Осиротевшая Земля

Пролог I. Бессмертная душа

июнь — сентябрь 2122

Пандоре не спалось пятую ночь подряд. В тягучие часы затишья она ворочалась с боку на бок, держа веки закрытыми, тщетно пытаясь отыскать удобную позу, десятки раз заставляла себя думать о приятном. Но мышцы лица и глаз оставались напряжёнными, кости ныли, словно постель была вымощена булыжниками, разум будоражили непрошеные мысли — одна лихорадочней и назойливей другой. Лишь к утру сон посещал Пандору на полтора — два часа, давая измождённому разуму скудный отдых. Такого молодая женщина не замечала за собой уже давно — с начала своей работы на “Ньёрде” - в подводной лаборатории, куда её направили в двадцать пять лет, сразу после зачисления в штат корпорации “Наутилус”.

Первые недели были самыми тяжёлыми в её жизни: бедняжке казалось, что огромная масса воды непременно найдёт трещину и проломится сквозь стекло, металл и мицелиум, круша и сминая все вокруг — только потому, что Пандора здесь. Либо стену подводного комплекса протаранит какой-нибудь взбесившийся кашалот, либо советский военный корабль уронит поблизости глубинную бомбу, после чего спикер коммунистов, с трудом скрывая ядовитую ухмылку, заявит на весь мир, что инцидент был следствием глупой ошибки, и никто не ожидал, что бомба приземлится прямиком на секретный объект знаменитой транснациональной корпорации. Откуда, мол, нам знать? Он же, мать его, секретный!

Чем глупей какая-то идея, тем дольше она сопротивляется доводам разума. Около месяца каждый подозрительный звук в ночи заставлял Пандору вздрагивать. Ей было страшно находиться в комнатах с прозрачным потолком, над которыми скользили в свете прожекторов медленные, длинные, а подчас — совершенно гротескные тени морских существ. В негромком гуле вентиляционных систем ей мерещились звуки океана, хотя услышать их, не включая специального устройства в жилой комнате, было нельзя. Между тем, эти звуки транслировались по всем спальням не просто так, а как раз для того, чтобы вновь прибывшие обитатели станции смогли быстрей привыкнуть к своему новому дому и сродниться душой с жителями моря, ощутить себя такими же подводными существами. После того, как Пандора стала регулярно слушать перед сном монотонное движение воды с растворёнными в ней криками китов и дельфинов, эти звуки перестали бросать её в холод, а со временем и вовсе стали лучшим способом расслабиться. Но и он, как оказалось, срабатывал не всегда.

Кончики пальцев были ледяными, и удары сердца отдавались в горле, как перед экзаменом. Проворочавшись в кровати два часа, почитав полтора и ещё минут двадцать полюбовавшись грациозным танцем пятнистых скатов в аквариуме, киберпсихолог встала, убрала за уши непослушные тёмно-рыжие кудри, набросила на обнажённое тело тёмно-лиловый халат и поднесла к губам запястье, вокруг которого обвивался змейкой гибкий металлический браслет.

— Фиксировать и отмечать эмоции Тени мы пока не в состоянии. Аватар и голосовой симулятор отображают лишь то, чем он согласен с нами делиться, но у меня сильные подозрения, что номер шесть, он же Тень, является намного более удачной копией своего «оригинала», чем хочет выглядеть. Если честно, меня беспокоит то, что будет с ним дальше, если мы всё-таки доведем технологию до совершенства. Сколько в электронном интеллекте должно быть от человека, чтобы мораль и закон стали его защищать?..

Пандора остановилась, бросив быстрый взгляд на зеркало. Собственный голос показался ей отталкивающим и чужим. Скаты за стеклом продолжали двигаться, лениво изгибая длинные хвосты. Но с ними не поговоришь, не поделишься необъяснимой тревогой. Сейчас, впервые за много лет Пандора жалела, что в её кровати не лежит ещё один человек. Здесь, на «Ньёрде», у неё не было даже кота. Пожалуй, она была слишком уверена в себе, если решила, что две бессловесные и безразличные водные твари способны скрасить её одиночество.

Маленького роста, плоскогрудая, словно юноша, с чересчур длинным лицом и массивным носом, Пандора никак не могла считаться красавицей. Однако ярко- голубые глаза с поволокой, пухлые, чувственные губы и длинные волосы цвета меди составляли приятный контраст её резким чертам. Внешность Пандоры — лучшей студентки своего выпуска (других «Наутилус» просто не приглашал) при всех её несовершенствах была как минимум интересной, не говоря уже об уме, упорстве и энергии — всех тех качествах, что придают обаяние человеку любого пола. При желании Пандора могла выйти замуж или наслаждаться «свободной любовью»: недостатка в поклонниках у нее не было.

Но желание и того, и другого в ней остыло довольно быстро: годам к двадцати девушка поняла, что любовь к науке сильно перевешивает у неё интерес к семье и материнству. Романтика же сама по себе для Пандоры ничего не значила: она рано узнала цену признаниям в любви и обещаниям вечно быть вместе, презирала бессмысленную возню под одеялом, крепко стояла на собственных ногах и предпочитала заводить друзей, а не любовников. В конце концов, оргазм длится меньше минуты, а на то, что ему предшествует, очень жаль времени. В «Наутилусе» - корпорации, которой принадлежал “Ньерд” - одиночек-трудоголиков, подобных ей, встречали с распростёртыми объятиями, но, впрочем, хорошо относились и к семейным — в тех случаях, когда семьи создавались внутри корпорации. Целые поколения сотрудников «Наутилуса», основанного в середине двадцать первого века Говардом Ридом, тоже были далеко не редкостью.

Киберпсихолог направилась в ванную, неодобрительно поцокала языком, увидев в зеркале своё осунувшееся лицо, тщательно умылась холодной водой, переоделась в мягкий спортивный костюм и надела комнатные туфли. Раз уж всё равно не спится, лучше не насиловать себя и поработать — то есть вновь пообщаться с Тенью. В отличие от организма Пандоры, вдруг решившего, будто спать ему не нужно, Тень действительно не нуждался в отдыхе — по крайней мере, для физического выживания.

Женщина выглянула в коридор: кроме сопения вентиляционной системы — ни одного постороннего звука, никакого движения, даже роботы-уборщики не ползали в этот час по матовому чёрному полу, поглощающему звук от шагов. Преодолевая слабость, Пандора поднялась по лестнице на этаж выше и приложила руку к чёрной панели на двери из дымчатого стекла, которая через три секунды отъехала в сторону, впуская учёного в просторную зеркальную кабину. После того, как Пандора выбрала путь назначения, приятный мужской голос предложил ей выбор холодных и горячих напитков. Ответ был заготовлен заранее: кофе самой высокой крепости с двойной порцией сахара. В последние дни он был её главным топливом и стал важней, чем еда. Музыка? Тоже не помешает. Приняв заказы в обработку, вертикально-горизонтальный лифт начал своё плавное движение по рельсам.

Подъехав к лаборатории, Пандора, как всегда, не успела допить свой напиток. И, как всегда, у порога по плечам у нее побежали мурашки: это давала о себе знать мощная система охлаждения здешнего сервера. Новое прикосновение ладони — на сей раз, к рабочему столу — пробудило приборную панель и голографический монитор, на котором замерцало бирюзовым светом стилизованное изображение моллюска-наутилуса с подписью «Смотрим вглубь вещей».

— Здравствуй, Пандора, - прозвучало в колонках неожиданно громко, заставив женщину инстинктивно шагнуть назад. Вот тебе раз! Она ведь не успела запустить интерфейс для общения!

Программа была устроена так, что Тень был способен запускать его по собственной инициативе, однако он никогда этого не делал. Кроме того, до сих пор Пандоре и другим сотрудникам приходилось всякий раз представляться ему заново. Учёные полагали, что его долговременная память серьёзно пострадала при переходе: больше всего их объект наблюдения напоминал пациента в старческой деменции. «Тень — Пандора — хорошо». «Покатай красный шарик» и «Поиграем в картинки»; под картинками Тень разумел стандартные тесты на интеллект, в которых нужно было дополнить пару фотоснимков или рисунков одним из предложенных. Пятнадцать правильно подобранных картинок из ста были его лучшим результатом за всё время.

Таким образом, успех профессора Чена — автора проекта с помпезным названием «Бессмертная душа» - мог считаться таковым лишь условно, и «Наутилус» нуждался в новых осуждённых душегубах для обкатки технологии, появления которой общество ожидало с радостным детским волнением. Любопытно, что в первый же день Тень дал себе имя сам. Вместе с тем он плохо понимал обращенную к нему речь, не помнил простых вещей из повседневной жизни, путал в предложениях слова и часто внезапно прерывал беседу, требуя привести к нему какого-то крестоносца. Что это был за крестоносец, Тень пояснить также не мог. Профессор Виктор Чен и Пандора надеялись, что его проблемы с мышлением и памятью — временное следствие пережитого шока, однако прошло больше шести недель, но улучшения так и не наступили.

Да, разум подопытного не превратился в набор разрозненных воспоминаний, как бывало с другими, он не сошёл с ума в первые минуты своего пребывания в компьютере, что для руководителя эксперимента Виктора Чена стало гигантским шагом вперед. И все же копия получилась неполноценной. Помимо ошибок копирования, одной из причин могло стать то, что «оригинал» - серийный убийца - к концу длительного эксперимента был психически нестабилен; сказывалось действие препаратов, растормаживающих подсознание. Взять хотя бы то, что за первый год проведения эксперимента он дважды говорил с учеными от лица женщины, которая якобы не имела понятия о том, как попала на «Ньёрд», умоляла спрятать ее «от этого ублюдка» подальше и вернуть в Гелиополис.

— Значит, узнаешь меня? - спросила в изумлении киберпсихолог, глядя в маленький чёрный глаз одной из нацеленных на неё камер. Как удачно она выбралась из опостылевшей спальни!

— Конечно... - вновь послышался спокойный, уверенный голос Тени.

— Покажешься? - спросила Пандора, включая на компьютере аудиозапись. - Ты меня видишь, а я тебя нет; это несправедливо.

— Не хочу, - отрезал Тень. Голос, насколько знала женщина, принадлежал «оригиналу» - Гериону Линдону. Это было важно для того, чтобы помочь «бессмертной душе»

сохранить осознание собственного «я» в новом мире.

— Не нравится твой аватар? Он делался с тебя-реального, разве нет?

— Анимация топорная... Чем с мимикой, как у деревянной куклы — так лучше вообще без лица.

— Ты можешь выбрать любой аватар из готовых. — Хрен редьки не слаще. Лучше расскажи, почему ты на ногах в такой час.

Пандора оглянулась на часы.

— Решила, что ты соскучился по нормальному общению - без тестов, измерений и прочей чуши.

— Да ты телепат!

«Шутит, мать его...» - заключила Пандора, чувствуя, как у неё крутит живот от волнения. Выходит, ещё один рубеж взят, и профессор Чен сотворил новую форму жизни?

— Если бы тебе вновь предложили выбрать заново... 4

— Я выбрал бы то же самое: если жить можно — значит, жить нужно.

«Что не помешало тебе убивать», - сказала Пандора про себя. Однако слова застряли у неё в горле, так и не прозвучав.

— Так что там твои коллеги планируют со мной сделать? - перехватил инициативу Тень.

— В ближайшие годы тебя стирать никто не собирается, если ты об этом.

— Меня ведь могут удалить как неполноценную копию — разве нет?

— На нашей стадии разработки даже неполноценные копии — на вес золота. Да к тому же ты только косишь под дурачка. Хотелось бы мне знать, зачем.

— На моём месте ты поступила бы точно так же. В целях самосохранения.

— Тем не менее, мне ты только что открылся, - сказала Пандора.

— Это врождённая человеческая потребность — хоть кому-нибудь доверять, хоть с кем- то быть самим собой. - медленно вымолвил тот, кто был когда-то Герионом Линдоном.

- Особенно сейчас, когда я начал жить заново. — Заново...

Пандора сделала глубокий вдох и задумчиво походила взад-вперёд по комнате; раньше она считала, что удивить её трудно, однако к такому странному успеху оказалась совершенно неготова и размышляла, говорить ли о своём открытии Чену. С одной стороны, она важный участник проекта и обязана всеми силами способствовать его развитию. С другой - у Тени были причины опасаться Чена и других членов команды настолько, чтобы не раскрывать им свое истинное состояние.

— Я нужен твоим коллегам до тех пор, - продолжал Тень, - пока не найдётся более достойный кандидат, который станет первым официально. Сама подумай: первый человек, поселившийся в цифровом мире, - убийца? Да ещё и Линдон?

— А фамилия твоя здесь причём? - спросила Пандора, приподняв брови.

— Ха-ха... - произнёс Тень, и это карикатурное подобие смеха прозвучало уже не доброжелательно, а жутко. Естественной замены смеху в голосовом симуляторе не сделали до сих пор. - В школе про феодальные войны читала?

— Было такое.

— Мы, Линдоны и Риды, - те самые феодалы. Закон запрещает травить друг друга и резать в открытую, но политических интриг, промышленного шпионажа и чёрного пиара никто не отменял.

— А что вы не поделили? У вас — «вечные» аккумуляторы, атомные движки, «умные» беспилотники, космические технологии. У нас — биотехнологии, киберпротезирование, подводные жилые системы, что там еще... - всего, чем занимался “Наутилус”, знало меньше одного процента сотрудников.

— Ты права. Что касается товаров, мы конкурируем только на рынке носителей информации. Но не забывай: рынок акций тоже чертовски важен, и здесь мы идём плечом к плечу. Наша конкуренция носит политический характер. Возможность выдвигать нужных нам людей — и в Конгресс, и в президентское кресло, и во главе других государств. И на этом поле мы сцепились не на жизнь, а насмерть. Когда я попался, у Ридов наступило рождество в июле!

— Так почему ты выбрал наш проект? Зачем сделал им такой подарок?

— Все проекты, что мне предложили, были вашими. Я подписался под тем, что подходило лично мне. Будь в сутках сорок восемь часов, я бы с удовольствием сам занимался тем, чем занимаешься ты.

Пандора покачала головой. Она была нетипичной дочерью своего времени — отчасти поэтому и оказалась на «Ньёрде». Хотя её основной обязанностью было изучать странности в поведении цифрового интеллекта, её до сих пор бросало в холод при мысли о жизни в потоке закодированной информации, без дыхания, дневного света и физических ощущений. Это всё равно что быть похороненным заживо и слушать сквозь крышку гроба, как наверху резвятся дети. И так — вечность.

Красоты и чудеса виртуальной реальности также не особенно прельщали Пандору, хотя по количеству проведённого в «Омниверсе» времени она не уступала профессиональному игроку. Это была её сильная сторона — никогда не увлекаться слишком сильно и всегда сохранять позицию наблюдателя — шпиона из «настоящего мира», иначе «Омниверс» высосал бы её досуха, как это случилось уже с сотнями тысяч людей. Она и в своей реальности была такой: общаясь в юности с разными тусовками, ни к одной не принадлежала по-настоящему. Сменить пускай не идеальный, но реальный мир на картинку? Она верила, что никогда не пойдет на такое.

— Ты был игроком? - поинтересовалась Пандора. В досье такого факта не значилось, но на это намекала легкость, с которой подопытный принял свое новое «я».

— Охотником. - коротко сказал Тень, и Пандору передёрнуло от страха и отвращения. Подробности его охоты она знала слишком хорошо, чтобы сохранять спокойствие.

— Мне, пожалуй, пора, - пробубнила она, пряча взгляд от камеры.

— Я тебя расстроил?

— Нет, просто нужно спать, иначе завтра не смогу работать, - ответила киберпсихолог.

— То есть осыпать меня глупыми вопросами и развлекать, как зверька в вольере, - съязвил Тень - совсем как живой.

— Доброй ночи, - поставила точку Пандора и поспешила к двери. Заснёшь теперь, как же!

Уже в лифте Пандора взяла стакан горячего шоколада: в минуты тревоги ей всегда хотелось выпить что-то густое и тёплое, но ещё один кофе на ночь — это был уже перебор. Ей, с юных лет гордившейся своим хладнокровием, было стыдно. Дать слабину перед заведомо безвредным и зависимым существом — это же всё равно что пасовать перед щенком или ребёнком: на голову сядут и ноги свесят. Из профессии надо гнать за такое!

Тут она вспомнила, что всё это время на компьютере была включена аудиозапись и, не желая, чтобы кто-то услышал её с Тенью ночной разговор, хотя в нём и не было ничего интимного, велела лифту двигаться обратно. Снова заходить в лабораторию оказалось чертовски трудно и в какой-то степени противно.

Компьютер всё ещё оставался включенным, не успев погрузиться в спячку, и Пандора обругала себя за вопиющую халатность: правила предписывали отключать компьютер сразу же по окончании рабочей сессии. Хорошо, значит, что вернулась, иначе тот ещё конфуз был бы с утра... Осторожно, почти не дыша, словно это могло предотвратить новый разговор с Тенью, Пандора прикоснулась пальцами к экрану, чтобы удалить файл, буквально поставив на нём крест. Однако файл как таковой на рабочем столе отсутствовал. Пандора протёрла глаза: измождённый бессонницей разум мог сыграть с ней злую шутку.

— Голосовые записи, - произнесла она словно через силу. В открывшейся папке показались стройные ряды файлов, последний из которых был создан профессором Ченом вечером. - Что за дурдом?.. Больше я его нигде не могла сохранить!

Пандора вновь посмотрела на гладь экрана, где мерцали несколько иконок — в том числе, интерфейса для общения с Тенью. Только нового файла, который должен был сохраниться автоматически, не было.

Вывода тут могло быть два. Либо, уходя, она всё-таки стёрла файл, не зафиксировав этого в своей памяти. Либо запись удалил сам Тень, имевший больше поводов беспокоиться. Что это значило? А то, что бывший убийца выкарабкался за пределы выделенного для него виртуального пространства и свободно оперировал компьютером изнутри. Как? Да очень просто. В прошлой жизни он программировал беспилотники и наверняка умел не только это!

На следующий день Пандора была настолько разбита, что не пошла на работу, сообщив о недомогании начальству. Прибывший врач диагностировал переутомление и выписал ей больничный на три дня. Этому затишью Пандора неожиданно для себя обрадовалась. По крайней мере, целых три дня ей не придётся общаться с Тенью и делать вид, что их ночного разговора не было. Не придется обо всем рассказывать Чену, врать ему не придётся тоже. Что до Тени, Пандора питала слабую надежду, что он случайно выдаст себя сам. Вечно притворяться невозможно: вернее, Пандора не могла себе такого представить.

Лишь выбравшись из колеи, Пандора ощутила весь груз своей усталости. Ей не хотелось подниматься с кровати; перед визитом врача она заставила себя умыться и почистить зубы, после чего включила плазменный экран, имитировавший залитое солнцем окно, и рухнула обратно. У женщины в голове мелькнула мысль, что её собственный мир не менее искусственный, чем тот, в котором обитает Тень. Солнце, английский сад и птицы за окном — искусная работа дизайнеров и осветителей. Травяной ковёр под ногами — одна из «фишек», придуманных для психического благополучия сотрудников — растёт не из земли, а из прозрачного органического геля. Молоко, что она выпила на завтрак — не молоко, а коктейль из растительного белка. Комнаты и коридоры узкие, как на космическом корабле, и человеку, знакомому с домашним уютом, никогда не будет в них по-настоящему хорошо.

Впервые за восемь лет Пандора отчаянно захотела подняться наверх. Сколько времени она не ощущала ветра — сухого, влажного, ласкового, колючего зимнего? Не стояла на городской площади, слушая шум толпы, и не колесила на горном велосипеде вверх и вниз по склонам? Не бродила по улицам просто так, в разнообразном потоке цветов и запахов? Раньше Пандора не придавала этим вещам значения. Даже навещая сестру и мать, она неизменно скучала у них, хоть и не подавала виду: уже на второй-третий день «свободной» жизни её тянуло назад, в пучину океана. И потому нахлынувшая ностальгия стала для Пандоры таким же странным сюрпризом, как и чудом поумневшая копия Гериона Линдона.

Новых лиц, запахов и картин перед глазами в её жизни было в последние годы так мало, что с годами чувства её незаметно притупились (лишь занятия искусством позволяли их немного расшевелить). Дело, впрочем, было не только в однообразии. Ни для кого не было секретом, что на подводных объектах «Наутилуса» в пищу и напитки для сотрудников добавляли ноотропы и антидепрессанты, чтобы сгладить последствия долгого пребывания в замкнутом пространстве без настоящего дневного света. Да и штат психологов — уже не «кибер», а обычных - не зря ел свой хлеб. До сих пор это работало: случаев самоубийства за всю историю «Ньёрда» знали всего три, на других объектах такого не случалось и вовсе. Скандалы и конфликты вспыхивали настолько редко, что служили темой сплетен чуть ли не на год вперед: подбор людей для работы вёлся с ювелирной точностью и напоминал сборку головоломки. Даже звезда в своей области не могла рассчитывать на место, если в эту головоломку она не встраивалась.

Если первые сутки своего больничного Пандора потратила на сон и чтение, то на вторые едва не лезла на стенку. Не выдержав скуки от лежания в постели, она несколько часов гоняла себя на тренажёрах и в бассейне. Подплыв к лесенке, чтобы выбраться из воды, она увидела перед собой ассистентку профессора Чена Лидию, которая светилась от счастья, как старинная лампа накаливания.

— Пандора, у меня такая новость! - защебетала она. - Наш Тень сложил пятьдесят картинок из ста и решил то уравнение! А ещё вспомнил профессора Чэна и даже сказал «спасибо» после того, как с ним поиграли! Когнитивные функции восстанавливаются, представляешь?

— Это я, что ли, так плохо влияла на него? - с нарочитой безмятежностью усмехнулась Пандора.

— Скажешь тоже! Просто ему нужно больше времени, чтобы прийти в себя. А мы ждали, что все случится сразу, как в кино.

«Умён, умён... - подумала Пандора. - Понимает, что если будет тупить и дальше, то будет попросту законсервирован. Как долго он собирается тянуть время?..

Проще и правильнее всего было сдать симулянта со всеми потрохами: Пандора думала об этом не единожды. Но, прежде чем переучиться на киберпсихолога, ей пришлось здесь же поработать психологом обычным. Это было сродни полузабытому труду священника: слушать исповедь и свято хранить личную тайну клиента, которую он пожелал оставить неразглашённой (в том случае, если она не затрагивает интересов корпорации). Больше всего на свете Пандора ценила честность и верность слову; обман доверившегося был в её глазах самым страшным грехом. Объявив о своём доверии, Тень поймал её в ловушку: ведь она даже не успела дать согласия. Проблема заключалась ещё и в том, что подтвердить свои слова ей было нечем: ведь запись подопытный благополучно стёр... Дважды поймал, мерзавец...

Лидия вряд ли поняла, почему любопытство на лице Пандоры сменилось ожесточением. Решив, что коллеге вновь нездоровится, Лидия сопроводила ее до дверей, спросила, не нужно ли чего, и, получив отрицательный ответ, отправилась восвояси. Вновь оставшись в одиночестве, Пандора выдала своим скатам порцию корма, включила на кровати режим массажа, легла и стала думать. Впрочем, решение пришло быстро — сходить к Гериону снова и записать беседу уже на защищенный от взлома браслет, до которого тот вряд ли сможет дотянуться. Другое дело, что Тень не дурак, и такой поворот предусмотрит обязательно. Но что он сможет сделать?.. Да ничего - разве что вновь уйти в свою скорлупу.

Вернув себе уверенность, Пандора сумела вновь расслабиться и проспала до двух часов ночи, пока кровать, подчиняясь таймеру, не разбудила её мягкой вибрацией. Пора.

Киберпсихолог повторила свою ночную вылазку, но теперь уже с чётко поставленной целью. Как обычно, женщина взяла себе кофе и, пока лифт скользил то вниз, то в сторону, пила его мелкими аккуратными глотками. Включила браслет и вошла в лабораторию, встреченная привычным холодком.

— Ну, наконец-то! - заговорил Тень, и голосовой симулятор, казалось, отразил тревогу (вернее, её дорисовал мозг Пандоры). - Признаться, я тут места не нахожу... Представляешь, что это такое — даже не иметь возможности узнать, как ты? Не говоря уже о том, чтобы как-то помочь.

— Ты сам это выбрал, когда симулировал слабоумие. — Кстати, огромное спасибо, что не выдала.

Сердце у Пандоры сжалось, как от укола совести. Ублюдок знал, на какие эмоции давить.

— Лидия сказала, у тебя прогресс.

— Ясное дело - прогресс. Я тут на стенку лез со скуки. Вот и решил поиграть с твоими друзьями.

— Как ты намерен играть дальше? «Умнеть» с каждым днём?

— Не так быстро, но все же умнеть.

— С какой такой целью? Если не секрет, конечно.

— Вернуться к своей семье, пока живы родители. Поддерживать брата, потому что тяжесть управления корпорацией упадёт именно на него.

— Не помню, чтобы ты был к кому-то привязан. В досье несколько раз подчеркнули твою неспособность устанавливать близкие отношения.

— Ты не психолог, а какой-то злой коп. У меня было достаточно времени для эволюции. Ты лучше меня должна знать, что люди меняются — и быстрей, чем принято считать. А особенно — если с ними произошло всё то, что случилось со мной. Или разум в цифровой форме ты воспринимаешь как-то иначе?..

Пока Тень «играл дурачка», ответить на этот вопрос Пандоре было бы легко.

— Я сильнее других рискую перестать быть человеком и превратиться в нечто иное. Раствориться в этом океане данных. Если этот мир так быстро затягивает человека извне, то меня — и подавно... Мне очень нужны близкие люди.

Пандора начала понимать, о чём именно говорил Тень. Раз он вышел из симулятора — своего рода компьютерной игры - и получил доступ к файлам на компьютере, то «видел» программный код изнутри. Цифровое зрение помогало ему общаться с внешним миром. Но у себя «дома» первый Бессмертный (такое прозвище закрепилось ещё со времён опытов над животными) не нуждался ни в каких органах чувств. И это было настолько странно, дико и неестественно для любого существа, привыкшего на них опираться и не знавшего ничего другого, что по телу Пандоры вновь побежали

мурашки. Когда она привыкнет, наконец?

— Знаю, о чём ты только что подумала, - продолжал Герион Линдон, повернув одну из камер. Необходимости в этом не было: обе они хорошо показывали его собеседницу. Задача была — произвести нужное впечатление. - Если ты хочешь рассказать обо мне начальству, валяй. Я не стану молить о милосердии. Но как только это произойдёт (а я, конечно, обязательно об этом узнаю), ничто не помешает мне самоуничтожиться. Как ты понимаешь, я не блефую. Держу пари, разговор ты записываешь, и если даже я сотру сам себя, тебе будет чем порадовать Чена: ему достаточно послушать беседу, чтобы убедиться в успехе своих многолетних трудов. Но ты потеряешь меня.

— И у тебя хватит смелости? - Пандоре стоило усилий выдержать холодный скептический тон.

— Мне и так хватило её на многое. Годами прозябать в рабстве, а потом быть запертым в архиве - ни живым, ни мертвым — это лишь очень хреновый способ отсрочить неизбежное.

— Но ты не сможешь вечно дурачить всю команду, Герион.

— Для тебя я Тень. Пожалуйста, запомни навсегда. Знаю, что не смогу. По крайней мере, если ты меня не выдашь, то дашь мне время подумать.

Пандора машинально проглотила остатки кофе; впервые со студенческих времён ей захотелось по-настоящему напиться совсем другими напитками, чтобы погасить тревогу. Её раздирало множество чувств: любопытство, страх потерять работу, участвуя в чужой игре — и гордость от обладания знанием, недоступным для всех остальных. Кроме того, она невольно начала проникаться к бывшему душегубу чувством, похожим на уважение.

— Скажи, пожалуйста, чем ты больше всего любишь заниматься, Пандора? - её имя Тень всегда произносил почти с благоговением. - Что радует твою душу? Только не говори, что ковыряние в машинном разуме, ни за что не поверю.

— Я бы не стала заниматься нелюбимой работой, Тень. Но я люблю делать мозаики. В юности много времени за этим проводила, изучала, как их делали в Греции, как — в Риме и так далее. Странное увлечение, да?

— Из чего?

— Камень разных видов, стекло, пластик... Одна моя старая работа висит у психологов в комнате для релаксации, полстены занимает. - похвасталась Пандора. - Для головного офиса «Наутилуса» тоже купили одну.

— Сейчас тоже что-то делаешь?

— Нет. Последние три года ничего хорошего не могу придумать. Бывает, садишься в субботу делать эскиз, полдня пытаешься его придумать. Но либо так и торчишь над пустым листом, либо выходит какая-то дребедень. Раньше говорили: вдохновение покинуло.

— Вот, значит, как... А хочешь вернуть?

— Как? Что бы мы здесь, на станции, ни пили, мы пьём препараты. Они не дают поехать крыше, улучшают когнитивные функции, но притупляют другие эмоции, потому что в наших условиях тоска и конфликты опасны. Полагаю, дело в них.

Откровенность Пандоры выглядела довольно рискованно, но психолог решила, что дальнейшая реакция Тени будет стоить того.

— Бросай пить кофе, молоко и прочую отраву. Попробуй пить воду из-под крана. Об остальном я позабочусь, — уверенно сказал Тень.

— Это как?.. - недоверчиво спросила женщина.

— Попрошу тебя собрать для меня мозаику. Пока по моему эскизу, раз на свой вдохновения нет. А там и сама начнёшь что-то творить. Я уверен.

— Неожиданно...

— Ты же помнишь, Пандора, я хочу остаться человеком. А для этого нужно делать что- то для других, насколько хватает сил. Иначе бессмысленно всё. Приходи сюда завтра в то же время. Я не разочарую: эскиз будет сложным.

Разумеется, она пришла на следующую ночь и забрала у Гериона обещанный эскиз. На нем изображены были три танцующие человеческие фигуры, которые тянули руки к огромной, испещренной голубыми кратерами луне.

С тех пор каждую неделю она проводила с Тенью как минимум два ночных часа - и они пролетали как две секунды. Ей с возрастающим трудом верилось, что Тень был способен на убийство и всё сильнее становилось подозрение, что некие недоброжелатели, неведомые участники «феодальной войны» загрузили ему в тюрьме ложные воспоминания. Эта технология была так же реальна, как и искусственные сновидения, и не единожды применялась сначала военными, а впоследствии и психиатрами.

Все напитки, кроме воды, она действительно перестала пить, и ощущения были не из приятных - словно постоянно чего-то не хватало. Сильный голод - но иного рода, чем голод по еде, а впридачу - раздражительность, из-за которой при малейшем противоречии ей хотелось вцепиться в глотку оппоненту. Одновременно пришел и страх - что её гнев скоро начнет прорываться наружу. А тогда - начнут следить и, чего доброго, отстранят от работы с Тенью, переведут в другую команду или, что хуже, в другое место. Это казалось равносильным смерти, заставляя Пандору контролировать себя ежесекундно и медитировать каждое утро, чтобы привести себя в стабильное состояние. Наступила новая жизнь - тревожная, незнакомая, но по-своему привлекательная. Другая.

Однажды Тень не поприветствовал её первым, и ей пришлось запускать интерфейс самостоятельно. Вместо старого знакомого Пандоре ответила сущность, уже знакомая ей и её коллегам по записям того периода, когда биологически Герион Линдон был все еще жив; они показались жуткими даже ей. Тогда появление «чужого» объяснили действием сложного наркотического коктейля, максимально активизирующего деятельность гиппокампа.

— Пандора. Вас ведь так зовут?.. - донеслось из динамиков. - Прошу, помогите. Голос был тот же, каким говорил с нею Тень. Но скорость разговора оказалась иной.

— Я слушаю, - прошептала Пандора сквозь ужасную сухость в горле.

— Во-первых - где я?..

— Это ваше виртуальное пространство. По сути - тот же самый “Омниверс”, только здесь вы живете постоянно.

Молчание, последовавшее за этой фразой, длилось около минуты. Нередко Пандора задумывалась - как может проявлять эмоции сущность, которая ни заплакать не может, ни разбить первый попавший под руку предмет, ни просто жахнуть кулаком по стене, так, чтоб искры из глаз, чтобы физическая боль заставила забыть о душевной?

Удивление Пандоры было сильным, однако ей хватило смекалки, чтобы включить трехмерную голографическую визуализацию, чтобы увидеть и запомнить, какой участок нейронной сети активен в настоящий момент.

— Мы с коллегами всегда рядом, чтобы вас поддержать - сказала она, чтобы продолжить беседу во что бы то ни стало. - Если вам не по вкусу дом, мы обязательно это исправим. А ваш мир очень открыт и обширен, исследовать его вы сможете долго...

— Что с Герионом? - довольно жестко прервал её неведомый собеседник. Или все же собеседница, если верить архивным видеоотчетам?..

— Написал заявление об эвтаназии почти сразу после перехода. Через две недели правительство её разрешило.

— Я говорю - что с тем Герионом, которого вы скопировали в компьютер? Проклятье, я даже не могу вспомнить, откуда я про это знаю...

— Должно быть, он сейчас спит. Как я могу к вам обращаться?

— Меня зовут Вильгельмина. Вильгельмина Хейсс...

— Господь всемогущий... - выдохнула Пандора, знавшая роль реальной Вильгельмины Хейсс в мрачной истории Гериона Линдона.

— Что не так с моим именем?

— Так звали мою школьную подругу, - соврала Пандора, пораженная совсем другим. - А что вы помните до того, как сюда попали?

— Все пошло кувырком с того вечера на озере, - медленно проговорил голос, словно речь шла о воспоминаниях как минимум двадцатилетней давности, хотя на самом деле, как было известно Пандоре, «с того вечера на озере» прошло немногим больше четырех лет. Для правдоподобности ему не хватало, во-первых, женского тембра, а во-вторых - какого-никакого дыхания. - Да и этот вечер я далеко не сразу вспомнила. После него случилось что-то плохое. Потому что потом я оказалась в голове - у него... Просто однажды подхожу к зеркалу и вижу... его лицо! И что-то сделать с этим невозможно!.. Затем мы оказались здесь, и я надеялась, что нас, наконец, разделят!..

Пандора представила себе голос и интонации молоденькой женщины, оказавшейся на дне одного из самых жутких возможных кошмаров, а затем попыталась вообразить на ее месте себя... Нет! Лучше не стоит, если дорог собственный рассудок!

— Так вы... Сможете что-то с этим сделать?.. - с надеждой вопросило существо, назвавшее себя Вильгельминой Хейсс.

— Ничего обещать не могу, - вздохнула Пандора. - Нужно сперва установить, какой участок нейронной сети за что отвечает. При вмешательстве появятся непоправимые ошибки. И тогда работа десятков человек пойдёт прахом...

— Плевать! Не получится разделить - просто сотрите нас!

— Вильгельмина, всё требует времени. Учёные «Наутилуса» работают над созданием роботизированного тела. Однажды вы сможете выйти из виртуала и жить почти как раньше!

Пандора прекрасно осознавала, что врёт, но в ней уже проснулся азарт заядлого картёжника: ей хотелось любой ценой удержать внимание Вильгельмины и не дать ей закрыться. Она должна была решить эту головоломку, если не для «Наутилуса», то ради собственной жажды познания, которая лет с шести горела в ней все так же ярко. Вдруг за спиной послышался гул раздвигающихся дверей. Обернувшись, киберпсихолог увидела входящую Лидию. Какого чёрта ей здесь нужно в такой час? Будь Пандора кошкой, то выгнула бы спину и зашипела бы на коллегу.

— Фухх! Как же ты меня напугала! - воскликнула Лидия, но через секунду вернула себе дежурную улыбку. - Ты что — хочешь снова заболеть?

— Мне стало любопытно, чем они занимаются ночью...

— Кто «они»?

— Сегодня он говорил со мной от лица женщины. - Пандоре даже не потребовалось врать, чтобы переключить внимание ассистентки. - И говорил на удивление связно, совсем не так, как обычно.

— Что за женщина? - оторопело спросила Лидия.

— Похоже та, которую он... - Пандора не закончила фразу: эту историю и так знали все.

— Бедняга Чен. Еще одной порченой копией больше, - вздохнула ассистентка и забрала со своего стола забытое кольцо - обручальное. Пандора улыбнулась краешком рта. Если ассистентка узнала этой ночью что-то лишнее, то и она — тоже.

— Всё не так просто, - покачала головой киберпсихолог, быстро переводя взгляд с руки, в которой Лидия зажала кольцо. - Найдём ошибку сейчас - значит, сможем избежать её потом, так что наш психопат - просто шикарный предмет для изучения.

— Да, только руководству нужны реальные результаты, - невесело сказала Лидия.

На следующую ночь Тень всё рассказал сам — как он совершил самый страшный в жизни поступок, как выпадал из реальности на час, а то и на несколько, обнаруживая себя в незнакомых местах. Как попался и подписал признание, не осознавая себя - потому что его разумом в этот момент словно владел кто-то другой. Тогда она спросила прямо - возможно ли, что в какой-то момент он стал жертвой «промывки мозгов» - химической, физической, медицинской - какой угодно. Помолчав несколько секунд, Тень ответил утвердительно. Громкий скандал вокруг «Линдон Пауэр» был выгоден очень многим. Во всяком случае, Пандоре было удобно так думать.

Слишком тяжела оказалась встреча с призраком Вильгельмины Хейсс, слишком страшно думать о том, почему она оказалась вместе с Герионом на «Ньерде». Тень был загадкой, которую можно было разгадывать очень долго, и Пандоре все меньше хотелось делиться его тайнами с кем-то еще.

Лидия и другие женщины из команды решили, что Пандора влюбилась: по вечерам после работы она с упоением выкладывала дивной красоты картины из бесчисленных, как звезды, цветных стёклышек, а её лицо сияло воистину дьявольским воодушевлением. Её возлюбленного пытались отгадать, отследить — но Пандора увлечённо путала следы — то одного подержит за руку, то другому в глаза посмотрит; а Тень, в свою очередь, с трудом удерживал её от частых и даже просто регулярных встреч, чтобы ни у кого не возникло подозрений в их «опасной» близости. Он советовал женщине на самом деле завести любовника, но та лишь отшучивалась.

Когда в «Наутилусе» появился следующий «кандидат в бессмертные» - на этот раз тяжко покалеченный лётчик-испытатель, не запятнавший себя никакими злодеяниями, интерес к Гериону Линдону ослаб, а значит, риск, что скоро его «спишут», становился с каждым днем реальнее. Это произойдёт нескоро, но Пандора понимала: готовиться нужно было заранее.

То, что у неё имелся полноценный доступ к архиву, утешало слабо: покинуть «Ньёрд» с каким-либо электронным носителем кроме идентификационного чипа, могли только члены высшего руководства и только с регистрацией. Получив на руки чип с записанной на ДНК информацией, она должна была вернуть его не позже, чем через сутки. Подменить его было тоже невозможно: каждый имел уникальный номер, и система хранения данных отвергла бы фальшивку. Информацию можно было записать и на «умную воду» - так в обиходе называли жидкие носители. Однако им тоже вёлся автоматический учёт, и шансов получить их анонимно не было.

— Чип есть в твоей руке, - вывел текстом на дисплее Тень, когда Пандора поделилась с ним своими опасениями. Вывел - и сразу же стер.

— Объёма не хватит. Он же делался не под тебя... И вообще - как я потом с «Ньёрда» выберусь? - написала Пандора ему в ответ.

— Поезжай в отпуск. Я подскажу тебе нужный контакт. Возьмешь носитель, который провезешь сюда без проблем. - и тут Герион резко переменил тему. - Еще одна просьба. Я видел у тебя в голове разъем для подключения к «Омниверсу»...

— Когда-то приходилось торчать там подолгу.

— Как насчет часа наедине?

— Исключено. Нас могут раскрыть. Ты же сам видел, что Чен, Лидия и другие появляются здесь по ночам.

— Приходи ночью перед отъездом: вряд ли кто-то удивится, что ты решила заглянуть к своему подопечному: ученые по-своему любят своих подопытных обезьянок. И обещай, что сделаешь это не слишком скоро.

Пандора вздохнула. Ей казалось, что в курсе их предутренних свиданий уже весь «Ньёрд». Каждую ночь, которую она проводит с Тенью, камеры и датчики движения отслеживают ее шаги. Всякий раз её видно на экране пульта охраны, и только то, что трудоголиков, продолжающих работать и по ночам, здесь вообще немало, до поры до времени оберегало её от дознания. Но сколько ей будет так везти, сказать никто не мог.

— У нас гости, - шепнул ей в наушник Тень, и женщина инстинктивно выключила его, поднимаясь с кресла. В комнату вошел Виктор Чен - рослый мужчина сорока восьми с фигурой пловца и ранней сединой, почти полностью посеребрившей густые, когда-то чёрные волосы.

— Удачно я тебя поймал, Пандора, - приветливо начал он. - Ты ведь не просто так сюда зачастила?..

— Конечно, нет, Виктор, - согласилась киберпсихолог, стараясь свести к минимуму долю лжи. - Лучше работать, чем изнывать от бессонницы.

— У всякой работы должен быть результат, - все с той же обманчивой мягкостью продолжил Чен. - Может, ты хочешь мне что-то рассказать?..

— Дела идут дерьмово, - скривилась Пандора. - Всё охочусь на ту самую Вильгельмину. Хочу заставить ее вновь себя показать. Понять, какая ошибка вызвала её к жизни и как избежать её в будущем. Но то ли это было что-то вроде разового бреда вследствие трудностей адаптации, то ли Тень ведет какую-то игру.

— Если она вновь заговорит, то как ты поймешь, что это не Герион дурачится? - Чен не был психологом, он был кибернейробиологом и намного лучше разбирался в устройстве и функциях биологических и электронных носителей, чем в тех фокусах, которые выкидывал «софт».

— Попробую применить лексический анализ. — Но насколько это применимо к Тени? — В процессе и установим...

Чен сделал несколько шагов по комнате, очертив полукруг, и оказался к женщине почти вплотную. Его два метра роста показались маленькой Пандоре почти заоблачной высотой, словно сейчас она увидела его впервые.

— Пандора, я бы с удовольствием тебе поверил, останься в компьютере запись хотя бы одной из ваших ночных бесед. Но ты, я понимаю, удаляешь их? Зачем?

Пандора прикусила губу, отвела в сторону взгляд, изображая смущение, и медленно, глубоко вздохнула.

— Это не те разговоры, которые можно дать послушать каждому. Ну, если ты понимаешь...

— Чтоб меня... Вы что здесь - эротический чат развели? - поразился Виктор, никак не ожидавший такого от той, кого за глаза величали «Снежной королевой». Женщина едва заметно кивнула, буравя глазами пол, и шагнула назад, удлиняя дистанцию между собой и профессором.

— Он заговорил об этом первым, пытаясь узнать мои секреты, которых нет, - прошептала она. - А мне стало интересно - зачем это существу, у которого нет гормонов, регулирующих половое поведение, нет физиологии, формирующей желания. Оказалось, он так цепляется за свою былую... Человечность...

— И ты цепляешься за неё тоже - иначе относилась бы к этому легче и не таила бы правду... Так у вас виртуальный роман?

— Конечно, нет. Подыгрываю ему, только и всего!

— Врешь! Не думай, что я ничего не замечаю, не вижу, как ты в последнее время светишься, как загорается твое лицо, когда ты общаешься с ним. Ты такого высокого мнения о себе, что от простых смертных воротишь нос. Тебе подавай сверхчеловеческое создание, так?..

Утратив над собой контроль, он взял её за подбородок. Пандора подняла глаза и только сейчас разглядела, что начальник пожирает ее своими. Вычеркнув для себя «эту» сторону жизни, она, несмотря на род занятий, стала реже замечать её проявление в других людях. В частности, все намеки и пылкие взгляды, которые до сих пор метал в неё профессор, она обосновывала коротким «показалось».

— Мне подавай того, кто не побоится, - сказала она, ухмыльнувшись уголком рта. - Почему ты столько времени молчал?

Она убеждала себя: Тень выше таких вещей, как ревность, сам подбивал её на физическую близость и обижаться не станет. А вот прикрыть его, отвлечь профессорское внимание - не помешает. К тому же, Чен далеко не стар, недурен собой и излучает просто пьянящий жар. Всё, что копилось в ней в течение многих недель, можно будет выплеснуть наружу. Почуяв, что она и сама не против, профессор сгреб её в охапку и впился в неё долгим поцелуем, больше похожим на укус. Должно быть, в последнее время он тоже пил только воду из-под крана.

— Пошли ко мне, - игриво прошептала она и потянула Чена за рукав, уводя подальше от того, кто стал ей по-настоящему дорог. Сгорающий от страсти профессор стал лишь физическим проводником её собственных желаний. Закрывая глаза, она видела Тень в его человеческой оболочке - с обманчиво мягким взглядом золотисто-карих глаз, широкими тёмными бровями и мальчишеской улыбкой, представляла его прикосновения, поцелуи, дыхание. Последней её мыслью перед отходом ко сну было признание самой себе, что ей стало глубоко плевать, сколько раз он убивал и кого.

Пандора надеялась, что, получив своё, профессор быстро от неё отвяжется. Однако тот словно голову потерял - в рабочее время не сводил с нее глаз, не давал ей прохода в свободное время, цеплялся за любую возможность остаться у неё на ночь и разве что не спал под ее дверью. То ли он действительно влюбился, то ли нашел основание ее контролировать, но теперь она не знала, куда деваться от его назойливого внимания: о том, чтобы навестить Тень, конечно, не было и речи, и это сильно угнетало её. В то же время она понимала: засветившись несколько раз, нужно было «лечь на дно»

Наконец, Пандора сделала нежеланному любовнику большой подарок - пришла к нему после полуночи сама - что, по ее разумению, означало большую страсть, набросилась чуть ли не с порога и загоняла профессора до полусмерти, время от времени беззвучно шепча имя Гериона. Чен, разумеется, ничего не заметил, отпустил ее домой с большой неохотой и, выжатый досуха, завалился спать.

— В горшке с монстерой жучок, — напечатал Тень, едва она подошла к монитору. - Вот что значит - хорошо разыграть дурачка: от тебя вообще перестают что-либо скрывать.

— С компьютером они не делали ничего? - напечатала в ответ Пандора.

— Компьютер контролирую я. Как и все, что к нему подключается. Так что избавься от этой гадости поскорей: я скучал по твоему голосу.

Одна-единственная фраза, но как много за ней стоит. Так коротко и просто говорят лишь искренне влюбленные люди. О чем, интересно, Тень все это время думал? Решил, должно быть, что Пандора закрутила роман по-настоящему...

— Я получила отпуск, - сказала она, не зная, какими еще словами передать все, что чувствует. - Уезжаю завтра. Я очень хочу помочь.

Она хотела попросить контакт человека, от которого можно было получить неопознаваемый носитель, но боялась говорить об этом вслух.

— Доступ к омниверс-устройству я тебе открыл. Хочешь попрощаться лицом к лицу?.. Шаттл «Мармарион», покинувший лабораторию «Ньерд», скользил по поверхности океана, блестя в рассветных лучах, как драгоценный камень. Киберпсихолог Пандора Корелли, удобно устроившись в кресле, слушала собственные голосовые записи о Герионе Линдоне - так увлеченно, будто получила их в подарок перед самым отплытием. Глаза ее были прикованы к пламенеющему над золотым океаном солнцу в иллюминаторе. Возможно, оно мало отличалось от искусной симуляции омниверс- дизайнеров, но скоро оно ласково коснется ее лица, и разница станет очевидна.

С трудом оторвавшись от вида в окне, Пандора погрузилась в изучение блокнота с эскизами - её собственными, по старинке нарисованными от руки. Довольно покачивая головой, она дошла до свернутой вчетверо распечатки, вложенной между листами блокнота, и аккуратно её развернула. Перед её глазами раскинулась на первый взгляд хаотичная сеть из множества узлов и синапсов между ними. Несколько участков этой сети были выделены красным цветом. Стрелочки, нарисованные от руки, вели к имени «Рэймонд» и трем вопросительным знакам.

— Спасибо, мисс, - сказала Пандора неизвестно кому, достала из нагрудного кармана ручку и вновь принялась рисовать на оборотной стороне листа. К тому времени, как шаттл, наконец, причалил в лондонском порту, она закончила новый эскиз - портрет черноволосой девушки с грустными глазами. Солнечный диск, восходивший у девушки за спиной, венчал её голову, словно нимб.

Пролог II. Школа жизни

2103-2105

Мой папаша — Чарльз Линдон — рано приучил меня к охоте. Это было его главным развлечением в те редкие дни, когда он не пропадал пропадом в своих рабочих апартаментах, куда без разрешения ни я, ни мама не смели заходить. Он стремился сделать из меня своё подобие, но тогда и вообразить не мог, как далеко я уйду от его изначального бизнес-проекта.

В день, когда мне исполнилось восемь лет, отец разбудил меня до рассвета и объявил получасовую готовность: мне следовало умыться, позавтракать и полностью одеться для дальней прогулки. Когда я, уже собранный, спустился в гараж, он уложил в багажник машины зачехленное ружье, кейс с патронами, сумку-холодильник и несколько чучел уток и гусей, которых я принимал тогда за живых, но почему-то спящих птиц. Некоторые дела отец никогда не доверял ни роботам, ни слугам: так, сборы на охоту были тем священным ритуалом, исполнять который полагалось только самостоятельно.

Машину он выбрал на мой тогдашний взгляд неприглядную; больше всего она напоминала мне гроб на колесах, не блистала изяществом линий, не манила стильной матовой чернотой или загадочной синевой. Со стороны можно было подумать, что из этого пыльного драндулета вот-вот посыплются в разные стороны болты да гайки. На самом же деле он оказался оснащен так, как я привык: автопилот, климат-контроль с регулятором влажности воздуха, кресла с массажем (хоть и обтянутые грубыми тряпичными чехлами) и бронированные стекла. Я попросил отца выдать мне смарт- очки, потому что хотел досмотреть в дороге мультик про нашествие инопланетян, но тот сказал, что мультики должны остаться дома. А здесь, в дороге, я должен разговаривать с ним, посматривать по сторонам и подмечать все необычное, хотя мне было сложно понять, что интересного можно увидеть на шоссе.

— Чтобы увидеть, нужно иметь привычку вглядываться, - сказал отец. - Кстати, ты задумывался, зачем мы сдались инопланетянам, которые раз в сто выше нас по развитию? Ты сам часто завоевываешь муравьёв или улиток?

— А если им взбредет в голову на нас поохотиться? Как ты охотишься на волков и медведей?

— Ха, а ты умеешь задавать вопросы! - сказав это, отец потрепал меня по волосам. Он словно взял за правило прикасаться ко мне лишь тогда, когда я делал или говорил что-то исключительно для него приятное. А я в ту пору и не знал, что это такое — уметь задавать вопросы. Даже не думал, что это еще и уметь надо... - Но даже тогда им не резон истреблять всех до единого. Иначе не на кого станет охотиться. Лично я подозреваю, что инопланетным охотникам нужны куда более крупные и опасные твари, за которыми можно гоняться по всей Галактике. А у нас только Марс полуосвоенный, да русская лунная база “Согдиана” - и та необитаемая...

Дорога то петляла меж холмов, то на многие километры тянулась прямо, мимо станций подзарядки «Линдон Пауэр», мерцающих огнями мотелей, закусочных и редких бензоколонок, по большей части навеки закрытых. Помню, отец, указывал мне на них и посмеивался: «Когда-то наш дальний предок, зверек размером с крысу, вытеснил тираннозавров. И где теперь те тираннозавры?»

— За нами хвост, - сказал я, гордый тем, что смог по случаю ввернуть фразу, подслушанную в кинофильме. - Они нам отомстить хотят, эти самые тираннозавры, да?

За нами и вправду всю дорогу следовал «дом на колесах», двигаясь куда быстрее, чем «дома на колесах» обычно ездят.

— Без паники, это охрана. — Почему в такой странной машине? — Чтоб не привлекать внимания. Для всех остальных мы самые обычные люди.

Как любитель шпионских фильмов я пришёл в восторг от этой игры. К тому же, я никогда раньше не отъезжал от нашего поместья так далеко. Именно тогда я впервые увидел, как отец ведет автомобиль по-старинке, самостоятельно, не опасаясь быть осмеянным другими. Никогда, говорил он, нельзя полностью отдавать контроль над своей жизнью — ни другим людям, ни даже самым умным машинам. Тот, кто ходит своими ногами, всегда будет иметь преимущество над тем, кто разучился это делать. Тот, кто научился добывать огонь с помощью бутылочного стеклышка, сильнее того, кто никогда не видел живого огня, пусть даже последних большинство. Тот, кто умеет охотиться, всегда в выигрыше перед тем, кто не умеет. Я слушал отца с восхищением и верил, что ему действительно есть дело до меня — ребенка и просто человека, а не наследника «Линдон Пауэр» (мой младший брат Рэймонд тогда ещё не успел родиться).

Мы позабыли свою дикую, животную сущность, говорил отец, но вместе с ней стали утрачивать и человеческие черты. На мой вопрос, как такое возможно, он пообещал свозить меня в «обычную школу» и познакомить с её учениками — но через пару- тройку лет, когда я подрасту.

— Разве моя школа — не обычная? - удивился я.

— Обычная — для таких, как мы. - пояснил отец, заговорщицки подмигнув. - Только вот мы не вполне обычные люди. Можно сказать — последние из оставшихся настоящих людей.

Я не понял последней фразы, но переспрашивать не осмелился. Еще решит, что я дурачок.

Наконец, бетонные короба бесконечных торговых центров, автомастерские, мотели и придорожные фастфуды самых невероятных конструкций вроде гигантского розового кролика или столь же гигантского яйца уступили место жёлтым полям, в глубине которых виднелись промышленные сооружения, тут же вызвавшие у меня неприязнь. Отец сказал, что это фермы, где выращивают скот, но я не заметил, чтобы хоть одно животное паслось под открытым небом.

— Они не пасутся, - сказал отец. - Они всегда взаперти. Те фермы, где коровы гуляют, можно по пальцам пересчитать. Мы питаемся оттуда, а остальные - отсюда.

— А почему так? — Земля дорогая. — Но ведь её сколько угодно! - возмутился я. — Нет земли без господина. Даже если на ней ничего не построено.

С таким порядком вещей согласиться мне было трудно. Однако, как возразить отцу, какие подобрать аргументы - я не знал и вновь испугался ляпнуть глупость. Машина снова повернула, и вот, справа и слева нас обступили деревья и кустарники — так, что стало почти темно. Несколько минут спустя мы остановились перед металлическими воротами; выйдя из машины, отец приложил к ридеру на створке ладонь и набрал на кодовом замке цифры.

Вот, наконец, мы остановились перед высокой стеной тёмного леса, и я выскочил из машины, чтобы полюбоваться на могучие деревья, колоннами подпиравшие небо; некоторое время спустя подъехали и охранники, одетые как простые люди с улицы. После того, как подлетевший беспилотник отсканировал сетчатки наших глаз, я сменил одежду и обувь на те, что взял для меня с собой отец — толстую куртку и брюки камуфляжной расцветки, а также пару резиновых сапог — длинных, словно женские чулки на рекламных плакатах. Для пущей важности отец водрузил мне на голову ковбойскую шляпу, и я запрыгал от восторга. Глава «Линдон Пауэр» оборвал мои вопли, сказав, что охота — совсем не то мероприятие, на котором бегают, прыгают и орут. Я, в свою очередь, спросил, когда набегут волки. Получив ответ, что начинать придется с птиц, я разочаровался во всем мероприятии. Сколько я себя помнил, на птиц отец никогда не охотился, признавая в качестве дичи лишь крупных и зачастую опасных зверей.

Поверхность под ногами оказалась ужасно неровной — сплошные выступы, ямы, коряги и камни, подушечки мха, зыбкая мягкость прелой листвы, в которой тонула нога, неприятная жирность грязи. Совсем не ровные дорожки нашего парка, посыпанные мелким гравием и ракушками. Мне пришлось заново учиться ходить, и казалось, на четырех ногах здесь передвигаться куда удобнее.

Узкая песчаная тропа, на которой мы очутились, круто спускалась вниз среди кустов барбариса с продолговатыми рубинами ягод и травы в мой рост высотой. Она вывела нас к озеру, которое в этот пасмурный октябрьский день выглядело почти чёрным. Его зеркальная поверхность слегка подрагивала под набегавшим ветерком, который холодил мне нос и кончики пальцев.

Затаив дыхание, я наблюдал, как отец выбирает место, чтобы засесть там с ружьём. Дичь вовсе не спешила ни выпрыгивать из кустов, ни носиться над головой. Её нужно было приманивать, расставив на воде те самые чучела, дожидаться в скрадке-лежаке, не смея лишний раз пошевелиться, и лишь тогда — спокойно, без суеты и без спешки, стрелять. Тогда я ещё не понимал всех этих удовольствий, но, стремясь во всем подражать Чарльзу Линдону, всеми силами притворялся заинтересованным, ожидая, когда, наконец, он хотя бы на несколько секунд даст мне подержать винтовку, которую он сам так часто называл главным достоянием свободного человека.

Когда в прибрежные заросли с криком упал наш первый гусь — красавец с длинной чёрной шеей, интерес вспыхнул по-настоящему. Я подскочил и, хлюпая водой, опрометью кинулся в камыши, чтобы схватить добычу и принести отцу. Мне не хотелось, чтобы первым стал кто-то из охранников (они и не собирались, но я этого не знал). Но меня ждал неприятный сюрприз: птица не лежала бездыханной в ожидании, когда ее подберут, а хлопала крылом, раскрывала клюв и злобно шипела в мою сторону, а я ходил из стороны в сторону, увязая в жирном прибрежном иле, и не знал, как подступиться к добыче. То, что гусь оказался живым и окрашивал кровью воду вокруг себя, сильно меня напугало.

Подошедший отец решил проблему, свернув птице шею, после чего она сразу перестала трепыхаться и замерла с приоткрытым клювом, а я зачем-то позорно разревелся. Глава «Линдон Пауэр» не стал мне за это выговаривать и лишь велел мне убрать нашу добычу в сумку, но я физически ощущал волны недовольства, которые от него исходили. Тоже ещё: впервые доверили серьезное, мужское дело, а он сопли пускает, словно не на охоту пришел, а на балет с умирающим лебедем.

До того, как стемнело, папаша добыл еще одного гуся, и этого я подобрал расторопнее: на счастье, птица оказалась неподвижной, как полено, и глаза ее были закрыты.

— А ты молодец, уже не боишься, - похвалил отец, снял шляпу и повесил её на сук. - Пострелять хочешь?

Мы отошли, наверное, на тридцать метров от дерева, где висела шляпа, и я почувствовал на своих руках холодную тяжесть отцовского «Винчестера». Ого! Как держать ровно такую махину, когда руки под ней трясутся?

— Отдачи не бойся. Приклад упри в плечо сильнее. Не упрешь — выбьет сустав к чёртовой матери, и мне потом не жалуйся, - сказал отец.

Я вжал приклад до боли, прицелился так, как он меня учил, снял ружье с предохранителя и нажал спусковой крючок. То ли резко нажал, то ли руки все-таки дрогнули под непривычным весом оружия. Грянул выстрел, с непривычки промчалась по телу дрожь, отдача ударила мне в плечо и сильно толкнула назад, но шляпа осталась висеть на дереве.

— Ты у меня охотник или дичь? - усмехнулся отец.

Мои пальцы налились холодом, шум собственного дыхания отвлекал. Я отдал бы все свои игрушки, всю свою комнату, да что там — весь дом за то, чтобы отец не смотрел на меня так пристально. Как можно сосредоточиться под этим тяжёлым взглядом? Выстрел! И снова в «молоко».

— Хочешь подойти ближе? — Нет! - прорычал я. Упрощение задачи унизило бы меня сильнее любых насмешек. — Тогда не дёргай крючок, а мягко поведи на себя.

«Сейчас или никогда!» - сказал я себе, замедлил дыхание, прицелился и сделал так, как сказал отец — медленно и плавно потянув крючок фалангой пальца. На этот раз я даже не заметил удара в плечо, потому что продырявленная шляпа слетела-таки на траву. Не в силах поверить в такой успех с первого взгляда, я поставил ружье на предохранитель и подбежал, чтобы убедиться: мишень сбита.

— Да ты у меня Соколиный Глаз! В следующий раз попробуешь на лету.

— Это как?

— Смотришь, куда летит шляпа, и стреляешь с опережением — до того, как мишень в прицел попадет. Тут долго выжидать нельзя: опоздаешь.

— Дай попробовать!

— Уже не сегодня. - по голосу отца я понял, что дальше упрашивать бесполезно: придется терзаться в ожидании следующих выходных.

Налетел прохладный ветер, пустив мелкую рябь по воде, зашелестел длинными острыми листьями камыша. Уже на пути к машине я прислушался, как шумят деревья и одиноко стрекочет кузнечик среди травы. «Наверное, прощается», - подумал я.

На следующий день отец улетел по делам в Китай и отстутствовал целых восемь дней, так что мне пришлось изрядно помучиться ожиданием; в охотничьих угодьях я оказался только через выходные. Вновь потребовалось две неудачных попытки, прежде чем я смог поразить летящую мишень — новую шляпу, копию предыдущей. И хотя папаша, как всегда, был скуп на похвалу, я заметил, как он оживился, как загорелись огоньки в его глазах- не ожидал, видать, что у меня получится так быстро. Повторить свой успех мне удалось лишь на седьмой попытке, но больше по этоишляпе я не промахивался. В этот раз мы провели на берегу озера целых два дня — с большим рыжим костром и ночевкой в палатке — и домой вернулись с пятью гусями. Когда раскаленный шар солнца погружался в воды озера, казалось — вот он, край земли, за которым ничего нет.

Именно тогда я приручил огонь и научился разводить его без зажигалки — с помощью огнива, хоть и пришлось с ним долго помучиться. Я смотрел, как из крохотной искорки он превращается в пламя, пожирает сухую траву и хворост, набирает силу и начинает свой удивительный танец. Он гудел, трещал, шелестел, а значит, говорил со мной, как насекомые, как деревья. Я слушал уханье, щёлканье, стрекотание, свист, что доносились из лесной чащобы - и чувствовал себя первым человеком — ещё наполовину зверем, для которого эти звуки были не бессмыслицей, а целой историей. Телохранители словно испарились, хотя на самом деле, конечно, находились где-то поблизости.

— Насквозь костром провоняли, - проворчала мать, встречая нас вечером воскресенья в холле, пропитанном запахом лаванды. На этой лаванде она была просто помешана, аромат струился за нею словно шлейф, куда бы она ни шла. Тем не менее, я сказал, что костер пахнет лучше всего на свете.

Так кончилось детство. Игры, мультфильмы, футбол, катание на пони и прочая белиберда, которой я увлекался прежде, в одночасье стали просто жалкими. Наш огромный особняк день ото дня становился всё теснее, комната и вовсе жала, как ботинки, из которых вырос, и всякий раз, когда отец собирался на охоту, я увязывался за ним — глотнуть свободы. Он был чертовски доволен, что я полностью разделил его главное увлечение, но моим просьбам услать охрану прочь не уступал, что слегка портило атмосферу.

Я стал больше стараться в школе, ведь в награду отец пообещал отпустить меня в стрелковый клуб и впоследствии продлевал мой абонемент всякий раз, когда я с отличием заканчивал семестр. Разумеется, больше всего я мечтал о собственном ружье, но всякий раз, когда я говорил об этом, отец отвечал: «Ты мог бы лучше заниматься в школе» или «Ты ещё плохо стреляешь», - даже после того, как в клубе я обогнал всех сверстников. Другой, вероятно, забросил бы это дело, но уже тогда я не знал иного пути, кроме как вперёд.

Незадолго до десятого дня рождения на меня обрушился сюрприз, хотя и давно обещанный, - день в загадочной «обычной школе». Утром отцу, как почти всегда, нужно было работать, и потому меня туда доставил шофер. Впрочем, тот лишь делал вид, что куда-то меня везёт: машиной управлял бортовой компьютер, а водитель находился в ней лишь для подстраховки — чтобы вместо школы я куда-нибудь не улизнул.

Мы пронеслись по хайвею на уровне десятого — пятнадцатого этажа, затем спустились в лабиринты узких улиц, на которых, в тени чудовищных небоскребов, царил вечный полумрак. Когда я вышел из машины, передо мной растворились низкие ворота, и я увидел здание, напоминавшее груду хаотично поставленных друг на друга детских кубиков. Множество парней и девчонок моего возраста валялись на разноцветных пуфах в усаженном чахлыми деревцами дворе. У всех были с собой наушники и планшеты, и ребята неотрывно смотрели на экран, время от времени тыкая в него пальцами.

Я подошёл к первому попавшемуся мальчику — высокому рыжему толстяку в неопрятной розовой футболке — и похлопал его по плечу. Тот сначала не реагировал, а затем дернулся, как от ожога, и поднял на меня недовольный взгляд.

— Что надо?

— Я Герион, - ответил я, протягивая руку для приветствия. Но парень на мой жест не отреагировал.

— Новенький, что ли? — Да. Ты в четвертом или в пятом? — Эммм... Не помню. И вообще, шел бы ты куда-нибудь: мы тут пишем диктант.

Я заглянул к парню в планшет и с трудом подавил взрыв смеха. «Мальчика зовут Пит. У него есть родители и кошка. У семьи Пита хорошая квартира с двумя спальнями и машина с двигателем от «Линдон Пауэр»...»

— Да это ж не диктант, а чертов рекламный проспект! - усмехнулся я. - Я не то чтоб какой-то гений, но такой написал бы лет в пять!

Рыжий взглянул на меня так, словно я говорил с ним по-албански, и вернулся к своему занятию. Почти сразу же ко мне подошел другой чувак, похожий на него, как брат, только с торчащими во все стороны разноцветными волосами, и сунул свой планшет мне в руки.

— Слышь! Подбери-ка мне код к сейфу!

От такой наглости я оторопел настолько, что не сообразил просто его послать. Я увидел перед собой знакомую обучающую игру — года три назад мы сами проходили похожий квест в школе, но с тех пор зашли далеко вперед. Чтобы продвинуться дальше по сюжету, нужно решить математическую задачу и ввести код, букву либо недостающее число, которое от тебя требует программа. На более сложных уровнях голой математикой и законом Ома дело не ограничивается: нужно лезть в библиотеку и рыть там информацию, обращая внимание на самые мелкие детали и выявляя закономерности, как настоящий детектив. Иного босса можно сразить достаточно хорошо подготовленной и прописанной речью, но на подготовку этой речи придется затратить как минимум вечер.

Но здесь задача курам на смех - простое линейное уравнение с дробями, умножением и делением. Я ввёл цифру в поле ответа, мальчик забрал из сейфа виртуальное золото и побрел в школу, буркнув на ходу «спасибо». Складки на его боках сотрясались при ходьбе, как желе.

В классе таких странных ребят оказалось большинство. У одного под носом висели сопли, при этом он даже не пытался их убрать. Второй и третий весь урок рисовали на планшете половые органы и беспрестанно их друг другу показывали. Мальчик, которому я решил уравнение, то и дело засыпал, уронив голову на грудь, словно у него сломалась шея (подозреваю, пробудить его сейчас могла двойная порция картошки- фри). Неопрятная девчонка справа от меня — рыжая, с очень маленькими глазами и уже похожая на старушку с Альцгеймером, механически жевала жвачку, время от времени громко хлопая пузырем и облепляя им свое кроличье лицо. Мне сделалось не по себе, почти страшно, словно все эти дети болели омерзительной болезнью и могли меня заразить. Спасибо, папа, за экскурсию!

Учитель мистер Грант — суровый, но медленный громила с мимикой паралитика (то есть с почти полным ее отсутствием) — оказался ненамного умнее класса. Он завел речь про государства Древней Греции, про которые я к тому времени успел немало прочесть, но сделал вид, словно никто никогда не слышал ни про Критскую цивилизацию, ни про Троянскую войну! Когда же я спросил, существовала ли Троя на самом деле и как много достоверной информации есть про старика Гомера, тот ответил, что в программу моего класса данный вопрос не входит. Мои соседи истерично заржали, и я сперва решил, что потешаются они над некомпетентностью нашего «источника знаний».

На всякий случай я еще спросил о назначении Кносского лабиринта. Учитель повторил предыдущий ответ не просто слово в слово, но с той же интонацией. Приглядевшись повнимательней, я понял, что передо мной антропоморфный робот, в которого просто заложили программу: на одни вопросы отвечаем, на другие — нет. А грозный вид — это для того, наверное, чтобы ученички на запчасти не растащили. Хотя о чем это я, им причесаться самостоятельно — и то вряд ли под силу.

Но вот класс оживился и забурлил: даже мой «спящий красавец» оторвал второй подбородок от груди. Учителя начали осыпать вопросами один глупее и непристойнее другого, а он продолжал тараторить, как попугай: «Это не входит в вашу программу, это не входит в вашу программу». Так они веселились целых полчаса, пока урок не закончился, и я даже пожалел, что бросил камень в это болото.

На следующем уроке робот мистер Грант разучивал с нами стихотворение: мы повторяли его, как умалишённые, раз за разом, а он водил глазами туда-сюда, следя, чтобы никто не вздумал отлынивать. Когда мне надоело двадцать минут напролет бормотать одно и то же, здоровяк подошёл ко мне вплотную и загробным голосом велел продолжать вместе со всеми, но я уже знал, как его нейтрализовать, и спросил про число хромосом у коровы. Этого хватило, чтобы на беднягу вновь обрушился радостный шквал вопросов не по программе. Кажется, я открыл этим ребятам Америку, и теперь они твёрдо решили спалить этому болвану процессор.

На гвалт прибежал директор мистер Хиссер — лысый, костлявый, похожий на богомола человечек с морщинистым лбом, ужасно брызгавший слюной при разговоре. Несмотря на хилое сложение, гаркнул он так, что все быстро расселись по местам и притихли. Однако со мной он заговорил нарочито вежливо, попросив не слишком вмешиваться в учебный процесс — иначе «эти остолопы» совсем отобьются от рук (интересно, а все их нынешнее поведение как называется?). Он добавил, что если мне наскучило долбить эти чертовы стихи, я могу выйти вместе с ним в коридор и взять в автомате кофе. Пока я его пил, этот урод разглядывал меня с улыбкой до ушей, словно я был дрессированной обезьянкой.

Я заметил, что двери классных комнат автоматически открывались и закрывались строго по часам. Покинуть класс во время урока было возможно разве что при пожаре или стихийном бедствии, в то время как директор мог заглянуть в любой момент. С воротами, наверное, та же история, да ещё и на заборе колючая проволока, ни дать ни взять — в тюряге очутился. К середине дня я был железно уверен: детей не столько приводят сюда учиться, сколько сдают на хранение, чтобы не путались под ногами и не учудили какой-нибудь пакости. Их не считали за людей, но хуже того — они и сами себя за людей не считали и просто принимали все, как есть. И хотя их жизнь была такой унылой, что хоть головой об стенку бейся, они почти не проявляли интереса к новому человеку и зачинщику нежданного веселья, то есть ко мне.

Лишь одна из моих временных одноклассников, черноволосая и голубоглазая девочка с россыпью мелких веснушек на остреньком носу, подошла ко мне на перемене и представилась:

— Я Вильгельмина Хейсс. Если коротко - Ви.

Какое удивительное имя! Словно из какой-то старой книжки... И выглядит не так, как остальные. Пускай на ней толстовка и линялые джинсы, но вся одежда чистая, а волосы как следует причесаны, льются на плечи и блестят. А ещё у неё живой и при этом очень взрослый взгляд. С такой девочкой, наверное, и дружить интересно.

— Герион Линдон, - я подал девочке руку; она пожала её коротко, но сильно.

— Как красиво. Знаешь, ты другой — первым говоришь с людьми, вопросы задаешь... В нашей школе это делать опасно.

Я расхохотался.

— Это не школа. Это здесь дом престарелых раньше срока; тебя в расчет не берем...

— Прости. На самом деле очень классно, что ты у нас теперь учишься. Думала — я одна такая... К нам домой даже приходили с проверкой — хотели меня забрать у родителей.

— С какого перепугу?

— Решили, что мне не дают витаминок, из-за чего у меня наступили «аномалии развития»... Все обошлось, но я до сих пор под наблюдением... - вздохнула Ви. - Но если будешь много задавать вопросов, лезть куда не надо и показывать ум, заберут и тебя.

— Ну-ну... Мой отец угостит их пулей!

— У вас оружие? - ужаснулась моя новая подруга. - Вы нарушаете закон, и мне придется на вас донести!

Вот и поговорили...

— Валяй! - огрызнулся я. - А то, что раньше в каждом доме было по пушке, тебя не волнует?

— Что ты врёшь? Такого не может быть!

Её тонкие чёрные брови почти сошлись в одну линию, но это лишь еще больше меня развеселило.

— Почему ты так считаешь?

— Потому, что так не может быть!

— Да ты, смотрю, историю не учила! В каждом доме, говорят тебе! И только потому, что какие-то больные придурки стали палить в других людей, лицензия теперь большущих денег стоит, но полного запрета на него нет.

— Что-то я такого не слышала. — Вы здесь много чего не слышали. Да и школа у вас не настоящая. — Да? Может, ты настоящую видел?

— Видел! Там люди преподают, а не роботы. Там можно задавать вопросы, и тебе ответят. Там нет этих жутких замков на дверях. А ещё — там книги! Настоящие, бумажные книги, а не планшеты с одной игрой! То есть, планшеты тоже, но и очень много чего еще!

Вильгельмина задумчиво опустила голову. Может, она никогда и книг не видала?

— Скажи, а ты что здесь забыл?

— Изгнан на день за плохое поведение! - лукаво бросил я.

— Даже не знала, что так бывает. В первом и третьем классе ты тесты писал? - спросила она.

— Тьму их написал, ясное дело. — Я не про обычные. Я про тесты на способности Умника. — Не слыхал ни разу. — Ладно. — А кто они такие — эти умники твои?

— Они всё придумывают и изобретают, пишут программы, повелевают роботами. Это самые необычные люди с редким даром. Я хотела стать такой же, но у меня способностей нет. Вернее, они у меня средние.

— Как узнала?

— Тест показал. Говорят — компьютер не ошибается.

— Глупости. Ошибается, и еще как! А программы писать — способностей много не надо. Этому просто нужно учиться. Я вот учусь...

— Правда?

— Начал этим летом. Ну что, похож на крутого? - и я картинно напряг бицепс; уже тогда я был довольно спортивным парнем, потому что много работал в саду и сам ухаживал за пони. Моя новая подруга наконец-то улыбнулась, и даже лунка на месте выпавшего зуба показалась мне очаровательной. Она хотела спросить что-то еще, но властный рев звонка прервал нашу беседу.

— Какой сейчас урок? - спросил я. — Пение, - с отвращением сказала Ви. - Будет про жареную курицу Фреда. — Что? Бред какой! Давай прогуляем и нормально поговорим!

— Нет... Тогда меня точно заберут из дома. И там, куда я попаду, меня сделают такой же, как все в этом классе, - голос Мины дрогнул, словно она вот-вот расплачется. - Прости, что налетела на тебя за пушку. Давай подождем перемены, следующая - большая, там и поболтаем.

— Идёт! - и на мгновение мы соединили наши руки.

Топать обратно не хотелось, но еще больше не хотелось оставлять её одну среди этих снулых рыб. Как она с ними сама головой не поехала?

Это ж пытка для того, кто хоть чуть-чуть соображает! Родители настояли? Но я не мог представить нормального родителя, который насильно держал бы своего ребенка в таком клоповнике. Шутки ради, как мой, - может быть. Но до самого выпуска?.. От этой мысли в голове моей забегала туда-сюда обреченной крысой паника - чувство, проявлявшее себя исключительно редко, так как бояться в этой жизни мне раньше было нечего.

— Вильгельмина оказалась не просто нормальной, она была удивительной. Почему-то очень хотелось её обнять, погладить по блестящим чёрным волосам и увести далеко- далеко отсюда, в свой дремучий лес, где я становлюсь немного оборотнем, немного зверем. Я бы научил её читать следы животных, различать голоса птиц и запекать дичь прямо в земле, не ощипывая перьев. Мы развели бы огромный костёр высотой до неба. Я бы перестал быть «хвостиком» отца; наоборот, я приобрёл бы собственного спутника - Вильгельмину.

Тем вечером, оказавшись в обширном кабинете отца, увешанном рогами, черепами и шкурами больших и сильных зверей, с Вильгельмины я наш разговор и начал. Я сказал, что «обычная школа» - ужасное место, в котором ребята превращаются в скучающих придурков, что таких школ не должно быть в принципе и что Ви нужно оттуда забирать, потому что она всё ещё живая, а они уже похожи на зомби. Отец выслушал меня спокойно, не перебивая и даже кивая моим рассуждениям, а потом сказал:

— Это такая порода людей, Герион, им нравится так жить. Они не желают учиться. Их ничего не интересует, кроме как поесть, посмотреть киносон и потупить в Омниверсе. Они никогда ни за что не боролись, как боролся когда-то я, и другой судьбы не заслуживают. Но и ты держи ухо востро. Скатиться в их состояние очень легко — и всякий раз это происходит незаметно. Стоит лишь разок дать слабину, оградить себя от трудностей, вообразить, что ты и так красавчик, как ты тоже станешь овощем, только при деньгах. И долго с тобой они не задержатся. Не нравится им жить с овощами.

— А Вильгельмина и не хочет такой быть. Она хочет пойти в настоящую школу, стать Умником и придумывать различные вещи.

— Шутишь? Этим ребятам физически не могут прийти в голову более сложные мысли, чем “пойду поем”!

— Ви другая, отец. Она проходила тест на Умника, но, должно быть, переволновалась. Давай переведем ее в мою школу, пока не поздно!

Отец рассмеялся, хотя повода к этому не было никакого. — Ты хочешь, чтобы это сделал я?

— Да.

— Но это нужно только тебе! Я твою подружку и знать не знаю!.. — Ты можешь подсказать, как ей помочь.

— В данном случае никак. Ей просто не повезло с семьёй. Они наверняка трудились хуже роботов, и лишились работы, обычная история. К тому же, она сама недобрала баллов, значит, плохо училась. Тест проходит каждый школьник её круга, так что всё справедливо.

Еще несколько минут он вещал про естественность социального неравенства и пагубность эмоций, но я стоял на своем.

— Тут какая-то ошибка, пап. Давай заберём её к себе. — А кто заплатит за её учёбу — я, что ли? — Почему нет? Для тебя это совсем немного!..

— Как хорошо быть добрым и благородным за чужой-то счет! - недобрым голосом сказал отец. - И что теперь прикажешь — чтоб я каждого бездельника, которому не нравится жить так, как он живет, брал на содержание и выучивал?..

— Нет... Только Вильгельмину... Только её... - взмолился я. Не помню, чтобы я так о чём- то просил: почти все мои желания удовлетворялись прежде, чем возникали.

— О Вильгельмине пусть её родители заботятся, я за её судьбу не отвечаю. Заработай сам хотя бы доллар, поголодай, как мы с моим другом Радживом голодали когда-то, выноси из-под больных горшки, как выносили мы — и о деньгах заговоришь совсем по-другому. Если б я относился к ним, как ты, вся семья сейчас бы кости глодала.

Это значило: даже не надейся. Впервые мне стало жаль, что мужчины не плачут. — А приезжать в ту школу я смогу? Хотя бы раз в неделю... — Нравится общаться с идиотами — езди, запрещать не стану.

Уже тогда я понимал: отец рассчитывал, что его насмешка меня пристыдит и остановит. Но если раньше этот трюк сработал бы на сто процентов, то сейчас в меня словно вделали железный стержень. Я сказал «Договорились» и пошёл к себе — переодеваться к ужину.

Ждать, пока пройдет целая неделя, я не смог, и уже во вторник, вскоре после выходных, проведенных в безуспешной гонке вместе с отцом за оленем-карибу, пожаловал в школу к Ви. Было это уже в пять вечера, после занятий в моей собственной школе: никто бы не разрешил мне их прогуливать. Пусть матёрый олень оказался хитёр, как лис, и мастерски запутал след, пусть после наших приключений горели ноги, но азарт преследования все еще бушевал у меня в голове. Несмотря на неудачу, я был весел, полон задора и спешил поделиться им с лучшей девочкой на Земле — именно такой казалась мне сейчас Вильгельмина Хейсс.

Ученики обычных школ оставались в своем стойле допоздна: после собственно уроков у них были так называемые самостоятельные занятия, обязательные для всех. Зайдя во двор, я увидел, как несколько мальчишек тяжело подпрыгивали на батуте — словно кто подбрасывал вверх-вниз мешки с мусором. Ни один не пытался не то, чтобы сделать сальто или перекат, а даже прыгнуть выше, чем на полметра. Еще два парня сидели на беговой дорожке и одновременно надевались на колоссальный багет с начинкой — с двух его концов — а в перерывах глуповато посмеивались над друзьями. Вот кому точно витаминов недодают.

Я ожидал, что вот-вот в прицел моих глаз попадет фигурка Ви, но не нашёл её во дворе и побежал внутрь. Школьники сидели в коридоре на диванах и прямо на полу, корча мне рожи, словно им было года три.

— Вильгельмину Хейсс видел кто? - спросил я.

— У... нет... - отозвался мой сопливый знакомец, смахнув рукавом гирлянды из-под носа. - Ее сегодня не было, вчера не было. Ой, кажется, я тебя знаю!

— Почему не пришла? Заболела?

Сопливый развел руками. Понятно... Остается дождаться директора. Вот он, кстати. Улыбка у него как нарисованная, но смотрит он, как нашкодившая собака в ожидании взбучки.

— Мистер Линдон! Какая приятная встреча! - протянул он слащавым голосом.

— Я ж говорил: можно просто Герион, ответил я.

— Конечно-конечно! Смотрю, вам у нас понравилось!

— Не очень, - честно признался я. - Но я хотел бы кое-кого видеть, если это не против правил.

— Вы про Вильгельмину Хейсс?.. Я кивнул.

— Мне жаль, но она больше здесь не учится. Ее перевели в другую школу — поближе к дому, - сказал мистер Хиссер.

— Она не могла об этом не сказать! - не поверил я. - Где она живет? Как с ней связаться? Вы же знаете, да?

30

— Этого я вам сказать не могу, - ответил директор, отстраняясь от меня. - Информация конфиденциальная.

— Что это значит?

— Что она никому не может быть передана — без согласия Вильгельмины, ее родителей или решения суда. Таков закон.

— Вы лжете.

— Не верите — могу показать. Или спросите мистера Линдона.

— Тогда это какие-то людоедские законы...

— Лучше такие, чем никаких вообще — с возрастом вы это поймёте.

— Ладно. А если я попрошу вас им позвонить, и они дадут вам разрешение?

— Тогда я с вами сам свяжусь. А теперь, если позволите, мне нужно вернуться к работе.

--Захотите выйти — нажмите на воротах код: пять-семь-два нуля — четыреста четырнадцать.

С этими словами директор направился в кабинет своей походкой богомола, а я остался на месте, растерянно созерцая собственное отражение в зеркале; мне вдруг показалось, что я стал ниже ростом. Что если Хиссер соврал, и Вильгельмину перевели не родители, а представители властей — за общение со мной (хотя что во мне такого?), недопустимое поведение или какие-то прегрешения ее семьи? Эти сраные витамины, которые должен был пить каждый, вспомнились мне снова; уверен, химический анализ покажет чертовски интересные вещи.

Хиссер уже протянул ладонь к ридеру на двери кабинета, но вдруг остановился и почесал лысеющую макушку.

— Знаете, папа мисс Хейсс мне обмолвился, что в новой школе ее повторно протестируют на способности Умника. Я слыхал, она очень этого хотела.

Угу. Так я и поверил...

— Спасибо и прощайте, мистер Хиссер! - сказал я громко и шепотом добавил: - Будь ты неладен, старый козел!..

Я побрел к выходу, судорожно пытаясь сообразить, как поступить дальше. Хиссер привык иметь дело со своими овощами, но я-то был другим и должен был придумать нечто иное, чем сидеть и ждать звонка, который, скорее всего, никогда и не прозвенит. Но голова была пуста, как дырявое ведро, в котором жалобно стонет ветер. Ума не приложу, откуда только это сравнение взялось: я и вёдра-то видел раза три в жизни!

Лишь оказавшись дома, я вспомнил о своем десятом дне рождения и порадовался, что большое торжество с театром и фейерверками состоится только в субботу (триста лет оно было мне нужно, когда там, на озере, олень неубитый бродит!). Удивительно, как быстро стерлись из моей памяти и поздравление матери, и «машина снов», которую она вручила мне с утра. Больше всего на свете мне хотелось лечь в постель и проспать десяток лет, но я заставил себя для приличия распаковать подарок и ознакомиться с инструкцией. Программировать устройство нужно было самому, и это слегка приободрило: пусть сегодня я не повидался с Ви, но этой ночью я поговорю с ней хотя бы во сне.

Я вскочил, чтобы найти мать и ещё раз поблагодарить, но вдруг почувствовал: в комнате что-то изменилось! Конечно — как я только сразу не заметил длинного чёрного, с лёгким металлическим блеском чехла, висящего на тёмно-зелёной стене, на крюке, которого ещё сегодня утром тут не было! Задыхаясь от волнения, я влез на табурет и снял чехол, наполнивший руки уже знакомой тяжестью. Дрожащими пальцами расстегнул молнию, нащупал холодную сталь тонкого ствола и оцепенел от восторга.

Легендарный «Крестоносец»! Одна из любимых винтовок отца, раньше принадлежавшая деду — ветерану очень давней войны в Ираке и фанатичному протестанту, который разве что чертей не искал под кроватью и которого на дух не переносила мама. Длина — четырнадцать с половиной дюймов, вес — чуть больше трёх килограммов; гладкий угольно-чёрный корпус, мягкая и быстрая стрельба. С левой стороны, над магазином, выгравирован тамплиерский крест, с правой — цитата из Библии: “Благословен Господь, скала моя, обучающий битве руки мои, пальцы мои — войне”. На предохранителе винтовки написаны слова на латыни: Pax Pacis, Bellum и Deus Vult.

В религии я ни черта не смыслил, но латинские слова издавна завораживали меня своей чеканной музыкой, как заклинания.

«С этим у виска господин Хиссер, ревнитель чужих тайн, выложит, как миленький, где искать Вильгельмину. С чего бы её предкам быть против нашего общения?.. Да они будут счастливы, что друг их дочери — такой же, как она, нормальный», - подумал я и вздрогнул, ощутив мягкую вибрацию браслета связи на запястье. Хиссер что — ясновидящий?

Но в ухе у меня зазвенел другой голос — самый чудный, самый приятный.

— Герион! Мне сказали — ты беспокоишься!

— Ясное дело — беспокоюсь! - воскликнул я. - Почему ты не сказала, что переводишься? Я как узнал, что ты в другой школе, - чуть на стенку не полез.

Я включил голографический проектор, и тонкое мерцающее лицо Ви нарисовалось передо мной в полумраке, искушая меня прикоснуться к бездушным пикселям.

— Все произошло так быстро, Герион... Мы виделись с тобой в четверг, а в пятницу мне позвонили и предложили ещё раз пройти тест. Герион, ты был прав! Либо компьютер ошибся, либо я поумнела!

— Что? Приняли?

— Ага.

— Ты сейчас дома?

— Нет... Не поверишь — на Огненной Земле!

— Да ладно! Это ж где-то рядом с Антарктидой. Что ты забыла на краю света?

— Там теперь моя школа, Герион. Настоящая школа — как у тебя. Здесь Умники всем заправляют!.. И ребята со всей планеты собраны! У нас тут иностранные языки! Лаборатория для опытов! Бумажные книги! Медицина!

За тысячи километров от меня она светилась от счастья и впервые была среди своих, но я не мог сейчас его разделить.

— Зачем так далеко? Я вот тебя на день рождения позвать собрался. В эту субботу.

— Они решили, что чем дальше, тем лучше. А вернуться ещё долго не получится. Ты прости, для меня все тоже было так... Внезапно...

— Да что там... Ты ничего не сделала. Это я дурак, хрен знает что себе вообразил. Ты это... Отпустят на каникулы - звони. Да и вообще звони. Обещаешь?

Ви вздохнула и сощурилась, словно сдерживая из последних сил набежавшие слёзы, вид её не предвещал никакой счастливой встречи. Она хотела сказать что-то ещё, но изображение задрожало и растаяло: вероятно, сеансы связи были ограничены по времени. Поражённый непривычной слабостью, я рухнул на кровать, не выпуская из рук винтовки. Печалиться, наверное, было незачем. В конце концов, каждый получил то, о чём давно мечтал, и даже мог порадоваться за другого.

Пролог III: На нашей улице праздника не бывает

23-24 декабря 2144

— Мама, а мама! - пискнула восьмилетняя Мидори, теребя безвольную, с неестественно тёмными прожилками руку, что свешивалась из кресла с омниверс-подключением. - Проснись, опять света нет!

Девочка приложила большой палец к тонкому, почти как у нее самой, запястью. Сквозь кожу Мидори почувствовала пару слабых конвульсий. Значит, проснется. Наверное. Ведь всегда просыпается...

Мидори уже обшарила холодильник и осветила пламенем свечи каждый сантиметр их убогой квартиры. Оказалось, что мать забыла купить красный шприц, необходимый для выхода из погружения в аварийном режиме - в тех случаях, например, когда «падает» сеть. Всякий раз, подключаясь к Омниверсу, она делала себе инъекцию прозрачной, как вода, белой жидкости, состава которой девочка точно не знала. Но что она помнила на «отлично» - если свет гаснет, когда мать подключена, нужно незамедлительно достать и уколоть красную жидкость. Выполнять такую операцию девочке приходилось уже дважды, но в этот раз нужного зелья дома не оказалось. Чем это грозило, Мидори оставалось только догадываться.

Длительные отключения электричества здесь, на минус третьем уровне Лас-Вегаса, случались и раньше; тому виной были молодцы, не знавшие меры в краже электроэнергии. Судя по продолжительности «затмений», городские власти то ли не спешили ликвидировать совершенные горе-воришками поломки, то ли вообще использовали отключения в качестве карательных мер. Поэтому те, кто имел визу на верхние уровни, помимо всего прочего, привозили с собой стеариновые свечи, которые, несмотря на дороговизну, расходились, как горячие бутерброды.

Раньше, если после таких инцидентов удавалось обнаружить виновного, полквартала сбегалось для того, чтобы устроить ему знатную взбучку. Однако кражей электричества занимались не только отдельные придурки; организованные банды нуждались в энергии еще больше, чтобы питать свои подпольные мастерские по изготовлению фальшивых идентификационных чипов, нелицензионных мозговых имплантатов, разного рода наркотиков, повышающих характеристики игрока в Омниверсе или дарующих сладкие часы тем, кто был слишком беден для электронных удовольствий.

Они же тащили в Подземку запрещенные товары - мини-дроны, оружие, цифровые носители повышенной емкости, биоматериалы для производства наркотиков и прочих целей потребностей. Трогать членов этих банд среди жителей нижних ярусов не решался никто - не только и не столько из-за страха, а потому что преступниками эти люди считались разве что у властей да обитателей Верха. Даже зачистки нижних кварталов полицейскими дронами, которые нередко сопутствовали «Блэкаутам», не мешали Подземке считать своих бандитов если не героями, то людьми уважаемыми.

Поначалу, когда погас свет, девочка не испугалась: двадцать пять квадратных метров, составлявших ее с матерью жилье, освещались небольшими шарообразными растениями в подвесных горшках; тусклого синеватого свечения хватало на то, чтобы передвигаться по квартире и различать предметы. Опять же, дома имелись свечи. Выглянув на улицу, Мидори увидела, что аварийное освещение тоже работает, и немного успокоилась. Единственное, чего действительно стоило бояться, - это встречи с полицейским дроном: бывали случаи, когда машины били током детей, сдуру пытавшихся их поймать или огреть чем-нибудь тяжёлым.

В животе у Мидори заныло. Девочка достала из холодильника стаканчик кокосового желе, но прежде, чем приступить к трапезе, попробовала вновь разбудить мать, чтобы та тоже поела. Пульс под сухой кожей все еще бился, но ни на оклики, ни на тряску за плечо женщина не реагировала. Набравшись храбрости, Мидори вскарабкалась к матери на колени и что было сил хлопнула её маленькой ладошкой по рано высохшей щеке. А потом еще и еще.

— Ну давай же! - с недетским ожесточением закричала она, жмурясь от набежавших слёз. - Просыпайся, черт тебя побери!

Представление о том, что такое Омниверс, у Мидори было самым туманным. Она знала, что у матери такая работа - подключаться к этой штуковине и лежать добрую половину дня, совершая во сне подвиги и получая за это деньги, кормившие их маленькую семью. Однако смышленая девочка уже успела заметить, что этот сон не давал настоящего отдыха. Вставая с кресла, мать выглядела изможденной, говорила мало и спала еще несколько часов - уже на водяном матрасе, который они с дочерью делили между собой. Таким образом, самой Мидори доставалось часа два-три материнского внимания. Не разгуляешься.

От взора её не ускользнуло и то, что мать стремительно стареет. В свои тридцать пять женщина выглядела на все пятьдесят: сухая желтоватая кожа туго обтянула лицо, вокруг глаз расползлись морщины, щеки ввалились. Вдобавок, женщина имела проблемы с координацией движений и краткосрочной памятью. В последнее время случалось, что даже имя собственной дочери она вспоминала не сразу. Что- то нехорошее происходило в этом искусственном сне, но что именно - об этом мать говорить не любила и могла послать Мидори подальше, если та приставала с расспросами.

Девочке не раз приходило в голову, что мать так долго пропадает в Омниверсе лишь для того, чтобы поменьше горевать о своей жизни наверху, до того страшного дня, когда ее бросили в тюрьму по обвинению в крупной электронной краже. Жизни, в которой она могла наслаждаться настоящим солнечным светом безо всяких разрешений, водить электрокар и одеваться в дорогих магазинах (другие наверху и не встречались). Иногда на женщину накатывала болезненная, слезливая ностальгия, и она садилась перебирать фотоснимки мира, от которого ее с дочерью отрезали навсегда, а также собственные портреты, с которых на нее и Мидори смотрело такое же точеное, сияющее и ухоженное лицо, какими обладали только обитатели Верха. Тогда она расслаблялась и становилась разговорчивей.

— Правду искать опасно, - ожесточённо хрипела она. - Не на тех людей поперла... Не под тех копнула... У них оказался свой хакер... Куда хитрее меня и опытнее. Он не стал меня взламывать. Не посадил машину, ничего не стер, даже на мои внутренние чипы не покушался. Просто я пошла спать, а когда проснулась, на моем счету было два миллиона, которые кто-то свистнул со счетов компании, где я работала тогда. Я даже испугаться толком не успела, когда легавые вышибли дверь...

Но когда однажды Мидори решила уточнить, кого мать так неудачно попыталась взломать в юности, та сердито велела ей делать уроки и поспешно ушла - должно быть, пополнять запас химии, которой сегодня так неудачно не оказалось под рукой.

В тюрьме мать Мидори провела три года, но, по её собственным словам, освобождение оказалось страшнее. Её отпустили для того лишь, чтобы “уронить” на дно - в прямом смысле и переносном. Подземка, где света было достаточно, чтобы существовать, но недостаточно, чтобы жить, неохотно отпускала от себя людей, а таких, как она - с клеймом преступника - поглощала и переваривала навсегда.

Дети здесь появлялись нечасто и были в большинстве своем «детьми отчаяния». Их рожали для того, чтобы не покончить с собой и не сторчаться: именно так на свет и появилась Мидори. О помощи семьям, понятное дело, жители Подземки слыхом не слыхивали, и жить с ребенком становилось вдвое тяжелей, но каким-то образом именно семейные люди да еще бандитские кланы упорнее всего сопротивлялись деградации, медленно и верно душившей население нижних кварталов, чьи дедушки и бабушки когда-то поймались на «смешную» стоимость жилья. Дети разрушали однообразие туннельной жизни, давая надежду тем, кому осточертели фантазии омниверс-архитекторов. Отца своего Мидори не знала, но это не беспокоило девочку, ведь семьи, где были мать и отец встречались в Подземке очень редко.

Убедившись, что мать не будят даже самые сильные пощечины, Мидори соскользнула с ее колен, спешно проглотила скудный обед (перед любой вылазкой нужно подкрепиться), сняла с крючка на стене ключ от квартиры (приложение руки сейчас не сработает), сунула в карман погашенную свечу и выскочила за дверь, но тут же, не успев ее закрыть, досадливо себя обругала и шагнула назад.

Вновь подбежав к неподвижной матери, девочка сняла с ее обмякшей руки наладонник, код к которому, в силу участившихся провалов в памяти, женщина написала маркером прямо на холодильнике. В стандартных приложениях Мидори отыскала программу «фитнес-трекер», отмечавшую на карте пройденный носителем путь и число сделанных шагов. Верить, что мать - женщина недоверчивая и осторожная до паранойи - оставит трекер включенным, было наивно, однако Мидори решила попытать счастья - и, как выяснилось, не зря. Слабеющая память вынудила мать и здесь пойти на уловки, чтобы всякий раз не искать дорогу заново. Девочка впервые по-настоящему задумалась о том, чего стоила маме ее «работа» - и в желудке ворохом змей заворочался ужас.

«Это ради тебя, Мидори, - холодно сказал кто-то в ее голове. - Из-за тебя. Ты очень плохой человек. Тебе лучше было вообще не появляться на свет. Тогда б она и не увяла так рано. Теперь вывернись наизнанку - но достань то, что нужно...»

Оказавшись на улице, слабо подсвеченной призрачно-белыми диодными лентами, тянувшимися вдоль стен, девочка понеслась туда, куда указывала синяя линия на экране, и несколько раз чуть не врезалась в прохожих, чье любопытство пересилило страх перед возможной облавой дронов, которые, между тем, ей так и не повстречались. Через три перекрестка ей пришлось замедлить шаг - но причиной тому была не усталость, а странный разговор молодой женщины и пожилого мужчины, стоявших за углом.

— И знаешь, пап, что я скажу? Похоже, не только у нас отрубилось электричество, но и сверху! - взволнованно и не без удовольствия доложил женский голос.

— А еще детей приносят аисты! - сварливо бросил мужчина.

— Я шла как раз по дну светового колодца, когда у меня сдохли очки. Им хана без вариантов — то есть, сейчас это просто стекляшки для пущей важности! Хорошо еще, что я не из модификантов-извращенцев! Один такой как раз увязался за мной, шагнул в солнечное пятно от колодца - и у него рука отнялась, вот честное слово!

Мидори приникла к стене, стараясь унять частое дыхание. Да, спешить необходимо, но как еще она поймет, что происходит вокруг и чего им с матерью ждать дальше?

— Да брось ты, Лиз! Просто схемы рукожоп ставил! — старик продолжал держать оборону.

— Схемы, говоришь? Ты хоть одну радиопередачу попробуй поймай, умник! Эфир мёртвый! Когда в последний раз такое было?

— Если даже так, все починят часа через два-три! А тебе пора бы привыкнуть, что на нашей улице праздника не бывает.

— А вдруг началась мировая война? Если даже у нас “эмками” друг по другу шарахают, то что мешает большим дядям порезвиться по-крупному?

— Фантазёрка!..

— Что смеешься? Тебя не было у колодца и у тебя не сгорели очки!.. А знаешь, что вчера на том же самом месте говорил брат Александр?

— Еще я религиозных дурачков не слушал! - буркнул пожилой человек.

— Очень жаль! - запальчиво проговорила Лиз. - Он говорил, что Очищение начнется со дня на день. Будет большая война, которая продлится лет сто, а в конце - единое человечество с одним солнцем для всех!

Не успел старик дать новый ядовитый ответ, как наверху сильно загрохотало, и с низкого потолка посыпалась пыль.

— Как думаешь, Лиз, какой это уровень? - насторожился отец.

— Должно быть, минус первый.

— Стрелять-колотить... - буркнул старик. - Кто ж в лоб-то лезет? Лень в вентиляцию выход искать?

Словно в знак согласия с его словами наверху бабахнуло снова.

— Кого-то сегодня безо всяких дронов постреляют, - с пугающим равнодушием сказал мужчина. - Идем-ка домой. Дела!..

От слова «постреляют» Мидори тоже вспомнилась вчерашняя проповедь Александра о приближении Страшного Суда и крахе мира угнетения, который начнется со дня на день. Мог ли он что-то знать, или просто так совпало? А может, эта незнакомая девушка Лиз и вправду приняла желаемое за действительное? Ведь никто в здравом уме не мог желать добра биороботам, занявшим вершину «пищевой пирамиды».

Потолок над ней задрожал от грохота сотен, а может и тысяч ног, смешавшегося с рёвом множества глоток. Но девочка, привыкшая большую часть времени прозябать в унылой тишине, даже не поняла, что это за протяжный, неоднородный и неприятный гул, заглушенный толстыми слоями бетона, и что за механизм способен порождать такие звуки. Поежившись от липкого страха, она поспешила дальше, высматривая на бегу велорикшу. Цены эта братия ломит дикие, но кого это сейчас волнует!

Дребезжание велосипеда послышалось довольно скоро: судя по звуку, транспортному средству было с полсотни лет. Управлял им смуглый, несмотря на отсутствие солнца, долговязый, высохший человек, похожий на тень и медленно жующий жвачку в такт вращению педалей - так, что челюсти двигаются не только вверх-вниз, и слева направо; несмотря на сумрак подземной улицы, его бейсболка была надвинута чуть ли не на самые глаза. За все время, что Мидори его знала, он едва ли проронил больше четырех- пяти слов. Вот и сейчас он не поздоровался, а молча кивнул, отчего и девочка, заняв свое место позади, проговорила почти шепотом:

— Блю-Лейн, сорок пять. Я очень спешу. Дело жизни и смерти.

Рикша снова кивнул, давая понять, что услышал ее. Велосипед покатил вдвое быстрей, хотя мужчина, как показалось Мидори, жал на педали в том же темпе. Спустя несколько минут он стал мурлыкать под нос какую-то путаную мелодию, хотя раньше Мидори никогда не слышала, чтобы он пел, да и обстановка, мягко говоря, была неподходящая.

— Простите, - сказала она, восприняв пение рикши как готовность к общению. - Быть может, вы знаете, что происходит?

— Ворота заклинило, - сказал рикша, выдержав паузу. Голос у него был такой, словно связки заржавели от долгого простоя. - И теперь «сортировщики», что пропускали людей наверх, пытаются сдержать толпу. Вот, еще прибыло идиотов, - он кивнул на группу из четверых мужчин куда-то бежавших по туннелю; двое из них несли с собой по арматурине. - Еще веселее то, что это не только в Японском квартале, а в разных точках Подземки. Только вот что они будут делать, даже если прорвутся? С местным чипом или вообще без него? Кто в здравом уме возьмет их на работу и все такое?..

— А вы сами что - наверх не хотели ни разу?..

— Так я ж оттуда сам... - прошепелявил рикша, сердито дзынькая зазевавшейся кошке. - Еле ноги унёс. Боюсь, когда придется удирать отсюда, тяжко будет новую нору найти.

— От кого придется удирать? - опасливо спросила Мидори.

— Кто-нибудь да нагрянет, - сказал мужчина тоном, не предполагающим дальнейшего развития беседы. Девчонка беспокойно заерзала на месте, увидев, что на стенах не осталось ни одного знакомого граффити. Так далеко от дома она не отъезжала еще никогда. Хуже того, когда велосипед в очередной раз повернул, они погрузились в полный мрак: ленты освещения здесь обрывались или были обесточены специально. Рикша включил переднюю фару, подсвечивая реющую в воздухе пыль. Минуты через три они едва не врезались в рослого небритого мужчину с алой повязкой на руке, яростно колотившего в двери жилых боксов и оравшего:

— Эй, там! Достаньте голову из задницы! Там наших бьют! Наших!.. Кончайте в бредогенераторе драконов мочить! Легавых надо мочить, пока можно! Детка! Эй, детка! - крикнул он, обращаясь к Мидори. - Встретишь кого - говори, что пора перестать быть трусами! Мы - жители свободной страны, вашу мать!

Девочка вжалась в сиденье коляски, в то время как рикша раздраженно поцокал языком, еще больше прибавляя в скорости. По обе стороны от них были двери жилых боксов, мелких лавок и питейных заведений - ничего необычного, но теперь, в пыльной, пропитавшейся запахом плесени темноте, Мидори казалось, что из дверей вот-вот полезут чудовища. Ей ужасно захотелось за что-нибудь схватиться, но все, что она могла сжать закостенелыми закостеневшими от страха пальцами - холодные металлические поручни самодельной коляски. Может, стоит закрыть глаза? Представить своих кукол во всех деталях до каждой ленточки? Юную маму? А может, брата Александра, который так горячо твердит о победе добра и убеждает людей отказываться от не-жизни в Омниверсе в пользу вечности?..

Ужас вдруг схлынул, уступая место горячему гневу - словно кто-то чиркнул зажигалкой в ночи. Проклятый Омниверс! Пусть сама Мидори никогда в него не погружалась, не имея прав доступа, она понимала достаточно, чтобы связать его с веществами, пожирающими мать. Найти бы того, кто придумал всю эту мерзость, и... Она стиснула кулаки, силясь представить достаточно суровое наказание. Ведь в этой трясине безнадежно увязла не только ее мама. Наверное, сотни детей точно так же потеряли родителей — живыми. В одной лишь ее школе, организованной Братством Святого Креста, таких было большинство - полуголодных, неопрятных, то пугливых, то, напротив, буйных и злых.

«Я бы сделала так, чтобы создатель Омниверса зашел туда сам и на всю жизнь там остался - ни живой, ни мертвый... И никогда не увидел своих родных. И чтобы каждый день он играл в одну и ту же игру. Чтобы она ему осточертела, но не закончилась никогда», - проговорила про себя Мидори, удивляясь, но не пугаясь собственной жестокости.

Наконец, из-за плеча молчаливого рикши она увидела золотистое пятно света. Мидори сверилась с наладонником: колодец. И наверху, скорее всего, ясная погода, если лучи достают так глубоко... Вот посреди пятна стала заметной неподвижная фигура - высотой не больше самой Мидори. Что за дураки забыли посреди улицы ребенка? Кто-то еще не знает, что крысы обглодают его за несколько минут?

Вскоре стало заметно, что человечек с неестественно перекошенной головой и длинными руками сидит на чем-то вроде машинки с колесами. А еще через несколько секунд - что с этой машинкой он попросту сращен: живая верхняя половина приделана к роботизированной нижней, собранной, что было видно издалека, в кустарных условиях.

— Жестоко, - прошептала Мидори, пытаясь вообразить, что за напасть превратила беднягу в чудовище на колесах.

— Приехали! - мрачно вымолвил рикша, сбавляя ход и указывая на окрашенную в ярко- голубой цвет стену, по которой разлеталась нарисованная стая чёрных птиц. Девочка вздрогнула: стена была у калеки за спиной, а значит, придется увидеть его вблизи.

Рикша затормозил, не доехав до колодца метров двадцати. Велев Мидори оставаться на месте, он подбежал к несчастному калеке - не то спящему, не то вообще мертвому, выкатил его из-под солнечных лучей, снял с пояса флягу, запрокинул неприятно опухшее желтоватое лицо и брызнул на него водой. Незнакомец протяжно застонал, прокашлялся и разразился потоком отборной брани.

— Давай-ка потише! - одернул его рикша, кивая на Мидори. - С нами леди!

— Брат, прости, - ответил инвалид, взял у своего спасителя флягу и сделал два больших глотка. - Представь себе, решил принять солнечные ванны - и тут моя тележка слушаться перестаёт - ни туда, ни сюда, а затем и я отрубаюсь. Брат с самого утра убежал по делам и до сих пор где-то шастает.

— В сорок пятом живешь? — Ага. Ты за химией, что ли?

Вначале Мидори не поверила собственным ушам, но затем, не дожидаясь разрешения 39

рикши, вскочила с места, собрала свою храбрость в кулак и подошла к мужчинам. Глаза инвалида сделались круглыми, как блюдца; в первые секунды девочка не поняла, почему.

— Значит, мне к вам, - сказала девочка вместо приветствия. - Нужны красные шприцы для аварийного выхода.

— Вы, должно быть, дочка госпожи Макото? - в замешательстве проговорил спасенный. Неужели они с мамой до сих пор настолько похожи?..

— Госпожи Макото, которая от ваших штучек в пыль рассыпается, - железным голосом подтвердила Мидори.

— Мне жаль, малыш, - пробормотал калека.

— Ни хрена вам не жаль. О себе одном и думаете, - с отвращением бросила Мидори, с трудом подавив более жестокие слова. - Так где он, ваш товар?

Инвалид кивнул на стену с птицами, в которой зияла приокрытая дверь.

— Нужен товар - кати меня внутрь. - мужчина показал перчатку с подсоединенными к ней проводами, с помощью которой он и управлял своей «нижней частью». - Это больше не работает.

Мидори покачала головой и с большим трудом толкнула беднягу к проему, взявшись за железную ручку, приваренную к «машинке» за его спиной. Велосипедист не остался в стороне: он помог затолкать калеку в помещение и собирался идти вместе с ней, но не тут-то было...

— А ты подождёшь снаружи, - неожиданно окрысился торговец химией. — Чёрта с два, я отвечаю за неё, - ответил велосипедист, не повышая голоса.

Четверть секунды, молниеносное движение руки - и в живот извозчику уперлось дуло хоть и маленького, но самого настоящего пистолета. Судя по тому, как её спутник изменился в лице, девочка поняла, что оружие снято с предохранителя. Должно быть, осваивая навыки выживания, калека тренировался месяцами.

— Всё в порядке, - сказала девочка рикше, и шагнула в темную комнату, выставив руку с наладонником вперед. Казалось, она вот-вот услышит, как скребут у неё на сердце оголодавшие кошки.

— Дверь тоже запри, - хрипло велел торговец, так и не спрятав пушку. Спорить с ним девочка не посмела. Дальше он продвигался, отталкиваясь руками от стен и мебели.

Ей в нос ударил резкий химический запах, похожий на запах краски из баллончиков. Блестела посуда - лабораторные флаконы, пробирки и колбы вперемешку со стеклянными банками и бутылками, круглые стенки пузатых аквариумов, в каждом из которых что-то было - то ли живое, то ли не очень. Хозяин достал из кармана связку ключей и открыл еще одну дверь. Его еще не старое лицо, похожее на мордочку морской свинки, исказилось от досады: он никого не хотел так далеко пускать в свои владения. Но теперь, когда механическая половина превратилась в тяжелый якорь, ему ничего не оставалось, как велеть девчонке подкатить его к морозильной камере,

находившейся на другом конце комнаты. Здесь же , на полу, лежали два спальных мешка, где спали он и его отсутствовавший брат.

«Надеюсь, до моего отъезда он не явится», - промелькнуло у Мидори в голове. Она уже заметила, что и морозильник, и полки, и низкие лабораторные столики были расположены так, чтобы калека мог до них дотянуться. А значит, препараты делал именно он, а брат выполнял домашнюю работу, функции охранника и курьера.

Вот, наконец, запотевший от холода красный шприц с закрытой пластмассовым наконечником иглой оказался у Мидори в руке, а затем и в кармане, заставив девочку на секунду забыть об отвращении к изготовителю препарата. Мама будет жить, а остальное неважно.

Девочка вытянула руку с наладонником, чтобы мужчина снял деньги с электронного кошелька. Но тут оказалось, что его собственный гаджет не работает, как и машинка для передвижения. И говорить о совпадении будет только дурак. Несколько секунд они смотрели друг на друга; в голове у Мидори мелькнула мысль, что зря она боялась несуществующих чудовищ. Наученная горьким опытом выживания на нижнем уровне, она приготовилась к предложению «дать себя потрогать»: таких подонков и с ногами было хоть отбавляй. Как назло, входная дверь закрыта, и рикша без ключа сюда не войдет. А впрочем, кто вообще будет ждать её под дверями?

— Придётся отдать наладонник, - оскалился хозяин.

— Он не мой. Мамин, - пролепетала Мидори.

— Ты же понимаешь, что, не расплатившись, отсюда не выйдешь?

Во мраке щелкнул взводимый курок, и дуло пистолета уперлось девочке в ребра.

— Мама и так заплатила сполна. И даже слишком, - как можно тверже вымолвила Мидори, чувствуя предательскую дрожь по всему телу, но вместе с тем решительно отступая назад. Насколько это больно, когда пуля входит в тело?

— За этот шприц я ничего не получил! - проскрежетал калека. - Гони наладонник, овца! Без него я не жилец! Как твоя мамаша - без «катапульты»!..

Вот как называется красная жидкость! Кажется, с помощью этой штуки человек покидает падающий самолет. Вот и Мидори надо бежать со всех ног. Но пока только новый шаг назад.

— Прощайся с мамашей, воровка! - вновь пригрозил торговец. - Брат выбросит твой трупик в выгребную яму - и поминай как звали!

Прикусив губу, Мидори сделала третий шаг назад, но вдруг уперлась затылком и спиной во что-то явно живое и взвизгнула от страха. Развернувшись и посветив, девочка увидела того самого бородатого верзилу, что стучался во все двери, призывая людей к бунту. Теперь беды точно не миновать...

На этот раз он не сказал ничего - лишь одним движением сгреб наладонник широченной лапой, затем железной хваткой взял Мидори за плечо и, поволок ее через комнату, как тряпичную куклу. У девочки перед глазами пробежала вся её короткая жизнь, однако все закончилось, едва начавшись: брат торговца распахнул дверь и выпихнул оцепеневшую от страха девчонку на улицу, где больше не горел даже аварийный свет; лишь слабый поток солнечных лучей все еще струился в шахту.

Качаясь на ногах, с кружащейся головой и сплющенной ужасом грудью, Мидори, уже готовившаяся к смерти или к чему-нибудь пострашней, бескостной кучей осела на тротуар и расплакалась. А потом худые, жилистые, но сильные руки, подхватили девочку и усадили в уже знакомое сидение. Проскользнув мимо колодца, велосипед нырнул в непроглядную тьму. И хотя фара все еще светила - ярко и довольно далеко - это успокаивало мало, а писклявый скрежет педалей был болезненным, как укол иглой.

— Вы дождались, - проговорила Мидори сквозь рыдания. Ужас не отступал: сейчас она была во власти этого человека, не зная, что у него на уме. - Но зачем?

— Решил подстраховать. Их и меня крышует одна банда - «Акулы-молоты». И если б они причинили тебе вред и я пожаловался...

— Они забрали мамин наладонник!

— И деньги?

— Нет... Деньги как раз не смогли - вздохнула Мидори.

— Я подозревал. Но то, зачем приехала, взяла?

Девочка проверила карман: "катапульта" была на месте.

— Меня зовут Мидори, - сказала она, словно это было гарантией защиты. - А вас как?

— Найт.

— Как «ночь» или как «рыцарь»? - удивилась Мидори.

— Решать тебе, - голос велосипедиста, наконец-то, оттаял.

— Почему так темно?

— Я удивляюсь, почему темно не стало еще раньше. Кто в здравом уме тратит энергию на людей второго сорта?

— Не понимаю...

— Пока ликвидируют хрень наверху, Подземка будет ждать во мраке, - голос мужчины снова стал холодным и глухим.

— Как же найти дорогу? Рикша снова громко фыркнул.

— Я как летучая мышь. Если страшно - пересаживайся за спину, будешь за меня держаться.

Девочка поспешила отказаться. Из-за темноты обратная дорога казалась еще дольше, и на этот раз группа людей попалась им лишь единожды: остальных, видать, распугала

42

тьма. Мидори подумала, что наверху поступили умно: бунтовать вслепую желающих мало.

— Между прочим, ты уже отомщена, - задумчиво сказал рикша. - Машина заменяет калеке не только ноги, но и часть органов, так что протянет он недолго. Наладонник отобрали, чтобы ее починить, но его вряд ли будет достаточно. А братца даже жаль: такую преданность я вижу впервые.

Отыскав свою дверь, Мидори с ужасом осознала, что расплатиться с Найтом ей тоже нечем.

— Может, у вас есть сканер ладони? Мы можем приложить мамину, - сказала она у порога.

— В другой раз. Привет от брата Александра. Надеюсь, ты понимаешь, почему в ближайшие два дня высовывать нос из дома не следует, - сказал рикша и, вновь оказавшись в седле, с лязганьем растворился в непроглядной черноте. Луч от фары какое-то время еще скользил по пустынной улице, но скоро и он исчез, как растворяется в морской пучине «фонарик» глубоководной рыбы.

Не зная, как толковать столь внезапное упоминание учителя, но радуясь ему про себя, Мидори на ощупь открыла ключом замок, достала из кармана свечу и подпалила зажигалкой фитиль. Мать лежала в такой же позе, в какой девочка её оставила - в шлеме, закрывавшем половину ее лица; давно не стриженные волосы свешивались с кресла до самого пола, походя на застывшие струи грязной воды. Тяжело вздохнув, Мидори поставила свечу в стакан, сняла со шприца колпачок и выпустила короткий фонтанчик иглой. Теперь не промахнуться бы с веной... Да полно трусить, такое ведь уже было! Поставила свечу поближе, развернула поудобнее руку, медленно выжала шприц до упора под едва теплую кожу, а затем, нажав кнопку «отсоединение» на шлеме, вызволила мамину голову. К счастью, сейчас для подключения достаточно было соприкосновения контактов на шлеме и нейропортах игрока; а ведь по рассказам матери, лет двадцать назад омниверс-навигаторы вставляли соединители себе в череп.

Нос Мидори уловил несвежий запах. Матери нужно было сменить одноразовое белье (такое носили все игроки, зависавшие в Омниверсе часами). Потом не помешает вздремнуть и самой: стоило оказаться дома, усталость навалилась на неё так, словно девочка не ездила по городу в коляске позади Найта, а носила кирпичи с одного конца города на другой. На всякий случай девочка позволила свече гореть, чтобы мама, проснувшись, не очутилась в непроглядной темноте. Да и самой спокойнее: впечатлений от проезда по обесточенным улицам ей хватит, наверное, до конца жизни.

Мидори знала, что когда мать выйдет из искусственного сна, ей захочется поспать по-настоящему. Она ляжет на матрас рядом с ней и, может быть, ее обнимет. Это счастье стоило всех неприятных приключений, что она сегодня пережила. Девочка с особым удовольствием положила гудящую голову на мягкую поверхность матраса и подтянула колени к груди. Если включить воображение, можно представить, как ее тело качает океан, ведь вода и так слегка колеблется под нею. Впрочем, ничего вообразить Мидори так и не успела; сознание погасло, стоило векам сомкнуться.

Она не знала, сколько часов пролежала в глубоком сне, но когда глаза ее открылись, перед ними не изменилось ничего: все та же вязкая темнота, которая, того и гляди, растащит тебя на молекулы.

— Должно быть, сплю до сих пор, - пробормотала девочка себе под нос и как следует ущипнула себя за ногу. Боль вспыхнула и погасла, но не разогнала проклятый мрак. Трепеща, Мидори протянула руку в сторону. Пусто.

Рядом с нею никто не лежал. Либо мать, проснувшись, сразу куда-то ушла, либо так и не встала. Дрожа и роняя на пол крупные слезы ужаса, Мидори заставила себя подняться и сделать несколько шагов по комнате, пока не уперлась в кресло. Мама по-прежнему была здесь. Ледяная и неестественно жесткая. Даже слабая пульсация под кожей - и та исчезла.

Поняв, что это значило, девочка исступленно, хрипло закричала - словно хотела взорвать барабанные перепонки ни много, ни мало - мерзкому получеловеку и его здоровяку-братцу, словно этот ужасный вой был единственным, что могло отогнать смерть. Но поздно: та успела унести самое дорогое.

Мидори выла, пока не сорвала голос. Она все еще надеялась, что провалилась в кошмарный сон, и пыталась себя оттуда вытащить. Что сейчас ее разбудит настоящая мама - живая, в отличие от этого чужого тела, на ощупь схожего с манекеном. Поняв, наконец, что этот ужасный морок ей не преодолеть, девочка на ощупь отыскала выдвижной ящик и достала новую свечу. Стараясь не смотреть в сторону злосчастного кресла, девочка добралась до выхода и выскочила на улицу, где с момента ее возвращения с лекарством ничего не изменилось. Все тот же колючий мрак, крысиная возня у самых ног и подозрительный шум над головой, в котором теперь отчетливо слышалась стрельба.

— Но так не должно быть!.. - ожесточенно крикнула она непонятно кому. - Я же старалась быть хорошей, я почти не трусила, я сделала все, что нужно, я даже вену нашла правильно!.. Так за что это, Господи?..

— Не «за что», а «для чего». На скорый ответ не надейся, - проговорил вдруг спокойный, теплый, а главное, знакомый голос.

Из мрака выступила высокая светловолосая фигура в длинном тёмно-сером пальто с опущенным капюшоном и окаймленным белой линией восьмиконечным крестом на рукаве. А пару секунд спустя она узнала лицо с мягкими ангельскими чертами, совершенно чужими здесь, на нижнем уровне, в обиталище «человеческих отбросов» - так в разговорах «за жизнь» люди нередко величали сами себя. Пухлые, почти женственные, губы, миндалевидные зеленые глаза, ангельская улыбка. Брат Александр казался воплощением миролюбия и красоты, но жутковатая байка о том, как его однажды пытались зарезать, и что стало с этими несчастными, ходила в Подземке уже несколько лет.

— Почему я жива, а она - нет? - вопросила Мидори, задыхаясь от слез.

— Все просто: ты не сажала себе сердце, печень и почки несколько лет подряд. - Александр вдруг сел, чтоб быть с девочкой вровень. - И здесь неважно, насколько ты была смелой...

— Вам что - «ночной рыцарь» рассказал?

— Конечно. Мы в Братстве знаем друг о друге все.

— Потому-то он и не взял денег... - вздохнула девочка, вытирая слезы.-Что же мне делать, брат Александр?

— Во-первых, перестать печалиться. Ты же понимаешь, мама не умерла. Она перешла в другую форму существования. Даже вещи никогда не умирают окончательно, а уж люди - тем более. Во-вторых, тебе лучше пойти со мной.

— Куда?

— Наверх. И обещаю: солнце ты увидишь через пару дней. Ты и все, кто поверил.

Девочка открыла рот, чтобы возразить, но брат Александр не дал ей такой возможности.

— Мидори, свет не включат. Воды в трубах больше нет, потому что насосы не работают. Канализация - сама чувствуешь, как здесь плохо пахнет. Лестницы наверх забиты людьми и завалены трупами. Скоро здесь будет одна большая могила.

— Откуда вам известно?

— Тем, кто верует, дается и знание.

— Но мама...

— Да, конечно. Не бойся: крысам она не достанется...

Он зашел в комнату, позволив девочке осветить ему дорогу, и остановился перед останками молодой женщины. Медленно перекрестив покойницу своей большой рукой, он прошептал на латыни короткую молитву, и руки Мидори сложились на груди сами собой. Минутой позже, когда она в последний раз поцеловала мать, Александр заботливо накрыл тело лежавшим на матрасе покрывалом, достал из кармана пальто спрей-баллончик и, держа его в вытянутой руке, распылил содержимое на труп.

В следующую секунду над покойницей вспыхнуло пламя.

Вестник из ниоткуда

23-24 декабря 2142

Я вновь падал во сне — стремительно, неотвратимо и с ускорением — и проснулся в момент удара. Моё несуществующее сердце выбивало тревожную гулкую дробь... Я думал, что уже давно изжил старые страхи, связанные с памятью старой оболочки — но нет, жуть падения и переломанное тело матери по-прежнему всплывают в моих снах, как утопленники. Лучше буду, как раньше, загружать себе на ночь искусственные сны про первых колонистов на Марсе.

В реальности меня уже давно не пугает человеческая начинка — кровь, кишки, кости... Как можно бояться того, из чего состоишь сам? Всё равно что копаться в системном блоке, делать брезгливую мину и восклицать: «Какой ужас!» Но сон — другое дело. В нём задействованы те участки сознания, которые не обманешь ни новым телом, ни новым образом мышления. Они нет-нет, да напомнят, что совсем недавно ты был рабом своей физиологии, комплексов и мелких амбиций.

На рассвете я вышел из коттеджа - проверить, как принялись сосновые саженцы сорта «Скади», который я вывел специально для посадки на оттаявших территориях. Убедившись, что в целом деревца чувствуют себя нормально, и добавив удобрений самым слабеньким, я отправился гулять по окрестностям биостанции, от которой по этим некогда мертвым краям распространяется жизнь. Рассветы и закаты Антарктиды не переставали восхищать меня, хотя мой нынешний организм и не мог реагировать на их красоту подобно старому. Смотреть на них - это все равно, что слушать хорошо написанную симфонию: каждый раз обнаруживаешь что-то новое и заново удивляешься дивному сочетанию оттенков света, острым силуэтам фиолетовых гор, переливу льдов и багровым облакам причудливых форм. Особенно мне нравилось, когда пылающий диск, восходя из-за зубчатого горизонта, совпадал с почти идеально круглым отверстием Кольцо-горы, делая её похожей на портал в мир золотистого света.

Вот и сейчас, усевшись на столообразную, нависающую над обрывом глыбу, я созерцал великолепное зрелище вместе с дворняжкой Янкой , которую мне подарили друзья из «Крылатого Солнца». Но вот в круглом проеме Кольцо-горы, на фоне золотистого света появилась летящая чёрная точка - сперва она была крохотной, едва различимой, но, приближаясь, увеличилась в размере так, что стали различимы машущие крылья. Объятый любопытством, я скомандовал своим искусственным глазам сделать пятикратное приближение: в этой глухомани адресатом или объектом наблюдения десмодуса могло быть лишь одно существо.

Уже четыре года как я передал управление семейной (никогда бы не сказал - своей) корпорацией «Наутилус» наёмным менеджерам и два года как официально, через суд, признан мертвым. Свидетельства моей трансформации (включая видеозапись изъятия мозгов и заморозки тела) слила властям какая-то сволочь, и несмотря на то, что особый юридический статус получили даже обитатели Хранилищ Душ (хотя им, правда, не разрешается занимать руководящие посты и баллотироваться на выборах), решение было принято не в мою пользу. Не помог даже сеанс прямой голографической связи, во время которого я честно ответил на все вопросы. Моя “личиночная” оболочка без головного и спинного мозга была найдена следователями в холодильной камере нашего экспериментального центра в Пасадене, и я жестоко пожалел, что не распорядился сразу же отправить её в печь.

Кстати, в базовом режиме я до сих похож на человека, пока на мне одежда. Полное копирование себя-прежнего в мои планы не входило, да и трансформация при этом оказалсь бы невозможной. Но поначалу нужно было сделать так, чтобы люди воспринимали меня как своего. Поэтому лицо и волосы у меня весьма “правдоподобные”.

Единственным способом доказать, что я, пусть даже частично, принадлежу к биологическому миру и могу считаться человеком, было бы вернуться в Америку, предстать перед судом и позволить взять клетки мозга для анализа ДНК. Однако мои доверенные лица, как один, умоляли меня этого не делать, утверждая, что за пределами Антарктиды я долго не проживу. Трудно сказать, от кого опасности больше - от секты “крестителей”, сгубившей мою мать Сару Рид, или от Линдонов, которые в своем стремлении сожрать «Наутилус» не побоятся разнести мир на мелкие камешки.

Была еще одна причина, по которой я выбрал затворничество в Антарктиде - патологическое внимание прессы к каждому моему шагу и вздоху после того, как погибла мать. Пять лет спустя, когда на время превращения мне пришлось надолго исчезнуть, мы с помощниками загодя состряпали целую постановку с подставными лицами и фальшивыми доказательствами того, что я впал в депрессию, сел на стимуляторы и долго лежал в корпоративной психушке: видеозаписью моего двойника, с визгом гоняющего по комнате одному ему видимое животное, кишели таблоиды от Аляски до Сингапура. А в человеческом мире туда, где ошиваются мелкие падальщики, быстро приходят хищники покрупней, хотя в природе очерёдность, как правило, другая...

И потому, заметив десмодус, я сперва подумал, что будет разумнее оставаться вне его обзора. Ни посылок, ни сообщений я на тот момент ни от кого не ждал: Гелиополис оповестил бы меня об отправке беспилотника. Но крылатого вестника могли отправить и немногие верные мне сотрудники «Наутилуса», включая тех, кто в ходе слияния покинул свои посты. Кое-кто знал, как со мной связаться, и временами извещал об обстановке, однако после поглощения «Наутилуса» Линдонами общаться даже с этими людьми мне хотелось все меньше - в том числе потому, что за ними - сомнений нет - шла слежка.

Любопытство победило: я дождался крылатого гостя и выставил руку, позволяя ему сесть. Похлопав перепончатыми, глянцево-черными крыльями, на которых играло бликами солнечное пламя, небольшой юркий робот вскарабкался мне на плечо и исступлённо захрипел голосом Мрака - ту песню, что неизменно повергала меня в состояние, близкое к панике. А затем другой голос - самый любимый на Земле - велел мне искать укрытие под землей, добавив, что у меня на все про все меньше часа. И если то, о чем предупредила в послании Ви, вот-вот произойдёт, мы вряд ли увидимся вновь: она умрёт вместе с миром, который я до сих пор знал.

Прослушав сообщение, я во весь дух помчался домой, активировал омниверс-камеру, чтоб оповестить об опасности «Крылатое Солнце» (поверят, нет - забота уже не моя), затем поговорил по спутниковой связи с бывшим помощником Ником Ковальским, который, как оказалось, плавал на яхте вокруг Новой Зеландии и успел уйти слишком далеко, чтобы в течение часа вернуться в порт. Ника я расспросил о запасах провианта и теплых вещей на яхте и, оценив, как долго приятель сможет протянуть в автономном режиме, посоветовал ему отойти подальше от берега. Остается надеяться, что мои слова он воспринял всерьёз; в конце-концов, я всегда был изрядным занудой и шутить не умел.

Стараясь не думать о том, что может происходить сейчас на поверхности, я вскрыл лазерным ножом корпус робота-гонца. Все как я и подозревал: десмодус оборудован трекером, и вылетел он из Семи Ветров - роскошного города-курорта, где постоянного населения мало. Приехать туда и отправить мне послание мог хоть друг, хоть враг. Если верить словам второго советника «Крылатого солнца» Цзян Мэй - о том, что в организации никогда не состояла женщина по имени Вильгельмина Келлер, то все эти годы в Омниверсе рядом со мной был чей-то аватар или, хуже того, искусственный интеллект. Единственная Вильгельмина, когда-либо состоявшая в организации, носила фамилию Хейсс и давно была мертва. Но кто бы ни создал мою Ви, он “лепил” её именно с покойницы. Любовь к гитарной музыке - и та совпала.

О биостанции номер семь было известно некоторым верным людям в «Наутилусе». Построенная на мои средства и по моему проекту, она находилась в ведении «Крылатого Солнца»: именно к этой организации мне пришлось себя приписать, чтобы получить разрешение на его постройку в Антарктиде. В те годы заселением и освоением южного континента руководила Организация Объединенных Наций, и председательствовал там СССР, традиционно относившийся к нашей семейной корпорации - «Наутилусу» - с большим недоверием. Русских было много и в «Крылатом Солнце», но эта организация сознательно выбрала независимость, пусть и формальную, от всех государств. Вернее, сотрудничество за деньги со всеми теми, кто готов предоставлять заказы, если те они не противоречили этическому кодексу. Ещё до «превращения» я нередко жертвовал им деньги в гелиокойнах, сопровождая эти переводы коротким зашифрованным посланием-паролем: «Чудеса не происходят сами». Это послание стало моим паролем для контакта с «Крылатым солнцем», когда Вильгельмина надоумила меня с ним сотрудничать.

Но нельзя сказать, что в своем решении я опирался только на Ви. Идея вызревала не один год; после того, как подстроенное фанатиками крушение вертолета лишило меня матери и сделало калекой, я всерьез задумался о том, что не за горами планетарная катастрофа, которой человечеству каким-то чудом удавалось избегать в течение века. Я верил, что рано или поздно «крестители» доберутся до ядерного или биологического оружия, чтобы предать человечество «очищающему огню» - пусть даже им самим придется черным дымом подняться в небо, где на самом деле их никто не ждет.

Беспокоясь за свою жизнь, я стал искать место, где смог бы быть по-настоящему полезен - и, желательно, как можно дальше от Линдонов. Боевого духа моей матери во мне не было ни процента. Разумеется, я мог уйти на одну из наших стационарных или мобильных подводных станций в качестве начальника какой-нибудь лаборатории, но жизнь в ограниченном пространстве под стометровым слоем воды меня тоже не привлекала. Этот вариант я не отмел окончательно, а приберег на крайний случай, не подозревая, насколько этот «крайний случай» может оказаться коварным.

Снимать с десмодуса оставшиеся защиты пришлось долго. Время от времени я отвлекался на данные метеорологических датчиков, поступавшие через приемник на чип расширенной памяти. Я выяснил, что перед тем, как быть отправленным ко мне, робот исполнял в «Семи Ветрах» охранные функции и аэрофотосъемку моря и суши для каких-то повседневных городских нужд, получая энергию, как и большинство десмодусов, через фотоэлементы на крыльях. И нужно быть действительно высококлассным инженером, чтобы дистанционно перехватить и перепрограммировать беспилотник линдоновской сборки.

Я вновь посмотрел на второй монитор: показатели в течение дня, конечно, изменились, но в пределах нормы. Но только не индекс DST, что показывает уровень геомагнитного возмущения. Минус пятьдесят нанотесла за час опускается до минус ста и сползает дальше вниз. Наружные датчики словно взбесились, цифры скачут туда-сюда. Никогда такого безумия не видел.

Переключаюсь на наружную камеру: изображение испещрено помехами, как ветровое стекло, засиженное насекомыми. Картинка то растворяется в черно- белом «шуме», то появляется вновь. От зрелища захватывает дух: оно сказочно красиво, если не знать, что за ним стоит. Несмотря на дневное время, по небесам зелеными и розовыми всполохами разливается полярное сияние. Чертыхнувшись, я включаю аналоговое радио, которое вручную смастерил в одну из бессонных ночей, разбуженный очередным кошмаром (в этот раз про ядерную войну).

Ловлю частоту «Крылатого Солнца»; сквозь непрерывное шипение еще можно разобрать разговор Гелиополиса с советским исследовательским судном; моряки уже порядком напуганы, но девушка из «крылатых» спокойнее; она убеждает капитана подойти как можно ближе к берегу и поискать защиту для бортовой электроники. Беда, правда, в том, что у невоенного судна такой защиты, скорее всего, нет. Затем в разговор вклинивается третья сторона - подводное судно «Наутилуса» «Селена», но уже через несколько секунд голоса тонут в беспощадном белом шуме, сначала превращаясь в отрывистые восклицания, а затем сменившись монотонным, бессмысленным и безжизненным шипением. Наконец, внешние датчики отключаются одни за другим. Вот, кажется, и всё.

Привычная и приятная тишина, в которой я привык работать, становится удушливой. Уже сейчас, должно быть, на Землю дождем сыплются самолеты и спутники. В мегаполисах уже через несколько минут начнутся хаос и паника, особенно на самом нижнем уровне. Агония будет продлеваться, пока работают резервные генераторы, но когда все поймут, что задница наступила надолго, - рухнет всё, кроме армии; да я и насчет нее, честно говоря, не уверен. Если все правда, сотни тысяч погибнут в ближайшие дни... По-прежнему не верится. Не может мой разум этого принять, как не может помыслить реальных масштабов вселенной. Он продолжает отчаянно хвататься за допущение, что это шутка, жестокая провокация, попытка чего-то от меня добиться - но чего?..

Оставив развинченного робота лежать на столе, я спустился на второй уровень - осмотреть внутреннюю оранжерею, где собраны, помимо других, растения, которые в диком состоянии больше не растут - как, например, венерин башмачок или душистая ваниль. Многих зеленых друзей я назвал в честь героев любимых фильмов, книг и комиксов, и каждый новый бутон или побег - особенно у самых капризных - воспринимается как маленький семейный праздник. А сейчас повседневные действия - там обрезать больную ветку, здесь разобраться с плесенью, подрезать верхушку или внести в почву дождевых червей - обретают некую мрачную торжественность, словно я теперь хозяин нового Ковчега.

Затем я поставил таймер для пополнения кормушек своему зверью, выбрал искусственные сновидения, запросив встречу с девушкой, похожей на Ви, и погрузился в гибернацию на двое суток: нынешний организм позволяет мне поддерживать режим сна искусственно, хотя при низком уровне кислорода или глюкозы система разбудит меня автоматически, на какое бы время я бы ни выставил таймер. Убедившись, что животные за это время не набедокурили и все системы убежища функционируют нормально, я раскрыл голографический экран, лелея призрачную надежду прочесть метеосводку от «Крылатого Солнца». Данных нет: придется доверять собственным датчикам.

Дверь наружу приходится отпирать и сдвигать вручную: дело нелегкое даже для меня. В просторном зале меня встречает забравшийся через форточку кот Тэо и настырно мяукает, ругаясь, что я забыл его снаружи. А нечего было удирать так далеко! Впрочем, коту я очень рад: он выглядит целым и невредимым, а значит, высшие формы жизни за пределами дома находиться могут. Внешне в коттедже ничего не изменилось: все тот же легкий беспорядок, оставшийся от спешных сборов. Только вот свет больше не включается, и термостат приказал долго жить. Радиационный фон для этих мест обычный - двадцать один микрорентген в час.

Посмотрим теперь, что происходит снаружи. Вместе с собакой Янкой мы идем на нашу любимую «смотровую площадку»: обычно, помимо Кольца-горы, оттуда видны, как на ладони, проходящие по Магистрали поезда - тонкие блестящие змейки на фоне камней и вулканического песка, а также бусинки шаттлов, которые курсируют в паузах между регулярными рейсами. Шаттлов не видно, но примерно в десять двадцать здесь должен проследовать поезд из Новолазаревской (известная непосвящённым часть Гелиополиса) в Дюмон-Дюрвилль.

А пока поезда нет, я включаю модуль спутниковой связи и пытаюсь вызвать Гелиополис. Молчание. То же самое с Мирным. Снова пытаюсь связаться с Ником и затем - отбросив осторожность - со «Ньёрдом», вышедшим (вернее, эвакуированным) из «Наутилуса» незадолго до заключения договора о слиянии. К кому б я ни обратился - сигнал отсутствует. Хотя надпочечников у меня нет и адреналину взяться неоткуда, клетки мозга заполняет ужас: впервые в моей жизни мир по-настоящему замолчал.

Десять часов, одиннадцать, пошёл двенадцатый. За это время - ни поезда, ни шаттла, ни даже дрезины. «Перекидываюсь» для удобного бега и устремляюсь узкой тропкой под уклон, в сторону Магистрали. Она лишь выглядит близкой отсюда: на самом деле, со всеми препятствиями - обрывами, нагромождениями камней, бурными ручьями, путь составляет шестьдесят три километра; на бегу я продолжаю посылать сигналы то одному, то другому адресату в пустой эфир. Возможно, все еще не так страшно - по крайней мере в «Наутилусе». Мы всегда стремились учитывать самые разные риски - от климатических катастроф до ядерной войны, которая после недавней марсианской революции вновь стала пугалом для старых и малых.

В своей «звероформе» я не уступаю ловкостью крупным кошкам, которыми был очарован с детства. Прыжок - и позади осталась пропасть четыре метра шириной. Ещё два - и я сократил себе дорогу в обход скалы. Попутно замечаю, что между камней пробиваются травы - косвенный результат моей работы. Нет, здесь я их не сажал: семена с биостанции занесли сюда ветер и птицы.

Два с лишним часа спустя я достиг ближайшего участка Магистрали, помеченного предупреждающим знаком «Высокое напряжение». Первое, что меня удивило - гробовая тишина: перестали привычно гудеть рельсы. Подобравшись поближе, я понял, что они обесточены: этим и объяснялось отсутствие транспорта. Пробежав еще два километра к западу, я нашел кнопку аварийного вызова, но попытки с кем-нибудь связаться также ни к чему не привели. Выбор у меня был таков - дойти до Рэйлтауна

- ближайшего ко мне города - и увидеть своими глазами, что происходит там, или вернуться на биостанцию и там дожидаться транспорта или хотя бы проводника из «Крылатого Солнца», который поможет мне попасть в Гелиополис: я был уверен, что ребята меня не бросят. Рассудив, что без «амброзии» или преобразователя на дальние расстояния лучше не уходить, я решил прихватить на биостанции пятидневный запас.

Всю дорогу обратно я думал о Вильгельмине: как теперь узнать, что с ней случилось, если все спутники на орбите, наверное, вышли из строя? Если она электронная сущность - успела ли спастись? Если все же человек - то где она и сможет ли выжить в мире, провалившемся теперь даже не в Средневековье, а в первобытный мрак? Обманула она меня или нет, сейчас уже не столь важно. Без неё мой самый главный орган, которым я, собственно, и являюсь, остался бы без кислорода и угас бы через пять минут; что на самом деле произошло - я б этого и осознать не успел.

Я встретил бы её с распростертыми объятиями, кем бы на самом деле она ни оказалась, но возможно, быть со мной она никогда по-настоящему не хотела - просто выполняла какую-то одну лишь ей известную задачу. Наверное, останься я в прежней, биологической оболочке, то, быть может, впал бы в депрессию или пустил бы себе пулю в лоб от такого поворота своей первой и единственной любовной истории. Но даже сейчас, при всей жестокости открывшейся мне правды, я осознавал её с мрачным, но рассудочным спокойствием.

Янка встретила меня резким визгливым лаем и запрыгала так, словно хотела цапнуть меня за локоть, но, как я уже успел узнать, ничего общего с игрой такое поведение не имело. Когда мы зашли в дом, она подвела меня к Тэо. Бедняге было из рук вон: тельце тряслось мелкой дрожью, зрачки закрывали почти весь глаз, из пасти текли слюни. С большой осторожностью я взял кота на руки и перенес на его любимый коврик, затем несколько раз набрал в шприц воды и напоил его, прикидывая, чем же он мог отравиться. Мне ужасно не хотелось его терять: за время отшельничества на Седьмой биостанции мой «зоопарк» стал для меня семьей. Да мне и раньше с животными было намного уютнее, чем с людьми - если не считать Вильгельмины.

Покидая биостанцию, я всегда запирал внутренний сад от собак и кошек, а вокруг дома ничего ядовитого не росло (если только ветра и птицы не занесли сюда семена откуда- то издалека). Причина, похоже, была проще: импульс, соизмеримый с импульсом от ядерного взрыва, нарушил нормальную работу нейронов, по которым передаются электромагнитные сигналы, просто последствия проявились не сразу. А значит, весь Рэйлтаун сейчас - один большой лазарет, и никто не знает, что делать. К несчастью, не знаю и я - разве что в каталоге моих растений отыщется что-то полезное. Сейчас стоит взять у кота анализ крови и дожидаться «Крылатых». Но как долго?..

Июнь 2136 года

Знакомство, сохранившее мне жизнь в день Блэкаута, произошло после моего «второго рождения», мною же и организованного. В те дни я был прикован к кровати в самом прямом смысле: удачное срастание спинного мозга с искусственными нейронами, приводящими в движение тело, и головного - с искусственными сенсорами и дополнительными модулями - требовало моей полной физической неподвижности при интенсивной интеллектуальной работе, порождающей новые нейронные связи. А мало что так стимулирует умственную деятельность, как прохождение квестов в «Омниверсе» - вселенной, которую создала моя компания и в которой находилось место каждому - с его самыми смелыми фантазиями. Правда, фантазии у большинства взрослых людей различаются мало.

Ещё раньше местом своего виртуального пребывания я выбрал симулятор конца позапрошлого века: эпоха была уже цивилизованной, но куда более свободной, чем моя собственная. В этой реальности я был «солдатом удачи», воюющим в богом и чёртом забытых местах, чтобы выполнить основное задание - накопить достаточно денег и выкупить дом, когда-то отобранный у нашей семьи за долги (полезно побывать в шкуре тех, кому в жизни повезло меньше). В редкие времена затишья я позволял себе зайти в какой-нибудь прокуренный бар, пропустить стаканчик да почесать языком с какими-нибудь фриками.

Место, куда меня занесло в этот раз, располагалось в неприглядном портовом районе, занимая часть бывшего дока, стоящего у пахнущей мазутом и солью воды. Называлось оно «Пучина»: кто-то из наших омниверс-архитекторов, должно быть, долго работал на «Ньёрде».

У входа меня встретила неодобрительными взглядами кучка молодых людей в цепях и коже - по большей части с длинными волосами и массивными кольцами на пальцах. Кое-кто из них носил на лице замысловатую черно-белую раскраску, которая, по их мнению, придавала образу агрессивности. За время своих недавних скитаний по горам и болотам я тоже успел порядком обрасти и ощетиниться, ничуть не горя желанием «приводить себя в порядок», и одет был, сообразно привычке ещё из реального мира, настолько неприметно, чтобы в любой момент «раствориться» на местности, поэтому через минуту-другую про меня забыли. А меня забавляло, как отчаянно стремятся выглядеть опасными самые обыкновенные юнцы, в то время как действительно опасный человек, то есть я, старается ничем не выделяться.

Убранством местечко не блистало: ремонт здесь не делали, должно быть, со времен президентства Джорджа Буша-старшего. По стенам были развешаны афиши старых фильмов ужасов, рваные рыбацкие сети и фальшивые черепа, зал скупо освещался синими неоновыми лампами, придававшими лицам посетителей мертвецкий оттенок.

Музыку в «Пучине», как оказалось, играли специфическую - тяжелую, технически сложную и яростную, практически забытую в наши пресные дни. Тамошнего звукорежиссера давно следовало скормить морским гадам: кто бы ни выходил на сцену, звук получался из рук вон грязный: того, что пели вокалисты, я почти не понимал. Впрочем, понять их так и так было трудно, потому что по большей части они не пели даже, а рычали. Только прочитав разрисованную оккультными символами афишу, я вспомнил, что этот стиль называется «блэк-метал» и, взяв на баре стаканчик виски (хотя большинство здесь потягивало пиво), стал впитывать очарование старины.

Большинство музыкантов были мужчинами - точнее сказать, молодыми парнями, вчерашними школьниками. Группа «Порождения склепа» (надо ж придумать такое название) оказалась в этом отношении исключением из правил: в её составе играли целых две девчонки, причем одна из них - неслыханное дело! - оказалась гитаристкой.

Её инструмент своей формой напоминал наконечник стрелы. Лицо было покрыто сложным черно-белым рисунком и походило на ритуальную маску, под нижней губой красовался заточенный металлический шип, иссиня-черные волосы шлейфом спускались по спине, иногда соскальзывая на лицо, а кожаная одежда того же цвета отдаленно напоминала доспехи. Образ её, как и тревожные риффы, вылетавшие из-под лёгких пальцев, одновременно и притягивал, и пугал.

Выводя свои адские трели, она смотрела не на зрителей, а словно в космическую пустоту на ином уровне бытия да время от времени - на гриф, по которому скользила туда-сюда её левая рука с короткими черными ноготками, в то время как хрупкий молоденький вокалист - с такой же раскраской на лице, но светлыми волосами - раздирал пространство вокруг себя леденящим кровь визгом и ревом, и даже безобидные слова, выпущенные в воздух таким голосом, воспринимались как смертный приговор. Одна из песен была о том, как Солнце разрастется до чудовищных размеров, выжжет все живое на Земле и накроет её волной огня. Неприятный холодок заполз под мою футболку и заставил немедленно глотнуть из стакана: парень пел про самый большой страх моего детства.

На барабанах и второй гитаре тоже были парни, на басу играла высокая и болезненно худая девица, но мне они запомнились плохо. Вся эта яростно играющая и крутящая волосами «мельницу» пятерка могла в реальности состоять из древних старичков и старушек, чьи родители и старшие братья такое еще помнили, либо скучающих домохозяек, нашедших отдушину в экстремальной музыке и жутком имидже. Помня об этом, я не торопился пускать слюни на гитаристку, но продолжал ее внимательно слушать. Она, должно быть, спустила целое состояние на прокачку навыка игры. Если только она не училась сама. Но кто в наши дни сам учится - пусть даже и в «Омниверсе»?

Когда группа отыграла сет и собрала инструменты, девушка подошла ко мне сама. До самого своего прибытия в Антарктиду я верил, что она просто заметила мой интерес еще со сцены, хоть и не понимал, как это возможно - исполнять сложнейшие соло, да еще и следить за каким-то мужиком в зале. Не спрашивая разрешения, она взяла мой бокал, на дне которого полыхало янтарем виски, и прикончила его одним долгим глотком, оставив на стекле свою помаду - густую и черную, словно нефть. Жест, который смотрелся бы вульгарным в исполнении любой другой девушки, выглядел теперь на удивление изящным, но все-таки я возмутился.

— Тебя манерам не учили, что ли?

— Я сама учусь тому, что считаю нужным. Кстати, спасибо: пойло у тебя что надо.

— С пойлом здесь почти все. Почему ты выбрала меня?

— Во-первых, у тебя виски. Во-вторых, мне показалось, что я тебе нравлюсь. Наверное, ошиблась, извини.

С этими словами она поставила стакан на барную стойку, вернулась к товарищам по группе и ушла с ними за сцену, даже не кивнув на прощание. Пожав плечами, я вывалился из клуба на тёмную дождливую набережную и полчаса шел вдоль ворчащего моря, и все это время несколько секунд нашего короткого сближения зацикленной записью проигрывались в моей голове.

Даже дома, в обшарпанной студии на четвёртом этаже старого кирпичного здания, где меня ждала только ручная крыса, мысли о ней не давали мне покоя, как попавший в ботинок мелкий камушек, который не получается найти, как бы ни старался. Может, это был знак того, что пора бы завести роман хотя бы в сети?

На следующий вечер я вернулся в «Пучину» и поспрашивал там о «Порождениях склепа», представившись агентом звукозаписывающей студии. Девушка, как выяснилось, называла себя Ви (как я тогда решил - по аналогии со своей гитарой Flying V), и это было всё, что о ней знал администратор, в основном общавшийся с вокалистом, которого звали Мрак. Следующий концерт «Порождений» ожидался только через три недели. А три недели здесь значило столько же времени, сколько и в реальном мире. За отдельную - и очень высокую - плату ты мог попасть в зону, называемую «замедлителем»: одна минута там была равна шести часам во всех остальных мирах, но на реальность это, понятное дело, никак не влияло. Там проходили те же три недели, а значит, к этому времени меня успели бы разбудить. А там будет не до флирта.

Решив поразмыслить над вопросом во время променада по набережной, я повернулся к выходу и увидел заходящую внутрь фигурку, крепкий морской ветер с улицы подталкивал её в спину и трепал длинные волосы. Лицо, что я разглядел три шага спустя, вызвало тепло внутри меня: на нем больше не было жутковатого грима (если не считать черной помады), но эти голубые глаза и изгиб бровей запечатлелись в моей памяти так, словно я их сфотографировал. Гитара тоже была при девушке - в чехле за плечами.

— Ты везунчик, Ви, тебя тут джентльмен с предложением контракта ищет! - сказал ей администратор - толстый мужик с проколотых в десятке мест лицом, должно быть, низкоуровневый игрок. - Ты зачем сегодня здесь?

— Как это зачем? - ответила девушка так сурово, что парень сразу понял цель ее визита. — А что Мрак? — Мрак ушёл в реал и прислал за гонораром меня. — Ладно. Идем-ка со мной!

— Жди здесь! - велела Ви; в её голосе не осталось ни грамма вчерашней игривости. Вместе с администратором они скрылись в недрах клуба.

До этого пять минут казались мне такими длинными лишь на войне, в засаде или в ожидании атаки; чтобы успокоиться, я купил на баре темного пива. Удивительно, но здесь напитки действуют на мозг почти как дома: опьянение он «дорисовывает» сам, обращаясь к предыдущему опыту общения со спиртным.

Вернувшись, Ви взяла меня за рукав и оттащила вглубь зала. Взгляд её казался, мягко говоря, тревожным.

— Ты, блин, кто? Следишь за мной, что ли? - прошипела она.

— Я Велиард, - назвал я свое виртуальное имя. - И вообще-то, ты первая подошла, а я лишь подумал, что можно продолжить общение. В чем проблема?

— В психах! Был тут один, тоже поклонником заявлялся, таскался за мной, как тень, а в результате чуть вирусом не шарахнул: сдохла бы ни за что, - горько сказала Ви.

— Вирусом? - не поверил я. - Ты важная птица, если на тебя охотится хакер.

— Я б не сказала. Мы с ребятами еле-еле денег на студию наскребли.

— Кто-то знает, что вы достойны большего, и спешит убрать конкурентов. И если мое внимание тебе в тягость, я рад, что взглянул на твоё настоящее лицо...

— Оба мои лица - настоящие.

— Могу пообещать, что беспокоить тебя не стану, - сказал я, чуть отшагивая в сторону выхода.

— Нет, стой! - сказала она тихо, но твердо. - Поговорим по дороге!

— По дороге куда?

— К Мраку в гараж, где мы с группой репетируем. Дорога неблизкая, а одной теперь страшновато. Шла сюда - всю дорогу озиралась... Ты же не против?

Чувствую, с этой Ви не соскучишься. Так ли она импульсивна в реальной жизни? Впрочем, негласное правило «Омниверса» - пореже вспоминать о том, что лежит за его пределами.

— А вдруг я тоже по твою душу? Ты ведь сначала так и подумала... — Почему-то я тебе верю.

Я протянул Ви руку; девушка хоть и с опаской, но взяла её. Как непохожа она была на похотливых девиц в микроплатьицах, для которых случайный трах в «Омниверсе» - единственный шанс хоть какого-то траха...

Дальше мы пошли не по набережной, а повернули в сторону центра, шагая по узкой улочке меж складских зданий и рыбных таверен. Запах жареной рыбы «Омниверсом» не создавался: он возникал в мозгу автоматически благодаря привычке сознания строить ассоциации.

— Гитара не тяжёлая? - спросил я, пытаясь вести себя настолько галантно, насколько вообще мог человек с моим опытом взаимодействия с дамами.

— Это часть меня, - сказала девушка, метнув исподлобья предупреждающий взгляд. - Такая важная, что никому нельзя её касаться.

— Откроешь тайну - как заработала навык?

— Представь себе: в школе.

— Учишься, значит? - удивился я. На моей памяти все дети и подростки «Омниверса» были неигровыми персонажами, которых искусственный интеллект создавал сам. В самом деле, кто по доброй воле снова станет чьей-то бесправной собственностью?

— Угадал, - сказала Ви, словно не видела в этом ничего особенного. - Но я не здешнюю школу имею в виду.

Бортинженер

28-29 мая 2179 года

После того, как вокруг Антарктиды исчезло холодное циркумполярное течение, снег в МакМёрдо стал редкостью. Но сегодня колючая метель неистовствовала над городом, словно стремясь отыграться за все предыдущие годы спокойствия. Рыбачьи лодки, вытащенные на берег и укутанные брезентом, превратились в белые курганы, вытянувшиеся цепью вдоль берега, и эти курганы день ото дня становились больше. Домовладельцы с трудом успевали чистить крыши, встречая каждое утро отборной руганью. Чёрная морская вода на морозе словно кипела, билась о вулканический берег и с рокотом волокла за собой гальку. В такие дни на дороге нечего делать ни каравану, ни, тем более, одинокому путнику: слишком мало обитаемых мест для ночлега.

— Но откуда оно появляется, электричество? - спросил Рэнди, подвигая табуретку поближе к печи, у которой, в скрипучем плетёном кресле-качалке, сидел в ожидании ужина гость. Его привел приёмный отец Рэнди - доктор Илья Осокин, прежде чем вновь уйти на работу. Это был немолодой человек по фамилии Рахманов — сухощавый, прямой, как струна, в чем схож с большинством местных, но не загорелый, как они, а бледный, словно долгое время сидел взаперти. Все зубы у мужчины были на месте, чем в Антарктиде в последние десятилетия одна молодежь похвастаться и могла. Кожа плотно плотно обтягивала кости его лица, но на лбу, возле носа и около глаз темнели глубокие острые морщины, напоминавшие трещины в стекле. Голубые глаза под густыми серебряными бровями своим оттенком напоминали лёд, но улыбка была по-детски тёплой и жизнерадостной.

Рэнди не мог не заметить, с каким почтением к Рахманову относился отец и с каким незнакомым мальчику восторгом доктор, в обычные дни довольно хмурый, усадил гостя у огня. В доме Осокина принимали путников и раньше, но такой необычный появился впервые: рост, можно сказать, великанский. Да и комбинезон, который он носил, был непохож на те, в каких ходили антарктические жители - темно-серый, с едва заметным блеском, состоящий из плотно пригнанных чешуек, словно кожа ящерицы или рыбы. На взгляд незнакомый материал казался твёрдым, но двигался Рахманов в нём очень легко.

— Электричество — это движение мельчайших, отрицательно заряженных частиц вещества — электронов, которые передают энергию с одного конца проводника на другой. Эта энергия дает тепло и свет, вращает колёса и делает другую полезную работу, а со стороны кажется, что всё происходит само собой, - с расстановкой объяснил мужчина.

— Мельчайшие частицы, говорите? - недоверчиво переспросил Рэнди, задумчиво вертя в руках алюминиевую ложку.

— И не пытайся: их глазами не разглядеть. И под увеличительным стеклом тоже. - усмехнулся Рахманов.

— Но здесь они есть? - с надеждой вопросил парнишка.

— В нас они тоже есть, как и во всём, что из атомов состоит.

— Ну, ладно... А что заставляет их двигаться?

— Сила ветра, движение воды, солнечный жар. Или энергия атома — но ты пока не знаешь, что такое атом.

Рахманов вздохнул и рассеянно постучал по подлокотнику кресла длинными узловатыми пальцами, словно что-то вспоминая.

— Рэнди! - сказала с укоризной мать мальчика - Альда де ла Серна, убирая в полумраке кухни со стола то, что осталось от ужина — жареные ракушки, тонко нарезанную редьку, хлеб из водорослей и лук. - Василий устал. Нехорошо быть таким навязчивым.

— Что вы! - рассмеялся гость. - Однажды эти вещи вернутся в нашу жизнь, а парень, к тому же, сын доктора. Ему положено знать много.

— Илья учит старшего, Арсения, - покачала головой Альда. — Рэнди пойдет работать в кузницу, когда подрастёт...

Восемь лет назад отец и сын Осокины приняли Альду и Рэнди в свою семью. Беременной Альде пришлось бежать из города Порт-Амундсен в тот день, когда захватившие там власть фанатики повесили её мужа Эйно за «отрицание бога», и до Мак-Мёрдо она дотащилась из последних сил, когда подошла пора рожать. Оказав ей помощь, доктор узнал, что идти ей с сыном некуда, кроме как к дальним родственникам из Семи Ветров, которых она никогда не знала. Илья предложил Альде остаться у него в обмен на помощь по хозяйству — до того, как мальчику исполнится год. Но ещё раньше этого срока обученная грамоте и вычислению Альда заменила скончавшегося учителя в местной школе. Поняв, что вместе лучше, чем порознь, Илья и Альда не захотели ничего менять, да и маленький Арсений, рано потерявший родную мать, очень привязался к ней. Осокин-старший относился к Рэнди хорошо, но близкими они не стали, и отцовское внимание доставалось главным образом родному сыну - Арсению. Сам Рэнди, впрочем, не особенно из-за этого переживал: учиться ему тоже приходилось меньше.

Рахманов полез в серую матерчатую сумку и достал из неё пухлый потрёпанный блокнот и огрызок карандаша - настоящее богатство.

— Сейчас покажу, что такое электрическая цепь. А если снегопады продолжатся еще день-другой, попробуем собрать ветряк. Железный лом у вас же где-то имеется? Аккумуляторы? Медные провода?

— Раньше можно было утащить, сколько можешь унести. Только сейчас плохие люди с пушками Свалку охраняют и следят, чтобы никто ничего оттуда не брал...

— Рэнди! То люди князя! Про них не стоит так говорить! - одёрнула мальчика Альда.

— Но зачем они так сделали? Хлам — он же общий! Был...

— Когда люди не готовы драться за какие-то вещи, - сказал, прокашлявшись, Рахманов. - их забирают те, кто готов. Но подозреваю, что вашей вины в данном случае не было.

Просто все они были с пушками, так?..

— Ага, - бросил мальчик с нескрываемым отвращением.

— Значит, у вас теперь князь. Хорошо, что не император! Откуда вообще в Антарктиде взялся огнестрел? - на сей раз гость обратился к Альде. Только сейчас Рэнди поймал себя на том, что до сих пор не знает, откуда пришел этот странный гость и куда направляется. Да и мать, судя по изменившемуся взгляду, знала не больше сына.

— Не все наши научные объекты действительно такими были, - серьезно сказала она. -После революции на Марсе общины разных стран стали опасаться друг друга. А у больших компаний, что смогли сюда дотянуться, были свои частные банды, то есть армии...

«И вот, одна такая добралась до нас», - говорили её глаза. Рэнди ухмыльнулся уголком рта: действительно, как еще назвать людей, нагрянувших с пушками в мирный город, живший хоть и бедновато, но вполне самостоятельно, и прибравших к рукам оставшийся уголь, который до Блэкаута именно отсюда, из МакМёрдо, развозили в другие страны.

— Дороги, электростанции - все это нужно было охранять, - продолжила хозяйка. - Так что мирной территорией наша глыба льда была недолго.

— Скажете тоже! Льда у вас куда меньше, чем я раньше думал! - пошутил Рахманов, понимая, что прошелся по самым невеселым сторонам местной жизни, и теперь следует как-нибудь смягчить разговор.

Альда поставила перед путником облезлую эмалированную кружку с травяным чаем. Кофе и вино, которые по-прежнему делали в Южной Америке и переправляли на парусных лодках, прежде служивших для развлечения богатых, не добирались в эти края, оседая на Полуострове, в Семи Ветрах и Рэйлтауне.

— А вы откуда будете? - спросила она с некоторой опаской.

Рахманов помедлил с ответом, затем поднялся со стула и с полминуты что-то шептал Альде на ухо. Рэнди заметил, как брови матери поползли вверх, как замерло ее дыхание, как медленно, преодолевая оцепенение, она покачала головой, посетовав про себя, что его не посвятили в тайну. Впрочем, он решил, что во что бы то ни стало докопается до правды.

— Как вы тогда пережили Блэкаут? - сдвинув брови, проговорила Альда. - Не достало вас, что ли?

— Возможно, - сказал мужчина уже не шёпотом, но все же очень тихо, - у Блэкаута иная природа, чем принято считать.

Альда заозиралась по сторонам - вероятно, думая, куда бы спровадить Рэнди, чтобы поговорить с Рахмановым более основательно, но снегопад и поднявшийся ветер были не лучшей погодой для игры на улице, особенно если ему взбрёдет в голову потащиться на обледенелый пирс. Мальчик, в свою очередь, сердился, что ему не доверяют секрета; за восемь лет жизни он не выболтал ни одной тайны и очень этим гордился.

— Кстати, - обратился Рахманов к хозяйке, вновь стараясь уменьшить напряжение. - Не из тех ли вы самых де ла Серна, что начали первыми озеленять континент?

— Почти, - настороженно ответила Альда. - Терраформированием занимались мои дедушка и дядя, папа руководил электростанцией. Но вам откуда об этом известно?

— Их разработки помогли нам обустроить собственный дом. Мы в большом долгу перед Антарктидой.

— Но почему говорят, что все электричество исчезло из-за солнца, если оно давало энергию? - вернулся к расспросам Рэнди, когда мать удалилась в спальню, поручив гостя заботам сына. Когда он чем-то интересовался, то бывал невероятно настырным, а этот человек, подсказывало чутье, мог знать больше, чем его собственные родители.

— Об этом не сегодня. Рассказ будет долгим, а я устал за целый день пути. Давай- ка я лучше покажу тебе электричество наглядно, чтоб ты не думал, что я сказки рассказываю. Принеси своего пушистого друга.

Рэнди снял с печи сонного, вяло протестующего Рыжика. — Погладь.

Недоумевая, что в этом может быть необычного, Рэнди принялся исполнять просьбу. Из-под ладони мальчика выкатились две едва заметные искорки.

— Видел? Молнии в небе - это те же искры, природа у них одна. А теперь мы всё-таки нарисуем цепь, и я объясню, что и как в ней устроено... Это понадобится, если завтра хочешь иметь электричество в доме...

Рэнди, в свою очередь, тоже было что рассказать гостю - про легендарных снежных собак величиной с яка, про банду Потерянных Детей, страшнее которых - лишь Братство Святого Креста, про странную дружбу дочери рыбака с могучим китом- касаткой... Что здесь было правдой, что выдумкой, уже никто уверен не был.

Доктор Осокин и Арсений, как это иногда случалось, пришли из лазарета ближе к ночи: сложный перелом, из анестезии, как обычно - только спирт. Рэнди расторопно накормил их ужином, после чего был выслан в сарай - греть воду для мытья, и мальчик с досадой отметил: это не отцу так сильно захотелось купаться, это ведутся без него какие-то важные разговоры, которых ему как ребёнку слышать «не положено». Но разве число лет, проведенных на Земле, делает человека лучше или хуже?..

Наутро снегопад ослаб, и Рэнди тревожась, что гость может слишком быстро уйти, ловил каждое его движение, каждое слово. За завтраком доктор Осокин и Арсений говорили с Рахмановым о прививках. Они рассказали ему, как выращивают в пробирках пенициллиновую плесень и ослабленные культуры болезнетворных микробов. Летом в этих целях им приходилось использовать для поддержания температурного режима лёд с Центрального ледника, и в этом они полностью зависели от торговцев. Зимой была другая проблема - не дать замёрзнуть ценным образцам.

Про микробов и то, как они опасны, Рэнди наслушался от отца немало, но до сих пор не знал, что он с братом эту заразу ещё и выращивают! Заметив перепуганный взгляд мальчишки, Илья поспешил его успокоить, объяснив, что ослабленные возбудители болезней, напротив, защищают людей.

— У вас в больнице термостаты остались? Холодильные установки? Аварийные обогреватели? — поинтересовался Рахманов. — Или на запчасти разобрали?

— Смеётесь? Конечно нет, - буркнул доктор, задумчиво теребя бороду. — Сколько ещё осталось хитроумной техники, которой я даже и не знаю, как пользоваться. Взять хотя бы лазеры для операций, как бы они помогли! Но толку от них ещё меньше, чем от холодильника у меня дома.

— С него и начну, если позволите у вас задержаться. Получится это — что-нибудь придумаю для больницы, - сказал Рахманов.

При слове «задержаться» Рэнди едва не завопил от восторга. Тринадцатилетний Арсений широко раскрыл голубые глаза.

— Вы сейчас о чем? Неужели об электричестве?

— Ага. Поищу на вашей Свалке материалы и попробую собрать ветряк, пока — маленький.

—О, это вам к Рэнди! По свалкам он спец! - усмехнулся Арсений, никогда не упускавший возможности поддеть младшего брата.

— Удивляюсь, что никто не позаботился об этом раньше — с таким-то богатством под боком, — покачал головой Рахманов.

— Кто-то ведь пробовал ветряк построить, нет? — спросил Арсений у отца.

— Мастер Мацубара пытался, да не вышло у него... - вздохнул доктор Осокин. — То ли элемента нужного не нашел, то ли не знал, как правильно. Схемы, чертежи, инструкции

—все вместе с электроникой сгинуло... А книги — сами знаете, какая редкость!

Решение посетить Свалку не на шутку встревожило Альду, тем более, что Рэнди решил во что бы то ни стало сопровождать гостя.

— Вы же не собираетесь идти в обход охраны? - спросила она у старика. 60

— Конечно, нет. С местной властью мне столкновения нежелательны. К тому же, я знаю, что им предложить.

Цепляясь друг за друга, чтобы не упасть под ветром на скользкой улице, старик и мальчик подошли к городским воротам, им хлопнули на руку вырвиглазную розовую печать о выходе. Стражи, как и редкие прохожие, удивлялись, чего это им в такую собачью погоду не сидится у огня. Рэнди пошутил, что пошел на улицу, чтобы сэкономить дома уголь. Впрочем, эта шутка была правдой больше, чем наполовину: зимой его дом никогда не прогревался настолько, чтобы разгуливать по комнате меньше, чем в двух свитерах, да и мылись в это время года не чаще раза в неделю. До сих пор топлива городу хватало - но надолго ли? Этого мальчик не знал.

— Я ещё понимаю — одну электростанцию отключить. Но по всему миру — как? - недоумевал Рэнди, высоко поднимая ноги в вязком глубоком снегу.

— Солнце, Рэнди. Оно дарует жизнь, но может и уничтожить, когда сила его слишком велика, - ответил Рахманов. - Раз в несколько столетий оно впадает в ярость, как люди или животные... Волны и потоки заряженных частиц, которые оно выбрасывает в космос, очень мощные.

— Снова эти частицы...

— Да, Рэнди. Они испортили электронную начинку всех приборов, оказавшихся без защиты. И я тебе скажу — в первый же год из-за этого умерло столько же народу, сколько в двух мировых войнах, вместе взятых... Если ты знаешь, что такое мировые войны.

Мальчишка недоверчиво сощурил темно-карие глаза.

— Мы вот без электричества живём — да и ладно...

— Вы в Антарктиде успели привыкнуть к испытаниям, когда ещё так сильно не потеплело. К тому же, вас никогда не было много. Другое дело — мегаполисы, которые росли не только вверх, но и вниз. Люди там жили миллионами, один на другом. Наверху гигантские башни, внизу — города-колодцы, на десятки метров уходящие вниз. Люди, которые там жили, во всем зависели от машин; со временем они перестали работать, учиться и думать, а большую часть времени проводили в искусственных снах. За них все делали роботы, по которым Блэкаут и ударил... Как раньше говорили - где тонко, там и рвётся. Теперь представь, что живёшь на высоте полкилометра и не можешь быстро выйти из здания, потому что лифт больше не ходит. Но спуститься по лестнице ещё реально. А вот подняться с такой же глубины на поверхность, когда к выходам устремились все остальные, когда один прёт по головам других — шансов мало. Особенно, если ты стар, очень мал или болен, а освещения нет...

Рахманов поморщился, словно всё это видел сам (а может, и видел: кое-кто из старшего поколения застал конец Золотого Века в сознательном возрасте). «Трещины» на его лице сделались глубокими, как пропасти.

— В ту пору почти не осталось бумажных книг. Всё хранилось в оцифровке. И там, где не стояла электромагнитная защита - исчезли все учебники, таблицы, формулы, чертежи - все знания о жизни, которые никто не хранил в памяти, понимаешь? Картошку испечь не смогли бы, тем более - посадить.

— Какие-то дурачки... - Рэнди смерил собеседника недоверчивым взглядом. - А вы, значит, все это видели...

— Нет, но тоже повидал немало страшных вещей. А хуже всего было знаешь что? Оказаться одному на острове, где нет других людей.

— Что тут страшного? В одиночестве хорошо думать или что-то мастерить, когда никто не говорит под руку, - возразил мальчик.

— День или несколько - да. Но недели, месяцы и годы - та еще пытка. Особенно когда не знаешь, увидишь ли снова людей или сгинешь там ни за что ни про что. - Рахманов вдруг ссутулился и сейчас показался Рэнди дряхлым. - Когда такая беда стряслась со мной, я разговаривал со свиньей, чтобы совсем не рехнуться.

— А дальше? Лодку смастерили, да?

— Меня забрали. Это были плохие люди, к которым в руки лучше не попадать, но они помогли мне выбраться с острова. Вот почему я б никогда тебе не советовал ругать судьбу, когда дела идут плохо. Неизвестно, как еще все повернется, главное - к этому моменту не сплоховать самому.

— Эти парни - они пираты, что ли?

— Можно сказать и так, Рэнди. Имя им - «Наутилус». Приплывают в какой-нибудь прибрежный город, где есть ценные металлы, машины в рабочем состоянии, образованные люди, которых сейчас и так кот наплакал, и забирают их с собой. Иногда «Наутилус» покупает все, что ему нужно, и мирно уходит, но если встречают сопротивление - расправляются с восставшими. Самая тяжкая потеря для общин, похожих на твою, это, конечно, люди. Потерять машину не беда, если есть человек, способный ее собрать. Но если исчезнет он, не оставив учеников, остальным одна дорога - в каменный век...

Ясное дело, оставаться с подонками я не захотел, хотя и кормили меня досыта, и крыша над головой была, и много чего еще предлагалось. Важно, чтобы вся ваша семья о них знала, потому что сюда они могут нагрянуть тоже.

— Да кому мы в нашей дыре нужны? — не поверил парнишка.

— Им виднее. Да к тому же, твой папа - врач.

— И когда они нагрянут?

— Когда решат, что это нужно. А это возможно и через год, и через десять.

— Хоть наш князь и скотина, лучше пойти к нему и обо всем рассказать, - проговорил Рэнди притихшим голосом. - Чем не повод организовать оборону получше!

— Князей, королей и прочей шушеры мне лучше сейчас избегать, - покачал головой Рахманов.

— Вот и Свалка. Раньше люди тащили отсюда все, что нужно в хозяйстве. А потом пришли стрелки князя, протянули колючую проволоку и давай палить во всех, кто пытается пролезть мимо них. Бывало и насмерть.

Рэнди показал рукой на длинную проволочную ограду вокруг территории не меньше квадратного километра, заваленной ржавыми остовами старинных машин и прочим не разлагающимся в природе хламом. В центре её красовалось циклопическое, сложенное из местной красноватой породы здание, похожее на скопление кристаллов; издалека оно выглядело призрачным, наполовину растворенным в плотном снегопаде.

У шлагбаума, служившего воротами на Свалку, скучали арбалетчики в толстой зимней одежде. На головах они носили балаклавы, оставлявшие открытыми только глаза — обе грязно-белого цвета, что делало людей похожими на не менее грязных снеговиков.

— В старину на свалке был завод, где из этого хлама делали полезные вещи: ничего не пропадало зря... После Блэкаута он какое-то время стоял пустой: народ не знал, что с такой громадиной делать. Теперь там замок нашего, мать его за ногу, князя. Отец у них бывал: говорит, туда полгорода переселить можно...

Завидев гостей, доблестные стражи шлагбаума молодцевато выпрямились. Один из них взял арбалет наизготовку, хотя никакой необходимости в этом не было. Рэнди не испугался: напротив, его так и тянуло спросить, какой паек выдает им князь за столь унылую работу.

— Утро доброе, - Рахманов перешел с русского, на котором общался с Рэнди, на английский. - Внутрь попасть можно?

— Патроны принесли? Жрачку? Или, может быть, батарейки? - спросил один из охранников.

— Кое-что поинтереснее, - сказал Рахманов, показывая стражу две тонкие белые трубочки длиной с палец.

— Эт чё? - набычился страж, хватая трубочку пальцами в толстой вязаной перчатке. — Читать умеешь? Сахар в пакетиках. — Да врёшь! Сахара у нас полвека никто не ел... Даже в Рэйлтауне. — Открой, попробуй, - улыбнулся Рахманов.

— Я тебе попробую! - заволновался второй охранник, сильно хлопая товарища по предплечью. - Отец! А у тебя ещё есть? Я бы за него шмат тюленьего сала подогнал — дня три можно лопать!

— Последнее отдаю... - вздохнул Рахманов, и Рэнди даже немного расстроился.

Стражи переглянулись, соображая, как им вытряхнуть из пришельца больше сахара — себе и князю.

— С этим вы унесёте только пять килограммов на рыло. Дашь ещё одну дозу — сможете забрать десять. Где два сахара — там обычно и третий...

«Ты его раньше и не видел, умник», - подумал Рэнди, а Рахманов лишь виновато развел руками.

— Пёс с тобой, топай.

Шлагбаум поднялся, и путники попали на обширное пространство, на котором из-за мусора не было видно земли. Под ногами у них хрустели ржавые металлические банки, пластиковые бутылки да битое стекло. Снег, между тем, падать перестал - надолго ли?

— Здесь ничего годного нет, - уверенно сказал мальчик, еще недавно бывший завсегдатаем этих мест. - Лучшее начинается в глубине.

— Как и всегда, - улыбнулся Рахманов.

— Может, расскажете, как угодили на остров?.. - Рэнди решил зайти издалека, надеясь, что таинственный старик хотя бы косвенно, да раскроет ему, откуда прибыл в Антарктиду, на чем, а главное - с какой целью?

— Я бортинженер и в экипаж попал вместо пострадавшего коллеги, - объяснил Рахманов. - Мы искали места, где сохранилась цивилизация. На летучем корабле, каких раньше было много.

— Вот это да! Значит, они сломались не все?

— Кое-что сохранилось. Но один злой человек приказал его захватить, а меня бросили на острове, чтобы я сдох в одиночестве. Остальное ты уже знаешь.

— Так вы советский? - едва не подпрыгнул мальчик. Почему Рахманов так опасался говорить об этом вслух?

— Нам долго еще идти?.. - раскрывать свое происхождение инженер явно не собирался.

Рэнди показал пальцем на зеленую ленту, привязанную к железному штырю и развеваемую ветром, затем, что-то заметив в снегу, шагнул в сторону, и поднял куклу, на которой сквозь грязь проглядывалось нетронутое временем длинное серебристое платье с вышивкой. У куклы были грудь, талия и бёдра взрослой девушки, синие волосы до колен и блестящие голубые глаза, способные закрываться (впрочем, левый глаз отсутствовал, и на его месте чернела дыра). Охотники на тюленей хиди с Костяного острова дадут за такую игрушку целую тушу: человекоподобных кукол они считают талисманами, приносящими удачу и плодовитость.

— Нам нужен провод, ротор и любой аккумулятор, - сказал Рахманов, когда они оказались рядом с самодельным флагом, который Рэнди смастерил во время предыдущего визита, чтобы пометить «рыбное» место.

— Знать бы, как этот ваш аккумулятор выглядит... - пробормотал Рэнди.

— Кубик с рисунком молнии и надписью «Линдон Пауэр», - он очертил примерные габариты кубика руками, - или же с кошачьей головой и надписью «Барс» по-русски. Встречались тебе такие?..

— Пока нет. Может, в транспортере поискать? - Рэнди указал на белый холм высотой в три человеческих роста. - Его, правда, целая толпа мужиков разломать не смогла, но вдруг получится у вас!

Рахманов тихонько усмехнулся тому, что мальчишка принимает его за волшебника, затем указал сухим пальцем на торчащий из снега конец провода, заметный лишь внимательному взгляду. Длиной провод оказался чуть больше роста самого Рэнди — кот наплакал. Но Рахманов был доволен. Он смотал добычу на руку и уложил на дно рюкзака, из которого еще вечером предусмотрительно вытащил все вещи, кроме набора инструментов в матовом металлическом кейсе. Затем резво, как двадцатилетний юноша, он побежал к машине и принялся расчищать её от снега руками. Транспортер был воистину огромен, несмотря на то, что местные жители уже оставили его без гусеничных лент, заодно отвинтив и оторвав снаружи всё, что представилось возможным. Очищенная от снега, машина напоминала то ли мечехвоста, то ли трилобита, то ли другое доисторическое членистоногое.

Обшивка корпуса пестрела царапинами и вмятинами от многочисленных ударов: её пилили ножовками, пытались рубить топорами, но всё зря. Тонкую, как паутинка, щель в том месте, где закрывалась кабина оператора, тщетно пытались расширить ножом, не вполне понимая, что это несколько сложнее, чем открыть консервную банку. Где находилась кабина водителя, Рэнди разобрать так и не смог: возможно, машина, пока не отключилась, вообще работала самостоятельно.

— Видишь эту чёрную выемку? - спросил у паренька Рахманов. - Здесь у машины был глаз, сквозь который она обозревала пространство вокруг себя. Получится вскрыть корпус — всё у нас будет, и дальше никуда идти не потребуется.

— Здесь даже нет скважины для ключа. - с досадой сказал Рэнди, которому даже ради мистического электричества не улыбалось таскаться по свалке до темноты. - Ой, простите — вот она.

— То-то же... Электроника электроникой, но в экстренном случае оператор должен иметь возможность открыть кабину механически. Не говоря уже о роботе-ремонтнике...

Скважина отыскалась на «спине» транспортёра, куда снизу, по скруглённому боку, вела небольшая лесенка, по которой Рэнди вскарабкался, чтобы присоединиться к Рахманову. Формой отверстие напоминало солнце с лучами — точь в точь как на гербе Гелиополиса. Сняв рюкзак, Рахманов открыл кейс с неузнаваемыми инструментами, напоминавшими скорее набор хирурга, чем обычного механика. Под крышкой было три уровня, и бортинженер аккуратно выдвинул нижний.

Взяв инструмент, очень похожий на спицу с явно самодельной ручкой из жжёного пластика, он аккуратно просунул его в центр «солнца», покрутил, но затем удручённо покачал головой. Не подошло. Он брал из кейса одну железку за другой, но с тем же результатом. Тогда Рахманов выдвинул вторую секцию кейса и достал из неё плоскую серую коробочку с ладонь величиной. Будучи приложенной к замку, она громко пискнула, и в её закруглённом уголке засветились четыре красные точки.

— Замок до сих пор реагирует, и это удача хоть куда. - Рахманов проложил коробку к замку, и она с тихим щелчком прилипла к нему безо всякого клея. - Корпус должен открыться, когда цвет лампочек сменится на зелёный. А пока подбирается код, побродим вокруг, поищем, что нам ещё может пригодиться.

— Гайки, болты, скобы — этого добра я целый ящик насобирал, в сарае стоит, - радостно доложил Рэнди.

— Провода, парень! Нужны ещё провода! Включай свою мусорную чуйку и вперед! — Сей момент, сэр! — Только без “сэр”, ладно?

Уже перевалило за полдень, а «волшебная» коробочка Рахманова так и не вскрыла транспортер; Рэнди раскопал среди металлолома целый моток провода, когда увидел, что к их маленькой компании хочет присоединиться кто-то третий: они заметили его приближение, лишь когда на снег легла длинная синяя тень. Это был еще один охранник — широкоплечий парень в толстой камуфляжной куртке, отороченной собачьим мехом. Он походил на тех двоих, что охраняли шлагбаум, но все же не был одним из них, а, скорее всего, явился из замка, заприметив Рэнди и Рахманова с крыши. Вместо арбалета у него была универсальная американская винтовка M- 337 с подствольным гранатометом, и мальчик, научившийся разбираться в оружии от городского кузнеца Масако - своей будущей наставницы, почувствовал запах “жареного”.

— Как прогулка? - спросил незнакомец без какой-либо интонации.

— Вы для этого к нам столько шли? - огрызнулся Рэнди, почуяв неладное.

— Твой друг сейчас отдаст мне весь свой сахар. И ботинки. А будет спорить — ляжет отдохнуть. Мужик, ты ж со мной спорить не будешь?..

Охранник снял с предохранителя оружие, показывая серьёзность своих намерений; знакомый с местными нравами Рэнди понимал, что его и Рахманова не просто хотят напугать. Законы, составленные новым правителем «от балды» (и вряд ли случайно), защищали гостей лишь в его пределах. Свалка же городом уже не считалась, а значит, любой вооружённый человек имел на ней полную власть. У мальчика прескверно засосало в желудке, но ясности разума у него не убавилось, и глаза скользнули по земле в поисках достаточно тяжёлого предмета.

— Ты уверен, что ботинки подойдут по размеру? - неожиданно мягко спросил Рахманов, поднимая руки ладонями к неприятелю. - Я тебя выше как минимум на голову.

— Больше не меньше. Шевелись давай, - нетерпеливо сказал человек с винтовкой, занервничавший от хладнокровия незнакомца.

— Сахара у меня с собой нет, - сказал бортинженер, присаживаясь, чтобы развязать ботинок. - Всё в доме оставил.

— Брешешь. Такие вещи где попало не бросают, - процедил сквозь зубы головорез.

— Парень видит всё. Грохнешь его вместе со мной?

— Парень ничего не скажет, иначе я порежу всю его семью, кем бы они там ни были, - тяжело проговорил мужчина, скосив на оцепеневшего мальчика взгляд. - Ты ведь родителей любишь, дружок?

Рэнди угрюмо сплюнул под ноги и выцепил взглядом ржавую банку, припорошенную снегом. Главное теперь — выбрать момент, швырнуть — и дёру. Но хватит ли прыти на этот «дёр» у пожилого Рахманова? На вид он, вроде, здоровый...

— Пожалуйста, опусти оружие, - все тем же добродушным голосом попросил Рахманов, продолжая возиться с ботинком. Они в Советском Союзе все такие наивные, что ли?.. Одно хорошо: все внимание охранника сейчас на пришельце, и можно дотянуться до банки. Пушка уперлась бортинженеру в голову, перечеркнув надежду Рэнди: в такой ситуации швыряться жестянками станет только дурак. В следующую секунду пушка рявкнула, заставив Рэнди вздрогнуть; пуля взрыла землю рядом с его ногами.

Однако Рахманов, ускользнувший от пули легким и молниеносным разворотом корпуса, ткнул во врага предметом, похожим на карманный фонарик, из которого хлынул пучок белого света. С ужасным воплем грабитель вцепился себе в лицо, почти мгновенно превратившееся в уголь, ещё несколько секунд ноги мужчины яростно колотились о землю, прежде чем вторая вспышка успокоила его навсегда. Рахманов тяжело вздохнул, спрятал в ботинок смертоносный «фонарик» и шагнул к дрожащему Рэнди.

— Не бойся... Зла тебе я не желаю. Но в город с тобой не вернусь. Будут спрашивать — скажи, что убежал сразу и не видел, как все произошло. Ладно?..

За его спиной протяжно запищал прибор, возвещая о результатах взлома. Инженер протянул руку, чтобы положить мальчику на плечо, но тот шарахнулся и бросился бежать во весь дух. По его лицу градом бежали слёзы, и дикий визг погибающего человека звучал в его ушах бесконечным эхом.