколько мешков, забитых до отказа купюрами американских долларов. Декапье, знал он это или нет, со своим экипажем стал соучастником сделки по торговле наркотиками.

— Это не наша компетенция, — повторил Каретников слова, сказанные им Ростину.

— Да, к вам, как к военному советнику, это не относится. Но зато ко мне это имеет отношение. И еще какое, должен вам сказать. — Крестов на секунду замолчал. — И вот что, майор. Так как Декапье имел с вами первую беседу, я не вижу причин для прекращения ваших отношений.

— Но…

— Никаких «но». Именно вы будете продолжать допросы французов. Мы должны знать все по этому делу.

— В вашем ведомстве без чьей-либо помощи умеют узнавать правду. А у меня и без этого дел полно.

— Не язвите, майор. Госбезопасность на то и госбезопасность, чтобы эту самую безопасность обеспечивать. Извините за каламбур. И не советую вам так откровенно высказываться по нашему адресу. Это может вызвать некие осложнения в вашей карьере…

Когда Каретников вновь увидел Декапье, тот выглядел лучше. Альбер Молюнж тоже чувствовал себя хорошо.

Ничего нового Декапье рассказать не мог. Поэтому разговоры между русским майором и французом носили отвлеченный характер. Они обсуждали разные темы, начиная с философии, и заканчивая разбором военных действий второй мировой войны. Декапье передал Каретникову несколько писем домой.

— Если будет возможность, прошу, отправьте.

Каретников минуту колебался. Потом пообещал, что сделает все возможное. Через день он передал эти письма Крестову. Просмотрев каждое, тот заметил:

— Я не вижу ничего плохого в том, чтобы письма были отправлены. Конечно, на это потребуется некоторое время.

Лишний повод оказать французам услугу. Сейчас может пригодиться все. Любой знак внимания приобретает некую ценность… — подумалось Крестову.

А за их спинами велась огромная работа спецотделов разведслужб России и Франции.

Крестов подготавливал почву для вербовки Декапье. Он задумал использовать факт его причастности (случайный, он в этом уже не сомневался) к сделке с наркотиками. Он решил пустить в ход шантаж, самый результативный метод вербовки, если его еще поддержать деньгами.

Французское консульство в Москве обратилось в МИД СССР с просьбой посодействовать в освобождении французских летчиков. Крестов и его начальство голову ломали над тем, как им удалось узнать. Все было очень просто. Некий мсье Дюк, не ждавший, надо сказать, возвращения транспортника в Карачи, был очень удивлен, когда узнал, что два члена экипажа Декапье ВСЕ ЕЩЕ ЖИВЫ! Информация об этом просочилась через американскую разведку. Это меняло планы Дюка.

Получив определенную сумму у заинтересованных лиц, Дюк обязался доставить товар по назначению. Он учитывал, что во Вьетнаме идет война. Следовательно, с самолетом может случиться всякое. Лица, заинтересованные в товаре, отдавая ему деньги на эту операцию, были Дюком предупреждены. В случае неудачи, по договоренности сторон, Дюк возвращал одну треть суммы заказчикам. Остальные деньги он должен был выплатить в течение пяти лет. Пять лет — огромный срок. За это время деньги можно прокрутить, и не раз. Главное, чтобы они были. А для этого необходима гибель самолета, НЕ ЗАГРУЖЕННОГО товаром. В этом случае Дюк становится единственным хозяином товара, доставленного все-таки в Карачи. Плюс приличная сумма на руках.

Заказчики повели себя так, как Дюк и предполагал. Они оценили честность Дюка, когда он вернул им одну треть денег. Однако они выразили при этом желание больше никогда не работать с Дюком. Это его устраивало. Он обвел их вокруг пальца, что еще надо? У него все получилось. Суть аферы была проста до невозможности. Взять у них деньги. Малую часть их заплатить кое-каким военным чинам американцев во Вьетнаме, где доступ к кокаиновым плантациям Камбоджи достаточно прост и дешев. Потом организовать видимость отправки товара. Самолет падает. Груз потерян. Дюк выплачивает заказчикам одну треть из их же денег. И никто не знает, что товар доставлен другим самолетом. Те, кто отправлял его, получив деньги, будут держать язык за зубами. Вот и все. В начале так было. Самолет упал. Но никто не мог предположить, что два летчика останутся в живых. О грузе они ничего не знают. Но заказчики могут у них поинтересоваться — какой был груз? Тогда все пропало. Дюку было бы затруднительно объяснить заказчикам тот факт, что экипаж не знает о грузе. Исход такой беседы, и Дюк прекрасно это понимал, был бы для него мало приятным. Он включал бы в себя разные приспособления умерщвления плоти и, в конечном счете, два метра песка под какой-нибудь египетской пирамидой, чтобы не было скучно. Чтобы избежать этого, следовало сделать одно из двух. Либо уничтожить ненужных свидетелей. Либо срочно вытаскивать их из Вьетнама, превратив всю эту историю в политическую возню. Заказчики не любили политические дрязги.

Весь опыт жизни Дюка говорил ему о том, что концы всегда следует обрубать. Но Дюк был сентиментален. Он выбрал второе. Заказчиков уверил в своей правоте.

Нет ничего лучше, нежели из потенциального врага сделать верного друга. Тогда можно манипулировать им, как тебе будет угодно. Артур Дюк использовал свои связи с дипломатическим корпусом. Он намекнул одному министру о том, что во Вьетнаме два французских летчика ждут, не дождутся, когда же их родина, великая Франция, заступится за их честь и достоинство. И маховик завертелся.

* * *

Без Каретникова Крестов обойтись не мог. Декапье доверял майору. В то же время Петр Николаевич мешал Крестову. Его прямолинейность в суждениях нервировала Александра Михайловича.

У Крестова не оставалось времени. Цейтнот, в который поставила его просьба французского консульства, грозил обернуться провалом всей операции по вербовке французов. Он стал резче разговаривать с Каретниковым.

— Они наши потенциальные враги, — твердил он Каретникову. — Что американцы, что французы, один черт — капиталисты! Военная экспансия у них в крови.

— Когда-то мы были союзниками.

— Ты еще время Антанты вспомни!.. Здесь, на периферии, завязываются сложнейшие узлы политических противоречий в Европе! Нам необходимы такие люди как Жерар. Честный, умный, он может стать очень ценным источником информации. Эта информация поможет нам объективнее смотреть на некоторые проблемы. Даже здесь, в Юго-Восточной Азии. Не мне говорить тебе об этом. Ты же военный и коммунист!

— Именно поэтому я здесь. Если хотите вербовать Декапье, вербуйте. В этих делах я не профессионал.

— Он доверяет только тебе.

— Мне кажется, из этого ничего не выйдет. Французы найдут способ сообщить о себе.

— Во Франции и так знают о них, — мрачно сказал Крестов.

Каретников пожал плечами.

— Если вьетнамцы их не пристрелят, вам, Александр Михайлович, дабы избежать обострения отношений с Францией, придется их отсюда вытаскивать. Если вьетнамцы, опять же, нам это разрешат. Вы представляете, какой шум поднимется в европейской прессе, когда французы заявят о том, что русские, которые официально не участвуют в этой войне, пытались их завербовать.

— Ты мыслишь как разведчик, майор. Не желаешь сменить форму и место службы?

— Вы серьезно? — Каретников опешил.

— Конечно. Карьера у нас идет куда быстрее, нежели в войсках. Подумай, майор, больше таких предложений я делать не буду.

Предложение Крестова сбивало с толку. Каретников не знал, что этот разговор является последним. Судьба французов уже решена. Крестов получил инструкции от своего начальства из Москвы. И речь в них шла о трех вариантах решения проблемы. Первый виделся в ликвидации объектов вербовки с последующим уничтожением всех свидетелей. Любым способом надо было избежать утечки информации по факту случившегося. Все можно списать на авианалёт американских ВВС, раздув при этом антиимпериалистическую пропаганду, мол, видите, они даже своих бомбят!

Второе решение проблемы находилось в успешной вербовке, со всеми вытекающими отсюда последствиями.

Третий вариант предполагал оставить все как есть. Дать событиям идти своим ходом. В результате чего, в конце концов, французы будут интернированы в СССР. В Москве их передадут французскому консулу, явив тем самым теплые, миролюбивые намерения со стороны СССР по отношению к Франции.

Выбрать единственно верный вариант предстояло Крестову. Он чувствовал на своих плечах неимоверную тяжесть ответственности за СВОЕ решение.

Патриот родины до мозга костей, он долго и мучительно обдумывал варианты, выискивая в каждом наибольшее число крупинок пользы для своей родины. Он догадывался, что если его выбор остановится на первых двух вариантах, то число посвященных в это дело будет очень ограничено. Он, и еще два-три высших чина в его ведомстве. Если же выпадет третий, то его ведомство, видимое на Западе монстром козней и интриг, приобретет перед тем же Западом человеческие черты.

Разговаривая с Каретниковым, он уже знал свой выбор.

Петр отказался от его предложения.

— Я буду летать.

На прощание Александр Михайлович посоветовал ему проститься с французами.

Петр долго смотрел в непроницаемое лицо Крестова. Тот молчал.

Прощаясь с Декапье, Каретников умолчал о решении Крестова, которое он все же сумел прочесть в глазах Александра Михайловича. Он просто пожал французу руку.

Через месяц Декапье и Моллюнж были в Москве. Передача их в руки консула прошла тихо. Русские военные в штатском подписали какие-то бумаги и покинули территорию консульства. Помощник посла Франции в СССР обнял летчиков.

— Позвольте представить вам человека, который очень много сделал для нашей сегодняшней встречи. Мсье Дюк, прошу вас.

Жерар побледнел. Когда помощник посла отошел в сторону, что-то говоря Моллюнжу, он процедил сквозь зубы:

— Это по вашей милости мы оказались там! Мой экипаж погиб. Да еще эта история с наркотиками. Позже я попрошу вас кое-что мне объяснить.

Дюк засмеялся.

— А тут нечего объяснять. Все это вымыслы русских. Они просто хотели вас завербовать! Неужели вы не видите очевидного?

Жерар подозрительно уставился на Дюка. Тот улыбался. Искренность блестела в этой улыбке. Жерар усомнился. Не может человек так глядеть в глаза, если на его совести есть нечто грязное. Но и образ Петра Каретникова не вязался в сознании Декапье с фактом вербовки. Подошел Моллюж. Он протянул руку Дюку.

— Благодарю вас, мсье. Помощник посла рассказал, чего вам стоило наше возвращение.

Брови Декапье поползли вверх.

— Жерар, — Альбер повернулся к Декапье, — этот человек сумел расшевелить наших дипломатов. Заставил проснуться их совесть. Представляешь, именно он сообщил им о нас.

Дюк кивнул, принимая благодарность Моллюнжа. Потом протянул руку Жерару.

— С возвращением, майор.

* * *

Спустя шесть лет, во время отпуска, Жерар Декапье съездил к Моллюнжу в Реймс, где тот жил у своей сестры после отставки.

Сразу после встречи Альбер показал Жерару фото: Декапье рядом с майором Каретниковым.

— Понимаешь, в ателье моей сестры год назад устроилась одна вьетнамка. Она прекрасно шьет, и моя сестра не имеет к ней претензий. И вот, полгода назад, сестра приносит мне это фото. Она увидела его на рабочем столике вьетнамки. На следующий день я поговорил с ней. Оказывается, ее отец был одним из тех, кто нас охранял тогда, в лагере. Представляешь?! Потом он перешел на сторону американцев. Как рассказала его дочь, он понимал, что вьетконговцы рано или поздно его найдут. Он сумел раздобыть денег на отправку дочери в Бангкок. За два дня до отъезда он дал ей несколько снимков. Он сделал их нелегально. Зачем он их ей дал, она до сих пор не понимает. А через сутки его нашли мертвым перед порогом собственного дома в Митхо.

— Может, он сказал американцам, где находятся лагеря военнопленных?

— Не знаю. Может быть. Через день его дочь улетела в Бангкок. На американском транспортнике. Там она маялась около полугода. А как деньги кончились, стала подрабатывать проституцией. Скопив на билет до Парижа, она покинула Азию.

— Натерпелась.

— Да уж. Теперь работает у моей сестры. Денег ей хватает.

— Она сама тебе сказала?

— Она снимает небольшую квартиру. Моя сестра помогла оформить ей вид на жительство, хоть это было нелегко. Если хочешь, я устрою вам встречу.

Декапье задумался.

— Нет, не хочу. Но вот фото я бы взял.

— Я знал, что ты попросишь. Нет проблем, бери.

Крестов после командировки во Вьетнам проработает в отделе внешней разведки КГБ еще семь лет. Потом его переведут в ГРУ Минобороны. Он не задумывался о том, было ли это повышением или понижением в его карьере. Как патриот, он считал, что любой человек на любом месте может приносить пользу стране.

Правда, если родина учитывает профессиональные навыки человека.

В случае с Крестовым она учитывала.

ЧАСТЬ 1. ГРАНИ. Глава 10

Часть 2.

Грани

Глава 10

Франция, Париж. 1997 год, осень.

С утра 4 сентября 1997 года Бертран Дюк был в приподнятом настроении. Он бегло просмотрел за завтраком свежие газеты, уделяя особое внимание новостям с биржи. Съев круасан, он встал из-за стола и, на ходу поправив галстук, взглянул в зеркало. Впереди ждал хороший день, по крайней мере, он так думал.

Маршрут пролегал через банк, принадлежащий его отцу Артуру Дюку. Бертран всегда заезжал по дороге к офису своей компании в банк отца. Негласная традиция, основу которой заложил Артур Дюк, желавший каждое утро видеть своего отпрыска. Так было на протяжении восьми лет, с того самого момента, когда Бертран, по настоянию отца, возглавил компанию по продаже недвижимости.

В этот день все было иначе.

Год назад Артур Дюк посоветовал сыну приобрести галерею, выставленную по причине банкротства на торги, что Бертран и сделал на деньги отца, как всегда, не задумываясь. Артур Дюк давно искал, куда бы вложить часть свободного семейного капитала с меньшей долей риска для обеспечения и так достаточно хорошего будущего своего наследника, то есть Бертрана. Искусство, в частности живопись, Артур Дюк считал наиболее гарантированной формой вложения от всяких финансовых катастроф. С этой точки зрения галерея приобретала иное значение, до понимания которого Бертран еще не дорос. Отец его не торопил, понимая — всему свое время.

Через полгода галерея превратилась в великолепный выставочный центр с профессиональным персоналом. Старый Дюк не жалел денег для привлечения ведущих экспертов в области живописи и ювелирного дела.

Официально галерея принадлежала Бертрану, но все, что в ней происходило — выставки, аукционы, — за всем стоял расчетливый ум Артура Дюка. Советы отца сын исполнял неукоснительно. Надо отдать должное Артуру Дюку. Пополняя свою личную коллекцию, он создавал благоприятные условия для начала карьеры многим талантливым художникам, устраивая их выставки.

От дома Бертрана в Сен-Дени до галереи в Дефанс, недалеко от Арки братства, сорок пять минут быстрой езды, учитывая многочисленные пробки на дорогах. Бертран проехал этот путь за полчаса.

В дверях галереи его встретил управляющий центром Жан Фортье.

— Гости собрались?

— Нет вашего отца, нет мсье Барси, нет мсье Декапье с сыном. Нет двух журналистов, которых пригласил ваш отец.

Они прошли в кабинет управляющего.

— Чем заняты гости?

— Они в первом зале. Коллекция вашего отца произвела на них впечатление. Я распорядился подать вино.

— Отлично, Жан. Надеюсь, госпожа Каретникова уже здесь?

— Да.

— Как она выглядит?

— Я не понял вас.

— Жан, — Бертран закурил, — я спросил, как она выглядит.

— О, простите. Одета со вкусом. Не броско, но привлекательно.

— Как и ее пейзажи, да?

— Ее полотна станут событием. Я не понимаю, мсье Дюк, зачем вашему отцу целый штат экспертов. Он сам неплохой знаток живописи, если сумел отыскать такой талант.

— Никто из гостей еще не видел ее полотна?

— Нет. В газетах мы ничего конкретного не сообщали. Дали расплывчатый обзор. То, что гости сегодня увидят, превзойдет все их ожидания.

— Будем надеяться.

— Позвольте узнать, как ваши дела на бирже?

— Отец еще ничего не знает, и надеюсь, не узнает никогда. Но не будем сегодня об этом. Значит, нет Барси и Декапье. Ну, Барси, наверное, не приедет, пока не побывает во всех своих ресторанах. А Декапье… Я лично послал этой семье приглашения. Да и Жюли напомнила бы генералу. Ладно, подождем еще двадцать минут. Время у нас есть.

— А ваш отец?

— Он приедет минута в минуту. Значит, говорите, она привлекательна?

Гостей было немного. Все — лично знакомые с Артуром Дюком. Лениво поглядывая на собрание картин в первом зале, представляющее собой палитру всех цветов, разных жанров и направлений, потягивая вино, они не громко переговаривались о разных пустяках.

— Ну, Дюк удивил. Кто бы мог подумать, что такой знаток как он, соберет такую разномастную коллекцию…

— Да-а, это говорит о состоятельности, но никак не о вкусе…

— Вы не правы. Есть что-то в этом хороводе цветов. Некая экспрессия чувств.

— Глаза устают от этой экспрессии.

— Эта молодая женщина около пейзажа с видом на Сену, не она ли Каретникова?

— Да, она и есть…

— Не дурна… Слышали, акции «Рено» упали на полпункта.

— Вас это беспокоит?

— Нет, но любопытно.

Ирина Каретникова не вписывалась в группу этих людей. Она стояла чуть в стороне и с особым вниманием разглядывала собрание картин Дюка. В смешении полотен разных жанров ее взгляд художника улавливал некую закономерность. Артур Дюк все продумал.

Три месяца назад один из его клерков по делам банка побывал в России, в Санкт-Петербурге. Финансовые дела он уладил быстро и оставшиеся два дня наслаждался жизнью простого туриста, впервые посетившего северную столицу России. Климат, архитектура, обилие музеев и памятников прошлых веков. Не хуже, чем в Париже.

Но старого Дюка больше всего заинтересовала картина, подаренная клерку в день отъезда персоналом банка, с которым он вел дела. Нежные тона передавали зрителю ощущение приятного зимнего вечера на берегу Невы с видом Дворцовой площади.

Неделя ушла на то, чтобы узнать имя художника. После Дюк уже не колебался. Потребовался месяц на переговоры по поводу выставки, включая решение финансового вопроса. И два месяца — на организацию выставки.

Ирину удивило предложение Артура Дюка, но она согласилась.

— Господа, прошу вашего внимания. — Бертран появился в дверях первого зала. На его лице сияла улыбка радушного хозяина. — Мой отец просит вас присоединиться к нему во втором зале, где представлены работы русской художницы Ирины Каретниковой. Прошу вас, господа, проходите.

— Мсье, — к нему подошел Фортье, — прибыли Барси и Декапье с сыном. Они уже с вашим отцом.

— Хорошо, — Бертран предложил руку Ирине. — Прошу, сегодня ваш день.

Артур Дюк все продумал. Разноцветная мозаика картин в первом зале утомила гостей. Тем выгоднее смотрелись полотна Каретниковой, несущие взгляду зрителя умиротворенность мягких тонов ее пейзажей. Гости разбрелись по залу, оживленно обсуждая увиденное.

— Нервничаете? — Артур Дюк подошел к Ирине и предложил ей бокал вина. — Это пройдет. Так всегда бывает.

Несмотря на улыбку, Дюк выглядел усталым человеком. Сказывалась работа в банке. В его-то годы руководить огромным капиталом — было делом не легким. Ирина посмотрела в глаза Артура. Внешность обманчива. Дюк смотрел на мир твердо, во взгляде угадывался железный характер.

— Я хочу представить вас моему старому другу, генералу Жерару Декапье. — Дюк сделал знак рукой, привлекая внимание одного из гостей. — А также его сыну.

Молодой человек, судя по всему, сын генерала, оказался около Ирины раньше.

— Пьер. — Представился он, протягивая ей руку.

— Ирина. — Ее пальцы едва коснулись теплой ладони Пьера.

— Молодые нас всегда обходят, — усмехнулся подошедший человек, которого Дюк представил как Жерара Декапье.

— Не ворчи, Жерар. Пойдем, я покажу тебе пейзаж, который обязательно тебе понравится. Зимний сад в Петербурге. Очень хороший вид. Пусть молодые поговорят без нас.

Они направились в другой конец зала.

— Ваш отец молодо выглядит для генерала. — Ирина поискала взглядом, куда бы поставить пустой бокал.

— Позвольте, я возьму. А вы достаточно хорошо говорите по-французски.

— Я готовилась к карьере переводчика.

— Талант художника оказался сильнее?

— Еще не знаю. В России сейчас не очень легко живется художником. Всюду рынок, знаете ли…

— А, рынок… Конкуренция, да?

— Примерно так, — усмехнулась Ирина. — Ценность искусства бесспорно высока. Но сиюминутная коммерческая выгода оказалась сильнее. Ведь жить надо сейчас.

— Ваши картины великолепны.

— Не надо льстить. Вы не очень-то внимательно их смотрели. Я давно наблюдаю за вами.

— Каюсь, — улыбнулся молодой человек. — Но, знаете ли, я чувствую себя здесь немножко скованно. Все эти люди… Это не моя компания, понимаете?

— Что же вас сюда привело?

— Желание не обидеть отца. У него неплохая коллекция, и он не пропускает ни одной выставки. Но старому Дюку в этом везет больше. — Пьер на минуту замолчал. — Я вам не солгал. То, что эту выставку организовал Дюк, говорит о многом. Он по мелочам не разменивается.

— Вы опять льстите.

— Я француз.

— Это значит, что за вашими словами, любезными и приятными, скрывается неискренность?

— Я не очень хорошо разбираюсь в живописи.

— Вы солгали дважды.

— Надеюсь, обед в моем обществе послужит извинением.

К ним подошел Бертран.

— Вы уже знакомы? Отлично. Как тебе выставка, Пьер?

Пьер взглянул на Ирину и сощурил глаза.

— Очень хороша.

Бертран был доволен.

— Спасибо. Сегодня они посмотрят ваши полотна, а завтра, Ирина, они скажут, что бы хотели приобрести. А послезавтра выставку посетят все желающие.

— Сколько дней продлится выставка? — спросил Пьер.

— Неделю, — ответил Бертран. Потом обратился к Каретниковой. — У вас есть какие-нибудь планы на вечер?

— Ирина согласилась со мной поужинать.

— Мы говорили об обеде, — возразила Ирина.

— Хитришь, Пьер. — Бертран улыбнулся. — У меня предложение. Давайте пообедаем вместе. А вечером посетим какой-нибудь клуб. Вы не против?

После обеда они отвезли Ирину в гостиницу, условившись встретиться здесь же, в десять вечера.

— Что ты о ней скажешь? — Спросил Бертран.

Они остановились у набережной Сены. Пьер курил. Бертран смотрел в окно машины.

— Что ты хочешь от меня услышать?

— Отец доволен выставкой. Она произвела фурор.

— С подачи твоего отца она будет в моде, — сказал Пьер.

— Ты говоришь об этом так, словно речь идет об одежде.

— Сейчас она просто обворожительная женщина. Через неделю о ней будет говорить весь бомонд. Надо ли ей это?

— Ее картины раскупят, она получит деньги, ее имя узнают. У нее начнется карьера.

— Это не главное.

— Что может быть важнее карьеры? — Бертран пожал плечами.

— В какой клуб ты собираешься пойти?

— Не знаю. Ты где остановился, у отца? — Бертран завел машину.

— Да.

— Позвони мне часов в восемь вечера.

— Если не будет никаких дел.

— Постарайся, чтобы их не было.

— Если не получится, то сам сводишь ее куда-нибудь. Отвези меня к отцу.

— Хорошо, — кивнул Бертран. — Передай привет Жюли.

Машина плавно тронулась с места.

* * *

Жерар Декапье, отставной генерал ВВС Франции, сидел в огромном кресле из красного дерева напротив сына. На ломберном столике с резными ножками лежали газеты и журналы. От солнечного света, проникавшего в комнату сквозь не зашторенное окно, тускло отблескивала початая бутылка красного вина.

— Жюли в редакции. Представляешь, она хочет взять у меня интервью о выставке. Такое могло придти в голову только этой суматошной девчонке. Взять интервью у собственного отца!

— Что в этом плохого? — Пьер отложил в сторону биржевой вестник за прошлую неделю.

— Я не горю желанием видеть свое имя на страницах газет.

— Ты в отставке. Нечего беспокоиться по таким пустякам.

— Тебе этого не понять. Ты отверг карьеру военного, и потому тебе все равно. Нечего мусолить мое имя по разным пустякам.

— Не волнуйся. Если не хочешь, Жюли ничего не напишет.

— Конечно. Так я и поверил.

— Жюли хорошая журналистка. Если она хотела взять у тебя интервью, то только для того, чтобы еще раз напомнить военным из министерства о тебе.

— Не ей судить об этом, — резко сказал генерал. — Хотя, конечно, рановато отставка постучалась ко мне в двери. Ты все-таки поговори с сестрой.

Он налил сыну вина, сам закурил сигару.

— Как прошел обед?

— Ты уже знаешь?

— Бертран ничего не делает сам, за ним всегда стоит его отец. Артур сказал мне.

Пьер удивился, но не подал виду. Зачем Артуру Дюку давать Бертрану совет пригласить Каретникову на обед? Что это, забота старого Дюка о сыне? Бертран холост. Ему почти тридцать пять. Нет, не похоже, чтобы старик был этим озабочен. К тому же, существуют отношения между Бертраном и Жюли.

— Мне было скучно. — Пьер не смотрел в глаза отца. — Бертран только и болтал о выставке, словно нет других тем для разговора.

Звонок в дверь прервал разговор.

— Если это посыльный от Дюка, скажи ему, что я завтра позвоню в галерею. И вот что, Пьер, ты завтра можешь уехать в Марсель.

Это был не посыльный. Жюли влетела в квартиру, бросила сумку у порога и сразу ринулась в комнату отца.

— Могла бы со мной и поздороваться! — крикнул Пьер ей вслед.

— Некогда, братец, спешу!

Пьер взял ее сумку и закрыл дверь. Он услышал громкий голос Жюли и твердый ответ отца.

— Ну, папочка, я тебя умоляю. Старый Дюк уже дал согласие. Остался только ты. Я прошу тебя.

— Я не хочу, чтобы твоя газетенка упоминала мое имя. Если хочешь писать о выставке, то побывай на ней сама.

— Я побываю. Но газете нужны мнения авторитетных людей, а не мои впечатления.

— Жюли, я сказал «нет». — Генерал ударил ладонью по столу. — Поговори об этом с братом.

— Это не честно. — Пьер стоял в дверях и улыбался. — Жюли, отстань от отца. Обещаю, я сделаю нечто лучшее.

— Что же?

— Я познакомлю тебя с Каретниковой.

— Она даст мне эксклюзивное интервью?

— Не знаю. Это уже твоя проблема.

— Хорошо. — Жюли уселась на ручку кресла, обняла отца за шею. — Видишь, какой у тебя сын. Все сделает для сестры.

— Если только ты, капризная девчонка, не попросишь слишком многое.

Отец погладил дочь по голове. Она поцеловала его в щеку и тут же вскочила.

— Когда ты это устроишь?

— Сегодня вечером. — Пьер посмотрел на отца. — Мы с Бертраном собрались сводить Ирину в ночной клуб. Кстати, тебе от него привет.

— Вы с Бертраном уже по имени ее зовете? Быстро это у вас… — усмехнулась Жюли.

— Не ворчи. Беги в свою редакцию, но в восемь вечера будь дома.

— Непременно.

— Мне все кажется, что ей нет еще и пятнадцати. Она так беззаботна, — сказал Жерар, когда Жюли вышла.

— Ей двадцать три.

— Да. Жаль.

Пьер уселся напротив отца.

— Значит, обед тебе не понравился. Выставка тоже. Получается, что тебя здесь больше ничто не держит. Как дела в Марселе? Ты четыре месяца провел в мастерской, не вспоминая обо мне. А вчера вечером свалился как снег на голову. Было что-то интересное?

— Да так, ничего нового. — Пьер пожал плечами. — Работал над «Жозефиной».

— Она готова?

— Почти. Будущей весной спустим ее на воду.

Они помолчали.

— Как там тетя Луиза? — Спросил отец.

— Не дает покоя своим дочерям. Им, видимо, нравится. Я бываю у них почти каждое воскресенье, так они меня своей болтовней с ума сводят. Все о своем салоне хлопочут, хотя там у них все отлично.

— Обо мне не говорят?

— Тетя Луиза все еще сердится на тебя.

— Старуха злопамятная.

Пьер улыбнулся. Он не мог представить себе тетю Луизу в виде злой старухи. Она всегда выглядела молодо, дома носила джинсы, несмотря на принадлежность к свету Марселя, и вообще, вела образ жизни, далекий от принятого пожилыми людьми.

— Все не забыть ей, что я продал картину Пикассо, хотя именно на эти деньги она открыла свой салон, — проворчал Жерар.

Жюли заглянула в комнату.

— Я в редакцию. Вечером буду дома. Не забудь, Пьер, о своем обещании.

— Беги, беги. Спеши сообщить миру новость.

Жюли фыркнула, и ее милое личико скрылось. Хлопнула дверь.

— Тебе понравилась русская? — Жерар затушил сигару.

— Ты о чем?

Генерал улыбнулся. Смущение сына было слишком явным. Но в следующую секунду улыбка сошла с губ генерала.

Каретникова…

Очень многое говорила ему эта фамилия. Он принял приглашение Дюка только из-за того, что на пригласительном билете значилось: «Выставка-продажа картин русской художницы Ирины КАРЕТНИКОВОЙ».

— Более говорить не о чем. В Марселе спросишь у Луизы семейный архив Декапье. Привезешь мне. Можешь и сам его посмотреть.

Больше ничего не сказал Жерар Декапье сыну. Задумчиво смотрел в другой конец комнаты, где во всю стену растянулся огромный книжный шкаф. На полках с книгами стояло множество фотографий. На одной из них, черно-белой, сделанной, видимо наспех, некачественно, застыли два человека в военной форме разных стран. В одном из них нетрудно было узнать молодого майора ВВС Франции.

* * *

Россия, Санкт-Петербург. 1997 год, осень.

Утро субботы выдалось нервным. Игорю было не по себе.

Ожидание какого-нибудь события всегда наполнено тревогами и сомнениями. Врут люди, которые говорят, что ждут грядущее с холодной решительностью. Даже окончательно принятое решение таит в себе массу вопросов, от которых невозможно уйти. Другое дело — принять грядущее как можно достойней. Но и тут огромный простор для воображения, всегда рисующего разнообразные картинки возможных последствий.

Потому нет ничего удивительного в том, что утром многие обычные вещи казались Игорю либо чересчур необходимыми, либо ненужными, наводящими тоску и желание все отменить.

Побрившись, он оглядел себя в зеркале с особой тщательностью, ища в выражении лица следы ночных раздумий. Таковых не оказалось. Из зеркала смотрел на него нормальный, здоровый молодой человек, не обремененный на первый взгляд никакими проблемами.

Он надел темный костюм и, проверив все ли на своих местах, вышел из квартиры. Щелчок дверного замка показался ему тревожным, пророча неимоверные трудности в скором будущем, когда он обязательно сюда вернется, и будет пытаться дрожащими руками то ли от волнения и удачи, то ли от разочарования, попасть ключом в замочную скважину.

До встречи было минут сорок. Он потратил их на бесцельное гуляние вдоль набережной Мойки.

Увидев собственное отражение в витрине бутика, он почувствовал себя гадко. Не было радости ожидания встречи. Костюм, сидевший на нем мешковато, и то, что он побрился ради такого случая, — все это показалось нелепым, словно происходящим с кем-то другим.

Прошедшее лето не радовало солнцем, но с первых дней сентября погода видимо решила взять реванш. Поэтому короткие дожди сменялись душным танцем зноя. Жара никак не располагала к лирическим раздумьям, вследствие чего он стал обдумывать, в каком баре проведет остаток дня, если она не придет.

В назначенное время она не пришла. Он обошел вокруг Исаакиевского собора и решил подождать еще немного. Не появилась она и через час.

На следующий день она тоже не пришла. Он зря прождал два часа.

Через два дня, когда казалось, что весь мир сжался до размеров его двухкомнатной квартиры, раздался телефонный звонок.

— Я не видела тебя целую неделю. Ты что, болен? Если нет, то, что у тебя со статьей? Ты обещал показать мне ее на неделе, а сам пропал.

— К черту все. — Он бросил трубку.

Уж с кем, с кем, а с Галиной Дмитриевной он разговаривать сейчас никак не хотел.

Вообще-то, Галиной Дмитриевной ее звали только на работе, в редакции. Миловидная женщина тридцати годов от роду, в нерабочее время она была не прочь скинуть с себя деловитость и строгость.

Роман был недолгим. Она сохранила к Игорю какие-то чувства, и как поговаривали сослуживцы, всё ещё имела виды на него.

Год назад, когда новая книга Игоря попала в список бестселлеров, ему пришлось еще раз выдержать волну чувств милой Галочки. Он оказался неприступным, твердо придерживаясь принятого ранее решения, что послужило причиной долгой обиды Галины Дмитриевны.

Не прошло и трех минут, как снова раздался телефонный звонок.

— Это хамство, — кричала Галина. — Как ты смеешь бросать трубку, когда я с тобой говорю! Я столько сделала для тебя! А ты бросаешь трубку…

Послышалось всхлипывание.

— Успокойся. Ничего не случилось. Подумаешь, трубку бросил…

— Ах, не до этого! Хорошо, чтобы в понедельник был в редакции. Со статьей! — Галина Дмитриевна оборвала разговор.

Послушав секунд пять короткие гудки, Игорь положил трубку на место и подумал о капризах женского настроения. Потом прошел на кухню.

Запотевшая бутылочка пива из холодильника оказалась кстати.

Началась вторая половина дня. Жара не спадала. Налетевший на минуту ветерок оставил мелкую рябь на широкой Неве и тут же исчез, словно и не было никакого дуновения воздуха.

Ближе к вечеру духота чуть спала, небо покрыли пятна легких облаков. На фоне багрового заката небо на миг стало похожим на гигантский мухомор, который тут же растворился, облака потемнели, и на город лег прозрачный вечер.

Случайная встреча в метро с той девушкой выбила Игоря из русла его привычной жизни. Легкий, непринужденный разговор, обаятельная улыбка, — и через несколько минут в глазах Игоря засветился неподдельный интерес. Как он ни старался, — ни адрес ее, ни номер телефона узнать не удалось.

Что можно было ожидать от этой коротенькой встречи в метро?

Когда девушка направилась к дверям на станции «Гостиный двор» сквозь толпу спешивших людей, он успел пригласить ее на свидание. Она засмеялась и кивнула в знак согласия.

Не пришла.

Он не появлялся в редакции неделю. За это время ни разу не прикоснулся к рукописи книги, над которой работал уже почти год.

Он ни разу не позвонил друзьям…

Вечером Игорь решил исправить оплошность. Позвонил заместителю Галины Дмитриевны, мягкому в таких делах Афанасьеву, сообщив ему, что не покажется в редакции еще неделю.

— А что скажет Галина Дмитриевна? — Испуганно поинтересовался Афанасьев.

— Вы же понимающий человек, Олег Валентинович. У меня личные проблемы. Надеюсь, вы сможете тактично ей все объяснить… Я вас очень прошу… Вот и хорошо. Да… Ровно неделю.

После этого разговора Игорь провел полчаса в душе, наслаждаясь приятной свежестью чуть теплой воды.

* * *

Ближе к ночи пошел дождь. На Невском зажглись огни и потоки машин, мчащихся по проспекту, создавали иллюзию стальной реки, зажатой великолепными фасадами Невского. Шум стального потока монотонным гулом достигал окна квартиры Петра Николаевича Каретникова на Литейном.

— Алексей чудит, отец. Ни к чему было браться за это дело. Теперь его репутация подмочена. Его конторе хороших дел год не видеть, а может и больше. Но каков Федоров… Наглец! Так подставить Алешку, что комар носа не подточит! И он еще хотел войти в нашу семью…

— Это не твое дело, — Петр Николаевич хмуро посмотрел на старшего сына. — Его отношения с Ириной касаются только их двоих. Ты лучше о себе думай. Алешка сам выпутается. Хватило ума залезть в эту гадость, значит, хватит и выбраться.

— Ты можешь помочь Алешке. Что тебе стоит позвонить? Всего один звонок и все будет в порядке.

— Хватит! — Отец резко оборвал сына. — Ты смотри, Сергей, говори, да не заговаривайся. Чтобы с вами было, помогай я вам на каждом шагу? Генеральские детишки, которые даже сопли подтереть не могут?!

— Я не об этом говорю, отец. — Сергей подошел к окну. Сквозь капли дождя свет фонарей казался живым, то вспыхивая яркой желтизной, то превращаясь в точку. В детстве он любил смотреть на фонари сквозь дождь. Тогда они ему казались волшебными фонариками. Стоило только загадать желание под это подмигивание света, как оно обязательно должно было исполниться. Надо только верить. — Мы уже взрослые люди. Но твои связи могли бы упростить решение этой проблемы.

— Я ими не воспользуюсь. Со своими проблемами ты превосходно справляешься сам. Предоставь и другим это право. Алексей сел в лужу. Я уверен, у него хватит знаний, опыта, и его юридическая контора, пропади она пропадом, не потеряет своих клиентов.

— А Ирина?

— А она-то при чем?

— У нее талант к языкам, а занимается чем? Картинки малюет. Еще эта поездка в Париж. Не к добру это, отец. Как приедет, поговори с ней, она тебя слушает. Если захочет, я возьму ее в свою фирму. Не устроит работа здесь, так пускай едет в Европу. У нас филиалы почти везде.

— Она и без тебя сейчас в Париже.

Петр Николаевич закурил. Врачи запрещали. Он на эти запреты не обращал внимания. Сыновей по поводу здоровья и подавно не слушал. Только Ирину старался не огорчать, потому не курил в присутствии дочери.

— Ты вот что, заскочи к Алексею. И чтобы завтра вечером были у меня, здесь. Поговорим, потолкуем по душам.

После ухода сына, Каретников полчаса читал газеты. Потом, бросив их в кресле, прошел в другую комнату, включил телевизор. До новостей оставалось десять минут.

Ему многое не нравилось из того, что происходило вокруг. Ни один из сыновей не продолжил его путь. Военная династия Каретниковых оборвалась. Старший сын стал президентом финансовой компании. Второй возглавил юридическую фирму. О дочери и говорить нечего. Художница. Одна надежда на внуков. Двое их у него, пострелят-сорванцов.

В семейную жизнь своих детей Петр Николаевич не лез. К жене Сергея, Марине, относился как к родной дочери, понимая, что ей с его старшим порою не легко. Но внуков — баловал. Сына Сережки, Антона, всегда ждал сюрприз в квартире деда, какая-нибудь игрушка…

— Их уже девать некуда, отец! Не покупай ему больше ничего. Всё равно, все ломает. — Говорил Сергей, когда Антон показывал ему новую игрушку, подаренную дедом.

Петр Николаевич, видя, как радуется его внук, улыбался словам сына.

Со вторым внуком было сложнее. Шесть лет назад он настоял на браке дочери с сыном своего старого товарища, которого знал еще со времен войны во Вьетнаме. Но ее семейная жизнь не сложилась. Может, все окончилось бы разводом, если бы муж Ирины, летчик, не разбился. И теперь внук Валерка был на его попечительстве.

У Ирины была своя квартира на Васильевском острове. Но большую часть времени она проводила у отца, превратив свою квартиру в мастерскую. Валера был все время с дедом. Лишь на время поездки в Париж Валерку забрал к себе Сергей.

— Пускай побудет у нас. Они с Антоном хорошо ладят. Да и ты немного отдохнешь.

Начались новости. Отголоски чеченской войны читались в каждой информационной программе. Да еще Балканский кризис, обстановка в Ираке.

Петр Николаевич сделал погромче, внимательно вслушиваясь в слова миловидной девушки-диктора. На Северном Кавказе опять похищены люди. На границе Дагестана с Чечней опять не спокойно. Была ночная перестрелка между милицейским блокпостом и неизвестными. Есть жертвы. Накалилась обстановка в Югославии.

Просмотрев новости, Петр Николаевич еще несколько минут смотрел рекламу. После прошел на кухню. Чашка крепкого кофе приятно дразнила ароматом. Сделав два глотка, он уставился в окно. Морщинки сошлись на лбу. Пальцы отбивали дробь по столу. В конце концов, он хлопнул ладонью и подвинул к себе телефон. Набирая номер, он сказал сам себе:

— Дети — это всегда проблема.

Глава 11

Россия, Санкт-Петербург. 1997 год, осень.

— Марина, который час?

— У тебя есть еще пятнадцать минут.

Марина приготовила завтрак мужу и теперь листала журнал мод, слушая утренние новости. Муж настаивал на том, чтобы в дом приходила уборщица и кухарка. Марина категорически против этого возражала. Вдруг эти женщины будут молодыми и привлекательными? Сергей лишь ухмылялся.

Марина вышла замуж за Сергея Каретникова, когда он был студентом пятого курса экономического факультета, а она заканчивала третий курс института культуры.

Теперь, когда ее муж обедал в дорогих ресторанах, они жили в шикарной квартире, не испытывая недостатка ни в чем, она все равно вставала на полчаса раньше мужа и готовила ему завтрак.

Сергей вышел из ванной, обтираясь махровым полотенцем.

— Дети еще спят?

— Вчера я их уложила позже обычного.

— Сегодня поедем к отцу. Сначала я заскочу к Алешке, потом заедем за тобой. Отец хотел видеть всех нас. — Он с удовольствием съел пару бутербродов и выпил кофе.

— Как он, скучает по Ире?

— Похоже на то. Вчера он был не в духе.

— Отцы всегда больше думают о дочерях. Они видят в них продолжение своих жен. А Петр Николаевич после смерти вашей матери совсем сдал.

Сергей быстро оделся. Марина завязала ему галстук.

— Вечером будь готова. Детей возьмем с собой. У деда им всегда интересно.

Сергей поцеловал жену и направился к дверям.

— Да, вот еще что, Марина. — Он застегнул плащ. — Если позвонит Лешка, скажи, чтоб ждал меня в конторе. А то уедет куда-нибудь, ищи его потом.

— А ты передай своей секретарше Оленьке, что если она еще раз будет с тобой кокетничать, я ей все волосы повыщипываю, — с улыбкой проворковала Марина.

— Ну что ты говоришь, милая?

— Ладно, ладно, иди. Машина уже ждет у подъезда.

* * *

Игоря разбудил шум. Ругались соседи. Невозможно привыкнуть к таким скандалам, хотя причину их возникновения он понимал.

Муж соседки постоянно бывал пьян.

В круговерти последних лет он опустился на самое дно. Его жену, которой не было и тридцати, но выглядевшей намного старше своих лет, поведение благоверного раздражало. Когда-то она была красивой, преподавала в начальных классах и была довольна своим положением.

Жизнь часто все меняет. Муж потерял работу, она взвалила на себя непосильную ношу по содержанию семьи. Сначала муж ходил на биржу труда, но, видимо, то, что ему там предлагали, не совсем отвечало тому, что он хотел. Потом ему это надоело и… пошло, поехало.

В нередкие встречи с соседкой на лестничной площадке, Игорь видел в ее глазах боль и желание вновь стать той, которой улыбалась судьба. Немой зов, спрятанный за натянутой улыбкой, за ничего не значащими словами приветствия…

Побрившись и позавтракав, Игорь оделся. Скандал за стеной не утихал. Закрыв двери квартиры, он спустился вниз, взглянул в почтовый ящик. Там оказалось письмо. От мамы. Он не стал его вскрывать, бросил конверт в сумку.

Можно было бы прочитать письмо прямо сейчас, но это занятие требовало усиленного внимания. Мама, Ирина Сергеевна, относилась к написанию писем как нельзя требовательно и серьезно. Она считала, что написать хорошее письмо — большое искусство, требующее максимум воображения и знания языка. Следовательно, и читать такие письма приходилось с максимальной отдачей.

Сейчас Игорю не хотелось думать о чем-то конкретном. Опоздать с ответом он не боялся. На любое письмо мамы он отвечал телефонным звонком, что раздражало Ирину Сергеевну.

Пять лет назад Игорь продал свою квартиру в Ташкенте и навсегда уехал из этого большого красивого города, ставшего для него вдруг неуютным.

Немногие среди друзей смогли понять его поступок. Главным аргументом в их доводах был тот факт, что он оставляет здесь мать совсем одну.

Игорь предлагал ей уехать с ним.

— Куда я поеду? Ты должен сначала сам устроиться, а я подожду. — Отказалась Ирина Сергеевна. Тогда он оставил большую часть денег, вырученных с продажи своей квартиры, ей. И уехал.

— Каждый из нас сам делает свою жизнь. Главное, чтобы жизнь не стала делать из нас кого-то… — Прощальные слова мамы можно было расценивать как благословение.

В августе 1991 года в Узбекистане был принят закон о государственной независимости. Из республики Союза Узбекистан превратился в независимое государство.

Тремя месяцами позже президенты России, Украины и Белоруссии, учтя уроки августовского путча, поспешили подписать Беловежские соглашения. В Минске они подтвердили факт прекращения существования СССР и провозгласили создание Содружества Независимых Государств. Еще семь бывших республик Союза, в том числе и Узбекистан, 21 декабря в Алма-Ате подписали декларацию о приверженности принципам и целям соглашения о создании СНГ.

СССР перестал существовать. 70 лет Союза канули в историю, унося с собою все, во что верило не одно поколение советских людей. Социальный строй рухнул, Варшавский договор был расторгнут. Берлинская стена разрушена…

Рушились культурные и экономические связи разных народов, разваливалась огромная географическая сфера влияния, способная противостоять нарастающему влиянию Запада.

«Мы наш, мы новый мир построим…» Уроки прошлого ничему не научили.

Каждая нация получила право на самоопределение. Тут же заговорили о свободе личности, свободе слова, свободе веры и мысли. Список можно и продолжить: свобода поступков, свобода морали. Условием свободы является выбор…

Свобода…

Бывает ли свободен сам выбор? Свобода выбора предполагает свободу совести. Свобода совести, в свою очередь, предполагает свободу морали и действий. Когда допускается нечто подобное, к жизни рвутся два монстра — максимальное «НЕТ» и максимальное «ДА».

«НЕТ» ведет к гибельному регрессу как личности, так и общества. Упадок собственной самооценки, и, следовательно, отрицательная оценка всего окружающего, есть шаг во тьму, где только боль и ненависть.

Максимальное «ДА» ведет к умственной слепоте, зацикленной на одной воображаемой картинке мира, в центре которой эгоистическое «Я». Это путь к диктату. В масштабах наций — к нацизму.

Содружество Независимых Государств отплясывало танец на костях СССР. Раздача суверенитетов прошла под бурные аплодисменты.

Свобода общества в такие моменты является переходным этапом между двумя режимами, свергнутым и наступающим.

Демократия — тоненькая и короткая дорожка, время перемен…

Первое, что сделала толпа — стала жрать сама себя (развал промышленности, сельского хозяйства, «оборонки», науку умудрились в угол загнать), и жрала до тех пор, пока не подавилась. А потом ее стошнило. В кровавом месиве, которым она отрыгнула, в котором — безумие и оргия, появились те, кто стал топить толпу в ее же собственной кровавой пене! (Октябрь 1993 год.)

Сразу за созданием СНГ последовало пробуждение неизбежных процессов. Обнищание огромных масс народа, спад производства — не самые страшные из них.

Национализм — вот бич, карающий всех и вся, когда один перестает понимать другого. У национализма много причин, и некоторые из них уходят вглубь столетий, прячась в межэтнических разногласиях. Но последнее десятилетие буквально вывернуло все наизнанку. И старое, поросшее быльем, стало явью сегодняшних дней…

* * *

Бежал ли Игорь от этого, уезжая из города, где он впервые понял, что такое дружба, где не раз участвовал, будучи мальчишкой, в дворовых драках, доказывая свою храбрость и смелость? Здесь он впервые попробовал вкус дешевого сухого вина и затянулся дымом первой сигареты, пройдя своеобразное посвящение во взрослую жизнь. Здесь он первый раз проводил девушку до подъезда на виду у всего двора, вызывая зависть у других пацанов. И вкус ее губ, мята и клубника, навсегда остался в памяти.

Бегство ли это? Тысячи русских уезжали из Узбекистана. События в Фергане 1989 года, в середине девяностых были пересмотрены и многие стремились поскорее покинуть некогда дружелюбный и гостеприимный Ташкент.

Игорь не мог сказать точно — бежал ли он, оставив мать одну, или же поддался вечно живущему в мужчинах беспокойству, толкающему их на самые безрассудные и дерзкие поступки, не поддающиеся никакой логике. Стремление самоутвердиться, война в себе самом?

Перед самым отъездом, на Северном вокзале Ташкента, один из его давних друзей сказал ему:

— Зря уезжаешь. В двадцать пять друзей не ищут…

Действительно так. Но в любом правиле есть исключения…

* * *

Олег Федоров вальяжно развалился в кресле. Он с интересом наблюдал за Алексеем, пытаясь понять, о чем тот думает. День прошел в обычной суете, заполненной бумажной волокитой и десятками телефонных звонков. Федоров выбрал самый наилучший момент для разговора с Каретниковым.

Две недели назад газетная статья с броским названием «Все могут адвокаты» явилась причиной громкого скандала, связанного с юридической фирмой «Каретников и К».

Речь в статье шла о продаже участка земли в двадцати километрах от города некой фирмой строительному концерну «Еврострой». Сделка по продаже оформлялась фирмой «Каретников и К». И все бы ничего, если бы не один факт. Участок земли был продан таинственной фирмой дважды, одновременно и разным клиентам. Что самое поразительное, обе сделки прошли через фирму Алексея. Скандал был огромный. Статья недвусмысленно обвинила юридическую фирму в двурушничестве и мошенничестве. «Еврострой» перечислил предоплату в размере половины суммы на счет таинственной фирмы, которая тут же исчезла. Кроме того, выяснилось, что исчезнувшая фирма не имела права на продажу земли, так как она ей не принадлежала. «Еврострой» потерял деньги, фирма Каретникова — репутацию.

Наблюдая, как Алексей перебирает дела, Федоров не испытывал никаких чувств, кроме удовлетворения, как человек, увидевший, наконец, плоды своих трудов. Теперь-то все изменится. И семья Каретниковых не будет больше смотреть на него свысока.

Петр Николаевич относился к нему не плохо. Но каких-либо генеральских милостей Федоров от него не видел, хотя очень хотел. Взять хотя бы Ирину. Третий год он ходит вокруг да около, надеясь на женитьбу. Все знают его намерения, но никто, даже Петр Николаевич, не способствует ему в этом.

Алексей… А что Алексей? Просто так получилось. Бизнес есть бизнес.

Идея ухода из фирмы с дальнейшим созданием своей конторы, появилась у Федорова год назад.

В одном из разговоров в семье Каретниковых прозвучало мнение, что не мешало бы Олегу стать более самостоятельным. Обидным было то, что сказала это Ирина. Олег мог бы стерпеть подобное от Сергея. Если бы это сказал Алексей, то Федоров превратил бы все в шутку. Но от Ирины он такого не ожидал. Конечно, можно было уйти еще год назад. Ничего не мешало. Юрист он не плохой. Но дело в том, кто он? Федоров? Его фамилия клиентам ничего не говорила.

Когда фирма открывалась, многие приходили к ним только из-за вывески.

— А Петр Николаевич Каретников, не ваш ли отец, молодой человек?

Получив утвердительный ответ, люди знали — честность и порядочность в ведении дел гарантированы.

Федоров продумал все до мелочей. Создать липовую фирму труда никакого не составляло. Узнать, что «Еврострою» нужна площадка под строительство, оказалось не такой уж серьёзной проблемой.

Подговорив одного из мелких чиновников концерна за хорошую сумму, чтобы он подал идею руководству «Евростроя» обратиться в фирму Каретникова, Федоров запустил механизм аферы.

Алексей был польщен, что именно его фирма будет заниматься этой сделкой. Как обычно, разработать предварительные договора он доверил Федорову. Подсунуть в суете на подпись два договора о продаже было делом посложнее. Федоров выбрал момент, когда Алексей был завален различными делами. Подсунул ему два документа, сказав, что это простая формальность.

Так, мимоходом, Каретников расписался под разрушением собственной репутации.

После Федоров подбросил идею о статье знакомому журналисту, подкрепив его изрядной дозой спиртного и деньгами.

И вот итог, — почти половина клиентов перепоручила свои дела Федорову, объявившему за два дня до выхода статьи о создании своей адвокатской конторы. Его фамилия стала что-то значить. А Алексею грозила потеря лицензии, да еще предстоял тяжелый разговор с представителями «Евростроя». Не для кого не было секретом, что концерн контролируется одной из многочисленных преступных группировок. Федорова это не волновало. Он думал лишь о том, что наконец-то сможет доказать Ирине свою состоятельность…

Секретарша принесла кофе.

— Вы еще не ушли? Рабочий день кончен, Наташа. Вы можете идти домой. Мне все равно еще с полчаса придется провозиться с этим. — Алексей показал на папки.

— Ничего, Алексей Петрович. Я подожду.

Он поблагодарил ее кивком. Когда она закрыла за собой дверь, Алексей посмотрел на Федорова. Только сейчас он заметил, что есть в этом человеке что-то слащавое, липкое. Он догадывался о причастности Федорова к тому, что произошло. Он также знал о том, что у Федорова появились деньги. Конечно, Федоров был человек состоятельный, но он никогда не позволял себе жить слишком шикарно. А в последнее время от него шиком так и веяло. Значит, появились лишние деньги. Уж не предоплата ли «Евростроя»? Каретников не спешил с выводами. Он понимал, каждое слово сейчас надо подтверждать документально.

— Я отобрал дела тех людей, которые перепоручили свои заботы тебе. Но сегодня я не успею все оформить. Забирай пока эти. — Он бросил на край стола три папки. — Остальные будут готовы завтра.

— Я не спешу. — Федоров поднялся с кресла. Закурил. Неспешно подошел к столу. Перелистал одну из папок. — Наташа хорошая секретарша. Деловая. Знает, когда и что нужно. Как ты думаешь, она согласится перейти ко мне?

— Ты, скотина… Убирайся отсюда! — Взорвался Алексей.

— Ну, зачем же так. Зря ты на меня сердишься…

За дверью послышались голоса.

— Натали, рабочий день окончен, и потому я могу побеспокоить собственного брата. — Сергей открыл дверь.

Увидев Федорова, он изменился в лице.

— Я уже ухожу. — Федоров как-то бочком попятился к дверям.

— Что он здесь делал? — Спросил Сергей, когда Федоров поспешно закрыл дверь.

— Ничего особенного.

— Этот тип подставил тебя и семью. А ты принимаешь его в своем кабинете?

— Все обойдется.

— Твоя наивность меня поражает. Это дельце еще выйдет тебе боком. Но Федорову тоже достанется. Я об этом позабочусь.

— Что скажет Ирина?

— Ничего с ней не случится. Нам думать надо о тебе. Люди, стоящие за «Евростроем», не оставят все как есть. Они деньги потеряли, понимаешь?

Алексей понимал. «Еврострой» будет стремиться вернуть свои деньги. Банк, который якобы принимал участие в этом деле, за дискредитацию репутации требовал через суд денежную компенсацию. Сумма была огромной. Иск был предъявлен фирме Алексея.

«Еврострой» ничего не требовал через суд.

Информировать руководство «Евростроя» о предполагаемом участии в афере Федорова, Алексею не хотелось. Доказательств тому у него не было. Одни, хоть и основательные, но все же предположения.

Может прав Сергей? Если так, участь Федорова решена.

Алексею не хотелось об этом думать.

— И не такое бывало. Лучше скажи, чем обязан твоему визиту?

— Надо к отцу съездить. Просил меня вчера об этом. Марину с детьми возьмем.

— Семейный ужин? — Съехидничал Алексей.

— Не знаю, отец что-то задумал.

Вечерний город в светящихся огнях витрин, фонарей и рекламных вывесок был красив, как может быть красиво что-то доведенное до абсурда. Монументальная старина, эхо прошедших эпох, мрамор и гранит величия и славы в этих неоновых огоньках, уподобились новогодней елке, чью естественную красоту облепили блестящей мишурой. Лишь дождь, создававший всегда особое ощущение, был безразличен к суете потомков, чьи предки наперекор природе и времени возвели этот город.

Свернув с Невского на Литейный, Сергей остановил машину возле дома отца. Метрах в пяти от нее остановилась машина службы безопасности компании Сергея.

— Ты бы оставил своих ребят отдыхать, — сказала Марина, оправляя одежду на мальчиках. — Неизвестно, сколько здесь пробудем… Валера, не вертись… Будут здесь стоять до ночи, а у каждого, наверное, семья есть.

— Это их работа. — Сергей махнул рукой водителю второй машины. Ее мотор затих. Ребята в салоне устроились поудобнее, приготовившись к долгому ожиданию. Кто-то закурил.

Глава 12

Франция, Париж. 1997 год, осень.

Ровно в восемь Пьер позвонил Бертрану. Бертран сказал, что заедет за Каретниковой, а потом направится в клуб «Бархат». Пьер положил трубку и посмотрел на часы. Жюли все еще не было. Отец читал журнал.

— Не волнуйся, она сейчас подойдет. — Жерар Декапье перевернул страницу и посмотрел на сына поверх очков.

— Как я выгляжу, не слишком сковано? — спросил Пьер.

— Вы собрались не на светский раут.

Жерар улыбнулся, понимая причину волнения сына.

Было в этой русской что-то, что заставляло иначе относиться и к самому себе.

На выставке генерал больше смотрел на нее, нежели на картины. В разлете ее бровей, во взгляде он увидел то, что смутно ему напомнило о другом человеке. После этого Декапье не сомневался. Но он не торопил события.

Жюли появилась в пятнадцать минут девятого.

— Ну, ты и вырядился. Не подумает ли Каретникова, что ты спешишь сделать ей предложение?

— Перестань. Если хочешь, я сниму этот галстук.

— Нет, нет, ни в коем случае. Он очень тебе идет. — Она поправила ворот рубашки Пьера. — Ну, если ты готов, пойдем?

— Ты не переоденешься? — Отец скептически окинул дочь взглядом.

— Ни за что, папочка. Я журналистка. К тому же, мы идем развлекаться, не так ли, Пьер?

— Конечно. — Пьеру уже не нравилась эта идея. — До скорого, папа.

С этими словами они вышли из квартиры.

Жюли уступила место за рулем брату.

— Куда поедем?

— В «Бархат».

— Да-а, — протянула Жюли, — Бертран не мог выбрать что-нибудь скромнее? — Она поправила волосы.

Пьер отметил, что она покачала головой после взгляда в зеркало и скривила ротик.

Декапье дочитал журнал и только после этого набрал номер телефона.

— Приемная Артура Дюка. — Женский голос неприятно резал слух.

— Жерар Декапье.

— Одну минутку, соединяю.

— Жерар, ты не мог подождать до завтра? У меня дел полно.

— Я не по поводу выставки, Артур.

Дюк выдержал небольшую паузу.

— Понимаю. — Его голос стал чуть тише и мягче. — Пьер с Бертраном уже в клубе?

— Они в «Бархате».

— Хороший выбор.

— Что ты по этому поводу думаешь?

— Ты неправильно ставишь вопрос. Что ты думаешь, генерал, — вот как надо спрашивать. Когда все это началось, я и не предполагал, кто она такая. Но потом я все выяснил и вспомнил о тебе. Она дочь Петра Каретникова. К выставке это не имеет никакого отношения. Ее картины действительно хороши.

— Что она дочь Каретникова, я понял сразу, как только взглянул в ее глаза. Конечно, она могла быть просто его однофамилицей. У меня было такое подозрение. Но теперь я уверен. Что теперь делать?

— Не знаю. Думаю, не стоит торопиться. Пусть все идет своим чередом.

— Она понравилась Бертрану?

— Он мне не говорил. — Солгал Дюк. Бертран только об Ирине и говорил.

— Ну, хорошо. Оставим все как есть. Вот еще что, я возьму два пейзажа. Зимний сад и набережную Фонтанки.

— Отлично. Я распоряжусь. Жан оформит.

Под заунывную мелодию застывшие в медленном танце пары заполнили все пространство между столиками. Бертран вернулся от стойки, неся два коктейля.

— Попробуйте. Подойдет Пьер, мы закажем что-нибудь покрепче.

— Что это? — Спросила Ирина.

— «Поцелуй ночи». Название не оправдывает содержимое.

Ирина сделала глоток. Бертран достал сигареты, предложил ей.

— Спасибо, но сейчас не хочу.

Оркестр заиграл джазовые вариации. Пары задвигались быстрее.

— Вы уже неделю в Париже, как он вам?

— Я бы хотела увидеть его весной. Осенью Париж для меня, знаете ли, как вот этот коктейль. Если выпить залпом, не почувствуешь вкуса. А маленькими глотками — страшно. Каждый глоток начинает приобретать свой неповторимый неподражаемый оттенок вкуса. Чем больше пьешь, тем сильнее тебя затягивает, заманивает. До страха.

— Сравнить Париж с коктейлем, это оригинально, — усмехнулся Бертран.

— Таково мое ощущение города. Каждый город имеет свой вкус, аромат, настроение. Париж — коктейль, яркий, пестрый, который надо принимать маленькими глотками, но даже тогда сохраняется возможность потерять голову. А вот Мадрид напоминает мне старую испанскую мальвазию.

— По-моему, Мадрид — это, скорее всего, мадера.

— Нет. В ней много сахара. Мадрид жгуч, резок, полон движения.

— Вы были в Мадриде?

— Нет, — вздохнула Ирина. — Но мне кажется, что он именно таков.

— Ну, а ваши города, Москва, Санкт-Петербург, что они напоминают?

— Москва, как «Староарбатское» вино. Шум, гам, неразбериха. В тоже время — покой маленьких старых московских улочек. Родной Питер… У него вкус холодной крепкой водки.

— Вот как? Так, может быть, что-нибудь покрепче?

— Дождемся Пьера.

Жюли заметила Бертрана еще у входа.

— Пьер, вон они. А она ничего. Тебе не кажется, что Бертран слишком уж любезен с ней?

— Перестань, Жюли.

Они прошли к столику, занятому Бертраном и Ириной.

— Жюли, это Ирина Каретникова. Жюли — моя сестра.

— Здравствуйте. Очень приятно. Ваша выставка — это целое событие, — сказала Жюли с легким поклоном.

— Привет, Жюли. И только не надо про выставку, — взмолился Бертран. — Не слушайте ее, Ирина. Она журналистка. Это все объясняет.

Жюли уселась поближе к Бертрану.

— Поухаживай за мной.

— С удовольствием.

— Как вам «Бархат»? — Пьер обратился к Ирине.

— Очень мило. Хороший свет, красивая музыка.

— В вас говорит художник.

— А что в этом плохого? — Жюли подмигнула брату. — Нам очень часто не хватает романтизма. В последнее время мы слишком много видим грязи и крови.

— Это видят только журналисты. В погоне за сенсацией они готовы обрушить на обывателя все самое ужасное, лишь бы рейтинг газеты подскочил. А мы, — Бертран обнял Жюли за плечи, — видим в жизни только то, что хотим увидеть. Например, красивых женщин.

Жюли повела плечами.

— Мужчины нам что-нибудь предложат?

Бертран поднялся.

— Одну минуту, дорогая.

— Он забавен, не правда ли? — Жюли смотрела, как Бертран обходит танцующие пары, пробираясь к стойке бара. Затем она взглянула на Ирину. — Брат мне ничего не говорил о вас, но он имел смелость кое-что мне пообещать.

— Жюли, сейчас не время. Мы же пришли развлекаться, а уж потом…

— Разве беседа не одно из составляющих развлечений? — Спросила Ирина. — Вы хотели что-то узнать?

— Больше. Я хотела взять у вас интервью. Но я передумала. Вы правы на счет беседы. Давайте поговорим. Я потом напишу статью. Не бойтесь. — Жюли заметила вопросительный взгляд, брошенный Ириной на Пьера. — Я покажу статью вам и только после этого отнесу ее в редакцию. Вас это устроит?

Ирина пожала плечами.

— Я никогда не давала интервью, но просто поговорить о чем-то… Я думаю, это не сложно.

Вернулся Бертран.

— Жюли, тебе «поцелуй ночи». Нам с Пьером коньяк, а вам, Ирина, я заказал коктейль с водкой и ананасовым соком.

— Вы предпочитаете крепкие напитки? — Удивилась Жюли.

— Нет, Жюли. Вы разрешите вас так называть? Просто я сказала Бертрану, что мой родной город имеет вкус водки.

— А Париж для нее коктейль, — вставил Бертран.

— А что для тебя Париж, милый? — Промурлыкала Жюли, уставившись на Бертрана своими зелеными глазами.

— Если продолжать эту игру в аллегории, то для меня Париж — бокал «бордо» на тонкой длинной ножке.

— У мужчин, в конце концов, любой предмет приобретает оттенок сексуальности. Что ты думаешь по этому поводу, Пьер? Хотя можешь не отвечать. У моего брата, Ирина, все ассоциации связаны с морем и яхтами.

Оркестр вновь перешел на медленные ритмы.

— Потанцуем? — Жюли взяла Бертрана за руку.

Бертран поднялся.

— Может, мы тоже потанцуем? — Предложил Пьер.

— Не сейчас. — Ирина поднесла коктейль к губам. — Слишком много сока. Вы любите море?

— Это связано с моей работой.

— Чем вы занимаетесь?

— Строю яхты. К тому же, мой прадед был военным моряком, так говорит мой отец. У меня мастерская в Марселе.

— Я хотела бы посмотреть на яхты, — проговорила мечтательно Ирина. Потом улыбнулась. — Это нелепо, да?

— Не более, чем хотеть выпить водки с соком ананаса.

Они рассмеялись.

— У нас в Питере тоже есть яхты. Но они, наверное, другие.

— Почему вы так думаете?

— Они должны быть другими. Без различия было бы скучно. Разные страны. Разная культура. Разные яхты. Ваши яхты красивы? Они должны быть красивы. Если яхта не красива, море ее не примет. — Ирина достала сигареты. — Вы тоже должны быть художником, иначе, вы бы не строили яхты.

Пьер одним глотком осушил бокал. Коньяк обжег горло. Черт разберет этих русских. С ними невозможно разговаривать.

Медленные ритмы свернулись под натиском джаза.

— Следующий танец танцуете вы. — Жюли была возбуждена. Она попробовала коктейль. — А мы на вас будем смотреть.

— О чем вы говорили? — Бертран глотнул коньяк, сморщился.

— О разных культурах.

Жюли вновь стала журналисткой.

— О культурах? И что же сказала Ирина?

— Культура в большинстве случаев агрессивна. — Пьер с неким удивлением посмотрел на свой пустой бокал. Как это он так умудрился выпить и не заметить. Жюли уставилась на брата.

— Я с вами согласна. — Облачко дыма зависло над столиком. — Культура не может быть не агрессивной. Тогда она была бы не интересной, — поддержала Ирина.

— Позвольте, — изумилась Жюли, — неужели ваши картины столь агрессивны?

— Ничуть. — Бертран тоже закурил. — Картины Ирины полны покоя и нежности.

— Вы смотрите на мои картины, и вам передается ощущение. То ощущение, которое я хотела передать зрителю. Если вы его уловили, значит, я заставила вас почувствовать. Заставила, понимаете? Это ли не агрессия?

— Это феминизм культуры?

— Бертран, ты великолепен. Позволь, я эти слова использую в статье?

— Для одних культура становится неким видом наркотика, раз попробовав который, постоянно стремишься к употреблению. Для других культура готова стать площадной девкой. Человек привыкает к тому, что к его услугам есть шлюха, готовая удовлетворить самые разные потребности. — Ирина покачала головой.

— А как же красота? — Спросил Пьер.

— Не знаю. — Ирина пожала плечами. — Я просто попыталась вам сказать, что к культуре все относятся по-разному. В большинстве случаев все что-то требуют от культуры. Это правильно. Культура для того и существует, чтобы что-то давать человеку. Но никто, заметьте, никто не спешит что-либо дать культуре взамен.

— Красота, как неотъемлемая часть культуры, скорее всего, развратила бы мир. Если бы не вечная способность человека всем пресыщаться. — Бертран допил коньяк.

— Ты циничен. Я думала, только у журналистов такой взгляд на мир, — усмехнулась Жюли.

— Иногда и я так смотрю. Но сквозь стекло бокала.

— Да ну тебя! — Жюли засмеялась. — Вы пойдете танцевать?

— Ты нас гонишь? Пойдемте, Ирина. Жюли не успокоится, пока я вас не приглашу. — Пьер поднялся и подал Ирине руку.

— Она красива. Да, Бертран?

— Твой брат сегодня немного скован. Ты посмотри, как он ее ведет! Так, словно ее талия из расплавленного металла.

— Причем тут Пьер? Я тебя о Каретниковой спрашиваю.

— А что Каретникова?

— Она тебе понравилась?

— Она талантливый художник, — ответил Бертран. — Отец говорит, у нее хорошее чувство света. Да и мыслит она не так, как мы. Одним словом, русская. Слышала, что она о культуре говорит? И не дуйся, Жюли, тебе это не идет.

— После клуба заедем к тебе?

— Я собирался проводить Ирину.

— Ничего, Пьер ее проводит.

Жюли с первого взгляда поняла, что Ирина заинтересовала Бертрана.

Конечно, Бертран не упустит новой юбки. Так было не раз, и всегда Бертрана хватало на два дня. Потом он возвращался к Жюли. Надо сказать, в этом была заслуга не только старого Дюка, пресекающего любые мимолетные увлечения сына. Жюли была довольно красивой и интересной женщиной. Мужская половина редакции засыпала ее комплементами и признаниями. На похождения Бертрана она смотрела сквозь пальцы, будучи уверенной в силе собственного обаяния, которое излучало ее красивое личико. Но с Каретниковой все было иначе. От Жюли не скрылось, как Бертран смотрел на Ирину. Что-то новое открылось для Жюли в этом взгляде. В ее душе заскреблось всегда готовое к взрыву самолюбие женщины, уязвленное интересом мужчины к другой.

— Пойду еще что-нибудь закажу, — сказал Бертран.

— Бертран, давай уедем отсюда. Прямо сейчас.

— Это будет некрасиво. Я пришел сюда с Каретниковой.

— А уйдешь со мной, — отрезала Жюли. Потом добавила мягче. — Что в этом плохого? Оставим Ирину с Пьером, он о ней позаботится.

— Но ты хотела поговорить с ней, взять интервью.

— Все что надо для статьи, я узнала. К тому же, мне здесь душно. Я хочу побыть наедине с тобой.

— Ну, хорошо. Пойду, скажу Пьеру.

В голосе Бертрана Жюли уловила нотки сожаления. Или ей показалось?..

Танец затянулся. Оркестр плавно переводил одну мелодию в другую. Бертрана раздражал этот долгий танец Пьера с Ириной. Он отметил про себя, что Пьер уже не так скован, его руки увереннее держат талию Ирины. Слишком уверенно. Голова Ирины лежала на плече Пьера. Где-то в глубине души Бертран был рад, что именно сейчас прервет их танец. Хорошо бы после этого не уходить. Но взгляд Жюли прожигал ему спину.

Он извинился перед Ириной, сказав, что позвонит ей в гостиницу.

— Передайте Жюли всего хорошего. — Ирина проводила его взглядом. — У вас славная сестра, Пьер.

Садясь за руль машины, Бертран сказал:

— Я не понимаю, почему мы ушли. Разве там было плохо?

— Я хочу, чтобы мы были одни.

Жюли потянулась к нему с элегантной грацией мурлыкающей кошки, подставляющей спинку под ладонь хозяина. Ее губы приблизились к лицу Бертрана. Слишком яркая помада, успел он подумать перед тем, как долгий поцелуй Жюли отвлек его от всего на свете.

— Поехали, дорогой. У нас вся ночь впереди. Но она может показаться такой короткой.

Музыка стихла. Пьер и Ирина в полной тишине сделали еще несколько движений, и только заметив удивленные взгляды со стороны, поспешили к своему столику.

— Вы прекрасно ведете.

— Похвала не по адресу. Бертран в этом плане для меня недосягаем. Будете еще что-нибудь пить?

— Пожалуй, на сегодня хватит. — Подумав немного, Ирина спросила. — Почему они ушли?

— Не знаю. У Жюли всегда все меняется мгновенно. Настроения, увлечения… Она, наверное, посчитала, что состоявшегося разговора ей хватит на статью.

— Вот теперь я понимаю, почему не стоит предавать большое значение мнению журналистов. — Ирина улыбнулась. — Наш разговор был беспредметен.

— Я предлагаю вам исправить ошибку Жюли.

— Каким образом?

— Приглашаю вас завтра вечером на ужин в дом моего отца. Вы не против?

— Ваш отец показался мне милым человеком. Но я еще не знаю, какие дела могут появиться у меня завтра. — Пьер выглядел расстроенным. — Но, во всяком случае, позвоните мне завтра. После обеда, часа в три, в гостиницу. Думаю, Артур Дюк не планирует завтра для меня загруженный график

Взгляд Пьера посветлел.

— Если дело только в этом, то считайте завтрашний вечер свободным. Звонок моего отца изменит все планы Дюка.

Глава 13

Россия, Санкт-Петербург. 1997 год, осень.

Ужин в семье Каретниковых прошел спокойно. Сыновья не проявляли любопытства. После ужина Сергей ушел на кухню курить. Марина прибрала со стола. Внуки расположились на полу, покрытым толстым ковром, и потихоньку возились с новыми игрушками, которые подарил им дед. Петр Николаевич какое-то время с умилением глядел на внуков, потом взгляд его переместился на Алексея, смотревшего телевизор.

— Ирина не звонила?

Вопрос удивил Алексея.

— С чего ты решил, что она мне позвонит?

— Она всегда с тобой делилась секретами, вот я и подумал.

— Не звонила. — После минутного молчания, понимая, что не это заботит отца, Алексей спросил: — Ты ведь не для этого собрал нас?

— Я просто думал…

— Не надо, папа. Я же знаю, если она и позвонит, то только тебе. Тебя волнует моя проблема. И не делай вид, что это не так.

— Это уже не проблема.

— Объясни.

— А что тут объяснять? Марина! — Позвал Петр Николаевич. — Будь любезна, приготовь кофе.

— Так не пойдет, отец. Ты объясни все-таки…

Сергей уселся на диван рядом с Алексеем.

— Отец сказал, что твоя проблема уже решена. Этого достаточно.

— Я этого не говорил. Свои проблемы решайте сами, — возразил Петр Николаевич.

— Но…

— …А их у вас пока нет.

— Как это нет?? Репутация Лешки подмочена. Афера Федорова кинула на нашу семью тень. А ты говоришь, что нет проблем!

— Не горячись. Посмотрим на эту ситуацию спокойней. Ты говоришь, афера Федорова. Да, может быть так и есть. Но доказать это невозможно. Даже если бы такая возможность существовала, сейчас от этого толку мало. Контора Алексея доживает последние дни, и кричать о собственной чистоте в такой момент — только людей смешить. Я вчера позвонил кое-кому. Ты уж извини, Алексей, но у тебя отзовут лицензию. На время, пока весь шум и гам не стихнет.

— Как ты мог?! — Алексей был возмущен. — Ты решаешь, что мне делать? Но я уже не мальчик! Или ты этого не замечаешь? Ты лишаешь меня моей профессии!

— Федоров все это провернул, а расхлебывать одному Алексею, так что ли? — Поддержал брата Сергей.

Петр Николаевич с интересом посмотрел на сыновей. Раньше такого не было. Каждый из них шел своей дорогой. У обоих были удачи и неудачи. Даже в детстве они не очень помогали друг другу, надеясь прежде всего лишь на собственные силы.

— Лицензию отозвали бы все равно. Не завтра, так через неделю. И при большом скандале. Кому это нужно? Тебе, Алексей? Не думаю. «Евросторой» потерял свои деньги. Концерн будет ворошить это дерьмо до тех пор, пока не удовлетворит свои обманутые надежды. А если у Алешки отзовут лицензию завтра же, руководство концерна посчитает себя в некотором роде удовлетворенным. Что не отведет от Алексея подозрения. Но на время отвлечет от него внимание. А нам это время необходимо. Но это уже не касается тебя, Алексей. — Петр Николаевич умолк.

Сыновья пытались осмыслить сказанное отцом.

— Значит, — начал осторожно Сергей, — нам предстоит заняться Федоровым?

— Не нам. Вот об этом я и хотел поговорить с вами. Прямо заявлять «Еврострою» о роли Федорова в этом деле нечего и надеяться. В глазах руководства концерна Алексей тогда будет выглядеть вообще как несостоятельный юрист.

— Куда уж состоятельней! Ни конторы, ни лицензии. — Алексей не понимал, куда клонит отец. По его мнению, проблема была чисто юридической. Решить ее можно было только судебным путем.

— Мы сделаем следующее. Сергей, твоя служба безопасности должна будет собрать все имеющиеся материалы о Федорове за последние полгода. Добавь к этому просмотр всех сделок «Евростороя», что прошли по счетам через твою компанию, если они есть. Ну, а после этого пусть твои ребята сделают так, чтобы весь материал оказался у руководства концерна. Справится твоя служба с этим?

— Справятся, ребята там все, что надо. Досье каждого просматривал сам. Просто я не понимаю, зачем все так усложнять? Не проще ли припереть Федорова к стенке?

— Ты руководишь финансовой компанией, а рассуждаешь как уличный бандит. Где мышление руководителя?

— Руководить финансами надо жестко.

— Федорова обвинить в афере должен «Еврострой».

— А вот и кофе. — Марина поставила поднос на столик. — Чего вы тут раскричались? Ирины на вас нет. Она бы устроила вам посиделки.

Упоминание о дочери повернуло мысли Петра Николаевича в другую сторону.

— С этим мы разберемся. Теперь вот что, Алексей. Я предлагаю тебе съездить во Франции. Французским ты владеешь. Сергей устроит тебя в филиал компании в Париже.

— Надолго?

— Не знаю. Но на полгода, точно.

— Я не хочу во Францию. Я здесь нужен.

— Отец прав, Алеша. Я сам здесь со всем справлюсь. А ты езжай в Европу. Я завтра же все устрою. Вот Ирине будет сюрприз! — Сергей улыбнулся. Отец всегда знает, что делает. Лешка уедет от всей этой грязи и будет рядом с сестрой.

Алексей долго молчал, взвешивая все «за» и «против».

— Когда отзовут лицензию?

— Завтра. — Ответ отца был тверд.

— Быстро ты все решаешь, папа. Хорошо. — Согласился он. — Ты сможешь пристроить мою секретаршу?

— Постараюсь. — Сергей посмотрел на жену, читавшую детям книжку.

Сыновья уехали за полночь. Петр Николаевич бродил по квартире, переходя из одной комнаты в другую.

Как там Ирина? Что-то долго тянется ее визит в Париж? Алексей молодец, известие об отзыве лицензии воспринял, в общем, спокойно. С Сергеем надо будет еще поговорить. В последнее время слишком много жестокости в его словах. Марине тяжело. Это видно сразу, по ее глазам. На дне зрачков затаилась печаль, как у бездомной собаки.

Телефонный звонок оказался неожиданностью. Каретников посмотрел на часы. Давно прошли те времена, когда ночные звонки были не редкостью в доме Каретниковых. И, честно говоря, генерал не жалел об этом. Каждый такой звонок вносил беспокойство и перемены в жизнь семьи. Петр Николаевич несколько секунд гадал, кто бы это мог быть. Потом взял трубку, надеясь, что это Ирина.

— Здравствуй, Петр Николаевич. — Голос говорившего был хрипловат. Как ни старался Каретников, нервы его подвели. Он крепче сжал губы. — Извини, что беспокою тебя в столь позднее время. Знаю, ты раньше трех все равно не ложишься, потому и звоню.

— Здравствуй, Александр Михайлович. Вот уж не ждал так скоро твоего звонка.

— Ты же знаешь, у нас все быстро решается. Просьбу твою уважил. Удивился, конечно. Но все сделал, как ты просил. Хотя не понимаю. Обычно просят о протекции, об устройстве карьеры, а ты, смотрю, наоборот, сыну карьеру ломаешь. Ну да бог с тобой, газеты читаю, знаю, в чем дело. Лицензию отзовут завтра. Решение суда уже готово. Алексея успокой. С остальным, надеюсь, справится сам.

— Справится.

— У тебя как завтра со временем?

— Целый день свободен.

— Счастливчик. Вот и отлично. Я завтра с утра из Первопрестольной в Питер прилетаю. Сперва кое-какие дела улажу, а после обеда машину за тобой пошлю. Ты уж уважь, пожалуй на обед ко мне. Там и обсудим дельце одно. Согласен?

— Долг платежом красен.

— Резок ты стал. До завтра.

Каретников повесил трубку. Не любил он быть кому-то обязанным. Будь неладен Алешка с его конторой!

Петр Николаевич прошел на кухню. Закурил. Какой уж теперь сон. Сиди теперь, старый пень, и думай, думай. Напомнил Александру Михайловичу о своем существовании. Не просто напомнил, еще и попросил услугу оказать. А тот, не будь дураком, сразу и вексель к оплате предъявил.

Каретников нервно затушил сигарету. Что тут надумаешь, дело сделано. Завтра предстоит разговор с непростым человеком, с ним держи ухо востро. Ну что ж, посмотрим, чем порадует за обедом генерал-полковник ГРУ Крестов. А теперь спать. Да, спать. Утро вечера мудренее.

* * *

Галина Дмитриевна была расстроена. Игорь не только не позвонил и не появился в редакции, но еще просил Афанасьева сообщить ей о неделе отпуска! Это выходило за рамки приличия. Зачем ему неделя? Что он намерен делать, рукопись закончить? Ладно, если так, а если нет? А этот Афанасьев… он так смотрел на нее, когда передавал слова Игоря, что можно было подумать о его тайном злорадстве.

В редакции не для кого не было секретом, какие существуют отношения между Галиной и Игорем. Сослуживцы не упускали случая посудачить об этом, и Галина Дмитриевна не всегда выглядела благопристойно в таких разговорах. Ее это мало беспокоило, ведь, в конце концов, каждый имеет право на личную жизнь. Тем более что сейчас он ей был нужен в редакции как никогда.

Целый месяц она готовилась к важному событию, статью про которое должен был написать Игорь. Книга книгой, но нельзя забывать о насущных, сегодняшних заботах.

Когда она предложила Игорю написать статью про грядущее открытие представительства французской компании «Мир вина», он с увлечением взялся за дело. В понедельник статья должна была лежать на столе Галины Дмитриевны. Ничего подобного не случилось. Игорь исчез, не отвечает на звонки.

О предстоящем открытии представительства «Мира вина» в прессе города было много шумихи. В потоках политических новостей, известий об очередных громких судебных процессах, о заказных убийствах, обрушивающихся на простого обывателя в купе с новостями культуры, сообщение о намерении французов открыть свое представительство в городе нашло свое место и привлекло внимание состоятельной части горожан. Хорошее вино на столе являлось признаком вкуса, изысканности и состоятельности. В Петербурге всегда можно было купить бутылочку хорошего, марочного, дорогого вина. Но открытие целого представительства, способного влиять на рынок всего северо-запада России — не рядовое событие.

Компания «Мир вина» являлась довольно известной фирмой. В ее активах числились победы в так называемых «винных войнах», которые проходят каждые пять-шесть лет между производителями Франции, Италии, Испании, Греции.

Компания представляла собою корпорацию производителей вина и торговцев. Именно то, что производители и торговцы объединены единой целью, является основополагающим фактором в долгой и удачной жизни этой компании.

Освоение русского рынка компания начала еще в шестидесятые годы. То были единичные, пробные поставки. В СССР производилось немало собственного хорошего вина, и потребность в импортном была не так уж велика. К тому же, на внутренний рынок страны поступали вина не только Молдавии, Крыма и Кавказа, но также шли вина из Болгарии, Чехии, Югославии, Венгрии. В середине восьмидесятых ситуация изменилась. Антиалкогольная кампания поставила на грань выживания отечественных производителей. Многие сорта винограда, насчитывавшие до трех сотен лет истории, были безвозвратно утрачены.

В начале девяностых годов русский рынок оказался открытым для импортеров алкогольной продукции. Не была отлажена система акцизов и таможенного контроля, что являлось благоприятным фактором для атаки на русский рынок.

Ко второй половине девяностых годов (1997—1998) пришло время реабилитации как отечественной продукции, так и импортной.

Именно в этом аспекте следовало рассматривать открытие представительства и столь пристальное внимание общества к предстоящему событию.

Заканчивался понедельник, и чем ближе было окончание рабочего дня, тем слабее становилась надежда Галины Дмитриевны увидеть Игоря и статью. Слова Афанасьева ее разозлили.

Выходя из своего кабинета, она ругала про себя мужскую натуру, не способную, по ее мнению, к ответственным решениям. Когда садилась в машину, решила сразу по приезду домой позвонить Игорю (вдруг дома?!), тогда она ему все выскажет! Но, переступив порог квартиры, не переодевшись, упала на кушетку и разрыдалась.

В ее жизни хватало разочарований. И личных, и профессиональных. Она всегда находила в себе силы все изменить. Тогда каждый день ее жизни наполнялся событиями, не позволяющими впасть в хандру. Но иногда… Да, иногда дни ползли медленно, незаметно сменяя друг друга. Каждый день был похож на прошедший. В такие времена она не замечала ничего вокруг, и целый год мог пройти незаметно.

Природа, как и жизнь, вертела свой круг.

Осень съедала зелень листвы, покрывая ее желтыми разводами. Потом начинались дожди. Они могли идти целыми неделями, и жизнь в городе становилась невыносимой. Нудность дней, рожденная постоянством мелкого дождя, слякоть и грязь на дорогах — все кормило ее тоску. Все становилось обычным и не вызывало интерес. Потом падал снег. И вновь весна… Лето…

Можно в работе найти утешение, но не означало ли это просто проиграть? Проиграть и снова жить в обычности? Дом, работа, работа, дом. Замкнутый круг.

Галина поднялась с кушетки, поглядела в зеркало. Утерла слезы. Беспричинное беспокойство унялось. Она улыбнулась, достала из бара бутылку белого вина и решила устроить себе маленький праздник.

Что необходимо для того, чтобы чувствовать себя счастливой? Покой и мир в семье? У нее нет семьи. Вера в своих друзей? В силу разных обстоятельств их у нее не осталось. Верность собственным принципам? Да какие к черту принципы?! Она просто хотела быть счастливой. Но нет даже подруги, с которой можно было бы посидеть, выпить бокал вина и поболтать о разных женских пустяках до полуночи. А потом поплакаться ей на свою никчемную жизнь.

Мутно блестело вино в бутылке, за окном зажглись рекламные огни, и дымок сигареты расплывчатом облаком застыл над журнальным столиком.

Завтра будет новый день.

Глава 14

Франция, Париж. 1997 год, осень.

Жерар позвонил Артуру Дюку, как просил сын. На просьбу Дюк ответил:

— У Каретниковой свободный день. В галерее ее присутствие не требуется. Все будет сделано без нее. Ответственность лежит на Фортье. И вот еще что, пока есть время, — он посмотрел на часы, — загляни ко мне. Есть разговор.

Декапье удивился, но вслух ничего говорить не стал.

* * *

Утренний кофе бодрил. Бертран листал газету, скользя взглядом по заголовкам статей. Прошедшая ночь вымотала его. Что случилось с Жюли?

Не найдя ничего утешительного в сводках биржевых новостей, он скомкал газету и бросил на пол. Жюли еще спала. Что делать? Позвонить Пьеру, узнать, как прошел вечер после его ухода? Нет, не стоит. Нельзя выдавать своей заинтересованности. Да и Жюли может проснуться в любую минуту.

Он заглянул в спальню. Под одеялом фигура Жюли угадывалась едва заметными линиям. Очаровательно. Как недосказанность сказки, которую раскрывают в детстве. В этой сказке все самое интересное в будущем.

— Жюли, детка, пора вставать, — позвал он ее.

Жюли потянулась, с неохотой отказываясь от блаженства утреннего сна. Ее заспанное личико по-детски пыталось скрыться под одеялом от солнечного света, когда Бертран отдернул шторы.

— Я не хочу. — Слабо сопротивлялась она.

— Пора, а то кофе остынет. И должен тебе сказать, ты была великолепна.

Он поцеловал ее в лоб, с наслаждением ощутив аромат ее волос. Она потянулась к нему, пытаясь обнять за шею. Он увернулся.

— Ты опоздаешь в редакцию.

— Ничего, я позвоню им и что-нибудь придумаю. Например, скажу им, что у меня новый любовник. Принеси мне кофе.

Когда Бертран вернулся в спальню, Жюли была уже одета. Она приводила в порядок волосы перед зеркалом.

— Знаешь, ты прав. Мне пора в редакцию.

— Ты же говорила, что не поедешь.

— Ну, не серьезно же. Пойми, мне надо подготовить статью о Каретниковой.

— Я думал, ты проведешь этот день со мною, — солгал Бертран. Потом добавил осторожно: — Может, ты позвонишь брату?

— Зачем? Он, наверное, еще спит.

— Уже десять. — Напомнил Бертран.

— Пьер любит поспать. — Она посмотрела на Бертрана, потом вновь уставилась в зеркало. — Да-а, вид у меня не очень.

— Ты всегда выглядишь отлично.

— Не лги. Поставь кофе на столик, что ты его держишь? Ладно. Я позвоню Пьеру, хотя и не понимаю, зачем тебе это нужно.

— Мне?

— Не мне же. — Жюли задумчивым взглядом посмотрела на отражение Бертрана в зеркале. — Тебя интересует, как он провел время с Каретниковой?

Каждое слово было выговорено отдельно, с расстановкой. Бертран покраснел.

— У тебя на лице все написано, милый.

Она прошла мимо него на кухню, даже не взглянув на чашку кофе, которую он ей протянул. Бертран слышал, как она набирает номер телефона.

— Здравствуй, папа. Пьер дома? Нет?.. Ну, хорошо. Передай ему, что я звонила. Что? Ужин?.. Когда? Не знаю. Да, я у Бертрана. Ничего особенного не случилось, папа. Все нормально. Ты звонил?.. Ах, вот зачем! Ну, ладно, папа, мне пора… Хорошо, я постараюсь.

Жюли положила трубку.

— Каретникова сегодня будет ужинать у нас, — сообщила она Бертрану. Голос ее был безразличен. Она схватила сумочку и быстро направилась к дверям.

В это время на стол Артура Дюка легли бумаги, подтверждающие его подозрения. Его сын, Бертран Дюк, владелец десяти процентов банка «Дюк», две недели безуспешно играет акциями банка на фондовой бирже. В результате чего потерял уже два процента. Конечно, эта потеря еще не катастрофа. Благополучию банка ничто не угрожало. Самому Дюку принадлежало шестьдесят восемь процентов. Он являлся основателем и бессменным руководителем банка. Остальные акционеры имели по пять процентов. И лишь Жерар Декапье имел семь. Но старый генерал не уделял особого внимания финансовым делам, довольствуясь ролью простого рантье. Все решал Дюк. Это всех устраивало. Но сын… Дюк не раз ругал себя за тот расточительный подарок, который он преподнес Бертрану к тридцатилетию. Десять процентов. Целый год он потратил на то, чтобы выкупить эти акции. Отдавая их Бертрану, Дюк был уверен — они никуда не уйдут из семьи.

Бертран был некомпетентен в делах управления банком. Десять процентов служили источником его личных доходов. Когда-нибудь все и так отойдет к нему. Дюк надеялся, что к тому времени сын поумнеет.

* * *

Утром Ирина решила позвонить отцу. Но все откладывала звонок. Несколько раз подходила к телефону, но, набрав первые три цифры, клала трубку. Воспоминания о вчерашнем вечере не шли из головы. Пьер проводил ее до гостиницы. Прежде чем расстаться, они просидели в машине около часа, болтая о разных пустяках. Ни к чему не обязывающая беседа оставила приятное ощущение покоя в душе Ирины. Она не могла вспомнить, о чем они говорили. Простые слова. Вопрос, ответ. Все это создавало настроение, которое может возникнуть лишь в компании давнего хорошего друга. Потом она думала о Федорове и решила, что их отношения зашли в тупик. Надо сделать одно из двух: либо согласиться и выйти за него замуж, либо порвать с ним.

Ирина взглянула на фотографию сына, стоявшую на небольшом столике у изголовья кровати. «Валерка, как я соскучилась по тебе». Фотография всегда была при ней, став той единственной ниточкой, что связывает с самым дорогим на этом свете.

Вечерний костюм оказался помятым. Он провисел всю ночь на спинке стула, и теперь Ирина жалела об этом. Заказав завтрак в номер, она потратила всего десять минут на привидение себя в порядок. Джинсы, кофта и легкая куртка из кожи, вот и весь ее наряд на сегодня. Потом вновь подошла к телефону, думая позвонить отцу. Стук в дверь помешал ей. Подали завтрак, и она решила перенести звонок на вечер. После завтрака она спустилась в холл, оставила ключи у портье. На выходе ее ждал Пьер.

— Я решил не ждать до обеда. Вы удивлены?

— Вы давно ждете?

— Минут десять, — солгал Пьер. Он ждал ее уже полчаса.

— Подвезете меня до галереи?

— В этом нет необходимости. У вас сегодня свободный день. — Он рассказал о звонке отца Дюку.

— Вы всегда добиваетесь, чего хотите? — Улыбнулась Ирина.

— Почти.

— В таком случае все равно подвезите меня до галереи. Я пробуду там не долго. А потом я приму ваше предложение.

— Предложение?

— Ведь вы собрались меня куда-то пригласить. Или я ошибаюсь?

— Это выше того, что я ожидал.

— Пьер, вы очаровательно лжете.

В галерее Ирина действительно пробыла не долго. Жан Фортье сообщил, какие именно полотна уже заказаны, какова сумма гонорара. Узнав, что две картины приобрел Жерар Декапье, она была приятно удивлена. Фортье также сообщил ей о том, что двадцать минут назад выставку покинула сестра Пьера.

— Жюли была восхищена вашими работами. Наверное, ее поразили ваши пейзажи.

Жюли действительно уехала взволнованной. Ее волновала мысль о предстоящем ужине в доме отца. Приглашать Бертрана или нет? Ужин будет семейный, хотя ее, Жюли и не пригласили. Отец лишь сообщил об ужине. А от Пьера она ничего еще не слышала. Но она будет сегодня вечером дома. Взять с собой Бертрана? Учитывая, как он вел себя вчера в клубе, не стоит создавать ему условия для встречи с Каретниковой. Пусть все идет так, как есть. Она поспешила в редакцию, уже мысленно видя свою статью. О самой Каретниковой она напишет не очень лестно. Феминизм культуры, как сказал Бертран. Читателям это не очень понравится. Она не могла отказать себе в этой маленькой мести за интерес Бертрана к этой русской.

После галереи Пьер повез Ирину на набережную Сены, откуда открывался прекрасный вид на Эйфелеву башню. Припарковав машину, Пьер пригласил Ирину в кафе. К набережной Сены были пришвартованы несколько барж, переделанные под уютные и дорогие дома. На стоянке несколько машин почти вплотную уткнулись бамперами в столбики ограждения. Рядом с кафе росли два старых каштана. Их кроны скрывали кафе своей густой листвой, и не каждый солнечный луч в хорошую и ясную погоду мог лечь рыжим пятном под ноги посетителям. Солнечные лучи, как мука ситом, рассеивались листвой каштанов на тысячи мелких брызг, опуская на завсегдатаев лишь мимолетное ощущение тепла и света. А когда приходила пара дождей, то кроны каштанов, сцепившихся навечно своими ветвями в каком-то невообразимом объятии, служили щитом от влаги небес.

Заказав кофе, Пьер и Ирина уселись за один из многих пустующих в это время столиков.

— Вечером здесь будет все не узнать. Толпы людей. Частенько здесь можно услышать уличных музыкантов, довольно сносно играющих знаменитый французский шансон. К тому же, Ирина, в таких местах подают самые лучшие булочки.

— Вы меня убедили. Я постараюсь побывать здесь как-нибудь вечерком.

— Только не в одиночестве, — поспешил предупредить Пьер.

К ним подбежал мальчишка лет двенадцати. Он держал в руке связку ниток, а над ним разноцветным зонтом повисли воздушные шарики.

— Мсье, купите для дамы. Всего два франка.

Ирина засмеялась. Пьер выбрал зеленый, мальчишке дал купюру в двадцать франков.

— Спасибо, мсье. — Мальчишка сунул деньги в карман и направился к другому столику, за которым сидела пожилая пара. Больше посетителей не было, и он, продав пожилому мужчине еще один шарик, скрылся за стволом каштана.

— Можно мне его отпустить?

— Можно. — Пьер позвал гарсона. — Еще два кофе и круасаны. Ирина, не здесь!

Запоздало вскрикнул Пьер. Шар взмыл вверх и застрял в ветвях каштана.

— Теперь будет висеть там до тех пор, пока какой-нибудь мальчишка его не собьет. — Пьер рассмеялся.

— А он бы высоко улетел?

— Думаю, да.

— Как в жизни. Так хочется взлететь высоко, но всегда найдутся такие вот ветви, не пускающие тебя далеко.

— Если хотите, мы можем уехать отсюда. Я знаю еще дюжину таких кафе.

— Мне здесь нравится.

Их разговор шел плавно, в такт волнам Сены.

Пьер шутил, Ирина отвечала тем же. Потом разговор стал серьезен. Они поговорили о галерее, о Бертране и Жюли.

— Я не понравилась вашей сестре.

— Вы не правы.

— Нет, нет, Пьер, вы не понимаете. Только женщина может разгадать женщину. Бертран слишком откровенно пытался ухаживать за мною. Жюли это не понравилось.

— Вы не знаете Жюли. Это не ваша проблема, а Бертрана.

— Женщина редко обвиняет объект своего обожания.

— Даже если это так, то сегодня вечером Жюли поймет, что ошиблась.

— У них серьезные отношения?

— У Жюли с Бертраном? Не знаю, что вам сказать. Они знакомы лет семь. Мне кажется, Жюли влюблена в него.

Ирина закурила.

— Хорошо, если что-то держит тебя в жизни.

Ей вдруг захотелось рассказать ему все-все. И про то, что было, и что есть, и что будет.

Второй ребёнок в семье Каретниковых, она родилась в конце 1970 года. Петр Николаевич был рад появлению дочки в доме. Когда же спустя год родился третий ребенок, сын Алексей, Каретников стал и вовсе в дочке души не чаять.

Мать Ирины, Людмила Петровна, стойко переносила неудобства, связанные с военной службой супруга. Никогда не роптала на частые командировки.

Ирине навсегда запомнился взгляд матери, которым она провожала отца на службу. Сколько тревоги и надежды жило в её глазах…

Людмиле Петровне досталось все: — томительные часы ожидания мужа с полетов, и частые переезды из одного гарнизона в другой. И долгие шестнадцать месяцев отсутствия Петра Николаевича, когда он по долгу службы был во Вьетнаме. Людмила Петровна не знала и сотой доли того, что происходило с ним. Жив, здоров. Вот и все, что говорили его друзья, тоже летчики. Она научилась по едва заметным морщинкам, что легли у глаз мужчин, вернувшихся оттуда, по взгляду понимать невысказанные слова. А ночами плакала в подушку как деревенская баба.

Мать сделала все, чтобы частые отлучки отца не сказывались на воспитании детей. Когда осели в Ленинграде, были наняты репетиторы и педагоги.

Замеченная матерью способность Ирины к языкам, определила ее обозримое будущее. Ирина поступила на романо-германский факультет.

Отец уже не так часто уезжал из дому. Он больше времени стал уделять детям. Не возражал, когда жена сообщила ему о том, что Ирина, помимо института, сдала экстерном экзамены в художественном училище. Вся квартира была завалена ее рисунками.

Затем он охладел к интересу дочери, видя в этом ее женскую несерьезность. Когда прошла ее первая выставка в институте, у Петра Николаевича родилась идея о замужестве дочери.

Игорь, сын давнишнего друга, которого Петр Николаевич знал еще с летного училища, служил в той же части, что и Каретников. Пётр Николаевич пригласил его на день рождения Ирины, где и завязались их странные отношения, переросшие в совместную жизнь. Военная форма летчика, ладно сидевшая на Игоре, пленила Ирину. Отец пророчил ему хорошую карьеру. Ирина невольно стала видеть в Игоре сходство с отцом. Та же профессия. Те же качества: честность, доброта, открытость…

Девичья влюбленность и настоящая любовь — чувства разные. Не вина Игоря, что их брак не сложился. Рождение Валерки не спасало положение.

Потом был ужас. Игорь разбился. Его самолет сгорел. Он мог бы катапультироваться. Так утверждали эксперты. Но нет. Новая машина. Он хотел ее спасти. Оказалось, что ценность нового самолета выше ценности человеческой жизни.

После гибели зятя Пётр Николаевич замкнулся, стал суров и резок. За внешней жестокостью он старался скрыть отцовскую боль. Только нежность матери, слова которой изо дня в день лечили его душу, смогла растопить этот лед.

Ирина возненавидела авиацию. Стала более нетерпима к отцу, к братьям. Когда кончилось время траура по Игорю, в доме появился Олег Федоров.

Ровесник Ирины, молодой адвокат, с подачи Алексея он стал вхож в их дом.

Старший брат Ирины, Сергей, относился к Олегу не очень хорошо. Но мнение Сергея для Ирины не много значило. В Федорове она видела хорошего друга, приятного собеседника. Прошло немного времени, и он стал делать ей недвусмысленные предложения, найдя неожиданно поддержку в лице Людмилы Петровны. Мать всеми силами старалась сделать дочь счастливой. На все предложения Ирина отвечала смехом. Ну какой Федоров ей муж?! Кроме приятельских чувств она ничего к нему не испытывала.

Петр Николаевич, решив в этот раз положиться на судьбу, смотрел на отношения между дочерью и Олегом со стороны. В этот момент Ирина полностью рассталась с мечтой о карьере переводчицы. Она больше времени стала уделять сыну и занятиям живописью.

В стране шли перемены. Первая половина девяностых не оставила в памяти приятных воспоминаний. Во время войны в Чечне отец подал в отставку.

— Развалить армию и после этого говорить о великой России. Это надо не иметь совести. — Сокрушался он.

Сыновья шли по жизни самостоятельно. Младший начал адвокатскую практику. Старший делал карьеру на ниве финансов.

Петр Николаевич оказался не у дел. Ему предложили заняться политикой. Предложение исходило от друзей, как бывших военных, так и состоявших на службе. Было модно, из армии — в политику. Каретников резко отказался, сказав, что каждый должен заниматься своим делом. Нечего генералу глотку драть среди гражданских.

В начале девяносто шестого умерла мама. Отец совсем сдал. Если бы не Ирина, не известно, что бы случилось с отцом…

Как хотелось Ирине рассказать все это Пьеру. Пусть они знакомы меньше недели. Не в этом ли кроется желание разоткровенничаться перед чужим, потому что после прощания нет ни одного шанса на встречу. Следовательно, не будет стыдно за эту минутную слабость. Велик соблазн. Но сильнее оказалась душа, намертво схоронив все былое.

— Вы меня слушаете?

— Простите, я задумалась. О чем вы говорили?

— С вами все хорошо?

— Пьер, прошу вас, отвезите меня в гостиницу.

* * *

Банк «Дюк», на Мен-Монпарнасе, занимал четырехэтажное здание, архитектурный стиль которого не блистал оригинальностью.

Артур Дюк сидел в своем кабинете за огромным дубовым столом, когда ему сообщили о приходе Жерара Декапье. Он быстро разложил какие-то бумаги на столе и просил звать генерала.

— Я, наверное, оторвал тебя от приготовлений к сегодняшнему ужину.

— Дома я бы только мешал. Пьер заказал ужин в ресторане Барси. Они доставят все необходимое.

— Барси… Хороший выбор. — Старый Дюк развернулся с креслом и уставился в окно.

— Тебя что-то беспокоит? — Жерар закурил.

— Сын, — отрывисто ответил Дюк. — Мальчишка посмел играть акциями банка на бирже!

— В конце концов, это его акции, Артур.

— Это часть семейного капитала! Не для того я доверил ему часть ценных бумаг, чтобы он их транжирил. Он потерял два процента.

Жерар насторожился. Когда старый Дюк говорит таким тоном, жди беды.

— Насколько я понимаю, — осторожно начал Жерар, — это не проблема. Даже если он их не вернет, банку ничего не угрожает.

— Не успокаивай меня, Жерар. Мой сын не оправдал моих надежд. Я все сделал для него. И что в итоге? Он вырос балбесом.

— Дай ему время. Управлять семейным капиталом дело не простое. Нужен опыт. А где его взять, как не на этих играх?

— Что мне в тебе нравится, так это твоя способность видеть во всем положительное.

— К тому же, — продолжал генерал, — он превосходно справляется с выставочным центром.

— Конечно, — скептически заметил Дюк. — Я даю ему идеи, а он их воплощает в жизнь. Но ни одной, Жерар, ни одной, он не подал сам.

— Как тут подашь, когда кругом твои глаза, уши и руки. Ты слишком его опекал, Артур. И вот тебе урок. Дай ему больше самостоятельности. Потерял он два процента, это его научит бережливости. В конце концов, это ударит по его карману.

— Может ты и прав. — Артур Дюк встал из-за стола. Прошелся по кабинету от стены до стены и, остановившись у окна, продолжил. — Но я просил тебя приехать не по этому поводу.

Старый Дюк замолчал. Жерар с вниманием смотрел на аквариум. А Дюк думал, сказать или нет.

— Ты готов меня выслушать и судить обо всем объективно?

— Конечно.

— Пять лет назад, я, на свой страх и риск, профинансировал одну операцию. Расходы шли из моего кармана. Но все оформлялось через банк. Никто об этом не знает. Теперь самое главное… — Дюк нервничал. Он переложил несколько листов на столе. — Это была поставка оружия в Боснию. Сербам.

Брови генерала поползли вверх.

— Не смотри на меня так. Грешен, каюсь. Операция не была успешной. Я потерял на ней кругленькую сумму.

Жерар вспомнил слухи, ходившие одно время вокруг имени Дюка, связывая его со спецслужбами. Слухи были опровергнуты. Но дыма без огня не бывает. Генерал помнил о той, надо сказать, благоприятной роли, сыгранной Дюком в ситуации, сложившейся вокруг пребывания Декапье во Вьетнаме. Такое было под силу лишь сведущему человеку. Да какого черта! Не просто сведущему, а профессионально подготовленному.

— Ты хотел заработать на войне? — Жерар пытался скрыть свои эмоции.

Дюк пристально глядел ему в лицо. Обманул или нет?

— Брось, Жерар, многие делают это.

— Кроме тех, кто проливает свою кровь, защищая свои дома, семьи, жизни, в конце концов.

— Не надо эмоций. Я же сказал, что больших денег на этом не сделал. Посылка не дошла до адресата.

— Сербы не получили оружие? Вот это да! И где же оно затерялось?

— Оно не затерялось. Оружие попало в руки мусульман. По вине сербов. Свою половину задачи я выполнил честно. Конечно, все было сделано через подставных лиц и третью страну.

— Так что тебя беспокоит?

— Дело в том, что, потеряв деньги, я приобрел взамен кое-какие связи. Нужные, надо сказать, связи, и…

— Кому? — Перебил Жерар.

Дюк замялся. Взгляд генерала уперся в него, и он не знал, куда деться от этих серьезных глаз.

— Скажем так, мне. Да, эти связи оказались сегодня очень кстати. Ты посмотри, что там творится.

— Я читаю газеты.

— И все же, немногие понимают, что там происходит. Идет раздел территории и сферы политического влияния. Голубые каски ООН поддерживают видимость порядка, следя главным образом за тем, чтобы сербы, хорваты, а теперь еще и албанцы не перерезали друг другу глотки. Одного ослабить, другого поддержать, при этом сохранив вид миротворца, не это ли методы влияния? Но это цветочки. Вслед за миротворцами туда придет НАТО. Переговоры зайдут в тупик. Это уже не новость. НАТО не упустит возможности поближе подобраться к славянам. Конечно, надо ожидать, что и Россия не останется в стороне. Пока свою работу делают ее дипломаты, но год-два и политики не в состоянии будут распутать этот клубок. И что, по-твоему, тогда сделает Россия? НАТО подберется к югославам, форпосту славянского мира, и, естественно, Россия Югославию не бросит.

— Это политика. Что тебе в этом?

Вопрос был конкретен и требовал такого же ответа. Дюк задумался, взвешивая каждое слово.

— Есть люди на стороне сербов, которых не устраивает ни НАТО, ни Россия. Этим-то людям и предназначалось оружие. Мусульмане перехватили его. Сербы остались ни с чем, кроме своего гордого духа. И, — Дюк многозначительно посмотрел на Жерара, — связи, через посредников, со мною. Две недели назад я получил от них весточку. Они опять хотят оружие и денег.

— Какое оружие и сколько денег?

— Им нужен зенитный комплекс, хотя бы один. Что касается денег, то я им не дам и двух су. Они хотят доллары и очень много. Назначение — подкуп некоторых ответственных лиц в НАТО.

— Это невозможно.

— Согласен, это смешно. Но, тем не менее, они могут попытаться это сделать. Чем является война, как не очередным средством наживы, финансовой и политической? И в этом деле мне нужен ты, Жерар. Комплекс я смогу для них закупить. Конечно, это будет не новейшее вооружение. Какая-нибудь модель пятнадцатилетней давности. Может быть, русская.

— Что-то вроде «Шилки»? — уточнил Декапье.

— Может быть. В бывших республиках Союза не трудно сейчас приобрести что-нибудь в этом роде. Ты мне нужен для ведения переговоров с сербами. Славяне всегда тебе импонировали. К тому же, ты человек сугубо военный, сможешь им объяснить, что и как.

— Если НАТО сунется к югославам, скорее всего Россия поможет им оружием. Твоя затея окажется ненужной.

— Мы говорим о сегодняшнем дне, а не о каком-то предполагаемом будущем. Подумай, Жерар. И позвони мне завтра. Но лучше, заедь ко мне.

После ухода Декапье, Дюк два часа не выходил из своего кабинета. Он просматривал отчеты финансовых директоров банка, но думал не об этом. Его заботила мысль, не сказал ли он чего-нибудь лишнего. Жерар умный человек, это нельзя сбрасывать со счетов. Игра должна быть правдоподобной. Проницательный ум Декапье не упустит ни одной мелочи. Дюк это знал и уже в который раз проигрывал в мыслях все подробности состоявшего разговора. Их дружба с Жераром насчитывала почти тридцать лет. За это время Дюк постарался узнать Декапье, оставаясь в тоже время для него загадкой. Но и Жерар, видимо, тоже был не прочь играть в такие игры. В результате, они оба знали друг о друге очень многое, но понять мотивы, которые двигали в той или иной ситуации каждым из них, они не могли в полной мере. Всегда находилось нечто упущенное из виду в поведении этих, повидавших жизнь, людей. И это нечто было главным.

Глава 15

Россия, Санкт-Петербург. 1997 год, осень.

6 сентября Федоров, выйдя утром из дома, заметил черный джип «Патрол» у первого подъезда. На секунду это его заинтересовало. Не часто такие машины останавливались здесь.

Олег сел в «Опель» голубого цвета и поехал по Московскому шоссе до Московского проспекта. Потом свернул направо, на проспект Славы и, доехав до проспекта Обуховской обороны, поехал по нему вдоль Невы — до пересечения с улицей профессора Качалова. Здесь находилась фирма Алексея.

Если бы в это утро Федорова не занимали мысли о предстоящем разговоре с младшим Каретниковым, он бы обязательно заметил, что джип проследовал за ним по всему маршруту…

В восемь утра этого дня, когда Федоров был еще дома, Сергей лично проинструктировал начальника службы безопасности относительно тех мер, которые предложил отец. После чего начальник службы безопасности довел эти инструкции до своих сотрудников. Одна машина выделялась для слежения за всеми передвижениями Федорова. Остальные сотрудники занялись бумажной работой, просматривая копии дел, проходившие через руки Олега, когда он работал в конторе Алексея.

Алексей встретил Олега холодно. Они ни о чем постороннем не говорили. Перед самым уходом Олег поинтересовался:

— Как Ирина? Не звонила?

Тон вопроса не понравился Алексею.

— При первой возможности я сообщу ей обо всем.

— Твой скандал с «Евростроем» меня никак не касается. Так что, нечего мне приписывать последствия этой шумихи. На всех документах твоя подпись, тебе и отвечать.

— Мы оба знаем, что это ты подсунул мне фиктивную купчую от несуществующей фирмы.

— Ничего не знаю. Мало ли бумаг проходило через мои руки. У тебя свои мозги должны быть.

— Избавь меня от своего присутствия. Я не хочу о тебе больше знать. Надеюсь, сестра примет верное решение.

Федоров побледнел.

— А Ирина тут причем? Не смей, слышишь, не смей ее в это впутывать! Если ты ей что-то сболтнешь, пеняй на себя. Я люблю ее. Тебе не понять…

— Пошел прочь.

Федоров ушел. Найти концы в этом деле, он был уверен, почти невозможно.

* * *

Ровно в 12.30 перед домом Петра Николаевича остановилась «Волга». Каретников был готов. Он поправил галстук и спустился вниз. Пока ехали, Петр Николаевич думал. Сон ночью не шел. Под утро он смежил веки, но по привычке очнулся от дремы в семь утра. Не давали покоя слова Крестова.

Сейчас, сидя на заднем сидении «Волги», он пытался понять, что нужно этой старой хитрой лисе в облике генерал-полковника.

— Здравствуй, Петр Николаевич. Сколько лет мы не виделись?! — Крестов встал из-за стола и подал руку Каретникову. Пожатие было крепким.

— Здравствуй, Александр Михайлович, ты уж извини меня за прямоту, но еще столько бы не видеться.

Крестов улыбнулся.

— Присаживайся, Николаич, пообедай со мной.

— Не откажусь.

Они сели за стол. В питерской квартире Крестова было не уютно. Чувствовалось, что она служит лишь временным пристанищем в нечастые приезды Александра Михайловича в Северную столицу.

Стол был сервирован на двоих. Однако в квартире находилось еще три человека. Пожилой водитель Крестова, который привез Каретникова, и двое молодых людей, в одинаковых черных костюмах, не скрывавших военной выправки. Один из них и впустил Каретникова и водителя в квартиру. Принял у Петра Николаевича плащ и проводил в комнату Крестова.

— Чем бог послал, тем и рады. — Крестов налил две рюмки водки. — Выпьем за встречу.

Чокнулись. Водка приятно обожгла горло. Каретников закусил селедочкой. Крестов взял бутерброд с икрой. Пока ели, молчали. Петр Николаевич удивлялся, откуда в этой квартире, никогда не знавшей умелой руки женщины, оказался такой превосходный обед. Крестов, поняв, о чем думает его гость, пояснил:

— Мои молодцы совершили набег на ближайший ресторан.

После обеда за чашкой кофе, закурили. Молчание становилось неловким.

— Как долетел? — поинтересовался Каретников.

— Ничего приятного. Ты же знаешь, я никогда не любил авиацию. Это ты у нас, сокол ясный, лишь о небе мечтал. А мы люди земные, по ней, матушке, ходим, в нее и сойдем.

— Ишь, как сказал. Не рановато об этом думать?

— Это никогда не рано. Такие мысли приучают жизнь ценить. А чем старше становишься, и чем ближе последний вздох, так сам бог велел.

— Не знал, что ты, Александр Михайлович, в бога уверовал.

Крестов поморщился.

— Да не уверовал я. Когда вера модной стала, и бросились в нее все без оглядки, наплевав на свое прошлое, на свои убеждения, мне стыдно стало. Не за себя. За людей, что рядом со мною по жизни шли. Бог терпелив, всех примет. Но я за свою жизнь усвоил, нет прощения за лицемерие ни здесь, ни там. Так и уйду атеистом. А там примет ли господь мою грязную душу или нет, какая разница? Не о себе надо думать, об отечестве. Затем и позвал.

— Высокие слова. Но время пафоса прошло.

— Разве отечество для тебя стало уже просто пафосом? Ты читаешь газеты? Новости смотришь? А что ты там видишь? — Крестов стряхнул пепел. — Бардак в стране. Ну, экономикой не нам заниматься. В этом деле и без нас умников хватает. Разворовали страну, по кусочкам разобрали. Кому нефть, кому газ, а простому человеку лишь цены под потолок достались. Князьки мелкопоместные, ядрена вошь! Бог с ними… А вот об армии и обороноспособности нам думать. Когда Хрущев в начале шестидесятых армию сокращал, сколько офицеров пустило пули в висок? Или забыл об этом?

— Сейчас все по-другому.

— В этом ты прав. — Крестов зло затушил сигарету. — Сейчас вообще ничего не понять. Те-то, в шестидесятых, за честь свою, да от обиды за отечество стрелялись. Они оказались не нужны отечеству. Обидно им было, да не за себя! За страну, которая к ним задницей повернулась. А сейчас что? Военные училища закрывают. Денег нет. Армия на голодном пайке сидит. С Чечней в такое дерьмо вляпались, век отмываться будем.

— Это как раз компетенция таких людей как ты.

— А сколько нас? Из старой гвардии остались раз-два и обчелся. Да, сейчас не стреляются. Сейчас в отставку уходят. Одни, как ты, по мотивам совести. Другие, оттого, что карманы себе набили, и жизни богатенькой захотели.

— Не нервничай, Александр Михайлович. — Каретников знал, Крестов всегда все близко к сердцу принимает. Плохое качество разведчика. Зато лучшее качество гражданина и патриота. — Выкладывай, зачем я тебе понадобился? То, что ты говорил, я и так знаю. Лишний раз душу тревожить, ой как не охота.

— Дожили, боимся лишний раз о России подумать, — сокрушенно сказал Крестов.

— Ты, Михалыч, к словам не цепляйся. Что-то изменить, ты сам понимаешь, таким как я не под силу. А различными переворотами, военными и политическими, страна не поднимется. Кровь лишь прольет.

Крестов с интересом посмотрел на Каретникова.

— Прав ты. Военный переворот — это всегда кровь.

Они замолчали. Каждый обдумывал услышанное. Оба военные, они знали, что слово друг друга неизменно. Наконец Крестов сказал:

— Я хочу поговорить с тобой о Балканах. Конкретно, о ситуации в Югославии. У нашей службы есть там свои интересы. Какие, говорить не буду. Но вот что скажу: через год там будет такой кризис, что вся Европа дрогнет. Есть предпосылки, что политической грызней не обойдется.

Каретников внутренне напрягся. Вот оно! Только сейчас начинается главный разговор. Каждое слово Крестова несло информацию. Не тот он человек, чтобы не имея на то оснований говорить такие вещи.

— Есть разные варианты последующих событий. Но одинаковы они в одном: Югославия не та страна, в которую можно пустить силы НАТО. Это славяне…

— Там и мусульман хватает, — возразил Каретников.

— Албанцы… Мы собрали группу молодых специалистов. Им необходимо пройти ускоренный курс обучения. Если в Югославии что-то начнется, мы должны иметь там подготовленных людей. Я предлагаю тебе войти в состав лекторов, чьи знания необходимы этим молодым специалистам.

Каретников ожидал от Крестова чего угодно, но только не это.

— Ты предлагаешь мне вернуться на службу?

— В качестве педагога. У тебя огромный опыт, невостребованный после Вьетнама. Ты превосходный летчик. И хотя летать тебе не придется, тактику налетов американских ВВС ты сможешь разъяснить просто и доходчиво.

— Югославия не Вьетнам. Времена другие.

— Согласен. Но сценарий у Запада всегда один и тот же.

Каретников задумался. Предложение Крестова было заманчивым. Снова вернуться в армию… Петр Николаевич ощущал в себе огромную потенциальную возможность научить других тому, отчего сам отказался. К тому же, мысль, что он будет приносить пользу отчизне, была очень лестной для его самолюбия. Но были и сомнения.

— Ты чего-то не договариваешь, Александр Михайлович. Я в отставке, а у вас и без того военных педагогов хватает. Одна Академия чего стоит.

— Весь состав педагогов будет набран из лиц, ушедших в отставку, причем до девяносто шестого года. Это моя инициатива, как впрочем, и вся операция. Мы должны быть готовы ко всему. Службы иностранных разведок знают каждого военного, званием выше генерал-майора, чуть ли не в лицо. Ушедшие в отставку выбывают из их видимости. Не всегда, конечно, но… есть шанс.

Как был прав Александр Михайлович! То ли личное чутье разведчика, то ли огромная работа всего отдела под его руководством, позволили ему предугадать дальнейшие события.

В мае 1998 года русские дипломаты предложат президенту Югославии ряд мер по мирному урегулированию межэтнических конфликтов, раздираемых эту страну вот уже семь лет. Президент Югославии, Слободан Милошевич, не внемлет словам русской дипломатии, что приведет осенью 1998 года к страшному кризису. Сербы, хорваты, этнические албанцы со своими интересами, своей болью и надеждами, разведут такой костер, который озарит всю Европу!

Начнется все, как это ни страшно, с события, частого на войне. Только центром станет теперь не Белград, как в 1905, и не Сараево, как в 1914, а Косово, в районе которого осенью 1998 года будет вырезано целое поселение албанцев. Мировая общественность возложит ответственность на сербов. Сербы будут все отрицать. Если вдуматься, кому-то было выгодно, чтобы сербы оказались в этом замешаны. НАТО встанет на сторону этнических албанцев, выдвинув ультиматум Милошевичу. Президент Югославии под военной угрозой подпишет все, потеряв слишком много, нежели мог, если бы послушался русских дипломатов в мае 1998 года. Русская дипломатия потеряла в глазах мировой общественности статус миротворца, который тут же с обезьяньей резвостью напялила на себя дипломатия НАТО.

После подписания ультиматума, НАТО будет сохранять угрозу бомбового удара по Югославии, которую, в конце концов, и осуществит.

Кто мог догадываться обо всем этом осенью 1997 года? Кто мог знать? Но предположить такой ход событий в России могли люди, стоящие на страже как внутренних, так и внешних интересов отечества.

* * *

Федоров провел остаток дня в своем новом офисе, просматривая дела клиентов. В шесть вечера он был уже за рулем и направлялся на Васильевский остров, в ресторан «Лукоморье».

В ресторане была назначена встреча с человеком, который имел возможность через один коммерческий банк обналичить кругленькую сумму, причитающуюся Федорову за аферу с «Евростроем». В предвкушении хороших новостей Олег не обращал внимания на происходящее вокруг него.

«Патрол» следовал за «Опелем» неотступно.

Нужный человек находился в ресторане. Но разговора не получилось. Человек нервничал, постоянно оглядывался. Было видно, что здесь, в шумном зале «Лукоморья» ему не уютно. Куда более расковано он чувствовал себя в своем небольшом кабинете с огромным сейфом, где хранились документы его отдела и шефа. Рядом с сейфом он ощущал себя при деле, на месте, будучи уверенным в завтрашнем дне. Ничего надежнее этого сейфа человечек не видел в своей жизни. Он был уже и не рад, что связался с Федоровым. Ожидал подвоха в любую минуту и вторую неделю не мог спокойно спать. Ему снилось, что он приходит на работу и на привычном месте не видит сейфа. Рушился весь смысл его жизни. Его душонка трепетала при малейшем намеке на дело, за которое он взялся по настоянию Федорова. И кто такой Федоров? Что ему за дело до этого Федорова? Ехал бы он сейчас домой, поужинал да и лег бы на диван смотреть страсти, что показывают по телику. Цокал бы языком, удивляясь финансовой трясучке в России. А утром, придя на работу, испытал бы радость и духовный подъем оттого, что сейф, покрытый гнусной зеленой краской, на месте.

Федоров вежливо давил. Он понимал, что кроме этого слизняка работу никто не сделает.

Сошлись на том, что часть суммы Федоров получит наличными, а остальную часть человек переведет в один немецкий банк. Как их оттуда получит Федоров, — проблема самого Федорова.

Конечно, можно было перевести деньги и в русский банк. Скажем, в Саратове или Тамбове, или же даже здесь, в Питере. Но Федорова это не устраивало. Зная, что финансовая система в России висит на волоске, он хотел обеспечить надежность вклада. А что может быть надежнее какого-нибудь бюргерского банка.

Прощаясь, человек сказал Федорову, что позвонит ему, как только все будет сделано. Федоров остался ужинать.

Человек торопливо вышел на улицу и поспешил к своему старенькому «БМВ». Садясь за руль, он ругал себя за то, что взялся за это дело. Проклинал свою жадность, позарившуюся на сумму, равную его полугодовой зарплате.

Следом за человеком из ресторана вышел другой. Он направился к черному джипу, внимательно посмотрев на номер «БМВ». Сев в джип, он записал что-то.

— Поехали, Петрович, — сказал он водителю. — Этот еще будет ужинать, а мы посмотрим, куда направилась эта бэха.

Вечером в доме Петра Николаевича собрался импровизированный совет. Он ничего не сказал свои сыновьям о предложении Крестова, посчитав, что сейчас необходимо говорить о делах Алексея.

Сергей рассказал, что удалось установить по факту наблюдения. Человек в ресторане заинтересовал Петра Николаевича.

— Узнай о нем побольше. А что по бумагам?

— Пока ничего. Но мои люди работают.

— Вот еще что, Сергей. Найди журналиста, написавшего статью. Надо узнать, как к нему попали все подробности. Руководство концерна, наверное, тоже с ним говорило. Было бы любопытно узнать, о чем.

— Хорошо. Это будет не так трудно.

— Что ты, Алексей, нос повесил?

— Действие лицензии приостановлено.

— Нечего удивляться. Сергей завтра же отправит тебя во Францию.

Петр Николаевич посмотрел на Сергея. Тот кивнул.

— Уже все устроено. Бумаги оформлены. Билет заказан.

— Я не хочу уезжать, отец.

— Не всегда стоит считаться с нашими желаниями. У меня есть еще одна причина, по которой я хочу твоего отъезда. Ирина. Меня беспокоит, что там с ней происходит. Надеюсь, вы тоже об этом иногда думаете.

— Не надо было вообще ее туда отпускать. — Сергей закурил. — Но раз она там, мне тоже будет спокойнее, если рядом с ней будет Алексей. Расскажешь ей о Федорове. Задета репутация семьи. И тебе придется ее посвятить во все подробности.

— Я с этим справлюсь. — Алексей допил кофе и поднялся с кресла. — Поеду домой, вещи собирать. Отец, я к тебе завтра перед отлетом заеду.

После его ухода Петр Николаевич продолжил разговор с Сергеем.

— Как у тебя дома?

— Нормально.

— Это не ответ.

— Что ты хочешь услышать? Внуки твои в порядке.

— А Марина?

— Отец, это мои проблемы. Мы с ней живем уже восемь лет. Ты знаешь, всякое бывало. Так что, нечего беспокоиться, — ответил Сергей, поморщившись.

— Конечно, это твоя жизнь. Ты уже взрослый. Но я прошу тебя больше внимания уделять своей жене. Ей тяжко с тобой. А еще и с детьми надо возиться. Она же все делает сама.

— Я ей сколько раз говорил, — согласился Сергей, — давай, наймем домработницу. Детям гувернантку. Она — ни в какую. Я, говорит, выросла сама, сама и детей воспитаю. И знаешь что, отец, она сможет.

Петр Николаевич знал, что Марина, как и его Людмила, крепко держит семейные заботы в своих руках.

В этом парадокс русских женщин. Всё тянут на себе.

Конечно, не все. Иная так в раж войдет, что и веник-то уже не знает как держать. А как обед приготовить и подавно забыла. Но не много таких.

Хочется женщине лучшей доли. Кто ж с этим спорит? И на Канарах побывать, и Париж посмотреть.

Но все равно, даже если и побывает, даже если и посмотрит, а вернется в свой зачуханный Энск и снова будет жить заботами семьи. Чтобы детям было хорошо. Чтобы мужу уютно, и чтоб подруги завидовали — вот, мол, какая она счастливая!

Хорошо это. И дай бог каждой, чего сердце желает. Но если все же глубже в душу каждой взглянуть, найдешь там то, что и у бабок и у прабабок наших в душах жило.

Чтоб муж любил.

Чтоб заработать мог.

И чтоб не хуже, чем у подруг было.

И чтоб дети смехом своим веселили.

И чтоб лад да уют.

Русская женщина — сердцем большая. На тяжкую долю свою и России повоет, а после все выдержит. Хоть и сыновей у нее Россия призывала, хоть и мужей и братьев в кровавых вихрях кружила, но неразделимы они, Россия и женщина русская.

Глава 16

Франция, Париж. 1997 год, осень.

Фортье часто допоздна засиживался в центре, проверяя отчеты или просматривая каталоги, которые день от дня становились все пухлее. Бертран знал об этом, поэтому и заехал в галерею, будучи уверенным, что застанет его здесь в столь поздний час.

Фортье проводил его до кабинета. Бертран был раздражен. События последних трех дней выбили его из колеи. Но думать особо не хотелось. Выпив бокал вина, Бертран прошел в выставочный зал.

Там-то его и нашел Фортье, сказав, что звонит старший Дюк.

Разговор с отцом встревожил.

— Завтра я хочу тебя видеть. Поговорим о делах на бирже.

Бертран хотел что-то ответить, но отец бросил трубку. Плохой признак.

Не прошло и пятнадцати минут, как снова появился Жан.

— Вас спрашивает Жюли.

Жюли напомнила Бертрану про ужин, однако пригласить его так и не соизволила. Подобное обстоятельство взволновало Бертрана больше, нежели приглашение отца на разговор.

* * *

— Только что звонила Жюли, — сказал Декапье.

Он поздоровался с Ириной, проводил ее в гостиную. Следом появился Пьер с бутылкой розового вина.

— Что сказала Жюли? — Пьер открыл бутылку и наполнил три фужера вином. — Перед ужином не помешает.

Отец одобрительно кивнул.

— Сейчас подъедет. Подождем немного. Вы можете пока посмотреть акварели. — Обращаясь к Ирине, Жерар указал на три рисунка, украшавших стены.

Ирину привлекли книги, небрежно лежащие на журнальном столике. Пьер заметил ее взгляд.

— Отец много читает.

— Извините за этот беспорядок. — Генерал взял книги и вышел.

Пройдя в свой кабинет, он поставил книги на полки и посмотрел на одну фотографию.

— Не время еще. — Вздохнул Жерар и спрятал фото между книгами.

Жюли появилась минут через двадцать. Сели ужинать. За ужином разговор не клеился. Ирина похвалила кухню Декапье. Жерар смущенно улыбнулся. Жюли ела молча, иногда с интересом смотрела на брата. Ирина чувствовала себя неловко. По всему видно, Жюли не в настроении. Но что ее расстроило, Ирина не могла понять. Скорее всего, вчерашний ужин в «Бархате». Да, наверное, так оно и есть. А может, размолвка с Бертраном?

После ужина мужчины закурили. Неловкость положения ощущали уже все четверо. Наконец Жерар Декапье решил развеять атмосферу неуюта. Он обратился к Ирине:

— Расскажите нам что-нибудь о своей семье. Конечно, если вы сочтете эту просьбу не тактичной, я извиняюсь.

Настроение Ирины было испорчено. Но обижать хозяина дома было бы не вежливо.

— У меня обычная семья. Два брата.

— А чем занимаются ваши братья? — Если просьба Жерара была вежливой, то прямой вопрос Жюли был совсем не тактичен.

— Жюли! — Пьер покраснел. Он был рад, что отец начал такой разговор. Но Жюли…

— Младший — адвокат. Старший, президент финансовой кампании.

— В России, наверное, не легко заниматься бизнесом. — Жюли листала журнал мод. — Судя по газетам, у вас в стране сейчас нечто вроде переходного этапа.

— Бизнес везде дело не легкое, — сказал Жерар.

— Папа, деньги везде деньги. Я это понимаю. Но в России все по-другому. Разве не так, Ирина?

— То, что бизнес в России окрашен в иные тона, правда. Мы всегда всё понимаем по-своему. Поэтому и бизнес строится с учетом национальных качеств.

— Я не понимаю, — не унималась Жюли. — Искусство, кино, пресса, торговля — все сводится к деньгам!

— Это слишком утилитарный подход. Деньги играют не последнюю роль, это так. В бизнесе тем более. Но в искусстве они не самоцель. Скорее, средство. Любой художник должен получать удовлетворение от своей работы.

— Вы настолько бескорыстны?

— Не буду лгать, конечно, нет. Но по большему счету, удовлетворение творец получает от самого процесса создания. Немного пафосное, может, банально. Но для меня это так. Можно сколь угодно рассуждать о задачах искусства. Точек зрения здесь множество. Но для творца задача всего одна. Что может принести большее удовлетворение, нежели процесс самореализации?

— А ваши родители? — Спросил Декапье.

— Мама умерла.

— Простите.

Пьер, сидевший в кресле рядом с Ириной, взял ее за руку. Жест, продиктованный на первый взгляд простым человеческим сочувствием, сказал Ирине больше, чем хотелось Пьеру. Он, смутившись, тут же убрал руку. Жюли ничего не видела. Она уже что-то строчила в маленьком блокноте, с которым расставалась только в постели.

— А отец мой — ваш коллега. Он военный, генерал авиации. Правда, уже в отставке.

Что-то изменилось в лице Жерара. То ли брови чуть дрогнули, то ли губы плотнее сжались. Ирина не смогла уловить, взгляд отметил только общее впечатление.

— Вот как? — Пробормотал Декапье и задумался.

— … не так ли, отец? — Голос Жюли прервал воспоминания генерала.

— Ты о чем? — Он посмотрел на дочь.

— Мы говорили о военных. Ты же мечтал, чтобы Пьер стал военным.

— Мечты родителей — это всего лишь мечты. Мы думаем о будущем наших детей так, словно нам дано право это будущее определять. Но в один прекрасный день наши дети говорят, что у них есть собственное мнение по этому поводу. Мы сначала воспринимаем это как неразумную шутку, потом обижаемся. Как, наши дети не желают слушать наших советов?! Да мы всю жизнь думаем об их благополучии! Потом это уходит. Мы понимаем — дети выросли. И наше представление об их будущем отличается оттого, что они думают сами. У наших детей на свое будущее больше прав, чем у нас, родителей. — Жерар посмотрел на Ирину. Улыбнулся. — Вам не интересно?

— Меня эта проблема сейчас волнует, как никогда. Конечно, чтобы подписаться под вашими словами, мне необходимо время… — Ирина смутилась.

— Ничего. — Декапье махнул рукой. — Я не стыжусь своего возраста.

— Но думать о ваших словах мне стоит уже сейчас.

— Вы замужем? — Пьер скрыл свое волнение тем, что стал с особым интересом рассматривать пачку сигарет.

— Была. — Ирина достала зажигалку. Пьер протянул ей сигареты.

— Не возражаете? — Спросила Ирина, глядя на Жерара.

— Пожалуйста. — Жерар посмотрел на сына, потом вновь на Ирину.

— Мой муж погиб. Разбился при испытании самолета.

Жюли перестала писать.

— Меня аж дрожь взяла. Это очень трудно пережить?

— Да, — спокойно ответила Ирина.

За спокойствием Ирины, проницательный Декапье сумел различить то, что было ведомо и ему самому.

Потеря близких людей навсегда оставляет след в душе. Даже много позже, когда, казалось, все пережито, позабыто, и на все одета маска отрешенного спокойствия, рубцы от этих ран, пусть не саднят, но видны. Они, как несмываемая печать, лежат на лицах морщинками. Стоит лишь проникнуть взглядом за грим, состоящий из невозмутимости, отрешенности, улыбки или смеха, а иногда и из цинизма, презрения, как сразу увидишь шрамы на душах людских.

Странной способностью наделена человеческая природа. Радость, какой бы огромной она не была, уходя ничего не оставляет после себя. Мы лишь грустно улыбаемся, вспоминая позже ее. Печаль же, рожденная потерей, обидой, невозможностью исполнения чего-то, что очень желается, оставляет следы, тянущиеся через всю нашу жизнь. Надо учиться радоваться, говорить жизни «Да».

Печали учиться не надо. Она — врожденная способность.

— Жюли, сделай нам кофе.

— Не много ли на ночь, отец?

— Не беспокойся. — Жерар обратился к сыну: — Когда ты собираешься покинуть Париж?

— Не знаю. — У Пьера не было ответа на этот вопрос. Отец нахмурился.

— Вы уезжаете? — Спросила Ирина.

— Мне надо возвращаться в Марсель.

— Ты мог бы пригласить с собой Ирину. Вы ведь не были в Марселе? Вам стоит посмотреть этот город. Может быть, море напомнит вам о Санкт-Петербурге. Сколько вы еще намерены пробыть во Франции?

Слова Декапье застали Ирину врасплох. И не только ее одну. Пьер тоже был удивлен.

— В принципе, мое время не ограничено. Виза дана на три месяца. Но выставка заканчивается через пять дней.

— Об этом не беспокойтесь, — успокоил генерал. — Я могу попросить Дюка. Он устроит вам выставку в Марселе. У него много связей.

— Благодарю, это ни к чему. Если Пьер согласится, я составлю ему компанию, он покажет мне Марсель. И обойдемся без выставки.

— С удовольствием. — Пьер был рад. — Если вас больше ничего не беспокоит, то мы могли бы завтра же тронуться в путь.

— О чем это вы говорите? — Жюли принесла кофе.

— Пьер везет Ирину в Марсель.

— Как это мило. — Улыбнулась Жюли. — Можно мне поехать с вами?

— Но… — Начал Пьер, но его перебил отец.

— Конечно, возьми с собой Бертрана. Старому Дюку я позвоню.

Утром Жерар позвонил Дюку, и дал свое согласие на предложение Артура. Сказал также о том, что сын везет Каретникову в Марсель. Туда же собралась и Жюли. Не отпустит ли Артур Бертрана? Старый Дюк не был в восторге от такого поворота событий. Он хотел учинить сыну настоящую головомойку по поводу игры на бирже. Если Бертран уедет в Марсель, то разговор не состоится. Но, в конце концов, согласился и попросил Жерара заехать завтра в 11.00 в банк.

Жерар занялся приготовлениями к отъезду сына. Написал письмо сестре Луизе, в котором просил передать семейный архив Пьеру. Узнавал о ее здоровье и спрашивал, помнит ли она еще их размолвку. Если да, то он очень об этом сожалеет. Сколько лет прошло, пора бы уже и простить.

Ирина побывала в галерее. Фортье выдал ей чек. Сумма оказалась приличной.

— Теперь вы можете позволить себе очень многое, — заметил Фортье. — Это аванс. Остальные деньги получите после того, как будут проданы картины, на которые выписаны заявки. Мсье Дюк рассчитается с вами сам.

Жюли отпросилась у редактора на неделю, сославшись на то, что за время поездки соберет побольше материала для статьи.

— Мне не надо, чтобы твоя статья вышла после закрытия выставки. А дело, я вижу, именно к этому и идет. — Осадил редактор.

— Не волнуйтесь. Я напишу о чем-нибудь другом. Оформите мне командировку.

Они препирались еще с полчаса.

— Как командировку я тебе эту поездку не оформлю. Хочешь, бери за свой счет. И не благодари меня. Если б не твоя улыбка… Без статьи не возвращайся. Убью!

Бертран был рад, что удалось избежать разговора с отцом. Артур Дюк сам сообщил сыну о поездке. Потом к Бертрану заехала Жюли. Они провозились до самого вечера, перебирая вещи, которые хотели взять с собой. Но, в конце концов, все ограничилось одной сумкой.

На вокзале всех провожал один Жерар. Дюк не соизволил появиться.

На прощание генерал напомнил сыну:

— Обязательно передай письмо тете Луизе. Возьми архив.

— Не волнуйся, я все понял.

Самолетом было бы быстрее. Но Пьер специально решил ехать поездом. Крупные остановки поезд делал, не считая пересечения Бургундского канала, в Монбаре, в Дижоне и Леоне. Потом следовал вдоль Роны до Авиньона. Оттуда уже рукой подать до Марселя. Маршрут позволял насладиться провинциальными видами Франции.

Необъяснимое чувство овладевает человеком, когда он едет по давно знакомым местам. Что может родить такое чувство, если ты знаешь здесь все? Все является для тебя обычным, воспринимаемым как данность, данную раз и навсегда, и, следовательно, не побуждающую спешить увидеть и удивляться.

Но все меняется, когда с тобой рядом тот, кто этого не видел. Маленький квартал, в котором ты провел свое детство, любимый город, в котором проходит твоя жизнь, вследствие чего теряется ощущение новизны и необычности, места, через которые проходит твой ежедневный маршрут, когда ты спешишь по каким-то делам, — все приобретает другое понимание.

Твой спутник смотрит на мир твоими глазами. Огромное чувство привязанности к своим корням, ощущение причастности ко всему, рожденное не просто фактом появления здесь на свет, а некими глубинными мотивами, наполняет тебя безграничной любовью к своему отечеству. Открывает все новые и новые детали в том, что видел не раз. И какая радость поет в тебе чистой нотой, когда ты в щедроте душевной делишься этим с другим…

* * *

Артур Дюк решил не откладывать меры по разбирательству дел сына на бирже. Все биржевые маклеры, представляющие интересы банка «Дюк», получили задачу — выяснить подробности. Отчеты должны были поступать непосредственно на стол Дюка. Он решил раз и навсегда отучить сына делать подобные ошибки. Хотя понимал, — это практически невозможно.

Констатация такого, надо сказать, печального факта, не решала проблемы. Как научить сына управлять семейным капиталом? Методом проб и ошибок, как советовал Декапье, дав сыну полную свободу действий? На это Дюк пойти не мог. Бертран вряд ли когда-нибудь поумнеет, учась на собственных ошибках. Это миф, думал Дюк, собственные ошибки ничему не учат. Они вызывают желание еще и еще раз их совершить.

Для безвольных натур придуманы слова «учись на собственных ошибках», успокаивающие самолюбие. Страстные же натуры, наоборот, с большей силой, с постоянным рвением, показывающим безграничность глупости или веры, совершают эти самые ошибки, не в силах от них уйти. И добиваются результата, пусть не всегда положительного.

Дюк никогда не думал, что жизнь проста. Он придерживался мнения, что в любой момент жизнь может показать свою изнанку в самом нелепом и отвратительном виде и заставить в силу необходимости раз за разом натыкаться на острые углы, которые стремишься обойти.

Дюк закурил. Посмотрел в окно. Здесь, на Мен-Монпарансе, жизнь подчинена определенным законам. Главный из них — деньги должны делать деньги. Как научить Бертрана понимать это? Ладно, черт с ним! Пусть прокатится, отдохнет. Дела в галерее не требовали его присутствия. Фортье со всем справится сам. А в компании Бертрана по продаже недвижимости есть люди, преданные Дюку. Без него там тоже справятся. Кстати, надо подумать о повышении ставки Фортье. Он это заслужил. А Бертран… Бертран взрослеет.

Эта мысль поразила Дюка. Он резко встал, прошелся по кабинету.

Конечно! Вот в чем дело. Как я сразу не понял! Прав Жерар…

Дюк улыбнулся. Его не смущала мысль, что взрослеть в тридцать пять — как-то несуразно. Ума можно набраться и в сорок…

Бертран повзрослел в тот день, когда впервые осознал, кто его отец. Что не было радостным известием. Теперь же его мучила постоянная опека отца. Он поддался ей, проявив слабость. Дюк не мог признаться в этом себе, не хотел.

Дюк налил себе коньяк. Богатый аромат напитка защекотал в носу. Он напомнил Дюку осень на Мозельских полях.

Там, рядом с местечком Шато-Саллен, находилась деревушка с небольшой винодельней. Производство было не велико. Продажа вина не окупала расходов, и если бы Дюк не дотировал каждый год это хозяйство, производство давно бы умерло. Когда он покупал винодельню, прежний хозяин прямо сказал ему, что доходов это место не приносит. Дюк ничего не ответил. Отсчитал деньги и принялся за организацию. Через полтора года рабочие привели все в полный порядок. И вот, спустя двадцать лет, Дюк имел в своих погребах несколько марок редких вин собственного производства. Коньяк тоже был местный, из Нанси. Дюк сделал глоток. Поставил бокал на стол и задумался о том, что беспокоило его не меньше сына.

Жерар дал согласие быть посредником…

* * *

В начале 1993 года, когда межэтнические разногласия в Боснии переросли в откровенные военные действия между христианскими сербами и мусульманами, из порта Барии на Адриатическом побережье Италии вышло в море небольшое транспортное судно «Санта-Лучия», имея на борту довольно необычный груз.

Прибытие судна с нетерпением ожидали по другую сторону Адриатики, в хорватском порту Дубровник, представители сербской разведки.

Все дело было в грузе. Оружие. Ни сербы, ни мусульмане недостатка в средствах уничтожения друг друга не испытывали. Но всегда хочется больше.

Помимо законных путей приобретения, существует контрабанда. Визит «Санта-Лучии» в Дубровник не был законен. Сербы не знали имени поставщика. На контакт с ними выходил его представитель всего два раза. Первый раз это произошло в Сплите, где базировались миротворческие силы ООН. Второй раз встреча состоялась в Милане.

Как догадался представитель сербов, внесший определенную сумму на счет какой-то строительной компании, встреча произошла не без содействия криминальных кругов Милана, чья сеть, словно паутина, простиралась от трущоб до городского совета. И теперь сербам оставалось только ждать.

За всей операцией стоял расчетливый ум Дюка. Он с выгодой использовал старые связи со спецслужбами Италии.

В бытность свою представителем отдела контрразведки при дипломатическом корпусе с Кэ д`Орсэ, он имел широкий доступ к подобным связям. Теперь пришло время этими связями воспользоваться. Благодаря знакомству с некоторыми высокими чинами сил ООН (деньги любят все), он вышел на контакт с сербами.

Суть сводилась к двойной игре. Делать деньги на продаже оружия сербам казалось бредовой идеей. Но Дюк хотел убить двух зайцев. Неся убытки от сделки с сербами и, тем самым, закрепляя в их сознании свой образ в положительном качестве, он вошел в контакт с албанскими мусульманами, чьи связи выходили далеко за пределы Албании, Боснии и Герцеговины.

В христианском мире церковные разногласия в основном определяются территориальным расположением того или иного народа, обуславливаясь почвой народных представлений об окружающем мире, на которой и взращивали свои семена смирения христианские проповедники и миссионеры.

Католики, протестанты, гугеноты…

Православие, корнями своими уходившее в Византию, ассимилировало свои догматы с языческими обычаями славян, явив миру доселе невиданную пышность и красоту церковных обрядов, храмов и соборов. И на одну ступень величия встали католический Рим и православная Москва!

Различия… Их всегда легко отыскать, хотя следовало бы искать единства и схожести.

Мусульманский мир также терзаем разногласиями. Примером тому служат вечные распри между шиитами и суннитами.

Нет ничего страшнее войны. Но она вдвойне страшна, когда над нею развивается знамя священное, и люди убивают друг друга во имя своего понимания бога. Такие войны часто перерастают в территориальные претензии. Но как бы ни был разобщен мусульманский мир территориально, он все же представляет собою единое целое.

Дюк с уверенностью предполагал, что мусульманам в Боснии оказывают помощь многие исламские организации и конфессии, в том числе и албанская.

После второй мировой войны в мире много говорили о железном занавесе, скрывшем почти одну шестую часть мира. СССР был закрыт щитом своей политики и мощи своего вооружения. Но существовал еще один занавес, закрывавший от мира территорию всего в двадцать с половиной тысяч квадратных километров. Албания. После очередного разногласия между политикой албанского руководства и лично Сталиным, эта страна с немногочисленным населением закрылась, как моллюск в створки, от внешнего мира.

В середине восьмидесятых занавес СССР дал трещину. А в начале девяностых и вовсе рухнул, увлекая за собою в небытие все, что его поддерживало. Развалился союз стран-участниц Варшавского договора. Русская внешняя политика, споткнувшись о развалины Берлинской стены, совершила невообразимый скачок в неизвестном направлении.

Советские войска ушли с территории Афганистана. Россия понесла потери в пятнадцать тысяч человек.

Круг замкнулся. Кризис внутренних дел, обусловленный экономическими предпосылками, намеченными еще с 1986 года, вырвавшись на поля действия внешней политики, стеганул ее, как бич стегает лошадь, и она понеслась вскачь. Экономические проблемы усугубились, породив введение продовольственных карточек и предвещая грядущие изменения в руководстве страны. Мало того, доселе крепкий союз республик распался. Возникли новые независимые государства. Пришел конец многим промышленным связям, в результате чего промышленность пережила коллапс в своем развитии.

Такой высокой ценой утверждалось право каждой бывшей республики на самоопределение. В политике не бывает дешевых достижений. За все надо платить. На кон ставится престиж и благосостояние народа.

В Албании, стране неизмеримо меньшей, происходили события не менее трагичные.

Старый Дюк, планируя операцию как гроссмейстер шахматную партию, обдумывал свои действия на несколько ходов вперед…

«Санта-Лучия» доставила груз в Дубровник. Сербы получили оружие. Небольшая партия минометов и стрелкового вооружения была тут же отправлена из Хорватии в Герцеговину, в селение близ городка Завала.

Мусульмане, заранее оповещенные через посредников Дюка об операции, смогли перехватить оружие. В короткой, но кровопролитной схватке они овладели грузом «Санта-Лучии».

Среди сербов в живых остался один. Он-то и смог доложить своему командованию о случившемся, не догадываясь об истине.

(Именно через этого серба, спустя несколько лет, Дюк получит просьбу о новой поставке оружия.)

Мусульмане с торицей оплатили хлопоты Дюка.

В финансовых кругах Албании благосклонно смотрели на проникновение иностранного капитала, направляемого умелой рукой Артура.

Лишь два банкира одного из крупнейших банков Тираны знали о личной причастности Артура Дюка к этим делам. Через них Дюк строил финансовые «пирамиды» в Тиране. У людей появлялась надежда на быстрое обогащение. Они несли свои деньги, не подозревая, что Дюк высасывает огромные средства в свои личные карманы. Албанцы, утеряв цель и идеологию государственной жизни после падения барьера, не могли знать, что их деньги к ним уже не вернутся.

Дюк с лихвой компенсировал свои затраты, о чем солгал Декапье.

Скандал разразился неожиданно для всех, но не для Дюка. Опытный финансист, он ждал такой развязки, был к ней готов. К этому моменту были ликвидированы все бумаги, способные поведать, откуда шло реальное управление аферой.

Официальная Тирана, озабоченная очередными предвыборными хлопотами, попыталась повернуть ситуацию в лучшую для себя сторону. Оппозиция, состоящая из людей, проповедующих резкие ура-патриотические и промусульманские воззрения, делала то же самое, обвиняя официальные власти в следовании на поводу иностранного капитала.

Один из банкиров, знавших о Дюке, бежал в Македонию. Оттуда по фальшивому паспорту умудрился пробраться в Грецию. Там он совершил свою последнюю ошибку, позвонив напрямую Дюку. После чего вылетел в Милан, где и был застрелен в дешевом районе промзоны. Полиция, обнаружив труп, списала все на местных преступников, которых невозможно поймать всех, и прекратила дело по данному факту.

Труп второго банкира был обнаружен на берегу реки Дрин, в двух километрах севернее Кукеса. Все указывало на мучительную смерть. Суд ислама скор и жесток. Почему-то Дюк был уверен, что и этот человек ничего никому не успел рассказать…

Жерар дал согласие. Отлично. Военному сербы будут верить. Главное, чтобы Декапье ни о чем не догадался. Хорошо, что именно сейчас он большей частью думает об этой русской художнице…

Не зря старался Дюк, хлопоча по поводу приезда Каретниковой. Чувство признательности Декапье к русскому генералу, во Вьетнаме еще майору, было известно Дюку, как никому другому. Естественно, что теперь Жерар был не в силах отказать.

* * *

Через час после отхода поезда, уносящего в Марсель Ирину, в Бурже приземлился самолет компании «Пулковские авиалинии».

Алексея Каретникова встретила машина, за рулем сидела миловидная девушка одного с ним возраста. Она улыбнулась Алексею.

— Теперь вы на моем попечении. Наш шеф, господин Сергей Каретников, предупредил нас. Так что ни о чем не беспокойтесь.

Она отвезла его в Сен-Дени. В небольшом дорогом отеле Алексея ждал забронированный номер.

Глава 17

Россия, Санкт-Петербург. 1997 год, осень.

Петр Николаевич скрупулезно готовился к своим новым обязанностям. Он обложился картами и книгами о Балканах, понимая, что его опыт сейчас ни к черту не годится. То, что было в Юго-Восточной Азии, вовсе не то, что может произойти в Европе.

Он решил сделать упор на психологические факторы, способствующие выживанию в условиях авиационных налетов.

Ему слишком памятны те дни, когда он в изнуряющих условиях вьетнамского климата исполнял обязанности военного советника.

В 1965 году он имел на своем счету более десяти боевых вылетов в небо Вьетнама. Он также хорошо знал, каково приходилось наземному персоналу обслуги ракетных комплексов.

Однажды он оказался на одной точке. После очередного залпа всему персоналу пришлось срочно менять дислокацию комплекса. Счет шел на минуты. Прямо топорами рубились кабеля связи и электропитания. Американская авиация по вспышкам засекала точки, после чего незамедлительно наносила бомбовой удар по этим координатам.

Тогда они успели уйти. Через несколько минут за их спинами раздался грохот, и зарево огня осветило каждый листочек, каждую травинку, словно щелкнула гигантская фотовспышка. А потом к небу поднялся столб дыма, и земля дрожала под ногами. Не дай бог еще раз пережить такое!

По договоренности с Крестовым, Каретников должен начать свои лекции через два месяца. Группа слушателей прибудет в Санкт-Петербург. Время есть, надо лишь все основательно обдумать, подготовить. Выбрать главное, чтобы не было лишних идей. Об остальном позаботится Александр Михайлович.

* * *

Начальник службы безопасности внимательно пересмотрел доклады сотрудников по делу Федорова.

Намечался некий прогресс. Наконец-то в бумагах, оставленных Алексеем Каретниковым, удалось отыскать кое-что. Нашлись черновые наброски договоров между неизвестной фирмой и «Евростроем».

Федоров допустил ошибку. Даты, проставленные карандашом, указывали на достаточно долгое планирование этой аферы. Они не совпадали с теми датами, которые стояли в реальных договорах. Разница во времени составляла около трех месяцев. Почерк был Федорова. Он заранее обдумал возможные варианты дела, и был уверен — нет никаких улик.

Однако они были. Секретарша Алексея, Наташа, подтвердила, что это бумаги Федорова. Она сама их убрала с его стола в личный сейф Алексея. Занятые наружным сопровождением Федорова тоже сообщили интересные сведения. Человек, с которым он встречался в «Лукоморье», оказался работником отдела валютных операций одного из Питерских банков.

Всё наводило на мысль — Федоров ищет доступ к валютным счетам. Может быть, за рубежом. Откуда деньги? Уж не те ли, что перечислил концерн неизвестной фирме?

* * *

Федоров нервничал. Последние дни его мучили кошмары во сне.

Ему снилось, что он в темной комнате. Темнота обволакивала его могильным покоем. Покой, ватный, густой, и отсутствие всяких мыслей, движений. И вдруг яркий свет!

Вспышка почему-то пугала его до холодного пота, вызывая в душе мерзкий страх и ужас. Он резко просыпался, и все проблемы дня обрушивались на него лавиной, вызывая суматошный хоровод мыслей.

В такие минуты он старался думать о хорошем. Ирина. Где она? Как ей там, в Париже? Вот бы увидеть ее, услышать, как она смеется. Его рука ложилась на подушку, ощущая тепло ткани.

В одну из таких ночей, когда он проснулся в холодном поту, и мысль об Ирине показалась спасительным кругом, его рука легла на чье-то плечо. Федоров вздрогнул всем телом. Он разглядел силуэт девушки под тонким одеялом.

Он вспомнил, как накануне вечером познакомился с этой девушкой, пригласил ее в ресторан. Там девушка ненавязчиво намекнула ему о роде своих занятий. Он заплатил ей сразу и за всю ночь.

Приступ тошноты заставил его броситься в туалет.

Он не раз прибегал к услугам проституток, утоляя свою ненасытность. Только в этот раз всё вышло не так складно.

После ухода девушки, Федоров помыл бокалы, из которых вчера они пили вино. Потом оделся и собрался уходить, когда раздался телефонный звонок.

— Это я…

— Я понял. — Федоров посмотрел в зеркало, поправил галстук. — Если вы звоните, значит, все в порядке?

— Не совсем. — Голос в трубке стал тороплив и жалок. — Я все пытался сделать так, как и обещал. Но вышла маленькая загвоздка. Понимаете, я не смог переправить то, что вас интересует, туда, куда вам хотелось.

— Перестаньте мямлить! — Грубо оборвал Федоров. — Не волнуйтесь. Расскажите все по порядку.

— Как вы и просили, я открыл на ваше имя счет за рубежом. Но вы понимаете, это оказалось не так легко… Я и так страху натерпелся… Лучше бы и не связывался с вами…

Голос стушевался.

— Короче, в чем дело?

— Основная масса денег переведена. Но не в Германию.

— А куда же, черт вас возьми? — Вспылил Федоров.

— Во Францию. В Марсельский филиал национального банка. Остальная часть обналичена. И я с удовольствием передам ее вам как можно скорее.

— Сегодня, в семь вечера в «Лукоморье».

Федоров резко бросил трубку.

Когда его машина отъехала от дома, следом тронулся джип.

День прошел нескладно. Фёдоров все время посматривал на часы. Новый офис находился в стадии ремонта. Сегодня это его особенно раздражало.

После обеда он не вернулся в офис. Пустился в бесцельную поездку по городу. При въезде на Невский его остановил гаишник.

С нескрываемым пренебрежением он отсчитал сумму штрафа и продолжил свой путь.

Ровно в семь он вошел в зал ресторана. В «Лукоморье» было полно народу. Это к лучшему, подумал он.

Через полчаса он мчался домой. На заднем сидении машины лежал дипломат с деньгами.

Человек, с которым он встречался, на своем «БМВ» спешил в другую сторону, радуясь своей маленькой мести. Деньги можно перевести куда угодно. Но зачем? Что бы хоть как-то наказать высокомерие Федорова, отомстить за унижение и страх, деньги ушли во Францию, а не в Германию.

Федорову было наплевать, что деньги во Франции. Но мелочность души банковского служащего была удовлетворена.

Когда они разъехались, один из пассажиров джипа позвонил начальнику службы безопасности.

Утром следующего дня Сергей Каретников позвонил в центральный офис концерна «Еврострой» и попросил к телефону одного из директоров концерна. После этого трубку взял человек, представившись главой адвокатской службы. Ну, подумал Сергей, с этим сложно будет говорить. Через несколько минут разговора адвокат извинился, и Сергей услышал хрипловатый голос.

— Вот что, уважаемый Сергей Петрович, то о чем вы хотите сказать — не тема телефонного разговора. Если не возражаете, то сегодня вечером наш представитель встретится с вами.

На том и порешили.

Сергей заехал к отцу и застал его за военными справочниками. Обрисовав вкратце ситуацию, он сказал:

— Сегодня все решится. Данные не нуждаются в проверке. Думаю, концерн будет убеждён в нашей непричастности.

Петр Николаевич резонно ответил:

— Если их это заинтересует. Может быть, сложившаяся ситуация устраивает концерн. Скандал — всего лишь одна из форм рекламы. Не секрет, что люди, стоящие за концерном, не всегда думают о нравственной и моральной чистоте своих поступков. А тут, на тебе, скандал с надувательством концерна! И на первый план выходит вот что. Вы были не правы, утверждая, что мы не в ладах с законом. Посмотрите, мы сами стали жертвой аферистов! — Петр Николаевич закурил. — Общественное мнение всегда будет на стороне жертвы. Даже если эта жертва акула.

Сергей задумался. Потом махнул рукой.

— Ладно. Буду в разговоре осторожнее. Может, все намного проще.

Встреча была назначена на шесть вечера в холле гранд отеля «Европа». Сергей прибыл на место без пяти минут шесть. Швейцар вежливо открыл двери. В сопровождении двух сотрудников службы безопасности прошел в холл. Не успел он оглядеться, как к нему подошел человек невысокого роста, плотного, сбитого телосложения в сером костюме. На вид ему было лет сорок. Его тоже сопровождали два молодца спортивного вида. Человек не представился.

— Надеюсь, у вас веские причины для встречи.

— Не сомневайтесь. — Сергей протянул ему папку. — Здесь находится то, о чем я говорил по телефону.

— Руководитель концерна очень сожалеет о произошедшем. Но прошу понять нас правильно: бизнес есть бизнес. И порядочная репутация дорогого стоит.

— Конечно. Я думаю, недоразумение с именем моего брата будет разрешено. К обоюдному удовольствию, надеюсь.

Брови человека дрогнули.

— Не откажитесь поужинать? Столик уже заказан.

Они прошли в ресторан.

— В папке бумаги, — начал Сергей, когда они уселись за столик, — подтверждающие причастность партнера моего брата, Олега Федорова, ко всей этой истории. Его имя упоминается несколько раз в связи с организацией и ликвидацией неизвестной фирмы, которой «Еврострой» перечислил деньги. Кроме того, именно Федоров готовил документы по контракту с «Евростроем».

— Но на договоре подпись вашего брата.

— Это ничего не значит.

— Как так? — Изумился собеседник.

— Мой брат и понятия не имел о второй фирме. Как это происходит, не мне вам объяснять. Федоров подсунул ему документы, а Алексей подписал их, не глядя. Ошибка, говорящая о доверчивости, некомпетенции, но ни как не о преступных мотивах. Здесь вы найдете отчет моей службы безопасности о проведенном наблюдении за Федоровым. Он два раза встречался с работником одного из банков. Этот человек имеет доступ к иностранным счетам. И возможность эти счета открывать. Что наводит на очень определенные мысли.

Собеседник Сергея внимательно просмотрел бумаги. Его лицо постепенно менялось.

— Что вы хотите? — Наконец сухо спросил представитель «Евростроя».

— Немного. Реабилитации имени моего брата.

Мужчина посмотрел на Сергея. Под этим взглядом ему стало неуютно.

— Потребуется время. Эти бумаги еще не ахти какой довод. Но я согласен с вами, они требуют детального рассмотрения. Поблагодарите свою службу. Работа выполнена хорошо.

— Они за это получают деньги, — ответил Сергей. Его не удовлетворил ответ представителя.

— Деньги, деньги. Кругом деньги. Это скучно, не правда ли? Люди из-за них сходят с ума. Посмотрите, что творится. Далеко ходить не надо. Если всё это правда, — представитель ткнул толстым пальцем в папку, — то даже дружба ничего не стоит. Вы не возражаете, если я заберу папку? Вот и отлично. Если все подтвердится, то «Еврострой» принесет свои извинения.

— А что с Федоровым?

Собеседник Сергея улыбнулся.

Поздно вечером, дома у отца, Сергей заключил:

— Думаю, проблема решена. Эти люди так просто ничего не оставляют.

— Ты плохо знаешь людей, — вздохнул Петр Николаевич. — В нашем мире легко потерять честное имя, а вот восстановить его… Даже если сейчас на всех углах кричать о непричастности Алексея к этому делу, то ничего из этого не выйдет. Ничего не изменится. Инцидент был. Этот факт из сознания людей так просто не вышибить. Нужно время…

* * *

Цель — вот стержень жизни, вокруг которого свиваются спиралью все события. Именно цель на многие годы вперед может сформировать дальнейший ход жизни любого человека, если он действительно желает ее достичь. Правда, существует опасность впасть на этом пути в максимализм.

«Цель оправдывает средства» — девиз иезуитов, знамя максимализма. Символ надвигающейся личной трагедии, ибо в этом случае в жертву цели приносится все, что перестает иметь значение. Если такое случается, то следует задать вопрос — нужна ли такая цель? Цель, которая в конечном итоге потребует крови. Ради чего она будет достигнута? Чему она будет служить? Жизни?! Скорее всего, она будет символом удовлетворения человеческого самолюбия, тщеславия, или еще бог знает каких человеческих страстей.

Прочитав на вокзале письмо мамы, Игорь ни секунды не сомневался в том, что ему делать.

Появился ориентир. Туманный, размытый. Но его смутные очертания наметили маршрут. Определили цель.

Игорь вернул купленный билет в кассу. Позвонил друзьям. Сказал, что не приедет. Объяснил случившееся «горящей» статьей, буквально свалившейся ему на голову в последний момент. Распространяться по поводу истинной причиной не стал.

Три дня он провел дома. Не отвечал на звонки. Выходил на улицу лишь за продуктами в ближайший супермаркет. Пил водку.

Он перечитывал письмо не раз.

Десятки вопросов. Ни одного ответа.

Звонить в Ташкент, просить, требовать от мамы объяснений он не мог. Сейчас не мог. Надо остыть. Подождать, когда смятение, волнение, шок — уйдут, оставив ясное понимание невозможного парадокса.

У него есть незнакомая родня!

В последнее время что-то расклеилось в душе. Не идет работа над рукописью. Надоело писать никчемные статьи. Навалилась стыдливая неловкость опостылевших отношений с Галиной.

И вдруг — письмо мамы…

Приведя себя, наконец, в порядок, Игорь отправился в город, побродить бесцельно вокруг Исаакиевской площади, ощутить прохладное дыхание Невы.

На Невском, возле Пассажа, в спешащей толпе, он нечаянно толкнул какую-то девушку.

— Простите, — сорвалось с его губ.

Не останавливаясь, он поспешил дальше.

— Вы всегда так спешите? — Окликнула девушка.

Он обернулся.

— Вы?!

— Как видите, — девушка пожала плечами.

— Да, но… А знаете, я вас ждал.

— Могу догадаться, что вы при этом думали обо мне. Но у меня были веские причины.

— К черту все причины! Вы сейчас куда? Впрочем, не важно. Пойдемте вместе.

— Так сразу? — Она засмеялась. — Вы времени даром не теряете.

— Теперь нет. Я не хочу опять вас потерять, а потом неделю маяться, не зная, где искать. Ну, так как, идете?

— Иду, — весело ответила она. — Куда?

— Сперва ко мне домой. Мне надо переодеться во что-нибудь более подходящее для нашего свидания. Сегодня я вас никуда не отпущу. И не вздумайте возражать.

— Это похоже на похищение.

— Ну и что? Кто посмеет меня упрекнуть в том, что я не хочу отпускать красивую девушку?

— Только не я! — Она засмеялась.

Глава 18

Франция. Париж, Марсель. 1997 год, осень.

Девушка была настолько мила, что проводила Алексея до дверей номера. На прощание она протянула ему конверт.

— Здесь небольшая сумма наличных, на всякие расходы. Так распорядился шеф. Вам еще что-нибудь нужно? — Она улыбнулась.

Алексей смутился. Тон вопроса предполагал удовлетворительный ответ на некоторые личные услуги, которые эта девушка оказала бы с удовольствием. Он еще раз окинул ее взглядом. Не очень пышная грудь, тонкая талия, крутые бедра. И все это в элегантном, обтягивающем платье.

— Нет. Завтра весь день я посвящу своим делам. В представительстве меня не ждите. Все равно моя работа начнется через три дня.

За ночь он отдохнул. Не было снов. Сказывался перелет и нервное напряжение последних двух недель. С утра одолевали вчерашние мысли.

Прав Сергей. Со стороны виднее.

Взгляд с расстояния во времени, сквозь тысячи лет, породил историю. И смысл ее не в том, чтобы пересказать событие. Нет. Надо из увиденного сделать выводы. Суммировать все знания и опыт, чтобы исключить ошибки в будущем. Не всегда получается.

Причина в человеческой психологии. Самая не точная, самая размытая наука о человеке, о его душе.

В каждом живут страсти. Кто-то прячет их глубоко-глубоко, надевая маску безраздельной скуки и безразличия. Занимает место в зрительном зале.

Племя зрителей — великое племя. Это ему на потребу разыгрываются ежеминутно драмы и комедии людских судеб. Вчитываясь в страницы газет, слушая новости телеканалов, побираясь сплетнями и слухами, граждане этого племени как никто другой могут освистать игру. Заметить все тайное и скрытное. Значит, есть резон в том, чтобы самому иногда занять место в зрительном ряду. Все относительно. Став зрителем, ты все равно исполняешь какую-то роль в общечеловеческой драме. Она не ведома тебе до конца. Сценарист каждый день пишет новое продолжение…

Алексей думал об этом и в такси. Подъехав к галерее, заплатил, дав на десять франков больше. Выкурил сигарету перед входом и открыл дверь.

— Чем могу служить? — Остановил Алексея человек в униформе.

— Я хотел бы посмотреть выставку.

— Надеюсь, мсье не надо объяснять, что необходимо купить билет?

— Простите, где я могу его приобрести?

Служащий показал Алексею, где находится касса. Через минуту Алексей вернулся, вручил билет и прошел в зал. Картины сестры напомнили о доме. Еще его поразило количество людей. Их было много. Все они оказались здесь, подчиняясь той силе, перед которой трудно устоять, — МОДА. Фортье сделал все, чтоб о выставке говорили. Он использовал громкие имена первых посетителей, с их разрешения конечно, чтобы привлечь внимание публики. Три статьи в газетах, читаемых средним классом, в которых имя Каретниковой стояло рядом с именами этих богачей, сделали свое дело. Фортье понимал — мода, дама капризная. Поэтому не упустил случая, организовав в первом зале продажу ювелирных изделий. Строгость, изысканность, доступная цена привлекали публику самой избалованной столицы мира.

Алексей вернулся в холл выставочного центра.

— Извините, где я могу увидеть автора?

Человек в униформе удивленно взглянул на него.

— Мсье желает что-нибудь купить?

— Нет. Это личное. Я только вчера прилетел из Санкт-Петербурга.

— Откуда?

— Из Санкт-Петербурга.

— Это в Италии?

— В России.

— Одну минутку.

Человек взялся за телефон. Что-то шепотом сказал. Положив трубку, обратился к Алексею:

— Управляющий через несколько минут подойдет. Подождите, пожалуйста.

— Хорошо. Я могу здесь закурить?

Служащий подал Алексею пепельницу.

Через пять минут появился Фортье.

— Здравствуйте. Я Жан Фортье. С кем имею честь?

— Алексей Каретников.

— О-о, вы муж мадам Каретниковой?

— Брат. Я хотел бы увидеть сестру.

— Очень сожалею, мсье. Но ваша сестра вчера уехала в Марсель.

— Это деловая поездка?

— Нет. Она решила побыть просто туристкой. Вы понимаете, о чем я?

— Конечно. Благодарю вас.

Алексей ушел. Когда за ним закрылась дверь, Жан бросился к телефону.

— Мсье Дюк? Это Жан Фортье. Извините, что побеспокоил вас, но тут вот какое дело…

Артур Дюк внимательно выслушал Жана. Ничего не ответил. Налил себе коньяк и вновь взял трубку телефона. Жерар был дома.

Они встретились в обед в ресторане Барси на плац Парен. Рестораны Барси славились своим обслуживанием и кухней. Блюда из морских продуктов были фирменной визиткой. Сам Барси, оказавшись по случаю очередной проверки в ресторане, высказал Дюку своё восхищение полотнами Каретниковой.

— Я их отправил в загородный домик. Помнишь, Артур, тот, который я приобрел два года назад.

— Я рад за тебя, Поль, — сухо ответил старый Дюк. — Извини, но я хотел бы поговорить с Жераром о наших личных делах.

— О, извини. Не буду мешать. Я распоряжусь, и вам все подадут в отдельную комнату.

— Буду признателен тебе.

Барси проводил их. Когда за ним закрылась дверь, Дюк, не дожидаясь, сам разлил вино. Через минуту вышколенный официант подал обед.

— Ты так и не сказал Каретниковой? — Спросил Дюк.

— Я решил с этим не торопиться. Подожду, она не долго в Марселе пробудет.

— Вчера в Париж прилетел ее брат, Алексей. Сегодня утром он побывал в галерее. Фортье сказал ему, что она уехала в Марсель.

— Что это значит?

— Не знаю. Думаю, следует ожидать скорого отъезда Каретниковой в Россию. Тебе следует торопиться.

— Я даже не знаю, с чего разговор начать. Я очень обязан ее отцу. Как, впрочем, и тебе…

— Мы давно вернули друг другу все долги, — перебил его Дюк. — Речь идет о тебе. Ты давно хотел узнать о русском майоре…

— Теперь он генерал.

— … и сейчас у тебя есть такая возможность.

— Все равно, придется ждать ее возвращения.

Дюк помолчал. Пригубил вино.

— Хорошо, это твои проблемы. Поговорим о наших. Я рад, что ты согласился стать посредником.

— Я не представляю себя в этой роли. Мне что, торговаться с ними?

— Ни в коем случае! Через два дня мои люди устроят вам встречу. Ты выслушаешь их. А уж к следующей встрече будут готовы все необходимые бумаги. Твоя задача — помочь сербам в выборе. Конечно, деньги они от нас не получат. Оружие — да. И мы должны знать, что МЫ получим взамен.

* * *

Если сказать, что поездка доставила удовольствие Ирине, значит не передать и сотой доли того, что она чувствовала.

Удовольствие можно получить от мороженого, поданного после обеда. А поездка от Парижа до Марселя — это не кусок застывшего молока, сахара, сиропа, ванили и еще бог знает чего, что составляет рецептуру этого лакомства.

Французская провинция, прелесть небольших станций, мимо которых проносился поезд, очарование осенних лесов в пригородах Парижа, уступающих при приближении юга пространство полям, в которых за стройными виноградниками или стогами сена терялись маленькие деревеньки, — все это остается неизвестным большинству иностранцев, ослепленных сиянием Парижа.

Франция — это Париж. Да, но Париж — это еще не Франция.

Париж вобрал в себя все то, что делает его сверкающим бриллиантом Европы. Но оправа его не менее дорога — это платина французской провинции.

Конечно, многое изменилось. Не увидеть теперь обывателю то, что видели французские импрессионисты. Но все же, еще можно узреть весною в каком-нибудь провинциальном местечке буйство зелени, перешедшее на полотно Сезанна «Дорога в Понтуазе».

Летом можно различить сквозь окно скорого поезда желтизну небольших, двух-трех этажных домиков, сливающуюся с опаленной травой цвета песка. А в низинах глубокий, синий отлив не тронутых солнцем участков. Пейзажи Альфреда Сислея.

А осень… Осень французской провинции — это Моне. Красный цвет на скошенных полях. Цвета темного кирпича черепица на крышах. Предчувствие осенней грозы. Темная синь, переходящая в отблески изумруда, и вновь широкие, размашистые мазки фиолетового. Элегантная осенняя строгость, вот-вот входящая в буйную разнузданность…

Не испортят эту восторженность сотни телевизионных антенн над небольшими городками. Подстанции, черными жуками-усачами застывшие в полях. И столбы высоковольтных линий, расчленивших всю Францию. Нет, не испортят…

Ирина не отходила от окна. Проплывающим мимо пейзажам вторил бархатный голос Пьера, рассказывающего, — и откуда только красноречие взялось! — о тех местах, по которым мчался поезд.

— Это еще что, — говорил он, — вот когда приедем в Марсель…

— А ты покажешь мне свою мастерскую? Я хочу увидеть яхты.

— Обещаю.

Они перешли на «ты». Поездка сблизила их. Пьер уже не был так скован, как раньше.

Бертран и Жюли дважды возвращались в свое купе из вагона-ресторана. Причина вполне прозаична. Жюли не могла умерить свой любовный пыл, и Бертран в который раз убеждался в силе ее страстей.

Марсель, вопреки ожиданиям, не произвел на Ирину ожидаемого впечатления. Сказывалось схожесть всех портовых городов мира.

Конечно, различий много. Каждый порт самобытен по-своему. Портовые краны, чьи башни взметнулись над городом в небо, крики чаек и своеобразный, ни на что более не похожий запах портовых терминалов, где вода покрыта грязной, маслянистой пленкой, играющей всеми цветами радуги под солнцем, а может еще что-то, что делает эти города схожими.

Пока ехали на такси к дому тети Луизы, где решили остановиться на первое время, Ирина молчала. Уже темнело. Бертран о чем-то спорил с Жюли.

Дом тети Луизы находился в пригороде, в стороне от шумихи города, окруженный роскошным садом. Это был огромный двухэтажный особняк, построенный в начале века в стиле «модерн». В середине шестидесятых он подвергся реконструкции, от чего теперь не вписывался ни в один архитектурный стиль, представляя редкий пример человеческого жилья.

Луиза-Анна-Мари Дегра, в замужестве Обиньи, была воспитана в духе начала века, когда женская эмансипация удивительно уживалась с классическим образованием девушек. В этом была заслуга ее матери, сохранившей эти представления даже в конце сороковых годов.

Получив деньги за полотно Пикассо, проданное во время кризиса шестидесятых двоюродным братом Жераром, благодаря редкой женской интуиции, она смогла умело разместить этот небольшой капитал.

Часть денег было вложено в акции компании, которой принадлежали морские нефтяные терминалы в Марселе.

На оставшиеся она открыла салон готового платья, превратив его со временем в один из крупнейших в городе.

Через каких-то десять лет все это сделало тетю Луизу довольно богатой женщиной.

Рано скончавшись от инфаркта, муж оставил на ее попечении двух маленьких дочерей. Она все свободное время, которого было не так уж много, посвящала Мари и Мишель.

Отпустив такси, Бертран поднес к воротам сумку и чемоданы. Пьер позвонил. Через три минуты садовник открыл тяжелые ворота и, взяв багаж гостей, проводил их в дом.

— Здравствуй, Пьер. — Тетя Луиза встретила гостей в большой гостиной. — Вот уж не ждала тебя так скоро. Привет, Жюли. Ты выглядишь как всегда отлично… О-о, и Бертран здесь! Как здоровье старого Дюка? Все сидит в своем банке, как паук в логове? Ничего не говори, Бертран. Я твоего отца знаю не меньше Жерара. И, скажу по совести, они друг друга стоят.

— Тетя, позволь, я представлю тебе Ирину Каретникову. Она художница. И любезно согласилась составить мне компанию в этой поездке, — перебил тетю Пьер.

— Художница?! Это прекрасно! Вы, милочка, найдете здесь удивительные пейзажи.

Ирина улыбнулась. Темперамент Луизы Обиньи своей импульсивностью не мог не понравиться.

— Вот что, дорогие мои, прислуга покажет вам ваши комнаты. Пьер, свою ты знаешь.

Она улыбнулась Ирине, кивнула Жюли и Бертрану и направилась в библиотеку.

Помимо садовника, в доме работало еще три девушки. Две выполняли обязанности горничных, и одна была занята делами по кухне. Горничные пригласили гостей на второй этаж.

— А где ее дочери? — Спросил Бертран.

— Не знаю, — ответил Пьер. — Думаю, они еще не вернулись из города.

— Так поздно?

— К ужину обязательно будут.

— А когда ужин? — Жюли направилась за горничными.

Пьер посмотрел на большие напольные часы из красного дерева, украшавшие угол гостиной.

— Минут через сорок. Ирина, если ты подождешь, я провожу тебя до твоей комнаты.

Жюли взяла Бертрана за руку, и они поднялись на второй этаж.

— Пьер ухаживает за Ириной, — прошептала она Бертрану. — Это мило, не правда ли, дорогой?

Бертран косо взглянул на Жюли. Она ему улыбнулась.

За ужином Луиза представила Ирине своих дочерей. Они оказались милыми девушками. Умело поддержали разговор о достоинствах французской живописи, затеянный их матерью. Ирина им возразила, сказав, что любая европейская живопись имеет свои достоинства. Пьер поддержал Ирину, чем очень ее удивил. После ужина собрались в библиотеке. Жюли и Бертран остались в гостиной смотреть телевизор. После новостей они собирались просмотреть пару видеокассет сомнительного содержания, которые захватил с собой Бертран.

Мари играла в шахматы с Мишель. Мать подсказывала то одной, то другой, чем вызывала шутливое неудовольствие обеих. Пьер устроился в кресле возле окна. Ирина листала журналы.

— Чем вы собираетесь заняться? — Спросила Мари.

— Не знаю. — Ирина пожала плечами. — Хочу посмотреть город. Побывать в мастерской Пьера. Ну, и… Не знаю.

— Мари, ты теряешь слона. — Мишель двинула пешку. — Я посоветовала бы вам съездить в Ниццу. Там море красивее.

— Много ты понимаешь! — Облачко дыма зависло над Пьером. — Ницца! Здесь тоже есть на что посмотреть. Не слушай ее, Ирина. А если захочешь, то в Ниццу мы всегда успеем съездить.

Мари сделала ответный ход. Луиза что-то шепнула Мишель.

— Тебе шах. — Мишель перевела ферзя на правый край доски. — Еще два хода и будет мат. Сдавайся.

Мари с минуту смотрела на доску, не веря своим глазам.

— В следующий раз, ма, ты будешь больше подсказывать мне. — Она отодвинула доску и откинулась на спинку кресла. — Завтра мы с Мишель покажем Ирине наш салон.

— Нет. Ирина проведет день со мной. Если у нас найдется свободная минутка, то мы, так и быть, посетим ваш магазин. — Пьер затушил сигарету и поднялся.

— Ладно, девочки. — Луиза собрала шахматы. — Пора спать.

— Мама, ведь еще рано! — Заголосили ее дочери. — Мы еще в ночной клуб собрались.

— Никаких сегодня клубов! Наши гости устали с дороги, и приглашать их в ночное приключение не очень хорошая мысль. А отправляться без них — не вежливо.

Мари и Мишель попрощались с Ириной и Пьером и, беззаботно болтая о каких-то пустяках, направились в свои комнаты.

— Пьер, не проводишь ли меня? Ирина, не скучайте, я его не долго задержу. — Луиза улыбнулась.

В гостиной Бертран и Жюли целовались. Проходя мимо них, Луиза спросила:

— Они всегда такие?

Пьер пожал плечами и хлопнул Бертрана по плечу. Тот кивнул, продолжая обнимать Жюли.

— Я прочла письмо твоего отца, — начала Луиза, когда Пьер закрыл за собой дверь ее комнаты. — И очень удивлена. Мы многие годы не звоним друг другу, а тут вдруг письмо. Ты не знаешь, в чем дело?

Пьер встал у окна. На улице уже горели фонари.

— Не знаю. Но он просил взять у тебя семейный архив.

— Зачем ему это понадобилось?

Пьер молчал.

— Ну хорошо, я дам тебе этот архив. Кстати, тебе будет интересно его почитать.

— Отец тоже так сказал. Но, тетя, я не горю особым желанием ворошить прошлое нашей семьи. Ваша ссора с отцом затянулась, ты не находишь?

— Мои отношения с Жераром касаются только нас, — сухо ответила Луиза. — Ваше поколение не причастно к ним. Разве я плохо о тебе думаю? Я всегда относилась к тебе как к сыну. Понимаю, эти вечные разговоры о магазине, о платьях, тебе не всегда интересны. Они могут утомить кого угодно. Но ты и бываешь у нас раз в неделю… Почему ты не повез Ирину к себе?

Неожиданно спросила она.

— Мы не настолько близки. И куда мне было девать Бертрана и Жюли?

— У меня места всем хватит. Она тебе нравится? Скажи, она действительно хороший художник?

— Дюк организовал ее выставку.

— Старый Дюк?! Это интересно. Жерар тебе ничего не говорил?

— А что он должен был мне сказать?

— Теперь я понимаю, почему он посоветовал почитать архив. Ну что ж, так тому и быть!

— Тетя, перестань говорить загадками!

— Пьер, я устала. Поговорим как-нибудь в другой раз. Завтра вечером получишь архив.

После ухода Пьера Луиза задумалась. Его судьба была ей не безразлична. Она действительно любила его как сына, перенося на него все чувства, в которых когда-то отказала Жерару. У нее уже не вызывало сомнения, что Дюк все это подстроил.

Жерар, старый осел, думала она, ложась в постель, позволил Дюку вовлечь в свои игры Пьера. Дюк никогда ничего не делает просто так. Вопрос только в том, что он хочет? Неспроста он организовал приезд этой русской, ой, неспроста!.. Она очень даже ничего… Пьер влюблен, бедный мальчик! Если бы знать, в какие игры играет старый Дюк… Ладно, пусть сначала прочтет архив. Потом я с ним поговорю. Если Жерар не видит, какая скользкая и хитрая гадина этот Дюк, то я-то не слепая.

Пьер спустился в библиотеку. Жюли и Бертран в гостиной не было. Ирина ждала его.

— Завтра я возьму машину, и мы поедем к морю. Я вам покажу яхты.

Ирина взяла его за руку.

— Спасибо.

Она еще что-то хотела сказать, но не сказала.

— До завтра.

На следующее утро все разбежались по своим делам. Мари и Мишель — в салон. Бертран и Жюли — побродить по городу. Пьер повез Ирину в мастерскую. У Ирины было свое представление о мастерской Пьера. Оно оказалось не верным. Вместо маленькой лодочной станции она увидела настоящую небольшую судоверфь. Пьер пояснил, что на ней работает около ста человек. Все — «спецы» высокого класса.

— Наверное, это прибыльное дело?

Пьер улыбнулся. Оставив машину около офиса мастерской, они пешком обошли верфь. Пьер показал ей все производство.

— Тут строят яхты от нуля до самого спуска на воду. На постройку яхты уходит чуть меньше года. Но бывают заказы, на которые уходят и полтора, и два года. Все зависит от заказчика и типа яхты.

Ирину интересовало все. Какое дерево идет на строительство, какие отделочные материалы, из чего изготовляется такелаж. Пьер все доходчиво объяснял, удивляясь любознательности Ирины. Заметив это удивление, она сказала:

— Мне хочется знать все! Конечно, куда проще взять и нарисовать, не вдаваясь в подробности. Но тогда картина будет плоской. Художник должен прочувствовать все сам.

Пьер показал ей свою гордость, «Жозефину». Она стояла в крытом доке. Ее плавные обводы бортов, словно две нежные ладони, сходились в острый форштевень.

— Краса и гордость мастерской.

— Она чудесна! Пьер, разве не жалко расставаться с такой красотой?

Ирина повернулся к Пьеру. Он несколько секунд смотрел в ее глаза, такие большие, что в них мог поместиться весь мир. Потом он коснулся ее губами. Она подалась навстречу, уступив ему. Обняла, прижалась. Ей стало хорошо, радостно и легко.

— Покажи мне ее.

Они поднялись на борт.

— Здесь капитанский мостик.

Ирина встала к штурвалу.

— Каюты ниже.

Пьер взял ее за руку и увлек за собой. В каютах не было освещения. Свет проникал через иллюминаторы рассеянным веером.

Пьер молча прижал ее к себе. Она не сопротивлялась. Они застыли. Потом дыхание обоих сбилось, движения рук стали резче и быстрее. В конце концов, она оторвала пуговицу на его рубашке…

Стоя у самой кромки прибоя Пьер курил. Ирина стояла рядом, облокотившись на его плечо.

— Может, заедем в салон тети Луизы? — Предложил Пьер.

— Она милая женщина. А дочери ее просто прелесть. Как хорошо, что есть еще такие семьи. В них чувствуется уклад жизни, который не разбить никаким передрягам.

— Это всего лишь фасад. Добротный, красивый фасад. За ним также сыщется множество проблем.

— Ты зануда. Давай, заедем к ней.

— Тебе стало грустно?

— Нет, стыдно.

— Дело во мне?

— Просто я поняла, как много упустила. Я была замужем, Пьер. У меня растет сын. Потом я покажу тебе его фото. — Она закурила. — Несколько лет я только и делала, что отказывала себе в том, на что имеет право каждая женщина. Какая я была глупая! Спасибо тебе.

— За что?

— Так, просто. Поедем к твоей тете. Только давай сначала где-нибудь перекусим. Я умираю от голода!

Пьер улыбнулся. Как быстро в этой женщине меняются настроения. Как прибой моря, они волнами накатывают на ее душу и оставляют следы то радости, то печали. Как неуемна в ней радость жизни, со всеми ее женскими непостоянными желаниями.

Бертран устал. Прогулка по городу с Жюли показалась ему утомительной. И как это только женщины умудряются так надоедать мужчинам!

Он не разделял ликование Жюли по поводу Пьера и Ирины. А она ему только об этом и твердила.

Жюли забыла об одном простом правиле. Мужчины, вроде Бертрана, никогда не зацикливают свое внимание на одной женщине. Мир полон красоты и соблазнов. Жюли сделала все, чтобы отвлечь внимание Бертрана от Ирины. Но Бертран уже тринадцать часов думал о Мари! Упоминание Жюли о Каретниковой лишний раз подзадоривало мужское самолюбие Бертрана, которое все настойчивее искало предмет возможного реванша. Мари в этом плане казалась Бертрану достойной наградой. Она сможет поражение превратить в сладкую победу.

Четыре часа прогулки оказались для Бертрана мукой.

Зачем он только согласился на эту поездку?! Конечно, если бы он остался, не миновать разговора с отцом. Ну и что? Зато как приятно можно провести время в хмельной ночи Парижа.

Бертран не выдержал бесконечной гонки по злачным местам Марселя, чередующиеся с музеями и магазинами дамской одежды. После очередного кафе он заявил, что хочет посмотреть салон тети Луизы. Жюли тут же позвонила тете и предупредила ее о визите.

Салон Луизы Обиньи находился рядом с музеем Гробе-Лабадье. Он занимал три этажа в здании напротив.

На первом этаже располагался магазин готовой одежды, где помимо всего прочего можно было приобрести бижутерию и парфюм.

Второй этаж занимало ателье мод, работающее на потребу зажиточной публики Марселя.

На третьем — офис тети Луизы.

Всем хозяйством на удивление слаженно руководили ее дочери. Они всегда могли найти между собою компромисс по любым спорным вопросам. Словно в шахматной партии, они отстаивали свои точки зрения на ту или иную проблему. Но всегда приходили к согласию. Лишь изредка Луиза выступала в роли третейского судьи.

Бертран с Жюли пробыли в салоне чуть больше часа. Этого времени Жюли хватило, чтобы осознать ошибку. От нее не скрылось внимание Бертрана к Мари. Она видела, как Мари с ним кокетничает в ответ на его комплименты. Больше всего Жюли раздражало то, что не она одна это видела. Мишель посмеивалась. Тетя Луиза делала вид, что ничего не замечает. И тут Жюли сорвалась. Раньше она никогда не позволяла себе такого. Сказалось напряжение борьбы за обладание вниманием мужчины. Сначала Ирина, теперь Мари! Сколько можно?! Она не вынесла собственного унижения, которое заставил ее испытать Бертран. Разгорелся скандал на глазах у всех служащих салона. Жюли наговорила кучу гадостей Бертрану. Дала ему пощечину. Бертран обозвал ее стервой. Досталось и Мари. И «потаскуха», это еще мягкое слово из всех, которые сорвались адрес Мари. Вся лексика подворотен Парижа хлынула с языка Жюли. Бертран проклял эту поездку. Заявил, что сегодня же улетит отсюда, куда угодно, хоть к чертовой бабушке! Лишь бы быть подальше от Жюли!

— Она же ненормальная, — повторял он возмущенно, поглаживая разгоревшуюся щеку. — Что она себе позволяет?! Посмотрите на нее, она вести себя не умеет на людях! Устроила скандал…

— Не кричи! Идиот! Людям наплевать на такого похотливого кобеля! Убирайся прочь с глаз моих! Проваливай в Париж. Может, тамошние проститутки пожалеют тебя!

— Жюли, успокойся! — Мари подала ей стакан воды.

— А ты не суйся! — Жюли выплеснула воду в лицо Мари. — Тоже мне, «мать Тереза»! Можешь и впредь флиртовать с ним! Но когда брюхо отрастет, ты попомнишь мои слова!

— Ты говоришь как гулящая девка! Прекрати немедленно! — Тетя Луиза повысила голос.

У Жюли началась истерика. Мишель попыталась ее успокоить. Мари надулась и сидела в углу кабинета матери, утираясь салфеткой.

Тетя Луиза закурила. По ее мнению, этот скандал не имел смысла. Таков уж род мужской. Надо с этим либо мириться, либо… портить такими скандалами себе нервы. Хотя, нет. Постановка «либо-либо» в таком вопросе не годится. Существует еще третий вариант. Надо самой вести себя так, как мужчины. Получать удовольствие от жизни, наслаждаться новыми знакомствами. Тут, конечно, можно впасть в похоть, но… Но на то она и женщина, чтоб самой дразнить мужчин.

Тетя Луиза надеялась, что Жюли не всерьез воспринимает происходящее. Такие сцены не в ее характере. Это просто стресс. Жюли надо было как-то из него выйти.

Бертран на такси добрался до аэропорта. Купив билет, он позвонил в салон. Извинился.

— Как Жюли? Еще раздражена? Передайте ей, что мы увидимся в Париже… Еще раз прошу извинить меня… Всего хорошего… Что? Привет отцу? Да, конечно. Прощайте.

Жюли почти пришла в себя, когда в салон явились Пьер и Ирина. Увидев улыбающуюся Ирину, она вновь истерически зарыдала. Луиза все объяснила Пьеру, он обнял сестру за плечи и стал что-то шептать ей. Она успокоилась…

Когда все уехали, Луиза посмотрела на своих дочерей.

— Позволь, Мари, поздравить тебя.

— С чем, мама?

— Как с чем?! Ты победила Жюли. Твой флирт так вскружил голову Бертрану, что Жюли потеряла свою! А это победа ЖЕНЩИНЫ! Но не вздумай все это повторить! Ты поняла меня?

— Я только шутила…

— Зачем надо было так оголять коленки, когда он подошел к твоему столу? Так поступают только публичные девки. Ты должна брать мужчин загадкой, недосказанностью. А не доступностью! Хотя… мужчины иногда бывают такими робкими…

* * *

Чтобы не делал Дюк, куда бы он не поехал, какие бы газеты не читал, все его мысли были об одном. Он думал о Каретниковой. А думать Старый Дюк умел.

Бертран дурак, раз упустил этот шанс с русской. Будем надеяться, Пьеру повезет. Вся эта возня слишком затянулась. Тут уж ничего не поделаешь. Остаётся ждать.

Если у Пьера с ней ничего не выйдет, придётся использовать факт организации выставки. А выставку организовал он, Артур Дюк. Оказав, кстати, этим услугу Жерару. Такой расклад устраивал Дюка.

Всегда полезно иметь в хороших знакомых дочь генерала другой страны. Даже если этот генерал в отставке…

Сейчас не понять, что у русских происходит. С Россией всегда так. Сначала был занавес. Теперь видна вся подноготная, словно зритель застал актеров неодетыми и без грима. У русских может все произойти. Сегодня ты генерал в отставке, а завтра, глядишь, ты уже известный политик, депутат или губернатор. Такие случаи известны. И нет никаких оснований предполагать, что с Петром Каретниковым не случится что-либо подобное. Если это произойдет, то он, Дюк, обязательно найдет те струнки души генерала, за которые надо дергать, чтобы он делал необходимое ему, Дюку. А необходимо Дюку было все! В первую очередь — размещение финансов.

Первые попытки сделаны. Представители банка «Дюк» побывали в России. Теперь нужны крупномасштабные операции с наименьшей долей риска.

Экономика русских отплясывает бешеную тарантеллу, от которой лихорадит всю страну. В этой игре, Дюк это понимал, он слишком незаметен. Договора на уровне правительства заключались с Международным Валютным Фондом. Парижский клуб кредиторов бессилен перед ситуацией в России. События в ее финансовой жизни меняются с калейдоскопической поспешностью. Это настораживает.

Зная это, Дюк собирался играть свою игру. Масштабом поменьше, но более надежную и скорую в получении прибыли. Финансовые аферы — вот его конек. Но нужен человек на другой стороне.

Генерал Каретников вполне подходящая для этого фигура. Он даже знать не будет о том, что происходит.

Если это не пойдет, успокаивал себя Дюк, то генерала можно использовать как источник какой-нибудь информации.

Дюк не брезговал и этим. Информация — мутный пруд, из которого при наличии терпения и навыков можно выудить золотую рыбку. Одно-два слова могут стать заветным ключиком к удаче…

Дюк не забывал и о делах сегодняшних. Он позвонил Жерару, сообщил о месте встречи с представителем сербов. Дал инструкции. Напоследок сказал:

— Это всего лишь предварительная встреча. Поговори с ним. Узнай, что хочет…

Встреча была назначена в одном из кафе на Монмарте.

Жерар, как было условлено, в одиннадцать утра занял столик и заказал чашку кофе. Народу было немного. Он разложил на столике газету с биржевыми новостями и стал ждать. Конспиративные меры были ему не по душе. Через пять минут он стал нервничать. Закурил.

— У вас газета недельной давности.

Декапье вздрогнул. Поднял глаза. Перед ним стоял человек лет пятидесяти. Одет прилично, на французском говорит безукоризненно.

— У вас номер недельной давности, — повторил он.

Жерар молча кивнул и указал на стул.

— Садитесь. Я жду вас.

Человек присел. Резкие черты, немного смуглая кожа, и глаза… Глаза человека, очень близко взглянувшего в мерзкое лицо войны.

Молчание затянулось.

— Вот что, — прервал тягостную паузу Жерар. — Вы не согласитесь просто прогуляться со мною? Здесь слишком…

— Неуютно, да? — Закончил за него человек.

— Да.

Они шли не торопясь, и со стороны могли показаться давними друзьями.

— Меня зовут Александр Бошович, — представился серб. — А вы, наверное, Жерар Декапье? Нет надобности говорить, какую организацию я представляю. И чьи интересы представляете вы. Поэтому отбросим в сторону все неловкости и просто поговорим.

— Согласен. Но о чем? Я, как вы, наверное, догадываетесь, не обладаю особыми полномочиями. Моя роль в этом деле не так уж велика.

— Не надо скромничать, уважаемый генерал. Мы прекрасно осведомлены о вашей безупречной карьере военного. Это лучшая рекомендация, нежели какие-то уполномоченные права.

Слова Бошовича польстили Декапье.

— Последние десять лет мой народ живет на острой грани. Она проходит через весь двадцатый век по сердцу моей родины. Не много вы найдете стран в Европе, чья судьба, подобно судьбе сербов, определялась остротой граней этого проклятого века. Я не хочу сказать, что горечь столетия не отразилась на других странах. Нет. Но повторяю, не много стран оказалось на острие. Россия, Германия, вот, пожалуй, и все. Вы спросите о Франции. Да, французы тоже многое вынесли. Но большинство трещин, очаги катаклизмов, в которых гибли целые нации, легли именно на Германию, Россию и Сербию. В этих странах чудовищно выперлись кровавые ребра века, показав всю абсурдность тех или иных политических решений. Первая мировая, за ней вторая, потом Берлинская стена, события в Венгрии, Чехословакия шестьдесят восьмого, — не это ли кровавые когти времени…

— Зачем вы мне это все говорите?

— Прошу извинить витиеватость моего вступления… Когда-то я был простым учителем истории в небольшом селе. А теперь…

Бошович вдруг умолк.

Жерар пожалел, что прервал его. Он осознал боль этого человека, волею обстоятельств бросившего свое любимое дело. Ради чего?! Для чего эти люди взялись за оружие? Мусульманский и христианский мир столкнулись. Вчерашние соседи превратились в непримиримых врагов. Такое бывало не раз. Неужели нет других путей, способных вывести этих людей к простой, нормальной жизни?!

Бошович рассуждает о гранях века вспоровших Европу, как нож консервную банку…

— Вы о чем-то задумались, генерал?

— Да нет. Просто вспомнилось кое-что. Продолжайте.

— А говорить больше не о чем. Последние годы сербы держатся за оружие. В нашей организации нашелся человек, помнящий об очень важной услуге, оказанной сербам одним лицом. Не все тогда прошло гладко. Как бы там ни было, мы надеемся на продолжение сотрудничества. Конечно, если это лицо откажется, мы не будем в обиде и поищем другие источники помощи.

— Например, в России? — Напрямую спросил Жерар.

— Вы ведь понимаете, генерал, что наша беседа ничего не значит. Вы не представитель французской политики. Я не представитель официальных кругов Югославии. Поэтому, как бы я вам не ответил, мои слова на политических весах никакого веса не имеют. Да, я представляю организацию сербов, которая выходит за рамки политических границ Югославии, распространяясь на Боснию и Герцеговину. Но это организация не политическая. Если что-то случится в Югославии, я, как гражданин этой страны, разделю надежды моего народа на помощь наших братьев славян. То есть, на Россию. Но посмотрите на меня, генерал. Я уже не молод и понимаю, что слово «надежда» иногда бывает просто пустым звуком. Я пытаюсь сделать все возможное для моей страны. Русские говорят: на бога надейся, а сам не плошай.

Они остановились у скамейки. Бошович присел. Жерар закурил. Голуби стайкой стали кружить возле них.

— Давайте, оставим это все в стороне. Я хотел бы услышать конкретно, о чем вы просите.

Бошович достал платок, вытер лицо. Было прохладно, осень все сильнее давала о себе знать, но на лбу Бошовича выступили капельки пота.

— Вы человек военный, и с вами надо говорить откровенно. Люди, чьи интересы я представляю, желают, чтобы некое лицо еще раз оказало нам услугу, которую однажды мы уже имели честь от него получить.

— Конкретней, пожалуйста.

Бошович заволновался.

— Вы понимаете… я человек не военный…

— Не волнуйтесь. Моя цель быть посредником. Я сделаю все, что от меня зависит. Вам нужно оружие?

Бошович стал с опаской оглядываться по сторонам.

— Да.

— Какое именно?

— Нас беспокоит безопасность воздушных рубежей. Вы понимаете, что в армии Югославии с оружием все обстоит неплохо. Но наша организация не имеет отношения к армии. Мы вынуждены вооружаться сами. И с оружием у нас не все так хорошо. И с деньгами тоже. — Бошович мельком взглянул на Жерара. Этот своеобразный подход к главной теме разговора напоминал Декапье торг. — Нам нужен зенитный комплекс. Конечно, о русской системе залпового огня «Тунгуска» не может быть и речи. Это слишком дорого. Но вот «Шилку» мы бы приобрели. В официальном Белграде ничего не знают. Мы действуем на свой страх и риск.

— Хорошо, на следующей встрече все будет решено, — сказал Декапье.

Они простились.

Декапье вернулся домой. Чувствовал он себя скверно. Дюк подставил его. Он стал соучастником сделки по продаже оружия. Выкурив сигарету, он набрал номер Дюка.

— Ты заставил меня участвовать в этом грязном деле!

Жерар стукнул кулаком по столу. Договорившись о личной встрече, он не предполагал, что разговор будет таким трудным.

Дюк даже глазом не моргнул.

— Ты сам согласился! Ведь это сделка, лишенная всяких законных оснований, с моральной точки зрения не вызывала у тебя сомнений!

— О какой морали ты говоришь?! К черту мораль!

— Ты не мальчик, Жерар, — резко прервал его Дюк. — Оружие необходимо сербам для защиты своих интересов. Мы должны ценить тот факт, что в Югославии есть патриоты. Жаль, что их так мало во Франции. Остынь, Жерар. Я уже предпринял кое-какие шаги. Через четыре дня две «Шилки» будут отправлены из Таджикистана. Еще через три дня они прибудут в Бари. А уже оттуда направятся в Черногорию, в порт Бар. Потом сербы переправят их в Печ в Косове. Все.

— Неужели все так просто? — Устало спросил Декапье.

* * *

Успокоившись, Жюли уснула.

Пьер спустился в гостиную, где Ирина смотрела телевизор.

— Она уснула?

— Да.

— Бертран зря уехал. Он нужен ей здесь. И сейчас.

— Ничего. Разберутся.

Когда приехала Луиза, Жюли еще спала.

— Сегодня вечером не занят? — Спросила она у Пьера. Но смотрела при этом на Ирину.

— Нет, а что?

— Я привезла тебе кое-что. — Луиза достала из сумки толстую папку. — Возьми. Это архив семьи.

Пьер взял папку. Она показалась ему тяжелой.

— Что здесь?

— Все, начиная с рождения твоего деда.

Луиза вновь посмотрела на Каретникову. Ирине стало не по себе от этих взглядов.

* * *

Вечером, когда Бертран был уже в Париже; когда Пьер читал первые строки архива; а Жюли говорила о пустяках с Ириной, в Марсель прибыл Алексей Каретников. Ему стоило усилий, чтобы узнать, где остановилась Ирина. Помогли связи, которые постоянно расширял филиал компании Сергея Каретникова.

* * *

Возвращение Бертрана для старого Дюка оказалось неожиданностью. Состоялся разговор, неприятный для обоих.

— Как ты посмел обидеть Жюли?! — Дюк метался по своему кабинету. Его голос срывался на хрип, что пугало Бертрана больше, чем смысл сказанных отцом слов. — Мальчишка! Ты немедленно возвращаешься в Марсель. Ты извинишься перед Жюли! Ты будешь любезен и ласков! Ты никогда не повысишь голос на нее! И если надо, ты пойдешь на унижения, только бы остаться рядом с Жюли! Ты понял меня, Бертран?

Страх сына перерос в неудержимую ярость. Так крыса, прижатая к углу, понукаемая инстинктом выживания, который притупляет все: и боль, и страх, превращается в опасного противника.

— Никогда! — Выкрикнул Бертран. — До сих пор считаешь меня мальчишкой?! Да? Ты ошибаешься. Хватит. Я не намерен слушать твои указания! В семейном бизнесе это еще куда ни шло, но в личной жизни… Уволь меня от этого! Думаешь, я не понимаю, почему ты хочешь, чтобы я был рядом с Жюли?! Ты спишь и видишь нас вместе. Почему?! Потому что тебе нужен Жерар Декапье! Ты не нашел другого поводка, кроме собственного сына! Ты чудовище, отец! Я читал кое-какие твои бумаги. — Бертрана понесло. Он уже ничего не боялся. Не было страха. Лишь раздражение. — Ты виноват в событиях трёхдесятилетней давности! Ты подставил тогда экипаж Декапье! Если бы не твои махинации, у него не было бы таких проблем!

— Заткнись, подонок! Как ты смеешь ставить мне в вину то, что именно я вытащил тогда Жерара из Вьетнама! Если бы не я, он гнил бы где-нибудь в лагере для военнопленных у вьетконговцев!

— Ты его туда отправил! Я знаю, ты всегда был связан с наркотиками и оружием. Это стало основной статьей твоего дохода за последние тридцать лет. И ты не погнушался в этом деле даже личной жизнью сына. Я лишь одного не пойму, что тебе сделал Декапье, почему ты не можешь оставить в покое его семью?!

Дюк в изумлении смотрел на сына. Вот, значит, как он думает.

Идиот, глупец! Не понимает, что все делается ради его же блага. Семья Дюков должна войти в третье тысячелетие твердой, уверенной поступью. На что можно опереться? На дружбу, на любовь?! Чушь! Чушь собачья! Только деньги, много денег дают уверенность в завтрашнем дне.

Да, не научил он сына жизни. А все мать его! Разбаловала сказками о душе, о чувствах! Теперь, когда бренные кости ее догнивают в могиле, она, небось, смотрит с небес и хохочет!

Дюк вдруг понял, что никогда не любил эту женщину. И так же, с болью и горечью, осознал, что перед ним сейчас стоит совершенно чужой ему человек.

Он отвесил сыну оплеуху. Бертран от неожиданности задохнулся. Его лицо стало пунцовым. На глазах навернулись слезы.

— Щенок, — прохрипел Дюк. — Жерар мне ничего не сделал! Это жизнь. Здесь как в шахматах. Кто-то мнит себя ферзем или королем. А кто-то эти фигурки двигает!

— Жерар — человек!

— Брось, все мы в этой жизни подчиняемся правилам одной безумной игры, смысл которой сведен к одному. Стать сильнее! Выжить! Ты оскорбил меня! Но мне не привыкать. Да, я шел по жизни, не считаясь ни с чем. Я дружбу попрал, бросил ее в топку собственных интересов…

— И любовь матери!

— И это тоже! Но не тебе напоминать мне об этом! Ибо все это для тебя!

— А ты меня спросил? Спросил, нужно ли мне это?!

— Только идиотам не нужны деньги.

— Путь… по которому ты идешь… это путь предательства, измены и крови.

Вторая пощечина была не менее увесистой. Перстень на пальце Дюка рассек губу Бертрана. Он хотел выругаться, но лишь плотнее сжал губы и стер струйку крови. Увидев кровь сына, Дюк испугался. Он выскочил вон из кабинета, крича:

— Вызовите доктора!.. Доктора!

Когда дверь за ним захлопнулась, Бертран бросился к массивному столу отца. Ящики оказались не запертыми. Понадобилось всего несколько секунд, чтобы просмотреть их содержимое. Ничего интересного там не оказалось. Бертран собирался уже броситься к сейфу, встроенному в стенку, когда его взгляд наткнулся на небольшую книжицу в кожаном переплете. Он пролистал ее. Записи отца были сделаны карандашом. Бертран быстро сунул ее в карман костюма и закрыл все ящики.

Артур Дюк, запыхавшись, вбежал в кабинет.

— Черт знает что! Всех уволю!

Он подошел к сыну. Бертран прикрыл лицо рукой. Дюк убрал его руку, посмотрел на рану.

— Сейчас приедет врач.

— Уже все прошло. Это мелочь. Бывало и хуже. — Бертран попытался улыбнуться. — Не надо было вызывать врача. Я сейчас поеду домой. Стаканчик коньяка все вылечит.

— У меня есть здесь.

— Не надо, отец.

Старый Дюк улыбнулся.

— Хорошо, езжай. Забудем этот разговор. Ты мой сын, ты должен меня понять.

Бертран уехал.

Глаза Дюка вновь приобрели цвет стали. Его ум, не знавший и минуты покоя, обдумывал все случившееся. Бертран слишком много знает. Надо поторопить события. Он набрал номер телефона Жерара.

— Слушай, Жерар, появились новые обстоятельства. Откладывать встречу с нашими партнерами больше нет возможности. Завтра же вылетай в Неаполь. Оттуда доберешься до Барии. Там состоится вторая встреча. Туда же придет посылка…

* * *

Садовник тети Луизы долго и недоверчиво смотрел на Алексея Каретникова.

— Так вы говорите, мсье, что в этом доме остановилась ваша сестра?

— Да. Ирина Каретникова. Будьте любезны, сообщите, что ее хочет видеть брат.

— Я это уже слышал, мсье. — Он еще раз окинул взглядом Алексея. — Что ж, проходите. Я провожу вас.

Через пять минут он очутился в объятиях Ирины.

— Алешка! Какими судьбами?! Как я рада, что ты приехал! Как ты меня нашел? Впрочем, это не главное. Важно, что ты здесь! Как я рада!

— Осторожнее, сестричка, задушишь!

Ирина отстранилась от него. Еще раз оглядела.

— Ну ты и франт!

— Мне не идет парижская мода?

— Ну что ты!

Остальные наблюдали за этой встречей со стороны.

— А ее брат ничего, — промурлыкала Жюли.

— Да ну тебя! — Пьер со странным чувством глядел на эту встречу.

Он обернулся к тете Луизе. Она смогла разглядеть в его глазах удивление.

— Мы поговорим об этом потом… Ну что вы держите гостя в дверях?! Проходите в дом.

— Простите, мадам. Это — мой брат Алексей.

Когда все были представлены и устроились в гостиной, Ирина вновь обратила внимание на брата.

— Ты когда приехал? Где остановился?

— В Марсель — вчера. В Париже я заглянул в галерею, как раз на следующий день после вашего отъезда. Управляющий мне все рассказал. Здесь я остановился в гостинице. Вы не будете против, — Алексей обратился к хозяйке дома, — если я заберу Ирину на один денек? Нам надо о многом поговорить.

Ирина взглянула на Пьера. Этот взгляд заставил Луизу улыбнуться, а Жюли задуматься.

— Конечно, нет.

— Прошу меня извинить, но я вынужден вас оставить. Приятно было познакомиться. — Пьер встал.

Алексей и Ирина тоже поднялись. Пьер ушел к себе в комнату.

Десять минут спустя Каретниковы уехали.

Луиза поднялась к Пьеру. Он сидел за столом. Перед ним лежала толстая тетрадь. На столе были разбросаны старые газетные вырезки и письма.

— Что скажешь? — Луиза Обиньи опустилась в кресло напротив стола.

На ней был вязаный джемпер и джинсы, которые ей очень шли. По дому она предпочитала ходить в этой одежде. Такой наряд ее молодил, она знала об этом.

— Слишком много всего… И ничего конкретного. Неужели это ОНА?

Пьер достал сигареты.

— Открой окно. — Тетя Луиза взяла сигарету, прикурила и отдала зажигалку Пьеру. — В этом нет сомнений.

— Но…

— Если ты хочешь меня об этом спросить, то я не смогу тебе объяснить. Все есть в этих бумагах.

— Она его дочь? — За секунду до ответа он знал правду.

— Да.

Пьер задумался.

— Все это странно, не правда ли, тетя?

— Более чем. Когда я узнала, что ее выставку организовал Дюк, я была удивлена. Ее отец, Петр Каретников, имеет непосредственное отношение к пребыванию Жерара в плену. Дюк, видимо, об этом знает. Он принимал участие в освобождении Жерара. Но он никогда ничего не делает без умысла. За всем этим что-то кроется. После возвращения Жерар много говорил о Каретникове. Проходит время, и Дюк организует приезд Ирины Каретниковой. Зачем? Чтобы оказать твоему отцу услугу. А что потребует этот старый лис взамен? Как бы ни были благопристойны его просьбы, в них всегда есть что-то грязное. В этом, Пьер, можешь мне верить.

— Но я не понимаю…

— У тебя с Ириной роман? — Вдруг прямо спросила Луиза.

Пьер опешил.

— Да… Он может стать чем-то большим…

— Вот этого я и боюсь. Не будет ли все это на руку Дюку?

— О чем ты говоришь?!

— Если ты близко сойдешься с Ириной, станешь вхож в семью Каретниковых. В каком звании ее отец?

— Генерал в отставке.

— Вот видишь. Через тебя и Жерара Дюк будет иметь косвенный доступ к русскому генералу. Знаешь, когда я была молода, в парижских газетах одно время обсуждалась какая-то грязная история с военными. Что-то с испытаниями на Моруа. Газеты связывали с этой историей имя Артура Дюка. И спецслужбы разведки. Через месяц об этом уже никто и не говорил. Но где гарантии, что это не повториться? И кто скажет, где там правда, а где ложь? Теперь подумай, мой мальчик, и свяжи все это в один узелок. Занятное дельце получится.

— Дюк мог все спланировать?! — Ужаснулся Пьер.

— Утверждать нельзя. Нет фактов. Дюк великолепный психолог. Ирина симпатичная девушка. Вы оба молоды. Тут и без знаний психологии можно предположить очень многое.

— Но отец… Неужели он ни о чем не догадывается?

— Наверное, он все-таки что-то знает. Его позицию трудно представить. Но почему он тебе не рассказал все сам, вот вопрос.

— Как-то он обмолвился, что мой прадед был офицером русского флота.

— Узнаю Жерара. Он ко всему подходит издалека. — Луиза поднялась. — У тебя есть время обо всем подумать. А твои отношения с Ириной… Что тут поделаешь? Вы молоды…

— А как же Ирина?

— Когда сочтешь нужным, расскажешь ей все сам. Она сейчас не догадывается, что стала ключевой фигурой в игре Дюка. Но не было бы поздно.

— Если Дюк причинит боль моему отцу, он за все ответит! — Зло сказал Пьер.

И Ирине, подумала Луиза. Она улыбнулась.

— Это слишком по-детски. — И ушла.

Пьер принялся читать. Он уже знал о судьбе своего прадеда Клода Декапье. Жизнь этого человека, шагнувшая с пожелтевших страниц воспоминаний его деда поразила Пьера. А ведь дед помнил своего отца не очень хорошо. Лишь со слов матери.

В одном из писем отца, когда он находился во Вьетнаме, были такие строчки:

«…дорогая, природа Вьетнама не располагает к серьезным размышлениям. Дожди и джунгли являют собой какое-то безумство стихии. Если во мне есть силы это понимать, значит, со мною еще все в порядке… Судьба свела меня здесь с одним русским военным. Очень милый человек, умный собеседник. Он принял самое живое участие в моем деле…» В другом письме Жерар писал так: «Не знаю, дойдет ли до тебя это письмо, но Петр обещал отправить в посольство Франции в Москве. Оттуда его уже легко будет переправить по адресу…»

Отец писал о Петре Каретникове. Пьер читал страницу за страницей. Прошлое впивалось в его сознание, и он уже по иному смотрел на настоящее. Ах, как был прав отец! Стоит читать этот архив, еще как стоит!..

Глава 19

Россия. Санкт-Петербург. 1997 год, осень.

Два дня Петр Николаевич отдыхал. Проблема Алексея была почти решена. Все что можно — сделано. Сергей успокоился, и это отрадно. Ситуация с фирмой Алексея высветила в Сергее такие качества, о которых Петр Николаевич и не догадывался. Одно успокаивало: вся резкость, а иногда и жестокость Сергея была направлена на защиту чести фамилии. Каретников с радостным удивлением обнаружил в своих сыновьях крепость родственных уз. Значит, не зря потрачено время, которое он с таким трудом выделял для занятий с сыновьями, когда они были еще мальчишками.

От Ирины новостей не было. Петр Николаевич списывал её молчание на возможную занятость.

Он не раз задавался вопросом: какой она вернется из Парижа?

Хорошо, что Алексей будет рядом с ней.

Визит Крестова оказался неожиданностью. Вот уж кого не чаял увидеть у себя дома Каретников. Удивление быстро сменилось тревогой. Крестов по пустякам беспокоить не будет.

Александр Михайлович по-хозяйски осмотрел квартиру Каретникова. Задержался возле книг. Обратил внимание на фотографии.

— Извини, что не предупредил о визите. Времени в обрез, а дело не терпит отлагательства. О чае не беспокойся, я уже отобедал. Мальчики мои на улице ждут. Я их сюда не приглашал. Незачем нам, старикам, свои дела при молодых обсуждать.

Петр Николаевич развел руками.

— Раз так, присаживайся.

— Твоя дочь в Париже?

К чему Крестову интересоваться, где его дочь? Странный вопрос.

— Да. У нее там выставка. Кстати, Алексей тоже там.

Александр Михайлович достал сигареты. Повертел их в руках, но прикуривать не стал.

— Выставку Ирины организовал банк «Дюк». Так? А ты знаешь, что один французский военный, он сейчас в отставке, является владельцем приличного пакета акций этого банка? Француз знаком нам обоим. Не делай удивленного лица, Петр Николаевич. Я говорю о Декапье.

— Что в этом плохого? Я рад за Жерара. Его жизнь налажена. Чего не скажешь о нашей, не так ли, Михалыч?

Они засмеялись. Как никто, знали эти люди положение военных в современной жизни России.

— Ну, нам с тобою тоже грех жаловаться. Не в этом дело. Видишь ли, несколько лет назад владелец этого банка, Артур Дюк, провернул на Балканах не вполне понятную нам аферу. — Это «нам» насторожило Каретникова. — А теперь твоя дочь при его поддержке выставляет свои картины в Париже. Странно все это. И к тому же Декапье оказался поблизости.

— Куда ты клонишь?

— Я думаю, нет ли у Дюка видов на тебя?

— На меня?! С чего бы?

— Ну, не на тебя конкретно, а на твою дочь. Оказав ей услугу, он может потребовать что-то взамен.

— Это слишком. Спору нет, твои люди великолепно осведомлены. Но это предположение выходит за рамки! Что бы там ни было у Дюка на уме, смею тебя уверить, он сильно просчитается, если сделает ставку на меня или Ирину.

Каретников заметно нервничал. Крестов внимательно следил за его лицом.

— Ну, нет, так нет. — Он улыбнулся. — Все это лишь домыслы. Работа такая…

Визит Крестова испортил настроение. Прошло две недели, как уехала Ирина. А его люди уже все знают. Мало того, они строят какие-то предположения! Молодцы, ничего не скажешь. Конечно, все может оказаться простым совпадением. Дюк, Декапье, Ирина… А если нет? Если Крестов прав? Да, есть над чем додумать.

* * *

Сергей Каретников собирался уже уходить, когда тишину его кабинета нарушила трель телефонного звонка. Он сделал знак секретарше, тут же появившейся в дверях, чтобы не беспокоилась, и сам снял трубку. Голос показался знакомым.

— Извините, Сергей Петрович, что побеспокоили вас в конце рабочего дня. У нас с вами состоялась на днях занимательная беседа. Так вот, спешу сообщить вам, что вы оказались правы.

— Отлично. Надеюсь, теперь следует ожидать газетной статьи?

— Не торопитесь. Дело вот в чем. Когда вы передали нам материалы об одном человеке, мы посчитали, что с ними вы передали нам право на некоторые действия. И мы кое-что предприняли. Однако возникло маленькое затруднение. Мы не можем найти Федорова. Вы не могли бы поделиться с нами информацией по данному вопросу?

— В тех бумагах, что я вам передал, указан его домашний адрес, а также адрес его новой фирмы.

— Знаю, знаю. Но его нет в городе.

— Вот тут я вам ничем не могу помочь.

— Ну что ж, извините. Наши люди займутся человеком, с которым он встречался в «Лукоморье». Кстати, из суда мы отозвали иск. Но вот насчет статьи придется подождать. Вас это устроит?

— Устроит.

Сергей положил трубку. Засунул руки в карманы брюк и уставился в окно. Спешить куда-то расхотелось.

Если Федоров подался в бега, это лишний раз доказывает его причастность к этой грязной истории. Вот натура человека! И чего ему надо было?! Так ведь нет, самолюбие и тщеславие покоя не давали. Чего добился? Да еще и в бега подался.

Человек, разговаривающий с Сергеем по телефону, хитрил. Он прекрасно знал, где Федоров. Сотрудник банка оказался слишком уж трусливым малым.

Когда люди, охраняющие интересы «Евростроя», заявились к нему домой, этот бедолага рассказал все, что знал. Используя полученную информацию, не трудно было предположить, где сейчас находится Федоров. Звонок Сергею был простой проверкой.

В иерархической лестнице организации «Евростроя» любая информация подвергалась всесторонней проверке, с использованием различных методов, включая шантаж. В этой гигантской пирамиде, в основу которой входили сотрудники разных ведомств, всему было свое место.

Официально «Еврострой» занимался строительными работами. Строились различные объекты в пригороде, в том числе и фешенебельные особняки.

Люди, создавшие «Еврострой» не были новаторами в таком деле. Давно известно, что в фундамент любой финансовой империи закладываются капиталы, далекие по своему возникновению от легальных источников дохода. «Еврострой» не являлся исключением. Но однажды его руководство решило — все, хватит, никаких больше афер! Пришло время легализовать дела и методы. Кто-то из верхушки посчитал, что это будет, пусть и медленно, но выгодно, плюс перспектива на будущее. И он оказался прав. Но большинство в совете директоров еще мыслило категориями начала девяностых годов. Поэтому и был сохранен отдел, занимающийся охраной интересов «Евростроя» не только услугами юристов, но и силовыми методами.

Под желтый взгляд раскосых глаз руководителя этого отдела попал Олег Федоров. И это было сравнимо с попаданием под асфальтовый каток.

Сергей рассказал о звонке отцу. Петр Николаевич не удивился такому положению дел. В свою очередь он рассказал сыну о визите Крестова. Сергей отмахнулся от тревог отца.

— Алешка Ирку в обиду не даст.

— Но если Крестов прав…

— Брось, отец! Сколько лет прошло, думаешь, этот Декапье все еще помнит тебя?

Отец ничего не ответил.

О Федорове они вообще не думали.

Но его судьба их заинтересовала, если бы они знали о том, что день назад Федоров улетел в Марсель. И что именно в Марселе сейчас находятся Ирина и Алексей. Тем более, у них вызвал бы любопытство тот факт, что вслед за Федоровым в Марсель последовали три человека, чьи личные дела хранились под грифом «секретно» в тайных архивах «Евростроя».

Петр Николаевич изъявил желание повидать внуков.

— Я их утром оставлю у тебя. — Сергей собрался уходить. — А вечером заберу.

— Не беспокойся. Если Марина захочет, то сможет переночевать у меня. Места хватит. Пусть отдохнет от тебя.

— Когда все это кончится, обязательно возьму отпуск и съезжу с ней куда подальше.

— За рубеж?

— Нет. Чего мы не видели в Европе? У нас тоже есть, на что посмотреть.

Сын уехал. Каретников выкурил сигарету на кухне. Потом прошел в свой кабинет. Усевшись за стол, он несколько минут пытался сосредоточить свое внимание на подготовке материала по теме лекций.

— Жизнь полна сюрпризов, не правда ли, Жерар?..

Петр Николаевич вздрогнул от звука собственного голоса. Протер глаза. О чем это он задумался? Привидится же такое… Онемевшими пальцами размял сигарету. Так, значит Балканы…

* * *

После Югославского кризиса, возникшего осенью 1998 года вокруг ситуации в Косове, произойдет еще одно событие, которое заставит мир посмотреть на эту проблему несколько иначе. Ни Крестов, ни Каретников в 1997 году не могли предвидеть такое.

После операции «Буря в пустыне», ответа американцев в 1990 году на оккупацию Ираком Кувейта, международные силы создадут экономическую блокаду Ирака. ООН направит своих экспертов в Багдад. Американцы с пристальным вниманием будут следить за работой экспертов, используя любую возможность для обвинения Ирака в несодействии работе комиссии ООН. Экономика Ирака будет терпеть крах на глазах всего мирового сообщества. А США будут искать любой повод для демонстрации своей военной мощи. 17 декабря 1998 года, в обход Совета безопасности ООН, американские силы, при непосредственной поддержке Англии, нанесут массированный удар ракетами класса «Томагавк» по Ираку. Произойдет беспрецедентный акт насилия. Президент США, стоя на грани импичмента, чтобы разрядить ситуацию противостояния между собой и парламентом, посчитает необходимым отвлечь внимание от собственной персоны методом создания международного скандала, что окажется неожиданным для многих стран, членов ООН. Россия, Франция и Китай выступят за немедленное прекращение огня. Они заявят, что такие действия нарушают международные права и нормы. Но американцы прекратят бомбовые удары по Ираку лишь перед мусульманским праздником Рамадан, то есть в воскресенье, 20 декабря 1998 года.

За всей этой шумихой останется незамеченным событие, которое изменит отношение к проблеме в Косове. 19 декабря будут подписаны документы, ведущие к двустороннему договору о военно-техническом союзе между Россией и Югославией, что явится итогом огромнейшей работы таких людей, как Крестов и Каретников, и многих других, для которых союз славянских стран стал не просто навязчивой идеей, а жизненной необходимостью.

Достаточно серьезная попытка закрыть доступ силам НАТО в Югославию.

Но в международной дипломатии существует множество вводных, которые можно с некоторой точностью предполагать, но предусмотреть с большей вероятностью невозможно.

Косовские албанцы в начале 1999 года потребуют провозгласить Косово независимой территорией. На попытки Югославской армии остановить выступления косовских албанцев, которые будут действовать в режиме банд-формирований и террора, ООН ответит политическими санкциями против Югославии. Россия будет вынуждена согласиться с этим. Договор, к которому стремились Россия и Югославия, станет лишь простой формальностью.

Международные посредники будут выступать за переговоры между сербами и косовскими албанцами…

Нетрудно предположить, что эти переговоры ничего не дадут. Сербы никогда не пойдут на нарушение целостности Югославии. А дальше все развернется по уже знакомому сценарию. Скорее всего, в обход Совета Безопасности, НАТО начнет бомбардировку Югославии. Произойдет прямое вмешательство во внутренние дела суверенной страны…

* * *

Открыв дверь квартиры, Игорь сразу бросился к телефону.

— Там кухня… там ванна… там спальня…

— Немного рановато, вы не находите?

Игорь смутился.

— Конечно…

— Какие планы у похитителя? — Спросила Ольга.

— Мне надо позвонить, потом съездить в редакцию, перейти с вами на «ты», а потом…

— У тебя всегда все расписано?

— Не всегда. Но сегодня такой день… Кстати, я еще зол на тебя за прошлое воскресение.

— Раз так, — девушка прошла на кухню, — думаю, чашка кофе будет достойным извинением. Надеюсь, кофе у тебя найдется?

— Конечно. — Он замер. — Где-то там должно быть.

Он быстро набрал код Ташкента и номер телефона матери.

— Да, — голос Ирины Сергеевны был как всегда ясен и чист.

— Ма, привет!

— Игорь?! Здравствуй! Боже, ты так давно не звонил. Что-то случилось?

— Я получил твое письмо.

Ирина Сергеевна промолчала.

— Ты меня слышишь, мама?

— Слышу.

— Почему ты мне никогда не говорила об этом?

— А зачем? — Голос Ирины Сергеевны дрогнул. — Раньше тебе это ничего бы не дало. А теперь…

— А теперь что? — Перебил мать Игорь. — Теперь выясняется, что у меня уйма родственников! Как ты могла?!

— Не кричи на меня! Ты подумал о том, каково было мне?! — Она попыталась успокоиться. — К тому же, я тебе никогда не лгала.

— Ты просто ничего не говорила!

— Не говорила, — согласилась Ирина Сергеевна, — и никогда бы не сказала, если бы не одно обстоятельство. Это старая история… Моя мама, твоя бабушка, всего раз попыталась, и ничего не вышло… Мы начали новую жизнь, в которой прошлое становилось тайным, ненужным, опасным. Не тебе нас судить за это!

— Прости… Что же теперь изменилось?

— У тебя появились возможности, о которых мы и мечтать не могли. Я собиралась рассказать тебе обо всем раньше, и ты бы все узнал еще лет десять назад. Но я сказала себе — не спеши! Я оказалась права. События в Узбекистане и в России заставляли тогда думать о другом. — Она перевела дыхание. — Время перемен. Китайцы врагам желали, чтобы их дети жили во времена перемен. Ты понимаешь, что это значит? Ты не смог бы найти опору. Иллюзии терзали бы твою душу. Теперь ты готов к этому.

— Все могло быть по-другому!

— Как — «по-другому»?! Сменить судьбу, — не значить, идти к чему-то другому, готовому и цельному! Нет. Мы сами создаем это другое. Сейчас ты готов к принятию решения независимо! В твоей жизни есть определенная стабильность. Тебе, только тебе делать выбор!

— А что хочешь ты?

— Что может хотеть мать для сына?!

Ирина Сергеевна оборвала разговор. Игорь был расстроен, зол. Позвонить еще раз матери? Досада на нее быстро улетучилась, ему стало жаль. Тоска зашевелилась в груди. Он решил, что как только позволят текущие дела, сразу поедет в Ташкент.

Таким Ольга его и застала — сидящим перед телефоном с не очень радостным видом. Она подала ему кофе.

— Спасибо, — машинально сказал Игорь и тут же вернулся в реальность.

Он попробовал кофе.

— Превосходно… Как тебе удалось сотворить такое?

— Секрет.

— Мне нравится, когда в женщине есть секрет. — Он подумал о маме и улыбнулся. «Ах, мама, мама, ты всегда была полна сюрпризов». — Теперь еще один звонок, потом в редакцию, и…

— Что?

— Гулять!

— Звони. — Она потрепала его по волосам. — Я посмотрю твои книги, можно?

Он кивнул и набрал номер редакции.

— Галина? Это я… Да, в городе. Только приехал, — солгал он. — Не беспокойся, статья готова, завезу через час… Хорошо, через полчаса… Когда? Хорошо, я приеду, и мы все обсудим. — Он положил трубку и посмотрел на Ольгу. — Знаешь, мне хочется тебя обнять. Я, конечно, понимаю, что это звучит несколько несуразно, но…

Она подошла к нему, опустилась на колени, взяла его за руки и посмотрела в глаза.

— Так в чем же дело?…

— Теперь ты знаешь, где спальня.

— Да, это было довольно забавно, и… мне этого не забыть.

Ольга улыбнулась. Игорь подхватил ее на руки и отнес в ванную.

— Никуда не уходи. Я скоро приеду. Если за стеною раздастся звон битой посуды, милицию не вызывай. На звонки не отвечай, а в остальном… хозяйничай, как умеешь.

В редакции Игорь появился через полтора часа. Он боялся, что если еще задержится рядом с Ольгой хотя бы минут на пять, то в редакцию приедет никак не раньше завтрашнего дня.

Галина Дмитриевна встретила Игоря в своем кабинете. Она окинула его придирчивым взглядом, и улыбка, которая вот-вот должна была появиться на ее губах, как некое прощение, так и не появилась.

— Ты изменился за эти дни, — сухо заметила она и жестом пригласила сесть.

— Неужели? — Игорь положил перед ней статью. — Вот статья, которую ты так ждала. Надеюсь, я не опоздал?

Галина просмотрела первый лист, потом резко отодвинула ее от себя и уставилась на Игоря.

— Где ты пропадал?

— Не важно.

— И все же?

— Галочка, да какое это имеет значение?

Галина Дмитриевна встала, прошлась по кабинету до дверей, закрыла их и, повернувшись к Игорю, вновь спросила:

— Где ты пропадал? — На этот раз в ее вопросе звучали нотки рыдания. На глазах вот-вот появятся слезы. — Я тебя спрашиваю, где ты был? И что за неделя, взятая за свой счет по поводу каких-то личных обстоятельств? Почему ты так внезапно куда-то исчез?

— Я… женюсь! — Выпалил он и закрыл на миг глаза, чтобы не видеть реакции Галины Дмитриевны.

В кабинете повисло молчание. За тем раздался стук каблучков, и Галина оказалась на своем месте, за столом главного редактора.

— Завтра намечен ужин в мэрии с президентом компании «Мир вина» господином Соловым. Приглашены очень многие журналисты, бизнесмены, и, конечно, там будет сам мэр. На этом ужине я покажу твою статью господину Солову.

«Солов?!» — Фамилия всколыхнула память Игоря.

— Что с тобой?

— Я приглашен?

— Конечно. — Глаза Галины засветились. — Впрочем, тебя, наверное, не пустит невеста. — Колко заметила Галина.

— Это моя проблема. Значит, завтра. В котором часу?

— В 18.30. Встретимся у мэрии.

— Ужин устраивает мэр?

— Открытие представительства — событие не рядовое. А через два года выборы мэра, так что, думай сам.

— Понятно, значит… до завтра.

Вечером Игорь с Ольгой пошли в ресторан. Они сидели за крайним столиком у окна. Сделав заказ, Игорь закурил и приготовился к самому важному разговору, как он думал, в своей жизни. Ольга его опередила.

— Я сегодня провела замечательный день.

— Знаешь что, — Игорь одним глотком выпил вино, — выходи за меня замуж!

Брови Ольги изогнулись в удивлении.

— Ты делаешь мне предложение?!

— Если хочешь, я могу встать на колени, но…

— Перестань. — Ольга засмеялась. — Нас могут услышать!

— Мне плевать!

— Ты меня совсем не знаешь! Ни кто я, ни чем я занимаюсь.

— Не важно. Но если тебя это так волнует, то я готов спросить: чем ты занимаешься?

— Я художник-ювелир.

— Отлично, теперь ты выйдешь за меня?

— Ты несносен! — Ольга подняла бокал. — Я стану твоей женой, только потом пеняй на себя!

— Боже, как страшно! — Шутливо воскликнул Игорь, потом понизил голос, — завтра днем подадим заявление в ЗАГС.

— А вечером?

— Вечером, — Игорь стал серьезен, — вечером мне надо быть на ужине в мэрии.

— Боже, — в тон ему ответила Ольга, — я выхожу замуж за крутого бизнесмена? Или ты профсоюзный лидер? А может, ты из мафии?!

— Нет. Я журналист. Хочешь, я напишу тебе статью с объяснением в любви?

— Это конечно романтично, но на что мы будем жить, писатель?

— Ты прагматик, мне это нравится. Не беспокойся, семью я смогу обеспечить. Журналист я довольно хороший, даже как-то умудрился бестселлер написать.

— Да ну?!

— А ты как думала? Такой я тебя устраиваю?

— Игорек, — глаза Ольги сощурились, тон стал серьезен. — Ты меня любой устраиваешь. Но ты должен кое-что знать обо мне. Я в Питере всего два месяца, отец купил мне здесь квартиру, помог открыть свою мастерскую…

— Видимо, будущий тесть обладает большими связями, либо большим капиталом.

— И то, и другое. Я хочу сказать, что все, чего добился отец — это его. И я никаким образом не хочу на это претендовать. Нам придется рассчитывать только на самих себя.

— Меня это устраивает. Тебе не надо так беспокоиться по этому поводу.

— Это еще не все. Мой отец тоже будет завтра на ужине в мэрии. Кстати, там и познакомитесь.

— Но как…

— Отец ведет какие-то дела с одним английским банком. Последние четыре года я прожила в Англии, в Саутенд-он-Си. С банком этого городка и связан мой отец. Этот банк, в свою очередь, как-то связан с французской компанией «Мир вина». Этим и объясняется присутствие отца завтра на ужине. Я тоже там буду.

— Вот те на! — Только и смог сказать Игорь. — А говорят, не верь в судьбу!

— Ты тоже так думаешь? Поразительно. Я сегодня утром спешила к отцу, а встретила тебя… Судьба?

Официант подал заказ.

— Поговорим об этом лет через десять. Сейчас давай ужинать. Я проголодался, а на ночь мне нужны силы, что ты на это скажешь?

— Скажу, что я тоже чертовски голодна, и что предстоящей ночью у меня вряд ли найдется время даже для одного бутерброда.

— Надеюсь, все же время для одной чашки кофе мы найдем!

— Не знаю, не знаю…

…Он посмотрел на часы. Пять утра. Осторожно убрал волосы с лица Ольги, прикоснулся губами к ее лбу и поднялся с кровати.

На кухне заварил себе крепкого чаю и уставился в окно. Свет ночных реклам резал глаза.

Игорь закурил.

Любой случай непредсказуем. Он ломает любое предопределение или же подтверждает его. Уничтожая одно, создает другое. Случайная встреча в метро чуть больше недели назад, письмо матери и вновь случайная встреча…

Все так ломано, сумбурно. В жизни не бывает иначе. Нет гладких дорог.

Случай помог ему сделать предложение женщине, которую он не знал, но жаждал всей силой души своей…

Случай помог выбрать. И выбор, какой бы он ни был, взваливает на плечи груз ответственности.

Ах, мама, мама! Какая ноша свалилась с твоих плеч, когда ты решилась написать правду. Ты освободила себя.

А у меня все наоборот, думал Игорь.

Личная свобода, уничтожающая даже почву для лицемерия и ханжества, возведена в степень личной ответственности. И ответственность эта не инициируется кем-то другим, а идет из самой глубины души. Ответственность за свой следующий шаг, за свой выбор, за свое решение… в конце концов, за эту красивую спящую женщину!

Только бы не дать сомнениям ослабить дух. Как плесень и сырость съедают сталь клинка, так сомнения превращают в прах любую мечту. Мечта тускнеет от сомнений, покрывается трещинами недоверия.

Каждый ход конечен. В понимании этого кроется узкая тропа к удаче.

— О чем задумался?

Игорь вздрогнул. Ольга, в одной рубашке, босиком, стояла в дверях кухни.

— Я думал, ты спишь. Хочешь кофе?

— Лучше чаю.

Он затушил сигарету, налил чай и подал ей. Ольга попробовала.

— Горячий… — Она поставила чашку на стол.

— Не будем ждать, когда он остынет. — Игорь обнял ее.

— Безумец, у тебя завтра важный день… — Слабо сопротивлялась она.

— Ничего, вся жизнь впереди…

Глава 20

Франция, Париж, Марсель.

Италия, Барии.

Югославия.

1997 год, осень.

Бертран не мог заснуть. Рана на губе уже не ныла. Сон все не шел. Он еще раз перелистал записную книжку отца. Даты, имена, названия городов, цифры. От всего этого можно было свихнуться. Что все это значит?

На одной странице Бертран наткнулся на запись: порт Барии, Италия. Рядом стояло имя: Жерар Декапье. Чуть ниже адрес — 3 набережная, дом 2, Бошович.

Бертран заказал на утро по телефону билет до Неаполя, решив во всем разобраться сам. Остаток ночи он провел в сборах.

В семь утра Бертран был в аэропорту. В восемь дверь его квартиры тихонечко открылась. Два человека осторожно проникли в дом. Убедившись, что никого нет, они начали методичный осмотр всех вещей. Когда один из них нашел записную книжку, они прекратили осмотр и удалились.

Еще через час Артур Дюк просматривал каждую страницу в своей записной книжке. Не хватало страниц 42—43. Они были вырваны.

Дюк сощурил глаза, припоминая что-то. Потом захлопнул книжицу и зло уставился в окно. Бертран знает адрес в Барии. Идиот! Но ничего изменить невозможно. Жерар, наверное, уже в самолете. Дай бог, чтобы они не встретились! А может… они в одном самолете! От этой мысли волосы зашевелились на голове Дюка.

* * *

Алексей все рассказал Ирине о Федорове. Она долго молчала, потом, взглянув в глаза брата, спросила с горечью:

— Почему?

На этот простой вопрос Алексей ответить не мог.

— И этот человек говорил о любви. Как он мог, Алексей, как мог?! Я-то дура, верила его словам… Подонок!

— Теперь ты все знаешь.

— Да. Не очень приятно.

Она замолчала. На набережной становилось прохладно. Алексей накинул на плечи сестры пиджак. Они сидели и смотрели, как диск солнца тонет в заливе. Все уже было рассказано и обговорено. Ирина первым делом узнала о сыне. Потом поинтересовалась здоровьем отца. Алексей рассказал ей несколько забавных случаев, приключившихся с Валеркой в доме деда. Когда он говорил, ее глаза увлажнились. Она начала учащенно дышать. А потом прервала брата:

— Это правда? Нет, это точно так? Как это мило! Если бы ты знал, как я скучаю по нему.

Зажглись фонари… Они еще долго сидели на уютной скамеечке, и ночной бриз обдувал их зябкой прохладой. Уходить не хотелось…

Под утро Алексей проводил Ирину до дома тети Луизы. В гостиной горел свет.

Ворота открыл сам Пьер. Пока шли до дома, он сообщил, что хотел бы поговорить с обоими об очень важном для него деле. Пройдя в гостиную, они застали там Луизу. Когда все расселись, Пьер распорядился на счет кофе и обратился к Ирине:

— Я хотел поговорить о наших родителях. На первый взгляд это может показаться странным. Но уверяю вас, тема касается всех здесь присутствующих.

Ирина посмотрела на Луизу Обиньи. Та улыбнулась ей. Алексей поудобнее устроился в кресле и приготовился к долгому разговору.

— Пьер, с твоим отцом я виделась всего два раза.

— Я говорю о НАШИХ родителях. Вернее, о наших отцах. Как тебе известно, мой отец всю жизнь был военным. — После секундной паузы добавил: — Военным летчиком. Сейчас он в отставке. Как, впрочем, и твой. Очень много одинакового в их судьбах. Оба — летчики. Оба — в отставке. Но есть еще одно совпадение. Скажи мне, Ирина, твой отец был во Вьетнаме?

— Я не могу ответить точно. — Она посмотрела на Алексея. — В нашей семье не заходили разговоры на эту тему.

— Наш отец был во Вьетнаме. — Алексей стряхнул пепел. — Ирина не знает об этом. Но мне и Сергею, старшему брату, он часто рассказывал о своих полетах. Помню, мы были совсем еще мальчишками, и нам доставляло огромное удовольствие слушать его рассказы. Про самолеты, про небо и звезды. Наш отец — великолепный рассказчик. Все это нам, пацанам, казалось таким ярким и красочным, если вы понимаете, о чем я. Когда пришла пора Сергею служить в армии, он рассказал нам о Вьетнаме. Он был там военным советником.

Ирина удивленно смотрела на брата. Она думала об отце. Вот он, значить, какой…

Пьер прервал молчание.

— Мой отец тоже был во Вьетнаме. Семь месяцев. В плену. — Тетя Луиза протянула Пьеру папку. Он перелистал листы. — Это архив моей семьи. После возвращения из Вьетнама, отец по памяти восстановил почти каждый день пребывания там. Эти записи пополнили архив с газетными вырезками тех лет. Для освобождения отца была организована целая компания на страницах газет. Организовал ее Артур Дюк. Он же, если верить записям отца, заставил наших дипломатов заняться этой проблемой на международном уровне. Но это еще не все. Отец пишет об одном русском, который проявил участие к его судьбе. Он очень хорошо отзывается об этом человеке, сожалея о том, что не может лично поблагодарить его. — Пьер перевел дух. — И лишь один раз он называет полностью имя и звание этого человека. Майор авиации, Петр Николаевич Каретников. — Пьер присел возле Ирины. Взял ее руку и поцеловал.

— Мой отец не имеет возможности поблагодарить сам, лично, твоего отца. Поэтому ты прими мою благодарность.

Ирина погладила его по волосам. Алексей, напряженный до самой последней секунды, улыбнулся. Горничная подала кофе. Все заговорили сразу и одновременно.

— Вот ведь как бывает…

— Ирина, надо позвонить отцу, все ему рассказать!

— Да, я думаю, он будет рад весточке от Жерара Декапье.

— Какой счастливый случай…

При этих словах Луиза Обиньи поперхнулась. Она закашляла, отставила в сторону чашку с кофе, вытерла губы платком и обвела всех серьезных взглядом.

— Должна сказать вам еще кое-что. По-моему, здесь и не пахнет случаем. Приезд и выставку Ирины организовал Дюк. Это не просто совпадение. Этим он оказал услугу Жерару. Приезд в Париж дочери русского военного, это намного больше, чем Жерар мог ожидать.

Ее слова заставили всех призадуматься.

— Артур Дюк не тот человек, чтобы делать что-то просто так, без выгоды для себя. Думаю, Жерару придется оказать Дюку ответную услугу. Этого требует простая любезность и приличие. И услуга эта может обернуться бедой.

* * *

Бертран быстро нашел дом по указанному адресу в Бари. На это ушло не более пятнадцати минут. Таксист попался толковый, хоть и слишком говорливый. Весь путь он только и делал, что болтал о разных пустяках.

Бертран позвонил. Дверь открыл пожилой мужчина. По воспаленным глазам Бертран догадался — мужчина мается бессонницей.

— Извините, что побеспокоил вас. Разрешите войти? — Выпалил Бертран на одном дыхании, по-французски, не подумав о том, смогут ли его понять.

Мужчина понял.

— С кем имею честь?

— Бертран Дюк.

— Дюк?! — Удивился мужчина. — Проходите.

Он тщательно запер за вошедшим Бертраном дверь, проводил его в большую комнату с видом на море.

— Дюк… Уж не сын ли Артура Дюка?

— Да.

На мужчине был махровый халат, на два размера больше. Он скрадывал тучную фигуру хозяина. Бертран сразу обратил внимание на этот халат и почему-то подумал о том, что если ему предложат в этом доме что-то выпить или съесть, то он откажется.

Хозяин указал на кресло, потом налил себе кофе и вопросительно посмотрел на гостя. Бертран, отказываясь, покачал головой.

— Ну-у, молодой человек… — Мужчина тяжело опустился в кресло. — Позвольте узнать цель вашего визита.

— Вы Бошович? — Спросил Бертран.

Мужчина кивнул. Возникла пауза. Бертран не знал, о чем вести разговор. Затея с поездкой сюда вдруг показалась ему несусветной глупостью. Его желание все узнать лопнуло, как мыльный пузырь.

Но Бошович сам начал разговор.

— Полагаю, ваш отец ввел вас в курс дела. И ваш визит подтверждает мое предположение о том, что мсье Дюк решил пойти мне навстречу?

— В общем, вы правы. Правда, отец не посвящал меня в подробности. Он просто просил меня проконтролировать ситуацию.

— Понятно. Что ж, я не возражаю. Сегодня состоится встреча с посредником вашего отца. Вы желаете присутствовать?

— Не откажусь.

— Вот и отлично. Может, все-таки выпьете чашечку кофе?

Через два часа, в течение которых Бошович приводил себя в порядок, а Бертран лихорадочно соображал, что же делать, в дверь раздался звонок. Бошович открыл. На пороге стоял Декапье. Они поздоровались как старые приятели. Когда Бошович проводил Жерара в комнату, тот испытал нечто вроде шока.

— Бертран?! — Вот уж кого он не ожидал здесь увидеть. — Ты что здесь делаешь?

— Мсье Декапье, я вам после все объясню.

— Ну что ж, мсье генерал, вои и произошла наша вторая встреча. — Бошович принес из кухни бутылку шампанского. — Надеюсь, теперь вы располагаете большими правами, чем при первой нашей встрече.

— Да, но…

— Мсье Декапье, как я понял, представляет интересы моего отца. Не могли бы вы подробнее объяснить мне суть дела, — спросил Бертран.

— Уважаемый генерал, — Бошович открыл бутылку, — Бертран Дюк прибыл по поручению своего отца. Чтобы проконтролировать наши переговоры.

На лице Жерара не трудно было прочесть изумление. Он вопросительно взглянул на Бертрана. Тот отвернулся. Жерар пожал плечами.

— То, что вы ожидаете, прибудет завтра утром. Вот здесь, — Жерар протянул конверт Бошовичу, — вы найдете дальнейшие указания.

Бошович вскрыл конверт. Быстро прочитал послание Дюка.

— Все, о чем он просит, будет сделано сегодня, до пяти вечера.

Через полчаса все трое покинули дом, условившись встретиться здесь же вечером. Бошович отправился выполнять требования Дюка. В послании указывался номер счета, на который следовало перевести деньги. Надо было также взять письменное подтверждение из банка и передать его Жерару. На все требовалось время.

Жерар и Бертран отправились в небольшой ресторанчик в пригороде Бари.

— Объясни мне, что ты здесь делаешь? Все сказанное тобой Бошовичу — чушь! — Сказал Жерар, когда они заняли столик.

— Вы правы. Я самолично приехал сюда. Мсье Бошовичу не следует знать об этом. А вам я скажу следующее: отец всегда использовал вас!

— Что ты имеешь ввиду?

— Вы помните Вьетнам? Это он все организовал! Вплоть до падения вашего самолета. Только то, что вы остались в живых, в его планы тогда не входило.

Жерар через стол схватил Бертрана за лацканы. Его пальцы побелели.

— Откуда ты это знаешь, мальчишка?!

— Уберите руки, я прошу вас, уберите! Не привлекайте внимания. И не волнуйтесь так. Поверьте мне, отец всегда вас обманывал. Мне удалось прочитать кое-какие его записи. Да, да. И не смотрите так удивленно. Как бы не был мой отец умен и жесток, он все же сентиментален. Он ведет дневник. Может, надеется опубликовать мемуары? Не знаю. Там такая грязь… Там черным по белому написано обо всей той истории. Отец тогда обманул заказчиков. Товар к ним не пришел…

— Какой товар?

— Кокаин. — Бертран перешел на шепот. — Ваш самолет должен был упасть. Это было частью аферы. И отца по большему счету не интересовала ваша судьба.

— Но ведь именно он вытащил нас оттуда!

— А что ему оставалось делать? Дать заказчикам добраться до вас и узнать, что вы и слышать не слыхивали о товаре? Отец не так глуп. В записях он даже пишет о том, что у него была идея о ликвидации всех причастных к этому делу. И, надо сказать, он до сих пор жалеет, что не сделал этого.

Жерар побледнел. У него не было оснований не доверять этому молодому человеку. Но все рассказанное им заставляет по-новому взглянуть на то, что было, и на то, что есть.

— Я поговорю с ним. — Холодная угроза зазвенела в голосе Жерара. Никогда Бертран не видел его в таком состоянии. — Почему ты раньше об этом не говорил?

Вопрос задан. Надо отвечать. Бертран покраснел, но твердо взглянул в глаза Декапье.

— Он мой отец.

Жерар долго смотрел в его лицо. Потом его взгляд потеплел. Он кивнул.

Бертран без интереса вонзил вилку в кусок рыбы.

— Что нам теперь делать? — Спросил он.

— Ничего. Пусть все идет так, как есть. Это касается лишь меня и Артура.

— А что у вас с Бошовичем?

Жерар посмотрел в окно. В ресторанчике народу было немного. Полдень. Самое жаркое время дня. И хоть уже осень, люди по привычке в это время не появляются на улицах.

— Откровенность за откровенность, — настаивал Бертран. — Я хочу все знать…

* * *

Такси подъехало к гостинице. Алексей расплатился и открыл дверь. Тут его взгляд привлекла другая машина. Она отъезжала, и Алексей даже не сообразил, что же именно привлекло его внимание. Может, человек в салоне машины? Он показался настолько знакомым, что Алексей в первую секунду хотел попросить водителя такси следовать за этой машиной. Но передумал.

Он поспешил к входу, не замечая, что за этой машиной отъехала другая. В ней находилась троица русских туристов.

Алексей поднялся к себе в номер. Позвонил в Париж. Потом завалился спать. Последней мыслью перед сном был человек в машине. Он до странности напоминал… Федорова.

Вечером в доме Луизы Обиньи собрались все. Решено было отправиться в какой-нибудь ночной клуб. Луиза Обиньи сказала, что у нее в приятелях есть хозяин такого клуба. Она дозвонилась до него. Жена хозяина клуба была постоянной клиенткой салона Обиньи, и потому хозяин не мог ей отказать. Он заверил Луизу, что все будет в лучшем виде.

Сама Луиза осталась дома. Мари тоже. Остальные в назначенный час прибыли в клуб. На протяжении всего вечера Ирина была окружена вниманием Пьера. Кроме нее он больше никого не замечал.

Алексею одному пришлось взять на себя заботу сразу о двух дамах.

Мишель и Жюли были разные, как день и ночь. Контрастность характеров женщин создавала яркую палитру настроений, искусно поддержанную разными и веселыми байками Алексея.

Жюли забыла ссору с Бертраном и теперь упивалась вниманием и любезностью Алексея. Она пустила в ход все свое обаяние, чтобы получить от Алексея то, что теперь невозможно было взять у Бертрана. Ее самолюбие не позволяло ей увидеть, что Алексею намного приятнее было бы оказаться наедине с Мишель. Мишель это чувствовала, но выпускать цепкие коготки женской обольстительности не спешила, понимая, что второго поражения Жюли не вынесет и опять сорвется.

Она мило улыбалась, глядя на прыть Жюли. Когда же она обращала эту улыбку на Алексея, тот млел, не зная, куда деваться от напористости Жюли.

Далеко за полночь Пьер и Ирина покинули клуб. Они отправились бродить по ночному Марселю. Оба прекрасно понимали, что их маршрут закончится в мастерской Пьера. И оба с нетерпением этого ожидали, но не спешили, растягивая удовольствие от общения друг с другом…

Алексей в очередной раз удалился к стойке бара за коктейлем.

Жюли, выбрав момент, безапелляционно заявила Мишель:

— Милочка, не пора ли тебе домой?

Мишель расхохоталась.

— Я не вижу причин для смеха!

Мишель ничего ей не ответила. Направляясь к выходу, она поймала удивленный взгляд Алексея. Махнула рукой.

— Я вас буду ждать дома. Приезжайте, как только сможете.

Она поцеловала его в щеку и ушла. Алексей недоуменно посмотрел ей вслед. Затем вернулся к Жюли.

— Что случилось с Мишель?

— Она почувствовала себя нехорошо. Может, выпила больше, чем следовало… Вас расстроил ее уход?

— Но… нет, не очень.

Жюли плотоядно улыбнулась. Слова замерли на устах Алексея. Она нагнулась к нему. Ее губы легонько коснулись губ Алексея. Два поцелуя меньше чем за одну минуту, от двух женщин, это уж слишком. Такого успеха он еще не знал. Алексею стало жарко. Он одним глотком осушил свой бокал. Ему показалось мало. Требовалось что-нибудь покрепче.

Через час, оба достаточно хмельные, они поймали такси и отправились в гостиницу к Алексею.

Портье с удивлением смотрел на парочку. Много он повидал в жизни. Клиенты были разные. Французы, итальянцы, иногда останавливались и американцы. Немало за последние пять лет побывало и русских. Он всегда поражался умению русских пить. Не то, чтобы французы тоже не напивались. Нет, конечно. Но только русские, возвращаясь откуда-нибудь во хмелю, всегда брали в номер еще пару бутылок спиртного. И мадам они разных тоже водили, что заставляло более тщательно убирать номера поутру. Но этот русский, сразу видать, не простого поля ягода. И женщина с ним, глаз не отвести…

* * *

Бошович передал письменное подтверждение Декапье. Жерар мельком взглянул на бумагу, сверил номера счетов.

— На этом наше знакомство заканчивается.

— Меня это очень огорчает. Когда вы намерены уехать?

— Сразу после погрузки.

Бошович кивнул.

— А молодой Дюк?

Бертран спал в спальне Бошовича, утомленный событиями последних двух дней. Ссора с Жюли, скандал с отцом, — плохо сказались на его психике. Под вечер он свалился и уснул.

— Не знаю. Я не вправе за него решать. Но думаю, он тоже не задержится.

Жерар был не прав. Узнав утром, что Бошович лично будет сопровождать груз на западное побережье Адриатического моря в Черногорский порт Бар, Бертран выразил желание проделать этот путь вместе с ним.

На удивление Жерара таким решением, он ответил:

— У меня есть на то причины.

— Хорошо, я буду ждать тебя здесь.

— Это не обязательно, мсье Декапье. Вы слишком добры, но не стоит.

Жерар понял, на что намекает Бертран.

— Твой отец никуда не денется от разговора со мной. Я дождусь тебя. Эта отсрочка ничего не значит. Ждал тридцать лет, подожду еще немного. Будь в пути осторожен.

На следующий день небольшой итальянский сухогруз отбыл из Бари. Ему предстояло проделать путь по маршруту «Санта-Лучии». Разными были лишь пункты назначения, отстоявшие друг от друга на расстоянии чуть больше ста километров.

По прибытии в Бар все шло гладко. Они сумели отвести внимание таможни. Ночью груз был снят с борта корабля. Дальше «шилки» должны были следовать своим ходом. Они были замаскированы армейскими тентами и в сопровождении трех «джипов» отправились в горы Черногории.

За рулем одной из машин сидел сам Бошович. Рядом находился Бертран. Вся операция носила нелегальный характер. Так объяснил Бошович, и Бертран больше не задавал вопросов. Весь кортеж спешил в пригород города Печ в Косово. Шел дождь, делавший дорогу труднопроходимой.

Никто из них и предположить не мог, что Артур Дюк через подставных лиц информировал об их маршруте представителей военной организации мусульман в Албании. Их подпольный штаб находился в Шкодере. Эта организация поставила себя вне закона в Албании своей реакционностью и приверженностью к фундаментальному исламу. Официально министерство обороны страны не имело никаких связей с этими военными фанатиками. Оно лишь предполагало их существование как неизбежное явление в смуте последних лет. Так предполагают наличие сорняка в огороде. Мирные жители, те же мусульмане, тоже не хотели иметь что-либо общее с ними, понимая, что реакционный путь террора всегда ужасен.

Но Дюк шел на контакт с ними, предполагая в недалеком будущем увидеть кого-либо из руководителей этой организации в официальном правительстве Албании или, на худой конец, в независимом Косово… С сербов он деньги получил. Теперь следовало кое-что взять с мусульман. Поэтому путь установок не составлял никакой тайны для заинтересованных лиц со стороны Албании.

При пересечении административной границы, разделяющей Черногорию и край Косово, в пятнадцати километрах от речки Лим, мусульмане нанесли по кортежу удар силами двух отрядов общей численностью в двадцать пять человек. На прорыв границы и операцию захвата с переправкой груза в Албанию их руководством отводилось не более четырех часов.

Дюк, спланировавший этот коварный план, не учел — дважды снаряд в одну и ту же воронку не падает. Сербы помнили провал прошлой операции. Их отряд оказал усиленное сопротивление, умело организованное Бошовичем…

Дюк не раз думал об этой афере. Конечно, можно было просто продать «шилки» мусульманам. Они предлагали хорошую цену. Одну сербам, другую мусульманам. И это тоже было выгодно.

Но природное чувство авантюризма, доминирующее в существе Дюка над всем, даже над жаждой наживы, толкало его на неординарные поступки.

В его редкие приезды на свою ферму под Шато-Селен, любимым для него развлечением после дегустации вин было безобидное, на первый взгляд, занятие. Он бросал своре фермерских собак одну-единственную кость с мясом и с интересом наблюдал за собачьей возней. Его взгляд безошибочно определял лидера в драке, и он всячески подзадоривал его.

В такие минуты деревенские зеваки косились на него, ибо собаки иногда трепали друг друга до крови. Им было не понять, как от этого кошмара можно получать удовольствие. А Дюк получал. В такие мгновения он ощущал себя всесильным. Это чувство настолько завладевало им, что он уже ни одно дело не мыслил себе не только без выгоды, но и без удовлетворения своего извращенного разума и холодной души.

Ночной бой не был долгим. С первых секунд атаки Бошович (и откуда взялось в этом тучном и неуклюжем человеке столько резвости и силы?!) пригнул Бертрана к полу машины и велел не высовываться. Сам же выскочил из машины, и в руках его оказался АКСу. Нападавшие остановили кортеж взрывом гранаты, брошенной под колеса первой машины. Никто не пострадал. Но машина остановилась. Сербские бойцы тут же организовали оборону и открыли огонь.

Бертран зажал ужи. Он не испытывал страха. Но какой-то парализующий холод сковал его тело, не давая возможности поднять голову. Он слышал резкие, отрывистые выкрики Бошовича, что-то кричавшего своим людям на непонятном языке. Потом раздался грохот еще одной гранаты. Пламя лизнуло ночь и опало. Взорвалась одна из машин сербов. Бошович подбежал к «джипу», в котором находился Бертран. Он схватил его за шиворот и выволок на дорогу. Указав куда-то в темень, он крикнул:

— Уходи и спрячься! Когда все закончится, мои люди тебя найдут! Пошел! — Он толкнул Бертрана в спину.

Бертран бросился со всех ног в темноту. Но, не пробежав и пяти метров, споткнулся. Остро и горячо ударило в спину. Он упал в грязь, размытую дождем. И сразу раздался мощный взрыв. Земля дрогнула. Тело Бертрана взрывной волной отнесло еще метров на пять…

Еще в порту люди Бошовича установили взрывчатку на «шилки», предполагая в случае чего не отдавать их противнику. Когда в перестрелке погибла почти половина людей Бошовича, он приказал установить детонаторы. Человек, сделавший это, был тут же убит.

Когда несколько албанцев подобрались поближе, все взлетело на воздух.

Бошович был дважды ранен. Взрывной волной его отбросило в кювет, в густые ивовые заросли. Они смягчали падение и надежно укрыли Бошовича своими ветвями.

Бертран пришел в себя от сильного пинка под ребра. Кости хрустнули. Легкие обожгло. Он закричал и тут же задохнулся. Крик сошел на хрип.

— Не бейте меня, прошу вас, не бейте… — Сумел выговорить он.

Албанец склонился над ним.

— Француз?! — Спросил он с сильным акцентом.

— Да… француз.

— Какого черта ты здесь делаешь?

— Я… не знаю… Мне больно…

— У тебя есть документы?

Бертран попробовал шевельнуть рукой, но ничего не вышло.

— В кармане.

Албанец грубо залез в карман куртки Бертрана.

— Бертран Дюк?! — Удивился албанец и свистнул, подзывая к себе еще одного албанца.

Он переговорил с ним несколько минут. Второй албанец без интереса смотрел на раненого. Потом что-то сказал и пошел прочь. Оставшийся сплюнул.

— Ты нас не интересуешь… Мы потеряли девять человек. Установки взорваны. Что мы скажем командиру? — Его акцент резал слух Бертрана. — Ты сильно ранен. Не выживешь… У нас нет времени возиться с тобой. — И как приговор, добавил: — Ты был с сербами.

Он отвернулся от Бертрана, что-то сказал одному из своих людей и ушел.

К Бертрану подбежал боец, передернул затвор автомата и выстрелил в голову. Бертран даже не смог удивится происходящему. Все казалось ему абсурдным, невозможным.

Пуля размозжила череп, положив конец этому абсурду.

* * *

Звонок телефона прервал дрему Декапье. Вид моря был прекрасен, ветерок свеж, Жерара разморило. Но телефонная трель все испортила. Он взял трубку. Голос Бошовича он узнал не сразу, настолько он показался Жерару больным и слабым.

— Вам незачем больше задерживаться в Италии.

Бошович скупо рассказал о том, что произошло.

— Бедный мальчик, — только и смог сказать Жерар.

Бошович сообщил, что в ближайшее время отправит тело Бертрана во Францию.

— Это трудно, но мы сделаем. Вы сможете сообщить Дюку?

Жерар молчал. Смерть Бертрана была нелепой и ужасной. Этого не должно было случиться. Как он мог отпустить этого мальчика?!

— Вы что-то спросили?

— Я понимаю ваше состояние… Если хотите, я найду другую возможность сообщить мсье Дюку.

— Да, да… Найдите. Мне позже предстоит разговор с Дюком по другому поводу… и теперь я даже не знаю, стоит ли этот разговор вообще начинать.

— Ну вот, пожалуй, и все. Когда вы уезжаете?

— Сегодня вечером. Куда деть ключи от вашего дома?

— Оставьте их соседям… Прощайте, генерал.

* * *

Мишель была расстроена. Алексей не пришел. Пьер с Ириной тоже не явились ночевать. Луиза Обиньи с улыбкой смотрела на свою дочь, подозревая, какие ее одолевают мысли.

— Не волнуйся, дорогая. Все еще впереди.

— Что ты можешь знать, ма?! — Воскликнула Мишель. — Она бросается на каждого мужчину, который оказывается поблизости!

— Ее можно понять. Твоя сестра явилась причиной ее ссоры с Бертраном. Теперь Жюли наверстывает упущенное.

К завтраку явились Пьер и Ирина. Еще через час заявилась Жюли в сопровождении Алексея.

Они вошли в гостиную как чужие люди. Жюли выглядела уставшей. Она поздоровалась со всеми и, ни на кого не глядя, устроилась в кресле у окна.

Мишель метнула на нее злобный взгляд. Жюли на него не ответила. Через полчаса она ушла к себе в комнату.

Тетя Луиза играла в шахматы с Пьером. Ирина подсказывала ему, и он проигрывал. Луиза смеялась. Мари не было. После завтрака она отправилась в сад. Мишель просматривала утреннюю прессу. Вдруг она протянула Алексею газету.

— Посмотрите, это вас может заинтересовать

— Что там, Мишель? — Луиза отвлеклась от игры.

— Ничего. Просто статья про какого-то русского.

— Интересно. Алексей, про что там пишут? — Спросила Ирина.

Пока взгляд Алексея скользил по строчкам, его лицо становилось все бледнее.

— Это о Федорове!

— Что?! — Глаза Ирины округлились.

— Прочти сама. — Он передал сестре газету.

Все с интересом посмотрели на Ирину.

— Не может быть!

Газета выпала из ее рук на пол. Она посмотрела на брата. В статье, под небольшим снимком, на котором два жандарма стояли около трупа мужчины, говорилось о том, что вчера вечером в одном из портовых районов Марселя был обнаружен труп. Причиной смерти, как установил судмедэксперт, явилась асфиксия. Рядом с трупом жандармы обнаружили и удавку — обыкновенный шнурок от ботинка. По документам, мужчина русский. По факту убийства возбуждено уголовное дело. Убийца (убийцы?) не взяли денег. Их было немного в карманах пиджака убитого. Автор статьи делал вывод: — произошло «выяснение отношений между членами русской диаспоры Марселя, которая почти вся находится под контролем русской мафии». Автора не смутил тот факт, что убитый, судя по документам, был простым приезжим туристом из России.

— Тебя это расстроило? — Обратился Пьер к Ирине.

— Извините нас. — Ирина встала. — Но мне с братом надо срочно поговорить. Мы оставим вас ненадолго.

В саду не было ни души, и они могли спокойно обо всем поговорить

— Скажи мне, Алеша, что ты тут ни при чем. — Сестра глядела в его глаза.. — Ведь это не ты?

— Ты с ума сошла! Конечно, я здесь ни при чем! — После ночи с Жюли он не помнил о странном сходстве пассажира такси с Федоровым. — Я даже не знал, что он в Марселе!

Они вернулись в дом. Под вопросительными взглядами Луизы и Пьера, Алексею пришлось все объяснить. Когда он закончил, Ирина ожидала вопроса Пьера. Но он его не задал. Зато Мишель поинтересовалась:

— У тебя с ним что-то было?

— Мишель! — Луиза строго посмотрела на дочь.

— Нет. Мы были просто хорошими приятелями. — Ответила Ирина, глядя в окно.

Луиза более внимательно отнеслась к рассказу Алексея. Она спросила о мотивах, побудивших Федорова поступить так.

— Не знаю, — ответил Алексей.

Подробнее на все вопросы Луизы могли ответить трое русских, которые ночью улетели из Марселя. В руках одного из них был кейс, полностью забитый пятидесятидолларовыми купюрами… «Еврострой» вернул большую часть своих денег.

Спустя день, вечером, в Марсель приехал Жерар Декапье.

Он не хотел ехать к своей сестре, Луизе Обиньи.

Не хотел сообщать Жюли о смерти Бертрана.

Не хотел говорить с Дюком.

Но кто кроме него мог это сделать?

Луиза без особого восторга встретила брата. Жюли бросилась на шею к отцу.

— Папка, как я рада, что ты приехал!

Жерар печально смотрел на нее и гладил по голове.

Пьер сдержанно поздоровался с отцом, хотя ему тоже хотелось его обнять. Ирина представила Декапье своего брата.

Жерар пожал руку Алексею, про себя отметив, что сын еще больше напоминает Петра. Мишель он просто кивнул.

— Отец, мы все знаем, — сказал Пьер, когда прошли в гостиную.

До ужина оставалось еще полчаса, поэтому Луиза распорядилась подать вина.

— Что вы знаете? — Насторожился Жерар.

— Про Вьетнам, — ответила Ирина.

— Тем лучше. — Вздохнул старший Декапье. — Надеюсь, вы извините мое молчание по этому поводу. Слишком долго я ждал такой возможности. Хотел поблагодарить вашего отца. Но вышло так, что мою благодарность принимают его дети.

— Я сегодня же вечером позвоню домой, в Санкт-Петербург. Отец будет рад узнать, что у вас все хорошо.

Жерар с благодарностью взглянул на Алексея.

— Спасибо. Но дела у меня не совсем хороши.

— Что-то случилось, отец? — Пьер закурил и подал зажигалку Жюли.

— Да. Случилось. Жюли, дорогая… — Тон отца заставил дрогнуть руку Жюли. Огонек зажигалки дернулся. Она взглянула на отца. — Бертран … погиб.

На секунду воцарилось молчание. Затем Жюли закричала.

— Нет! Нет! Не хочу!

Все на миг оцепенели. Луиза и Мишель бросилась к Жюли. Она билась в истерике. В семье Декапье верили, что бы он не сказал. Не было необходимости переспрашивать и уточнять. Слова отца прозвучали для Жюли как безысходная неотвратимость, в которой нет лазейки, чтобы убежать и спрятаться от правды. Истерика кончилась внезапно. Жюли потеряла сознание. Ее отнесли в комнату. Луиза осталась с ней, сказав Жерару:

— Вечно ты так… Старый дурень.

Жерар рассказал все, что ему сообщил Бошович. Он не вдавался в подробности, умолчал и о собственной роли в этом деле. Не сказал и о последнем разговоре с Бертраном, обрисовавшем в новом свете события тридцатилетней давности. Все это он решил сохранить на дне своей души. С этих молодых людей хватит и смерти Бертрана.

— Пьер, я прошу тебя позвонить Артуру. Я не могу взять на себя эту обязанность. Понимаю, прошу об очень многом. Но…

— Хорошо. Когда?

— Прямо сейчас.

В дверях появилась Луиза.

— Ты объяснишь мне, что произошло?

— Конечно.

— Тетя Луиза, я могу воспользоваться телефоном в библиотеке? — Спросил Пьер.

— Конечно.

Пьер вышел. Жерар кратко повторил свой рассказ. Луиза подозрительно уставилась на него.

— Ты о многом не договариваешь. Видимо, у тебя есть причины на то. Кому звонит Пьер?

— Артуру.

Через пятнадцать минут Пьер вернулся.

— Ну что? — Спросила Луиза.

— Он все уже знает. Бедный мсье Дюк. С ним что-то случилось. У него погиб сын, а он такой спокойный…

— Нам надо ехать в Париж. — Жерар встал…

Они прощались с семейством Обиньи в аэропорту. Не было улыбок на лицах милых дочек Луизы. Они искренно сострадали Жюли. Жюли ничего не замечала. Она плохо понимала, что происходит. Лишь когда ее обняла Луиза, она расплакалась. Алексей поцеловал на прощание Мишель, что-то шепнул ей на ушко. Она улыбнулась, но сразу сделала серьезное лицо. Пьер тоже расцеловал сестер, обнял Луизу. Пришла очередь Жерара. Они долго с Луизой смотрели друг на друга. Потом обнялись. Луиза Обиньи подавила в себе рыдания. Мари подала матери платок. Объявили посадку…

Спустя тридцать минут самолет совершил посадку в аэропорту «Шарль де Голь» в Париже.

В вечер приезда в Марсель Жерара, Алексей позвонил домой.

Отец сразу спросил:

— Что с Ириной?

— Не волнуйся…

— Что значит «не волнуйся»?! Почему она не позвонила? Ни разу!

Алексею удалось успокоить отца. Он сообщил ему о Федорове.

— Вот, значит, какой конец в этой истории, — задумчиво сказал старший Каретников. — Ирина сильно расстроилась?

Алексей рассказал про Пьера.

— Что за Пьер? Фамилия у него есть? И куда ты смотрел?! Ты должен был приглядывать за ней…

— Фамилия у него есть. Занятная такая фамилия. Декапье… Что ты молчишь, отец?

Петр Николаевич собирался с мыслями. Вот ведь как жизнь повернула.

— Его отец шлет тебе привет. — Продолжил Алексей.

— Жерар?! Как он?

— Нормально.

— Ты разучился говорить? Что это за ответы в одно слово?!

Пришлось Алексею рассказать все про последние дни. Они условились, что Алексей еще раз перезвонит. На том простились.

* * *

В Париже Жерар тянул время, откладывая разговор с Дюком. После похорон Бертрана он решился.

Жюли оделась в траур, погрузилась в себя. Редактор газеты после разговора с Пьером дал ей еще неделю отпуска. Ирина больше времени стала проводить в галерее. Иногда она посещала офис Алексея. Каждый вечер ей звонил Пьер. Приближался день ее отъезда.

Дюк встретил Жерара молча. Не пожал руки. Разговор прошел на ровных тонах. Декапье полностью высказался по поводу Артура в связи с Вьетнамом.

Дюк смолчал.

Декапье высказал предположение о нечестной игре Дюка в последнем деле.

Дюк смолчал.

В конце концов, Жерар обвинил Артура в косвенной причастности Дюка к смерти Бертрана.

Дюк смолчал.

Жерар сказал, что больше знать не его желает, и вышел, громко хлопнув дверью.

Артур Дюк не пошевелился.

А через десять минут он сорвался. Метался по кабинету и все крушил на своем пути. На звон стекла и треск мебели в кабинет влетела секретарша. Он влепил ей оплеуху. Она убежала вся в слезах.

— Жерар! — Кричал Дюк. — Жерар, ты виноват! Ты втянул в это дело моего мальчика! Сволочь! Скотина! Лучше бы ты гнил во Вьетнаме! Жерар! Я не прощу тебя… Бертран… вернись!

Он вдруг остановился. На его глазах, никогда не знавших влаги, блеснули слезы. В бессильной злобе он поднял уцелевший стул и грохнул его об стол. Сделал два шага к окну. Ему стало невыносимо душно. Он дернул галстук, потом верхнюю пуговицу рубашки и упал. Его скрюченные пальцы ухватились за ворот, силясь расстегнуть эту проклятую пуговицу.

Через несколько минут, поразившись внезапно возникшей тишине, в кабинет заглянула секретарша.

Там царил хаос. Битое стекло щедро усыпало пол. Обломки стеллажей и полок из красного дерева валялись тут и там, создавая невиданную секретаршей картину разрухи.

Около перевёрнутого стола лежало тело Дюка. Секретарша бросилась вон.

В больнице врач констатировал у Артура Дюка инсульт. Частичное кровоизлияние в мозг навсегда парализовало Дюка. Отказала речь.

Невыносимые муки испытал его разум, когда осознал это…

* * *

Перед самым отлетом, уже в аэропорту, Ирина, простившись с Пьером и Алексеем, подошла к Жерару, поцеловала и сунула ему в руку небольшую записку. Пьер провожал ее взглядом до самого терминала. Они условились созвониться. В их отношениях еще оставались вопросы, на которые никогда не следует спешить с ответом.

Дома Жерар взглянул на записку Ирины. Там было всего лишь семь цифр и одно слово «отец». Декапье все понял. Узнать международный код Санкт-Петербурга было простым делом. Волнуясь, Жерар набрал номер телефона.

В Питерской квартире Петра Николаевича Каретникова, на Литейном, раздался телефонный звонок.

Каретников быстро снял трубку, надеясь, что это Ирина.

— Здравствуй, майор. — Прозвучало по-французски в трубке. Петр Николаевич затаил дыхание.

— Здравствуй, Жерар…

Им было, что сказать друг другу…

ЭПИЛОГ

Эпилог

Ташкент, 1997 год, осень.

Осень в Ташкенте — явление уникальное. Фактически она начинается не раньше середины октября. До этого момента городом владеет лето. Теплые дожди сменяются солнечными днями, пляжный сезон все длится и длится. Лишь пожелтелая листва напоминает о неизбежном.

В начале октября, как-то вечерком, когда на город совсем уж по летнему упал зной заходящего солнца, и жители Ташкента, в который раз оценили прелесть городских фонтанов, на террасе второго этажа ресторана «Заравшан» собралась небольшая компания.

От солнца террасу укрывали три разросшихся виноградных лозы. Переплетение сотен веточек, стеблей и листьев создавало ажурную пожелтелую сеть. При малейшем ветерке сеть эта наполняла террасу невнятным шепотом.

Среди компании выделялся пожилой мужчина в дорогом светлом костюме, в котором мужчине явно было жарковато, но снять его он не желал. На вид ему было лет шестьдесят. Темные очки, служившие защитой от ярких лучей, скрывали пристальный взгляд. На губах его иногда вырисовывалась нервная улыбка. Он был взволнован, и при каждом обращении к молодой женщине, сидевшей за столиком слева от него, то и дело переходил с русского на французский, чем вызывал у нее легкий и непринужденный смех.

Справа от мужчины располагалась дама бальзаковского возраста с непроницаемым лицом. Большие солнцезащитные очки придавали ей вид актрисы европейского кино конца шестидесятых годов. Она не обращала внимания на попытки мужчины пошутить, нервно теребила носовой платочек, которым время от времени прикасалась ко лбу.

— Мадам, не нервничайте, все будет хорошо. — Сказала Ольга по-английски, ибо по-русски Вик Дейн не понимала ни слова. — Игорь сейчас подойдет.

Петр Юрьевич наполнил фужеры холодным соком и предложил женщинам.

— Петр, а вдруг она нас не узнает? — Обратилась Вик к Солову.

— Конечно, не узнает. Мы же никогда не виделись.

— Ах, да. Прости. Я так разволновалась… Как ты думаешь, — через секунду вновь спросила Вик, — какая она?

— Что ты имеешь ввиду?

— Как она выглядит?

— Не знаю… Может, Ольга скажет нам. Ольга, вы не видели Ирину Сергеевну?

— Увы. Игорь решил устроить маме двойной сюрприз. Сейчас я в таком же положении, что и вы.

Вик Дейн протянула ей руку и сжала ладонь.

— Вам нечего опасаться. Будь у меня такая невестка, я бы все простила сыну… Петр, как я выгляжу, не слишком вызывающе?

— Перестань, Вик. Ты как всегда на высоте, — успокоил Солов.

Ольга слушала этих людей, и чувство легкой тревоги сменялось радостью ожидания встречи.

Игорь отговорил их от идеи сразу же из аэропорта ехать к маме. Он сказал, что лучше встретиться в таком месте, где бы они не чувствовали себя сковано. Проведя ночь, наполненную сомнениями и размышлениями, в гостинице «Узбекистан», находившуюся в центре города напротив большого сквера, они все были морально готовы к встрече. И все же…

Ольга не волновалась так с того самого ужина в мэрии Петербурга, когда Игорь познакомился с ее отцом.

А потом шеф Игоря, Галина Дмитриевна, представила его Петру Юрьевичу Солову, президенту компании «Мир вина».

Волнение в тот момент достигло критической точки.

Волновались все. Ольга, — оттого, что ее отец познакомился с ее будущим мужем.

Галина Дмитриевна, — оттого, что увидела Ольгу, и поняла, почему Игорь остановил на ней свой выбор. Ольга была ослепительна, и досада жгла душу Галины Дмитриевны.

Как только Ольга представила Игоря отцу, того тоже охватило волнение. Он не знал, как себя вести, и все время задавал Игорю какие-то ненужные вопросы. Потом обнял дочь, пожал Игорю руку и скрылся где-то в толпе.

Игорь, и так бывший на взводе, совсем переменился в лице, когда Галина Дмитриевна представила его Петру Юрьевичу.

Первоначально задуманный как трехминутный, их разговор продолжался около часа, из-за чего пришлось отложить разговор Солова с несколькими журналистами.

После разговора разволновался сам Солов, да так, что по ошибке назвал мэра другим именем. Конфуз тут же сгладила шутка какого-то верткого журналиста, и инцидент был исчерпан. Но ближайшее окружение Солова заметило волнение президента. В чем причина, кроме Солова и Игоря, никто не знал. А причина была, да еще и какая!

За полчаса разговора с Соловым, у Игоря перед глазами промелькнули большие фрагменты прошлого его семьи.

Из письма мамы он знал лишь, что у него должны быть родственники за границей. Его бабушка, Ольга Петровна Раженская, долгие годы жила во Франции, и в связи с этим в письме упоминалось имя отца Петра Юрьевича. С этого и начался разговор — с имени Юрия Солова. А дальше…

Дальше все поехало и завертелось с такой быстротой, что Игорь не успевал запоминать!

Через два дня, по просьбе Петра Юрьевича, из Англии прилетела Вик Дейн — дочь Сержа Раженского, оказавшегося единственным двоюродным братом Ирины Сергеевны, мамы Игоря. Серж сам прилететь не смог. В его возрасте, ему было за семьдесят, врачи категорически запрещали авиарейсы. А вот дочь его прилететь смогла. Что стало целым потрясением для Игоря. Когда ехали в аэропорт встречать Вик, он попросил остановить машину у цветочного магазина и купил самый большой букет роз.

Вик Дейн, председатель совета директоров «Саутенд Сити Банк», дама из света, судя по всему, приходилась ему сестрой. Такое не каждый день узнаешь.

Получив из рук незнакомого русского мужчины в аэропорту шикарный букет, Вик растерялась… Она непонимающе смотрела на улыбающегося Игоря, пока Солов не разъяснил ей, в чем дело.

От вида строгой английской дамы не осталось и следа! Вик улыбнулась, на глазах ее появились слезы. Она тут же прижала Игоря к себе.

— Я не знал, что у меня такая очаровательная сестра. — Перевел слова Игоря Петр Юрьевич.

— А он льстец, — Вик вытерла глаза. — И… он красив.

Добавила она и потрепала волосы Игоря, словно и не было между ними почти двадцатилетней разницы в возрасте.

Петр Юрьевич улыбался, глядя на них.

Через неделю сыграли свадьбу Игоря и Ольги.

Игорь появился ровно в шесть. Он вбежал на террасу, остановился у стойки бара, что-то заказал и поспешил к столику. Поцеловав руку Вик, он обнял Ольгу, кивнул Солову.

— Мама подъедет через полчаса. Я отправил за ней такси.

— Ты сказал ей, в чем дело? — Петр Юрьевич достал сигареты и предложил Вик.

— Нет… Только не надо волноваться! — Поспешил добавить он, видя, как дрожат руки Вик, и она никак не может прикурить.

Ольга перевела его слова.

— Ты просишь о невозможном! — Рассердилась Вик. — Петр, скажи ему, что нельзя быть спокойным в такую минуту… И посмотри, я не опалила волосы зажигалкой?

Когда Ирина Сергеевна вошла на террасу, Игорь встал из-за стола.

Она было одета в легкий сиреневый костюм, дополненный какой-то смешной летней шляпкой, которая очень ей шла.

— Здравствуй, милый. — Она поцеловала Игоря. — Так это и есть твой сюрприз? Я со вчерашнего дня не могу найти себе место, а ты даже не соизволил приехать ко мне…

— Мама, — перебил ее Игорь, — позволь познакомить тебя с Ольгой, моей женой.

Он подвел Ирину Сергеевну к столику. Ольга поднялась.

— Жену?! Боже, ты женился?.. Как это похоже на тебя! Ты всегда был несносным мальчишкой! — Она улыбнулась Ольге, после секундного размышления поцеловала ее. — Милая, тебе будет нелегко с ним, поверь мне!

Игорь засмеялся.

— А теперь… — И он подвел ее к вставшему Солову.

Пока Ирина Сергеевна знакомилась с Ольгой, Петр Юрьевич то снимал очки, то вновь их одевал. Вик заметила это, и ей стало легче.

Петр Юрьевич наклонился к руке Ирины Сергеевны и поцеловал. Она удивленно взглянула на Ольгу.

— Это ваш отец?

— Нет, — опередил Игоря Солов. — Но я был бы счастлив иметь русскую дочь. Петр Юрьевич Солов, — представился он.

Ноги Ирины Сергеевны подкосились. Она опустилась на стул.

— Бог мой! — Прошептала она, — Солов… Ваш отец…

Она быстро обернулась к сыну и взяла его за руку.

— Спасибо тебе, спасибо… Эта встреча… Это самое прекрасное, что я могла ожидать от тебя! А вы, — она вновь обратилась к Петру Юрьевичу, — вы… Как вы поживаете? Жив ли ваш отец? Я помню его, смутно, но помню… Боже, как давно это было!

— Мама, успокойся. — Игорь присел возле нее. — Не волнуйся. У нас много времени.

— Но как же, Игорь! Это же сын Юрия… — Она сложила ладони и покачала головой. — Сколько времени прошло… Вы похожи на отца.

— Благодарю вас, — смутился Солов.

— А теперь позволь, мама, познакомит тебя с твоей племянницей!

— Племянницей?! Не говори чепухи. У меня нет племянницы!

— Ошибаешься. — Игорь знаком попросил Вик подойти к Ирине Сергеевне. — Вот, мама, Вик Дейн, дочь Сержа Раженского.

Вик волновалась. Но она нашла в себе силы улыбнуться этой чудаковатой русской женщине.

— Я очень рада, — перевела слова Вик Ольга, — нашей встрече… Слишком долгий путь мы проделали друг к другу, чтобы высказать все словами… Позвольте, я вас обниму!

Две пожилых дамы обнялись и застыли на миг в объятиях друг друга. Потом расплакались как две молоденькие девчонки.

Затем были вопросы, ответы, воспоминания…

* * *

Они сидели на скамейке около станции метро «Площадь независимости», напротив большого темного здания бывшего КГБ. Кроны каштанов свисали над скамейкой, сумерки под листвой сгущали свою темноту и насыщенность. Игорь курил. Ольга облокотилась на спинку скамейки и наблюдала, как при каждой затяжке огонек сигареты освещает лицо мужа.

— Что теперь будет?

Она ухватилась за ветку каштана, которая слишком низко наклонилась над скамейкой.

— У них — не знаю. Но думаю, что лишь хорошее… А вот нас ждет поездка обратно в Питер.

— Так быстро? — Надула губки Ольга.

— Через неделю.

— Мне хватит этого времени.

— На что?

— Чтобы осмотреть город. Он красив. Здесь и восточное, и европейское…

— И корейское влияние тоже. А раньше были целые кварталы, в которых жили греки, немцы, евреи.

— Хм, город и сейчас красив. Что нам делать в Питере?

— Ну, если не считать, что нам там жить, работать, растить детей, которых пока нет, но я надеюсь, скоро будут…

— В тебе говорит романтик. И знаешь, он меня соблазнил… Но что дальше?

— Не знаю… Есть у меня одна идея. Твой отец познакомил меня на приеме в мэрии с очень интересным человеком. Бывший летчик, генерал в отставке. У него такое лицо… Не знаю, даже как сказать… Мне кажется, он многое пережил. Помнишь его, он был со своим сыном, директором какой-то финансовой компании? Я хочу написать о нем. К тому же он все время повторял одну странную фамилию.

— Какую?

— Декапье…

— Французская.

— Да. Но знаешь, когда Петр Юрьевич рассказывал мне о своем отце, тоже упомянул эту фамилию. Его отец, Юрий Солов, во время войны был как-то связан с семьей какого-то Франсуа Декапье. Это интересно, ты не находишь?

Спасибо за чтение

Вернуться к книге