Оскар: Тени замка Сель Алист

Глава I Новый знакомый.

Лесная тропа словно нарочно спряталась под толщей крепкого наста, но Оскар продолжал свой путь, все дальше уходя в чащу. Сухие деревья, как и положено старикам, громко скрипели с разных сторон. Их нескончаемое недовольство – то ли присутствием незнакомца, то ли отвратной погодой – нервировало рыцаря. Снег предательски перешел в наступление. Редкие снежинки, кружившиеся ранее, теперь превратились в непроглядную стену.

Солнце уже превратилось в багровое пятно и стремительно погружалось в пучину горизонта, когда Оскар вышел на лесную поляну. Яркий свет костра больно ударил по глазам. Пламя призывно манило своим теплом.

Возле огня сидел человек в потертой рясе. Капюшон полностью скрывал его лицо. С усердием хозяин поляны что-то помешивал в котле.

Поспешно оголив рапиру, рыцарь стал приближаться к незнакомцу. — Кто ты: призрак? Или человек? Назовись! — грозно воскликнул Оскар. — Я не враг тебе, странник! Подходи, раздели с нами тепло этого богоугодного пламени, — прозвучал спокойный, чуть хрипловатый голос из-под капюшона.

Осторожно приблизившись, рыцарь убрал рапиру и уставился на незнакомца. Одеждой ему служила старая ряса из грубой мешковины, вся в заплатках и подвязанная ссохшейся лошадиной гужиной. Огромный крест украшал его торс и держался на кованых веригах.

Поодаль от монаха неподвижно стоял голем. — Кто это — "мы"? — переспросил Оскар, настороженно оглядывая каменную фигуру. — Ну как же! Я и мой голем!

Только сейчас Оскар увидел за спиной бродяги двухметровую скульптуру, лишь отдаленно напоминающую человека. Она была слеплена из темной, мокрой от снега глины и обломков скал, ее черты расплывчаты, а глаза – просто углубления, наполненные мраком. — Я сразу и не приметил твоего друга, — усмехнулся Оскар. — Да голем отдыхает. Путешествуем вместе, несем слово церкви. — Так ты монах? — Да! — Не доводилось раньше встречать мне служителей культа с веригами. Ты больше на юродивого похож. — Наша церковь несет слово божье, но все мы грешны. Лишь цепи даруют нам его благодать, а чудеса творить без благодати в сердце невозможно, — монах постучал костяшками пальцев по веригам, и те глухо звякнули. — Так ты волшебник? — Колдуем помаленьку. — Почему лицо прячешь? Не гоже несущему слово божье скрываться за рваным капюшоном. — Что ж, изволь, сэр рыцарь, да только не обмякни со страху! — Что я, тебе девка на выданье? Показывай!

Монах взялся руками за края капюшона и медленно потянул их назад.

Железная маска скрывала лицо монаха от подбородка до самого лба. Маска выглядела изрядно поношенной: тонкие прорези для глаз и рта по краям уже покрылись ржавчиной, а с правой стороны виднелась глубокая вмятина. Оскар отметил про себя, что вмятина была оставлена не то вражеской дубиной со стальным набалдашником, не то обухом секиры. — Ну что? Так тебе спокойней? — спросил монах, и в прорезях для глаз мелькнул насмешливый блеск. — Пожалуй... — почти шепотом произнес Оскар. Ему доводилось раньше слышать про таких аскетов, но видеть – впервые.

— Куда путь держишь, сэр рыцарь? — поинтересовался монах, помешивая похлебку. — Я иду в Моринхэль, да только дорога плутает, сбился с тропы. — Дело нехитрое. Тропа уходит глубоко в лес, и если не знать наверняка, не грех и заплутать. Утром выведу тебя к тропе. — Благодарю, — кивнул Оскар.

Монах старательно помешивал похлебку, когда вдруг голем открыл глаза – два тусклых желтых огонька в глиняных впадинах – и начал двигаться ближе к костру тяжелой поступью. Земля слегка содрогнулась под его шагами. — Мне еще не доводилось видеть големов, — проговорил Оскар, не сводя глаз с движущейся глиняной громадины. — Да, чудесные создания. Верные друзья и незаменимые в битве.

Голем уставился на рыцаря и, не переставая, монотонно жевал пустое место, словно перемалывая воздух. — Монах усмехнулся. — Големы постоянно должны жевать. Иначе глина деревенеет, дух земли в них засыпает. Так я понимаю, что с ним все в порядке.

Луна, холодная и безразличная, осветила небосвод. Путники сидели у огня и вслушивались в ночные звуки леса. Где-то далеко, за лысой горой, истошно выли голодные волки. Их вой сливался с завыванием ветра в голых ветвях. Зима в этот год выдалась крайне суровой. Страшные метели господствовали над лесом, укрывая все снежным покровом.

— Зачем идешь в Моринхэль? — поинтересовался монах. — Там мой дом. Я там родился. Уж много зим миновало с того момента, как еще юнцом я покинул это место. — Хм... Теперь только его развалины встретят тебя. Все люди ушли. — Как же? От чего? Чума согнала всех с насиженных мест? — ужаснулся рыцарь. — Не-е-ет, — покачал головой монах. Его железная маска отразила язычок пламени. — В том замке, что на окраине стоит, поселился демон. Никто не уцелел. Город был обречен. И не только он... Горе тем, кто жил у подножия этих гор. Гномы из клана Камнедробителей, что копали свои норы под самой Лысой Горой – они первыми приняли удар. Злой дух, некромант, что призвал того демона, наслал на них страшное проклятье. Теперь их рудники полны не рудой, а немертвым шевелением. Их кузницы остыли, а песни смолкли, заглушенные стонами.

Рыцарь внимательно слушал рассказ нового знакомого. В голове образы руин Моринхэля переплетались с воспоминаниями из детства. Совсем еще ребенком был Оскар, когда друг его отца, рыцарь Рагус, впервые разрешил ему подержать в руках свой непередаваемо тяжелый меч, прокатил вокруг замка на крапчатом коне. Казалось, все это происходило даже не с ним, что все, что он помнил, – лишь сладкий сон, навеянный добрыми чарами.

Минуты сладких воспоминаний прервали горькие мысли. Как же такое возможно? Моринхэль, город его детства, город, который носил звание нерушимого, теперь превратился в нечестивое прибежище тьмы? Кто допустил, что святые земли теперь принадлежат этому отродью? И гномы... Он помнил крепких, бородатых мастеров, чьи изделия из стали славились на весь край. Теперь и они пали жертвой. Рыцаря охватило отчаянье и злоба. Его рука непроизвольно сжала рукоять рапиры.

Монах завершил свой рассказ и помешивал палкой угли под котлом. Голем замер, уставившись в ночь, его каменная челюсть все так же монотонно двигалась.

— Из какого ты аббатства? — поинтересовался Оскар, пытаясь отогнать мрачные мысли. — Мы держим путь из монастыря Мон-Сэн, что за северным протоком. — Мне не доводилось там бывать. — Место чудесное! И ныне – одно из немногих, где еще держатся против тьмы, ползущей с этих гор, — добавил монах, и в его голосе прозвучала неподдельная гордость, смешанная с усталостью.

Тишина повисла между ними, нарушаемая лишь потрескиванием костра, жующими движениями голема и далеким волчьим воем. Тепло огня, наконец, начало пробиваться сквозь доспехи Оскара, но холод в душе не отступал. Образ разрушенного Моринхэля и проклятых гномьих пещер стоял перед глазами. "Некромант..." — пронеслось в голове рыцаря. — "Демон в замке... Проклятые гномы..." Его путь домой обернулся дорогой в самое сердце кошмара. Но отступать было некуда. Моринхэль – его дом. И если он пал, то долг сына – узнать почему, а может быть... и отомстить. Оскар откинулся на свое походное свернутое одеяло, подложенное под спину. Глаза его тяжелели, но сон не шел. Он наблюдал, как монах, не снимая маски, черпал деревянной ложкой густую похлебку из котла и протягивал миску ему. Голем стоял как изваяние, лишь желтые огоньки его глаз мерцали в такт пламени."До утра... – подумал Оскар, принимая миску. – А утром – к руинам. И к горе. К Лысой Горе..."Теплая пища немного разогрела тело, но не душу. Ночь обещала быть долгой и тревожной, полной теней прошлого и призраков грядущих битв.

Глава Вторая: Пепел Памяти и Сердечный уголь.

Холод. Он впивался тысячами стальных игл сквозь стыки доспеха, пробирался под одежду, цеплялся за кожу. Оскар проснулся от этого всепроникающего ледяного укуса. Сон был тяжелым, беспокойным, полным обрывков кошмаров – рушащихся стен Моринхэля, беззвучных криков гномов, пустых глазниц железной маски. Он резко сел, сердце колотилось где-то в горле.

Костер угасал. Тлеющие угли едва светились под толстым слоем пепла, их жалкое тепло не могло противостоять морозу, сжимавшему поляну железными тисками. Воздух был неподвижен, тяжел и настолько холоден, что больно было дышать. Над поляной нависало низкое, пепельное небо, обещающее новый снег. Сухой снег хрустел под ним, когда Оскар огляделся.

Монаха не было.

Там, где сидел загадочный странник, виднелась лишь вмятина в снегу да пара глубоких следов, уходящих в сторону темного ельника. Голем стоял неподалеку, как и прежде – глиняная глыба, покрытая инеем. Его глаза-углубления были пусты, каменная челюсть замерла. Казалось, дух земли в нем действительно уснул без жвачного движения.

Тревога, острая и холодная, как клинок, кольнула Оскара. Куда ушел монах? Зачем? В этой ледяной пустыне исчезновение было дурным знаком. Его рука сама потянулась к рукояти рапиры. Он встал, стараясь не скрипеть латами слишком громко, и подошел к краю поляны, туда, куда вели следы. Лес стоял непроницаемой стеной, черные стволы сливались в сплошную мглу. Тишина была зловещей, лишь изредка ее разрывал треск замерзающей ветки где-то в чаще.

Оскар уже собрался было идти по следу, когда сзади раздался знакомый, чуть хрипловатый голос:

— Спишь чутко, сэр рыцарь. Хорошее качество для путника в этих краях.

Оскар резко обернулся. Монах стоял у самого края поляны с противоположной стороны, откуда Оскар его не видел. В его руках был ворох сухих веток и какой-то смолистый корень. На железной маске застыли капли талого снега.

— Где ты был? – спросил Оскар, не скрывая настороженности. Его пальцы все еще сжимали эфес.

— За дровишками, – просто ответил монах, проходя мимо рыцаря к кострищу. – Видишь, огонь почти погас. Зима нынче не шутит. Холод пробирает до костей, да?

Он бросил ветки на жалкие угольки и, не присаживаясь, протянул над ними руку в грубой рукавице. Что-то шепнул, слова затерялись в морозном воздухе. И вдруг – угли вспыхнули яростно, ярко-желтым пламенем, будто их облили маслом. Огонь с треском и шипением охватил сухие ветки, мгновенно разгораясь в жаркий, живой костер. Тепло ударило в лицо Оскару, контрастируя с ледяным воздухом.

— Вот так-то лучше, – удовлетворенно произнес монах, сбрасывая снег с рясы. – Не люблю, когда душа мерзнет. А тело и подавно.

Оскар наблюдал за ним, не отрываясь. Способ разжигания огня был слишком быстрым, слишком… неестественным. Ни кремня, ни трута – лишь жест и шепот. Волшебство? Или что-то иное? Подозрения, посеянные вчера, давали новые ростки.

— Ты говорил, выведешь меня на тропу к Моринхэлю, – напомнил Оскар, подходя ближе к огню. Жар был благодатен, но не мог прогнать внутренний холод, навеянный вчерашними вестями. – Пора выдвигаться, пока светлеет.

— Да, пора, – кивнул монах. Он достал из котла, висевшего на треноге над огнем, густую, дымящуюся похлебку и протянул миску Оскару. – Подкрепись. Путь не близкий, да и холод отнимает силы. – Он черпнул и себе. – А тропа… она тут рядом. Я знаю эти леса.

Оскар принял миску, тепло еды было обманчиво успокаивающим.

— Расскажи еще о Моринхэле, – попросил он, глядя в пламя, избегая взгляда пустых прорезей маски. – Как… как это случилось? Быстро ли пал город? Были ли… попытки сопротивления?

Монах медленно жевал, его маска скрывала любые эмоции.

— Быстро? Не скажу. Зло подкрадывалось исподволь, – его голос звучал ровно, как будто он читал по псалтырю. – Сперва пошли слухи. Странные болезни скота. Пропажи по ночам у окраин. Потом… потом тени стали гуще у подножия горы, где гномы копали. А потом пришел он. Некромант. И призвал своего господина в замок Сель Алист. – Монах произнес название замка с каким-то странным уважением, словно это было имя могущественного врага. – Городские стены не помогли. Не против такого. Люди… кто успел – бежали. Кто не успел… – Он махнул рукой, закончив мысль жестом. – Сопротивление? Были храбрецы. Горстка рыцарей, пара отчаянных горожан. Пыль на ветру.

Каждое слово било по Оскару, как молот. Он вспомнил высокие стены Моринхэля, казавшиеся в детстве неприступными. Вспомнил дядю Рагуса, учившего его держать меч. Пыль на ветру.

— А замок… Сель Алист, – Оскар намеренно повторил название, чтобы запомнить, – он всегда был пуст? Или…

— Старый, заброшенный. Стоял на скале, нависая над городом, как гриб-поганка, – ответил монах. – Место сильное. Темное. Идеальное для… такого гостя. – Он встал, отряхивая крошки с рясы. – Ну, что, сэр Оскар? Пора. Холод не ждет. Голем! Просыпайся!

Каменная глыба рядом с ними вздрогнула. В глазных впадинах вспыхнули тусклые желтые огоньки. Тяжелая челюсть с шумом, похожим на перемалывание щебня, начала свое монотонное движение. Земля содрогнулась под его первым шагом.

Монах легко сбил костер сапогом, засыпав угли снегом. Жар исчез мгновенно, словно его и не было. Ледяной воздух снова обрушился на них всей своей тяжестью.

— За мной, – коротко бросил монах и зашагал к краю поляны, туда, где гуще стояли ели. Голем тяжело заковылял следом.

Оскар посмотрел на пепелище, потом на удаляющиеся фигуры – странного монаха в железной маске и его глиняного стража. Вчерашние сомнения кристаллизовались в холодную уверенность: этот человек знал слишком много. Слишком легко говорил о гибели целого города. Слишком удобно появился на его пути. И этот огонь… разгоревшийся по велению руки.

"Церковь Вериг... Несет слово божье... Колдуем помаленьку..." – всплыли в памяти вчерашние слова монаха. Что это за слово такое, которое несут в компании голема? И что скрывает железная маска под ржавыми прорезями?

Но идти было некуда. Тропа к Моринхэлю, к руинам дома, к замку Сель Алист, где жил демон, – лежала только вперед. И пока этот загадочный монах вел его туда, Оскар должен был следовать. Но доверия не было. Была лишь настороженность, острая, как лед на ветвях, и решимость узнать правду, какой бы страшной она ни была.

Он поправил плащ, затянул потуже ремни доспеха, ощущая ледяное прикосновение металла к телу, и шагнул вслед за своими сомнительными спутниками в мрак хвойного леса. Навстречу холоду, руинам и тайне.

Холод был не просто погодой. Он был сущностью, враждебной и всепроникающей. Он выедал тепло из костей, скрипел в швах доспехов Оскара, превращая металл в ледяные кандалы, и выстилал лесную тропу хрустящим, колким настом, который резал ноги даже сквозь добрую кожу сапог. Воздух был густым, как ледяное молоко, каждый вдох обжигал легкие. Деревья, обледеневшие до самых верхушек, стояли как немые стражи царства Смерти, их ветви – хрупкие, застывшие когти – скрипели под тяжестью инея, словно стонали.

Монах шел впереди, его потертая ряса сливалась с серой мглой. Его фигура казалась невосприимчивой к холоду, движению плавным, почти скользящим. Голем ковылял следом, его глиняное тело покрылось толстой ледяной коркой, жующие движения челюсти стали медленными, скрежещущими. Каждый его шаг отдавался глухим ударом по промерзшей земле. Оскар шел последним, чувствуя, как холодный свинец наполняет его мышцы. Вчерашняя ярость сменилась ледяной апатией, подпитываемой жутким пейзажем и гнетущей тишиной. Лишь вой ветра в ледяных кронах нарушал мертвое безмолвие, далекий, похожий на плач заблудшей души.

Почему я помню только холод? – пронеслось в голове Оскара. Где же солнце на главной площади? Звон кузнечных молотов гномов? Смех детей? Воспоминания детства, такие яркие вчера у костра, сегодня казались блеклыми, почти чужими, словно их вымывал этот всепоглощающий мороз. Он машинально потер пальцами в перчатке небольшой, гладкий предмет, спрятанный под доспехом на груди – гномий «сердечный уголь». Небольшой кусочек антрацита, искусно ограненный в форме сердца, подаренный ему в детстве старым гномом-кузнецом Торгримом. «Держи его близко к сердцу, мальчик, – хрипел тогда Торгрим. – Настоящий уголь не только кует сталь, он греет душу в самую лютую стужу». Оскар сжимал камень, пытаясь высечь хоть искру тепла в заледеневшей груди. Физически он почти не грел, но сам факт его существования, связь с тем, теплым миром, был тонкой нитью, удерживающей его от полного отчаяния.

Внезапно монах остановился. Голем замер, его желтые глазницы уставились куда-то вправо от тропы.

— Что там? – хрипло спросил Оскар, с трудом разжимая закоченевшие губы. Его рука инстинктивно потянулась к рапире.

— Стоянка, – коротко бросил монах. Его маска была повернута в ту же сторону. – Гномья. Или то, что от нее осталось.

Они свернули с тропы, пробираясь сквозь заросли обледеневшего кустарника. Через несколько десятков шагов открылась небольшая поляна, вернее, то, что было поляной. Теперь это была ледяная могила.

Картина открылась во всей своей леденящей душе ужасности: Небольшой, наскоро сколоченный из обледеневших бревен навес. Под ним – остов мертвого костра, засыпанный снегом и покрытый толстым слоем прозрачного льда, словно застывшее время. Вокруг – фигуры. Шесть. Семь. Гномы.

Они не лежали. Они сидели или стояли, застывшие в последних мгновениях жизни, навеки вмурованные в лед. Один гном сидел у костра, склонившись над пустой кружкой, его борода превратилась в сосульку. Другой застыл в позе бегства, одна нога отведена назад, лицо, покрытое инеем, искажено немым криком. Третий стоял, опершись на огромный, занесенный снегом кузнечный молот, его могучие руки сжали рукоять, но сам он был неподвижен, как каменное изваяние. Их одежда – кожаные куртки, кольчуги – была покрыта слоем льда, лица и руки – синюшно-белые, обмороженные до черноты в некоторых местах. Глаза, если их можно было разглядеть сквозь ледяную корку, были широко открыты, полные ужаса, застывшего навеки. Вокруг валялись замерзшие предметы быта: перевернутый котел, обледеневшие куски хлеба, замерзшая лужа чего-то темного – возможно, эля.

Тишина. Не просто отсутствие звука, а глухая, давящая тишина могилы, усиленная сверкающим ледяным панцирем, сковавшим все вокруг. Даже ветер здесь стих, будто боялся нарушить этот жуткий покой.

Оскар подошел ближе, его сапоги скрипели на ледяной корке. Он смотрел на застывшего гнома с молотом. Торгрим? Нет, не он. Но мог бы быть. Любой из них мог бы быть тем, кто подарил ему «сердечный уголь». Жар кузниц, звонкие песни, запах горячего металла и пива – все это было погребено под этим вечным, мертвым холодом. Острая, как осколок льда, боль пронзила его грудь, смешавшись с яростью. Он сжал камень под доспехом так сильно, что острые грани впились в ладонь даже сквозь перчатку. Маленький огонек в кромешной тьме.

— Проклятие, – прошептал он, и его дыхание превратилось в белесый туман, тут же оседающий инеем на ледяной маске ближайшего гнома. – Оно... заморозило их заживо?

— Холод идет из Сель Алиста, – ответил монах. Он стоял чуть поодаль, наблюдая за Оскаром, а не за гномами. Его голос был ровным, но в нем слышалось некое... удовлетворение от подтверждения своих слов? – Он высасывает жизнь, тепло, саму надежду. Превращает все в ледяную пустыню. Эти... – он кивнул в сторону застывших фигур, – лишь первые цветы на могильном венке этих земель. Они пытались укрыться. Не успели.

Внезапно лед треснулся. Громко, как выстрел. Не у костра, а у того гнома, что застыл в позе бегства. Трещина прошла по его обледеневшей спине. Потом – еще одна. И еще. Ледяной панцирь начал осыпаться. Из трещин показалась синевато-белая, мертвая плоть. Застывшее лицо повернулось к ним. Мутные, покрытые инеем глаза медленно открылись, за ними не было мысли, только пустота и голод. Голова неестественно дернулась. Лед продолжал крошиться с его тела, обнажая скрюченные, обмороженные конечности. Он издал звук – не стон, а скрежет льда в горле. И сделал первый шаг. Неуклюжий, скованным, как будто суставы были заржавевшими, но быстрый. За ним треснул лед на другом гноме – том, что сидел у костра. Его замерзшая кружка упала и разбилась с ледяным звоном.

— Костлявые гости проснулись, – произнес монах, и в его голосе впервые прозвучало что-то кроме спокойствия – легкая насмешка? Предвкушение? – Не дай им коснуться тебя. Их прикосновение – смертельный холод.

Оскар уже выхватил рапиру. Лезвие блеснуло тускло в сером свете. Первый гном-нежить (ледяной вурдалак? упырь?) уже набрасывался, его синие когти, похожие на сосульки, тянулись к горлу рыцаря. Движения были рывковыми, механическими, но обманчиво стремительными в своей жуткой прямолинейности.

Оскар отшатнулся, ледяная крошка хрустнула под сапогом. Рапира сверкнула, нанеся глубокую рубящую рану в грудь нападавшего. Но не было крови. Только черная, как смола, вязкая жидкость, мгновенно замерзающая на морозе, и глухой стук стали по обмороженной, невероятно твердой плоти. Гном лишь дернулся от удара, но не остановился. Его ледяной коготь просвистел в сантиметре от забрала Оскара.

Второй гном, уже почти освободившийся ото льда, поднимался, его обмороженные пальцы сжимали занесенный снегом топорик. Третий, с молотом, начал шевелиться, лед на его плечах осыпался.

Оскар отбивался, его движения были скованны холодом и тяжестью доспехов. Каждый удар рапиры оставлял раны, но не останавливал нежить. Они были невосприимчивы к боли, а холод, казалось, делал их тела крепче стали. Один из когтей все же задел наплечник Оскара. Ледяное жжение пронзило плечо, словно вонзилась игла жидкого азота. Он вскрикнул от неожиданной боли.

— Держись, рыцарь! – раздался голос монаха. Он не бросился в бой, а стоял чуть в стороне, подняв руку. Его пальцы сложились в странный жест. Он что-то шептал – слова были неразборчивы, похожи на скрежет камней. Вдруг земля под ногами у нападавших на Оскара гномов вздыбилась. Мертвый, промерзший грунт взметнулся вверх, как волна, сбивая нежить с ног, обрушивая на них комья смерзшейся земли и льда. Один гном рухнул, запутавшись в своих одеждах, другой на мгновение потерял равновесие.

Этой передышки хватило Оскару. Он рванулся вперед, мимо опрокинутого гнома, к тому, что поднимался с топориком. Рапира, словно жало змеи, вонзилась в узкую прорезь между шлемом и наплечником, туда, где должна была быть шея. Лезвие встретило сопротивление, но все же пробило обмороженную плоть. Черная жидкость брызнула и замерзла на лезвии. Гном дернулся и затих, рухнув навзничь. Оскар выдернул рапиру, развернулся и с размаху разрубил череп первому нападавшему, который уже поднимался после земляного толчка. Череп треснул, как орех, черная масса внутри замерзла мгновенно.

Он тяжело дышал, пар клубился облаком. Холод в плече, куда попал коготь, пульсировал ледяной болью. Он оглянулся. Гном с молотом почти освободился ото льда, но монах снова жестикулировал. На этот раз с земли взметнулись толстые корни мертвых деревьев, словно каменные змеи, и оплели ноги нежити, сковывая ее движения. Голем стоял неподвижно, его желтые глаза наблюдали за схваткой.

— Добей его! – скомандовал монах, его голос звучал резко, без тени прежнего спокойствия. – Пока он скован!

Оскар, превозмогая боль и холод, шагнул к закованному в корни гному. Тот яростно дергался, издавая скрежещущие звуки, его ледяные глаза полыхали ненавистью. Рапира Оскара нанесла точный удар в глазницу. Тело дернулось в последний раз и замерло.

Тишина снова воцарилась на поляне, теперь нарушаемая только тяжелым дыханием Оскара и скрежетом жующей челюсти голема. Черные, замерзшие лужицы у тел нежити. Разрушенные ледяные саркофаги. И вечный, всепоглощающий холод.

Оскар повернулся к монаху. Боль и адреналин разожгли в нем гнев, растопив ледяную апатию.

— Твоя магия... – он выдохнул, указывая рапирой на вздыбленную землю и каменные корни. – Ты мог сделать это сразу! Почему ждал? Почему позволил им почти достать меня?! Или тебе нужно было посмотреть, как я умираю в агонии? – Его голос дрожал от ярости. Он почувствовал ледяное жжение в плече и сжал «сердечный уголь» под доспехом, пытаясь найти хоть каплю тепла в этой ледяной пустоши. Камень ответил едва уловимым, глухим теплом, как воспоминание о кузнечном горне.

Монах медленно опустил руку. Его железная маска была обращена к Оскару. В узких прорезях мелькнул все тот же нечитаемый блеск.

— Магия требует точности, сэр рыцарь, – ответил он, и его голос снова обрел прежнее спокойствие, но в нем теперь чувствовалась стальная нить. – И... наблюдения. Ты силен. Вынослив. Тебе хватило духа встретить ужас лицом к лицу. Это... ценно. – Он сделал паузу, его взгляд (если он был) скользнул по застывшим телам гномов, потом в сторону, сквозь редкие деревья, туда, где должна была быть долина Моринхэля. – А помощь? Ты жив. И теперь знаешь, с чем столкнешься дальше. Разве это не помощь?

Он шагнул вперед, мимо Оскара, к краю поляны. Голем тяжело заковылял за ним. Монах указал рукой вперед, сквозь просвет в обледеневших стволах.

— Смотри.

Оскар подошел, превозмогая боль в плече и ледяное недоверие к своему спутнику. Он посмотрел туда, куда указывал монах.

Лес резко обрывался. Внизу, в широкой долине, затянутой ледяной дымкой, лежал Моринхэль. Руины. Черные, обледеневшие остовы домов, торчащие из снежного савана, как сломанные кости. Засыпанные улицы. Обвалившиеся стены. Полная, всепоглощающая мертвенность. А над всем этим, на мрачной скале, нависая над погибшим городом, высился Сель Алист. Замок казался вырезанным из цельного куска ночи и льда. Его остроконечные башни впивались в низкое пепельное небо, стены были черными, мрачными, местами покрытыми синеватыми ледяными наплывами. От него, даже на таком расстоянии, веяло не просто холодом, а пустотой, отрицанием жизни. Он был источником этого вселенского мороза, этой смерти. Сердце тьмы.

Оскар замер. Детские воспоминания о шумном, теплом городе разбились вдребезги об эту ледяную реальность. Боль утраты была острее раны на плече. Он снова сжал «сердечный уголь». Торгрим... Отец... Рагус... Все погибло. Замерзло.

— Твой дом, сэр Оскар, – произнес монах. Его голос прозвучал тихо, но отчетливо в мертвой тишине. – И твоя дорога. – Он повернул железную маску к рыцарю. – Я вывел тебя сюда. Дальше путь лежит туда. – Он кивнул в сторону долины и черного замка. – Я могу проводить тебя до окраин. Но войти в город мертвых... это твой выбор. Твое испытание.

Оскар молчал, глядя на руины. Холод сковал не только тело, но и душу. Но глубоко внутри, там, где лежал гномий камень, теплилась крошечная искра. Искра ярости. Искра долга. Его дом.

Он глубоко вдохнул, и ледяной воздух обжег легкие. Он повернулся к монаху, его глаза, уставшие, но полные решимости, встретились с темными прорезями железной маски.

— Идем, – хрипло сказал Оскар. Он сделал шаг вперед, к обрыву, к долине, к ледяным руинам и черной громаде Сель Алиста. Шаг в самое сердце кошмара. За ним, не выражая ни одобрения, ни порицания, двинулись монах и его вечно жующий голем. Холод сомнения следовал за ними по пятам.