Осенняя мазурка

ПРОЛОГ

Тяжелая туча растянулась над подмерзшими водами речки Бык, нависала над Кишиневом. Мальчишка-молдаванин поджег от скрученной бумаги масляную лампу на столе, принес вино и удалился, бесшумно ступая туфлями, обрезанными на турецкий манер.

– Друг мой, вы представить себе не можете, какая здесь зимой скука, – вздохнул, запахивая халат, хозяин дома, еще совсем молодой, чернявый и кудрявый, с необычно-обезьяньими чертами лица. Встрепенулся, разливая вино по бокалам. – Впрочем, тем больше радости увидеть вас, свежего человека из Петербурга!

Гость, со вкусом одетый, хотя несколько запыленный и вымокший, отвел от губ чубук длинной трубки и улыбнулся многозначительно и печально.

– Дорогой мой, я теперь не из Петербурга, а из деревни, но, право, я не променял бы деревенскую скуку на столичную, хоть озолоти меня кто-нибудь! Впрочем, я бы и на здешнюю скуку ее не променял, если бы не эта история…

– Да, ваша история, сударь! – воскликнул хозяин и хлопнул ладонью по столу. – Расскажите же мне ее, вы говорили, настоящий роман!

– Литераторы! – гость сделал скучающую гримасу. – Вы из всего норовите сделать роман! Дорогой мой Александр Сергеевич, ну, право, какой роман можно сделать из нашей деревни?

Хозяин заразительно рассмеялся.

– Сентиментальный, друг мой Никита? Почем вы знаете, не завидую ли я славе великого Гёте?.. Нет, вправду, расскажите! Расскучайте меня, мой долгожданный вестник из покинутого мира!

– Гёте! – с отвращением воскликнул гость и так непритворно содрогнулся, что хозяин растерянно посмотрел на него и подвинул поближе бокал с вином. – Я прошу вас, не пишите сентиментальных романов, друг мой, ваши стихи слишком хороши, чтобы не наделать немало вреда…

– Помилуйте, мсье Акинин, – изумился хозяин. – Что дурного могли наделать вам «Страдания молодого Вертера»?

Гость помрачнел окончательно, передвинул по столу бокал – вино плеснулось на бумаги.

– Из-за них я убил человека.

Хозяин вновь хлопнул рукой по столу.

– Бог с вами! Ну, что такое дуэль?.. Небось, из-за какой-нибудь уездной барышни убили, а теперь казнитесь, что она того не стоила?

– Не стоила, – пресерьезно возразил гость и отпил вина.

– Ну вот, – обрадовался хозяин. – Превосходно. Если кто-то мог полезть в драку из-за уездной барышни, клянусь Богом, в него стоило пулю всадить! Ну, что такое уездные барышни – сплошное варенье, романсы и самовары!.. Удивляюсь только, что вы на такое позарились.

На щеках гостя вдруг вспыхнул смущенный румянец.

– О, нет, я на такое и не позарился, но я хотел насолить… А впрочем, вот вам роман, друг мой, коли уж вы так просите и так несправедливы к уездным барышням. Я нарочно захватил с собой это письмо, чтобы вы своим поэтическим взором могли оценить стиль и слог.

Хозяин жадно выхватил поданную бумагу, пробежал глазами строчки. Вспыхнул жарким румянцем, закусил выпяченную губу, прочел снова, выбивая ногтями ритм по столу. Поднял разгоревшиеся глаза.

– Но, друг мой, помилуйте!.. Это великолепно написано!

– Именно что великолепно, – с отвращением согласился гость. – Но ради чего?.. Выйти замуж? Привязать мужчину к собственной юбке, сидеть подле него до конца жизни в имении? Носить чепец и разливать чай за самоваром? Какая мерзость!

Молодой поэт вновь пробежал глазами рукописные французские строчки.

– Я с вами не соглашусь. Мне не верится, что девушка, способная на этакий порыв, будет счастлива, сидя в чепце за самоваром! И, помилуйте, ради такой девушки можно убить не одного, а на каре в одиночку пойти!.. А имя-то какое – Татьяна! Почти Светлана и для романа прекрасно!..

– Вы поэт, Александр Сергеич, – усмехнувшись, возразил ему гость. – Мне, право, жаль, что я уже так много повидал в жизни и не способен, как вы, увлечься красотой образа и слогов. Но не беспокойтесь насчет самовара. Уездные дворяне не любят подобных излишне поэтических барышень. Так что вряд ли она вообще выйдет замуж.

– Я предложил бы ей писать, – восторженно сказал хозяин. – Нет, клянусь честью, великолепный слог! Расскажите же мне, дорогой мой, расскажите!

– О, как вы напоминаете мне сейчас этого несчастного мальчика-поэта… – вздохнул гость, захватив щипцами уголек с жаровни и пытаясь наново раскурить чубук. – Подождите минутку, я расскажу вам эту нравоучительную историю, и может статься, вы превзойдете славу самого Ричардсона!..

Хозяин почти не слушал его – он ждал и тихо повторял по-русски, как будто про себя, водя глазами по французским рукописным строчкам: «Я к вам пишу – чего же боле?..»

В это время, далеко в России, предмет их разговора, утомленная и укачавшаяся на скверной дороге, выглянула на воздух из окошка возка и отпрянула – мимо, разбрызгивая заледеневшие комья, промчалась фельдъегерская тройка с какой-то важной армейской особой. Стук копыт затих далеко впереди, где над семью холмами горели в морозном закате кресты на московских соборах…

Глава I. Бал в Дворянском собрании

Снег шел весь день, валил и валил, и колокольный звон звучал в метели глухо, будто сквозь вату, но после вечерни тучи вдруг разошлись. В синеющем высоком небе заиграли ледяные искристые звезды, и стало так холодно, что даже тулуп, наброшенный Татьяне на ноги седым тетушкиным калмыком, дела не спас – за дорогу она едва не окоченела в тонком пальто, перешитом по моде. В деревне она бы завернулась в меховую душегрейку, покрыла плечи и голову шалью, надела бы салоп в рукава – и гуляла под звездами, наслаждаясь хрустким снегом под валенками и морозом, щиплющим щеки...

Впрочем, додумать она не успела – старушки с оханьем полезли из саней, и ей пришлось подать руку тетушке-княжне, больше похожей сейчас на кашляющий комок лисьего меха, чем на светскую даму, явившуюся на бал в Собрание.

А в зале оказалось жарко. Невыносимо, до боли в висках – от тающих свечей, голландской печи и людского дыхания, разгоряченного музыкой и танцами. Если бы рядом не было матери и тетки, Татьяна с радостью приложилась бы лбом к какой-нибудь мраморной колонне.

Она уже повернулась, думая пожаловаться на духоту и ускользнуть в тихий теткин дом под предлогом головной боли, как обнаружила возле тетки двух важных сановников. Одного, в дорогом фраке, она уже не раз видела – сам граф Ростопчин, бывший московский губернатор. Второй, в полной генеральской форме, немолодой, но приятный собой, круглолицый и улыбчивый, с шапкой русых, побитых сединой кудрей и горбатым восточным носом, был ей незнаком.

– Ах, граф, – прокашляла тетушка, изящно прикрываясь кружевами платка, – как это мило – вспомнить о бедной больной! Да, позвольте, должно быть, вы помните – Пашетта, моя кузина, в замужестве Ларина, с дочерью. Я очень счастлива, что подруга юности навестила меня перед смертью.

Ростопчин усмехался, и Татьяна внутренне сжалась – старушка-княжна больше всего желала бы, чтобы ее разубеждали в скорой и неотвратимой смерти, но граф, кажется, не собирался этого делать.

– Не имею чести быть представленным мадам Лариной, – вмешался вдруг его товарищ. – Но, слава Богу, вы, ваша светлость, здесь и можете помочь мне.

Бедная старушка княжна от неожиданности опустила платочек и только глазами захлопала.

– Вы… Вы помните меня, князь?.. Несчастную затворницу?..

Генерал учтиво склонил голову.

– Я помню, сударыня, и никогда не забуду всех тех немногих, кто дал свои повозки для вывоза раненых, когда мы оставляли Москву.

Пораженная Татьяна взглянула на тетку – хрупкую старушку, одетую не по возрасту, тяжко больную, маленькую и почти смешную в этом блестящем собрании… Она – помогала раненым при московском бегстве? Она, такая суетливая со своими калмыками и салопами, давала свои повозки для солдат, и этот генерал ее запомнил? Орденов у него было побольше, чем у самого Ростопчина, пожалуй, она еще ни у кого никогда не видела столько орденов. Впрочем, что она вообще видела?..

– Да, сударыни, – весело сказал генерал, уже прямо обращаясь к Татьяне и ее матери. – Ее сиятельство ваша кузина – одна из немногих героинь оставления Москвы, и спасенные ею будут ей вечно душевно признательны.

Княжна наконец-то обрела дар речи.

– Позвольте представить вам…

Ошеломленная Татьяна неловко протянула руку для поцелуя – тетку хвалил знаменитейший герой нескольких войн, нынешний большой сановник в императорской свите! Сам князь N., как его обычно прозывали, напрочь игнорируя скандально прославленную фамилию: отец его был чужестранным рабом, подаренным для услуг и забав, интригами возвысившийся при покойном императоре, мать – купеческой дочерью с огромным приданым. Но даже в уездном имении Лариных были наслышаны о заслугах князя N. перед государем и отечеством.

– Душевно рад познакомиться с добрыми родственниками доброго человека, – сказал он, выпрямившись, и тут же подмигнул Татьяне. – Но это бал, и надо танцевать. Позвольте?

– Но я…

Локоть матери пребольно ткнул ее в ребра. Подавая руку, Татьяна успела подумать, что этот генерал – должно быть, добрый человек, но тотчас усомнилась, стоило ему вывести ее из укрытия между колоннами под общие скрестившиеся взгляды. По залу пролетел недоуменный шепоток, и Таня очень остро вспомнила, насколько у нее простое и не модное платье. До сего дня ее танцевать не приглашали, а потому и не замечали.

– Мне показалось, или вы удивились подвигу вашей тетушки? – негромко спросил у нее генерал.

– Именно так, ваше сиятельство, – быстро согласилась Татьяна, обернувшись, чтобы не смотреть на публику. – Тетушка никогда не рассказывала.

– Героизм и мужество находятся порой в самых неожиданных местах, – князь улыбнулся, подавая ей руку, чтобы встать в позицию. – Я виноват – надо было заехать к княжне с визитом раньше. Вы любите вальс, сударыня?

Татьяна робко опустила руку на сияющий эполет, под которым была продернута голубая Андреевская лента.

– Я никогда не танцевала на таком блестящем балу.

Он вдруг засмеялся – очень просто и очень открыто, будто вокруг не было сотен глаз всего московского света. Впрочем, он-то был здесь привычен.

– Унылое место, не правда ли?

Татьяна не нашлась с ответом, и он продолжил, нимало не смущенный ее молчанием:

– Одно хорошо – здесь превосходнейшие музыканты, не хуже петербургских придворных балов.

– Вы не любите Москву? – наконец сообразила Татьяна.

– Бог с вами, сударыня! – князь, кажется, почти разобиделся. – Я мало видел Москву, но обожаю ее всем сердцем. И тем сильнее, чем она натуральнее. Вот ваша тетушка – это Москва настоящая, и мне все-таки надо будет заехать… Нам начинать!

У Татьяны невольно захватило дух, и она долго молчала, боясь спутаться или поскользнуться. Но князь вальсировал ловко, а рука его поддерживала ее в поворотах и направляла по сверкающему кругу паркета так свободно, что Татьяне показалось – она летит, а зал все не кончался и не кончался…

– По вам не скажешь, что вы мало танцевали, – князь смотрел ей в глаза, и взгляд его был очень приветлив. – У вас был хороший учитель.

– Вы прекрасно ведете, – из вежливости ответила Татьяна, чувствуя, как вспыхивают щеки. – Что это за музыка?

– Австрийский вальс, – он тихо засмеялся. – «Песнь Дуная» господина Штрауса. Вальсы его славятся по всей Европе, но, мне кажется, на Дунай не похоже.

Русско-турецкая кампания, вспомнила Татьяна. Должно быть, он действительно на Дунай насмотрелся вдоволь.

– А на что похож Дунай, ваше сиятельство? – осторожно полюбопытствовала она. Ответ был неожиданный и смешной:

– На очень большую и быструю лужу, сударыня!

Она фыркнула, поймала неодобрительный взгляд соседней пары и любопытствующие – дам около стен, но князь повернул вместе с нею, и она увидела, что он улыбается. Улыбнулась в ответ и робко, с осторожностью, протянула руку, чтобы положить ему на пояс, а другую поднять с плеча над головой – этой фигуры она не знала. Еще успела подумать, что это красиво – когда над головами почти смыкаются куполом руки, но тут князь закружил ее скорее, и она невольно подвинулась ближе, ухватившись за его кушак. Вальсировал он прекрасно, не по годам и не по форме, и продолжал беззаботно рассказывать, ничуть не сбиваясь в танце.

– Дунай хорош, когда рассвет или закат, это такая огромная масса воды. Ночью он страшно дышит, а днем при свете – это просто большая текучая лужа, серая и грязная, особенно по весне. Валахи его обожают, как и австрийцы, но пения Дуная я не слыхал ни разу. Господин Штраус польстил.

От вальса захватывало дух, голова немного кружилась. Мать и тетка с гордостью кивали, стоило ей заметить их в прежнем уголке между колонн. Когда музыка сменилась, и князь широко и плавно отвел руку в сторону, она, уже почти не робея, переложила пальцы с его пояса в ладонь и доверчиво откинулась, позволяя вести себя дальше. По-французски он говорил неожиданно скверно – перемежал речь русскими словечками, путал род и время глагола, но Татьяна позабыла духоту и чужие придирчивые взгляды, слушая про незнакомые земли и иные народы.

– Что такое булгур? – робко переспросила она, услыхав незнакомое слово.

– Такая… каша, – объяснил князь по-русски. – Булгур, булгур… Когда я первый раз это слово услышал, показалось, я разговаривал с голубем.

С голубем?.. Татьяна не удержалась – фыркнула снова.

– Вы знаете, что вам очень идет смеяться? – приподнял бровь князь и добавил небрежно, даже чуть отстранив Татьяну в танце: – Я наблюдал за вами, пока вы стояли с матерью и тетушкой. Мне показалось, вам довольно противно все это.

– Что – это, ваше сиятельство?

– Да это, – он в этот момент как раз отступил на шаг, обвел рукой зал. – Собрание, танцы, гусары. Думал, вы слишком серьезны, а вы, оказалось, очень хорошо смеетесь.

Татьяна, расхрабрившись, отважилась на возражение.

– Разве вам не противно?

– О, нет! – голубые глаза его вдруг потемнели, сверкнули темно-серым. – Свет, тепло и веселье – противными быть не могут.

– Я под светом имела в виду…

– Понимаю, сударыня, – перебил он ее, явно взволнованный, и чуть крепче сжал ее пальцы. – Но я имел в виду свет – просто свет. Свечи или солнце, или даже простая сальная плошка с тряпочным фитилем... – и тут же сменил тон, добавляя шутливо-небрежно, будто смутился собственному порыву: – Что до московского света, он мне тоже не может быть противен – ведь здесь я увидел вас.

У Татьяны захватило дыхание. Она смешалась и едва не оступилась – князь поддержал ее.

– Вы очень хорошо слушаете, – спокойно объяснил он. – Это редкое качество. Правда, не слишком вежливо с моей стороны все говорить самому.

– Что вы! – вырвалось у Татьяны. – Мне очень интересно, что вы рассказываете!

Он опустил глаза.

– Я очень рад, сударыня.

Музыка кончилась. Князь отвел ее к матери и тетке и церемонно поклонился. Татьяна попыталась осторожно отнять руку, которую он, очевидно, в рассеянности, не выпустил, и он встрепенулся, будто выходя из задумчивости.

– Позвольте вас ангажировать на мазурку, мадмуазель Ларина? Или у вас этот танец уже расписан?

Мать и тетка смотрели со смесью мольбы и укоризны. Татьяна хотела отказаться, но этих взглядов не выдержала.

– О нет, ваше сиятельство. У меня и вовсе никакие танцы не расписаны.

– Это сейчас же будет исправлено, – пообещал он с улыбкой. – Я боюсь не успеть.

В самом деле, к Татьяне уже направлялся молодой адъютант в капитанском чине. Бросил вопросительный взгляд на генерала и, получив одобрительный кивок, щелкнул каблуками, приглашая на кадриль.

В душу Татьяны закралось холодное отчаяние – она совсем не желала танцевать, но мать все смотрела на нее с мольбой и обидой – пришлось согласиться, а потом еще и еще…

С удовольствием она протанцевала только мазурку, которой никогда особенно не любила. Но князь танцевал превосходно – из четырех пар их круга все смотрели лишь на него, почти не замечая Татьяны, а она была всецело поглощена тем, чтобы не сбиться и не испортить фигуру при сложности па своего кавалера, и к середине танца невольно увлеклась движением, музыкой и светом, обрадовалась надежной поддержке чужой руки, разгорячилась сама.

Отходя на место под общие рукоплескания и одобрительные возгласы, не утерпела – сжала пальцы на обшлаге мундирного рукава.

– У нас в деревне никто не умеет мазурку, а я и не знала!

Князь склонил голову в знак признательности.

– Ее редко кто умеет танцевать, сударыня. Просто я люблю этот танец, – и, заметив знаки от Ростопчина, заторопился раскланяться. Поклонился Татьяне и ее матери, расцеловал обе руки старой княжны. – Ваше сиятельство, позволите ли мне заехать на днях и еще раз принести благодарность за ваше великодушное одолжение?

– Разумеется, князь, – залепетала осчастливленная старушка. – Меня так редко кто-то навещает, я ведь совсем больна…

– Я заранее справлюсь о вашем здоровье и постараюсь не помешать, – заверил ее генерал и еще раз посмотрел на Татьяну – странным долгим и очень печальным взглядом. – Прощайте!

Всю дорогу до дома мать и тетка щебетали об успехе Танечки и хвалили ее за послушание.

Татьяна забилась в уголок экипажа и помалкивала, кусая украдкой воротник пальто. По дороге в Москву она могла лишь вспоминать господина Акинина – человека, ворвавшегося в их размеренную жизнь и разрушившего ее душевный покой. Страдая и вспоминая, она наивно, по-детски, надеялась, что все как-нибудь обойдется, и после сезона она вернется в деревню вместе с матерью и будет навеки свободна предаваться размышлениям и воспоминаниям. А теперь она будто проснулась и поняла, как приблизил сегодняшний бал ее потерю свободы…

***

В своем московском доме Ростопчин неторопливо набивал трубку и насмешливо поглядывал на высокого гостя.

– О чем задумался, Михаил Александрович? Неужто о мадмуазель Лариной?

Князь N. встрепенулся и улыбнулся чуть принужденно.

– Бог мой, конечно, о ней. О ком еще я мог бы задуматься?..

– О государе, например, – уколол Ростопчин. – Вам ведь нужно его дозволение для женитьбы.

– Что?!

– А что? – желчно усмехнулся Ростопчин. – У вас какие-то иные намерения?

Князь вспыхнул, покачал головой.

– Да ведь она за меня не пойдет. Бог мой, и думать тут нечего! Заеду к этой старой княжне, может быть, посмотрю на нее еще раз…

– Почему вы думаете, не пойдет? – изумился Ростопчин. – Разумеется, пойдет, уж тут можете не сомневаться.

– Не шутите так, прошу вас.

Ростопчин схлопал в ладоши.

– Принеси коньяку, Матвей, – распорядился он камердинеру и подсел поближе к князю. – Давайте поговорим серьезно, мой друг. Вам понравилась эта мадмуазель Ларина?

– Бог мой! Я влюблен и не стыжусь в том сознаться, граф, но что с того?

– Вы либо крайне наивны, либо прикидываетесь таковым, – укорил его Ростопчин. – Будто не понимаете, для чего ее притащили в Москву из этой глухой деревни!

– Чтобы выдать замуж, я понимаю. Но кто сказал вам, что она за меня пойдет? – принялся защищаться князь. – Она молода, хороша собой и умна, что за беда, даже если она небогата?

Ростопчин закинул ноги на козетку и фыркнул.

– Я скажу вам сейчас пренеприятную вещь, князь. Но быть может, она вас успокоит немного.

– Говорите, мой друг. Я потому и пришел к вам, что советы ваши всегда очень практичны.

– Так вот вам практическое мнение. Все достоинства мадмуазель Лариной, которые могут принесть ей партию более блестящую, чем вы в вашем чине и с вашими богатством и славой, существуют лишь в вашей фантазии, ослепленной внезапной любовью. Да-да, – прибавил Ростопчин, осклабясь, – мне довольно забавно видеть вас в таком состояньи, и не думал даже, что доведется вас в оном увидеть… Но коли уж так, я не стану смотреть, как вы себя убиваете и отказываете себе в том, чего вам хочется. Ужасно хочется, даже не возражайте! Не знаю, что нашли вы в этой уездной барышне, которых на Москве ежегодные сотни, но уж коли нашли, так хоть рассудите здраво. Кроме нежной кожи и белого платья, в этой вашей Татьяне завидного нет ничегошеньки, и цена ее прелестям – три копейки в базарный день.

Князь выслушивал молча, глядя в сторону и пуская ровные колечки дыма из трубки. Вспоминал темные волосы, убранные в старомодную греческую прическу, и живые, внимательные и немного грустные большие глаза на нежном лице. Что нашел?.. Да ничего особенного, как будто. Ежегодные сотни? Возможно, но до иных барышень ему что за печаль?

Матвей принес коньяку и пузатые рюмки, и Ростопчин сам разливал, не переставая говорить.

– Ее привезли сюда к тетке, чтобы выдать замуж поскорее. Справки можно навесть, но я почти уверен, что этот сезон – один, на который у них хватило денег, а значит, им надо торопиться. Я бы опасался за вас, но ее матушка выглядит такой простой деревенской дурой, что вряд ли она интриганка, а эта дряхлая развалина княжна, что им протежирует, одной ногою в могиле и опасности тоже не представляет…

– Однако, граф, если я ее полюбил, – перебил князь, принимая поданную рюмку и садясь на козетке, – отчего вы не можете допустить, что ее полюбит и кто-то другой?

Ростопчин возвел глаза к небу.

– Кого Господь желает наказать, того он лишает разума! Хорошо же, допустим, полюбил ее кто-то другой. Какой-нибудь молодой офицер… Щадя вас, не буду поминать ни всех старых московских развратников, которые могут как раз очень прельститься барышней ее лет и бедности состояния, ни всех повес или пьяниц, которых устроит даже такое приданое, но положим – ее полюбил кто-нибудь молодой, благородный и подающий надежды… Кстати, сколько таких вы знаете нынче среди молодых?

Князь сделал протестующее движение и залпом осушил коньяк.

– Невысокого же вы мнения о нынешней молодежи!

– Невысокого оттого, что она того заслуживает, – отпарировал Ростопчин, салютуя рюмкой. – За логику, Михаил Александрович! Хорошо же, допустим. Молодой офицер, из хорошей семьи и хороших правил. Небогатый – богатому наследнику на какой-то Лариной жениться вряд ли дозволят. Подающий надежды – а значит, отправленный вскоре на место службы, в какой-нибудь захолустный полк вдалеке от столицы, где его дарования могут оказаться полезны. И что же ваша Татьяна, эта ваша любовь, через лет этак пять?.. Обер-офицерша с пятью детьми, пеленки, провинция, бедность и гадость. Хотите?

Князь молчал, прочищая трубку. Недоверчиво улыбался и качал головой – представить себе такой исход он был не в состоянии. Нет, не при таких глазах!..

Ростопчин снова наполнил рюмки, понюхал лимонную корку и забавно, по-кошачьи, скривился.

– Я скажу вам еще – даже сей исход не слишком вероятен. Посудить, как таскают ее по балам, нарядив в выставленные на продажу девицы хорошего круга, так отдадут первому, кто попросит. А теперь вспоминайте все, что сказал я вам про ее нежную кожу и скромное имение и считайте, сколько в Москве будет славных молодых офицеров, а сколько – гуляк или старых развратников.

– Пощадите, граф, – негромко попросил князь. – В этом случае – чем же я отличаюсь от гуляк и старых развратников?..

– Да хоть бы и тем, что вы ее любите, бестолковая ваша душа! – вдруг с сердцем выкрикнул Ростопчин. – А еще – что увезете с собой в Петербург, что представите государю, что дадите ей такое положение в обществе, о котором она в своем захолустье даже и помыслить не могла!

Это было, пожалуй, забавно – граф Ростопчин никогда не был склонен к романтике.

– Но она не любит меня, – возразил князь и вновь улегся на козетке, опираясь на локоть. – Невероятно, чтобы она могла меня полюбить, поговорив со мной в жизни всего четверть часа.

– Вам хватило! Ну, не любит – и что за беда? Коли вам уж так важно, у вас впереди будет целая жизнь, чтобы добиваться взаимности этой вашей Татьяны. И уж тогда – помогай вам Бог, потому что я умываю руки. Боже, князь, да объясните, в конце концов, что вы в ней нашли!

– Не знаю, граф. У ней умные вопросы и странные глаза, и я почему-то сразу увидел, что ей неприятно в Собрании. Мне показалось, что ей там не место, что она где-то выше…

– Все ясно, безумец, – отмахнулся Ростопчин. – Пейте же. И вернемся к вопросам практическим – к разрешению государя. Коли вам так припало жениться на этой Татьяне, просите дозволения прямо сейчас, а пока государь будет думать, вы еще раз успеете расчесть, так ли она хороша, как вам за четверть часа показалось.

Князь взял рюмку и невольно сощурился, глядя поверх нее на Ростопчина.

– Федор Васильевич, почему вы вообще не отговариваете меня жениться?

Ростопчин посерьезнел, отвел глаза.

– Потому, друг мой, что я вас очень люблю и знаю, что государь наш вас также любит. А еще я помню нашего общего друга Багратиона и его печальную историю женитьбы по милости государя. С этой вашей Татьяной, коли блажь не пройдет, вы, Бог даст, успеете завести наследников прежде, чем заведете рога, а со светскими барышнями может выйти и вовсе иначе.

– Добро же, Федор Васильевич, вы идеальная сваха! Пойдет?

Ростопчин скандализованно всплеснул руками.

– Я? В дом к этой старой развалине? Свататься? Боже мой! Нет, вы точно обезумели, князь, но долг дружбы…

Князь в ответ не сдержался и захохотал так, что чуть коньяк не разлил.

Глава II. Соболя и вятки

Последовавшую за балом неделю Татьяна видала князя почти каждый вечер, но все больше – издалека. Если он и подходил к ним, то ненадолго. Приветствовал старушку княжну, скоро привыкшую подавать ему обе руки и в свою очередь целовать в склоненную голову – старым русским обычаем, вызывавшим усмешки молодых людей и хихиканье барышень. Почтительно кланялся Татьяне и ее матери. Говорил – о московском и петербургском свете, императорской фамилии и героях войны – он почти всех знал лично, обо всех имел в запасе пару-тройку смешных анекдотов. Иногда – если успевал – приглашал Татьяну на тур вальса или кадриль, но почти всегда оставлял ее другим кавалерам, потому что его отзывали куда-то по делу, и он шел разговаривать, на прощание поцеловав Татьяне руку.

С ней действительно начали танцевать, на нее обратили внимание, но внимание оказалось еще утомительнее материнских попреков. Она танцевала – покорно. Говорила – сколько могла. Целовала старух, на которых указывала ей тетка. Болтала с другими барышнями. И страдала – ежедневно и еженощно от тоски по деревне, по няне, по Оле. Разве что, беседуя с князем, забывалась – разговор неизменно выходил интересным. Пригодились книги, читанные у Акинина в доме, пригодились сохранившиеся в памяти речи отца. Но стоило князю отойти, как Татьяна замечала исполненные надежды взгляды матери и цепенела от ожидания – болезненного и страшного ожидания перемены, чувства занесенного над головой топора…

Через неделю она слегла с мигренью и выехать отказалась. Тем же вечером в дом тетки явились граф Ростопчин и князь N.

Мать вбежала бегом, по-молодому.

– Таня! Танечка, ради Бога, вставай!..

Отстраненно и холодно размышляла она, поднимаясь и позволяя себя наряжать, о последнем и страшном средстве, которым владеет, чтобы не выйти замуж, хотя бы теперь, хотя бы за этого именитого и славного воина и государственного человека. Равнодушно смотрела в зеркало, не отвечая дворовой девке Устинье, которая перекалывала ей косы и изредка щипала в сердцах.

– Так не нравится, барышня, дурно? А вот так?.. Этак, кажется, лучше!.. Да проснитесь же, барышня! Рази же перед сватами можно так спать?

Перед сватами! У Татьяны упало сердце.

Как во сне, она спустилась к гостям, присела перед Ростопчиным, потом, повинуясь жесту княжны, прошла в открытую дверь библиотеки. На пороге мать оправила ей рукав, посмотрела умоляюще. Дороги назад не было – они все равно заставят ее принять предложение…

Князь N. стоял в стороне, у окна, задумчиво глядя на забеленную снегом улицу. Опираясь рукой на дверной косяк, Татьяна пристально рассматривала его полуседую голову, широкую спину в темно-зеленом мундире с алой пехотной оторочкой, перечеркнутую голубым муаром орденской ленты от золотого эполета до бедра, блестящие сапоги. Видел ее от силы пять раз в жизни, но пришел предложить ей руку и сердце – зачем?

Он обернулся, будто ощутил ее взгляд.

Она присела в реверансе. Колени подкашивались. Он, кажется, хороший человек – он должен знать, она ему не пара. Она любит другого, она была с этим другим неосторожна, она писала ему глупые письма – и, Боже мой, что будет с князем, если об этих письмах станет известно!.. Нет, нет, признаться тотчас – и в гарнизон, в любое дальнее захолустье, назад в деревню – куда угодно, лишь бы он оставил ее и забыл навечно!..

– Татьяна Дмитриевна…

Она беспомощно обернулась, будто могло явиться какое-то чудо. Из-за портьер у двери на нее украдкой смотрела мать, молитвенно сжимая руки. Долетел кашель тетушки – хриплый и страшный.

Татьяна вдруг озлилась неистовой, давно не испытанной злобой, на глазах вскипели слезы, а щеки вспыхнули пламенем. Не затем ли пришел он, что знал, что отказа не встретит?.. Ее совесть – только ее, и какая малость, Боже мой, эти детские письма, и признаться в них невозможно стыдно, а еще хуже – сказать, что тебя отвергли!

Ее пальцы утонули в затянутых белой парадной лайкой ладонях.

– Если бы вы согласились составить мое счастье…

– Я согласна стать вашей женой, ваше сиятельство, – тихо, но твердо выговорила Татьяна. В глаза ему она так и не посмотрела – не было сил, и только медленно опустила ресницы, когда чужая рука приподняла ее голову за подбородок.

От него пахло крепким табаком и немного – кёльнской водой, бергамотом, лимоном и нероли. В деревне уж если душились для вечера, так сильно, аж дух захватывало, а тут – тонкий, едва уловимый запах… Лица ее касалась тонко выделанная мягкая лайковая перчатка.

«Дорого-бох-хато», – говорила когда-то няня. Как бы она сейчас за нее порадовалась! Или нет?..

Она зажмурилась – изо всех сил, чтобы не закапали слезы. Послушно подставила щеку – пусть. Теперь ей уже все равно. Чужие твердые губы вдруг коснулись уголка рта, и князь тотчас же отстранился.

– Вы плачете? Танечка!

– Нет. Нет, – она отчаянно замотала головой. – Я просто подумала… О няне…

Зачем она это сказала?

Отступила на шаг, без нужды поправила платье. Наконец-то решилась встретиться взглядом с голубыми глазами князя и заметила, что он встревожен. Улыбнулась – как можно спокойнее.

– Простите, ваше сиятельство. Она меня вырастила и всегда говорила, что я выйду за военного.

– Она умерла?

У Татьяны запрыгали губы. Князь отступил на шаг и вдруг перекрестился – широким, старательным, каким-то крестьянским движением, будто делал серьезное дело.

– Царствие небесное, – и добавил, взяв руку Татьяны в свои: – Я все думал – как так, что вы с матерью очень разные люди? Вы расскажете мне, Танечка, правда?

И на душе у Татьяны стало немного полегче. Может быть, все не так уж плохо? Няня бы действительно радовалась…

Как во сне, она принимала поздравления с помолвкой, рассеянно подала руку Ростопчину и успела заметить его насмешливую улыбку. Охали и суетились служанки, калмык старой княжны притащил шампанское – наверняка из старинных запасов, князь почтительно обратился к матери по-русски, назвав «мамашей» – старушки захихикали, принимая бокалы. От шипучего игристого вина тетушка-княжна раскраснелась, пригласила всех пройти в гостиную – поговорить о делах.

Татьяна почти не слушала – она размышляла. Нет, это наилучший выход. Он хороший, добрый человек, и няня была бы рада, а мать совершенно счастлива, и можно будет помочь ей и Ольге, которая пишет слезные письма о горьком безденежье.

Сидя рядом на диване, князь рассеянно взял ее руку к себе на колени, и Татьяну пронзила острая боль – совсем не так она хотела бы выйти замуж и совсем не за этого человека!

– Какого числа вы должны быть в Петербурге, Михаил Александрович? – спросил граф Ростопчин.

Тот вздохнул, поглаживая руку Татьяны.

– Через две недели – самое позднее, государь меня ждет.

Старушки ахнули в голос.

– И где же венчаться? – заволновалась тетка. – Неужто в Петербурге? Но я так хотела бы видеть Танину свадьбу, а мне никак не доехать!

– Разумеется, здесь, сударыня, – успокоил ее тотчас же князь. – В этом сложности никакой, сговоримся в ближайшей же церкви, но на Москве, граф говорит, не принято не отдавать визитов, и соблюсти все формальности не удастся. Но если вы согласитесь...

– Боже мой, две недели! – воскликнула мать. – Но мы же никак не успеем с приданым!

Ростопчин поморщился, будто она сказала несусветную глупость. Князь же виновато заулыбался.

– Простите, сударыня, но боюсь, что приданое Татьяны Дмитриевны не включает того, что ей понадобится в Петербурге при дворе, и обойдется это очень дорого.

Старушки охнули снова и уставились на него во все глаза, будто на фокусника, что должен вынуть кролика из шляпы.

– Я буду вам очень признателен, если вы подготовите все нужное для путешествия, – мягко сказал он. – Два-три платья на первое время пошить за две недели вполне возможно, а ради срочности расходы я возьму на себя. Что же до остального, поверьте, мы не на пустое место едем, и дом я сегодня же распоряжусь приготовить. Мне, право, совестно, но дела таковы, что ждать не могут… Его величество просил передать вам его самые искренние извинения.

Старушки застыли с раскрытыми ртами, и даже Татьяна невольно подскочила при этих словах. В наступившей тишине граф Ростопчин отчетливо хихикнул и заговорил – деловым, серьезным тоном, перечисляя все, что необходимо выполнить, чтобы устроить свадьбу как можно скорее. Разумеется, никаких возражений больше быть не могло – мать и тетушка немедленно согласились и пригласить модисток, и собрать Татьяну в дорогу, и даже – со вздохами и слезами – отказаться от праздника и бала в Москве, ограничившись семейным завтраком после венчания и перед отъездом молодых.

Татьяна сидела, выпрямившись, и чувствовала, что уже не живет. Через две недели она будет обвенчана с князем N. и отправится в Петербург, где государь император ожидает своего верного друга с молодой женой... Через две недели она станет женой князя N.!

Ужас оледенил ей сердце, и рука ее лежала, как мертвая, между чужими ладонями в белых перчатках из дорогой, тонко выделанной лайковой кожи.

***

Как и предсказывал Ростопчин, скоропалительная женитьба князя N. на провинциальной девице Лариной потрясла все московское общество. Кто недоумевал, кто посмеивался, а кто и вовсе дал волю откровенному злоречию. Отличился кружок последователей затворника Смирнова – почему-то пустили слух, что женитьба боевого генерала на уездной барышне возвещает самобытный путь России и всеобщее благорастворение воздухов. Слушая поздравления от делегации дам в стилизованных сарафанах и кокошниках, генерал давился хохотом, Татьяна испуганно недоумевала, старая тетка-княжна растроганно утиралась платочком. Мадам Ларина простодушно заметила, что в деревне косы положены только девкам. Граф Ростопчин делал невинные глаза и спрашивал, какая муха покусала московских славянофилов.

– Привыкайте, Татьяна Дмитриевна, – серьезно сказал князь. – В свете встречаются еще более странные люди и более странные мнения.

Она ответила ему взглядом затравленной косули.

Разумнее многих оказался княжеский денщик, бывший суворовский солдат, вчистую отпущенный из армии по ранению после Аустерлица и прошедший подле своего генерала потом еще не одну кампанию.

– Княгинюшку нашу будущую, сталбыть, Танечкой звать, ваше сиятельство?

– Одурел, сукин кот? – от неожиданности рявкнул князь. – Я т-те покажу «Танечку», старая ты кошелка!

– Виноват-с, ваше сиятельство, так точно, княгиня Татьяна Дмитриевна, – бодро отрубил денщик, становясь во фрунт, и удалился, держа на отлете самовар и бормоча себе под нос: – А и што ж, сталбыть, Танечка так Танечка…

Краем глаза старик приметил на лице князя невольную улыбку – сразу и смеха, и счастья.

Вечером накануне венчания небо осыпали мелкие колючие звезды, предвещая лютый мороз. В нарушение всех приличий князь завернул по дороге в дом княжны и попросил вызвать Татьяну на пятиминутный разговор. Устинья, битый час ползавшая на коленях перед зеркалом, чтобы заметать на невесте подол подвенечного платья, вытаращила глаза, чуть не подавившись булавкой.

– Неможно, барышня! Дурная примета!

– Принеси шлафор, дура, – махнула рукой мадам Ларина, за примеркой дававшая дочери наставления об обязанностях супруги. – Покроет платье – ничего и не видно. Право же, Таня, не надо быть столь суеверной! – раздраженно прибавила она, заметив, что Татьяна бледна до зелени. – И косу-то подбери, неприлично в таком виде…

– Ай, так даже краше, – захихикала Устинья и исчезла, стоило барыне запустить в нее клубком ниток.

Татьяна молча позволила завязать на себе пояс с кистями, молча сошла по темной лестнице, дрожащими руками теребя кончик косы.

Князь извинился за неурочный приезд, махнул рукой денщику.

– Бог мой, вы завтра либо в пальто окоченеете, либо в шубе вашей тетушки вас куры засмеют, – сказал он решительно, взяв руку Татьяны в свои ладони. – Понимаю, что неприлично, думал уж после, но очень прошу вас…

Денщик ухмылялся, разворачивая подарок. В свете тусклой лампы рассыпался рыжеватый соболий мех на подкладке, когда салоп из английского сукна в зеленую клетку лег на плечи окаменевшей Татьяны. От прикосновения она вздрогнула и осталась стоять неподвижно, уронив руки.

– Ну вот, сталбыть, платком сверху – и тепло, и ладно, – заявил денщик, вручая ей еще суконный капор с меховой оторочкой и клетчатыми лентами в ладонь шириной. – Дозвольте ручку, в честь праздника?..

– Бог мой, кажется, вы не рады? – тихо спросил князь, вглядываясь сбоку в лицо Татьяны. Медленно убрал ладони с ее плеч.

Она подняла на него серьезные глаза.

– Что вы, ваша светлость, это прекрасно, – и послушно подставила щеку.

Наутро к Николе в Мясниках набилась толпа народу. Двухкупольный храм Сошествия Святого Духа, смотревший на улицу гордым новодельным фасадом, пропускал всех желающих в маленькую старинную придельную церковь с высоким крещатым сводом и живописно украшенными стенами. Явился весь московский свет, приползли какие-то инвалиды, свободные от караулов солдаты сбились стайками на церковном дворе. Приехали даже со всеми семействами двое дородных купцов из Калуги, в двенадцатом году много сделавшие для ополчения, и одобрительно разглядывали теперь соболей на Татьяне.

– Вас очень любят, ваше сиятельство, – шепнула она с удивлением, пока необъятный раззолоченный батюшка провожал их после обручения на середину храма, нагретого обилием свечей и дыханием собравшегося народа. Князь незаметно улыбнулся, становясь на разостланный белый рушник.

– Есть грех, Татьяна Дмитриевна… Я их тоже, впрочем, всех очень люблю.

Батюшка развернулся к ним и устремил неожиданно строгий взгляд на лицо Татьяны – она вспыхнула под этим взглядом. Толпа в церкви затихла.

– Имаешь ли ты, Михаил, произволение благое и непринужденное, и крепкую мысль пояти себе в жену сию Татьяну…

– Имаю, честный отче, – был спокойный и твердый ответ.

– Не обещался ли еси иной невесте?

– Не обещахся, честный отче.

Многие заметили, что свеча в руке невесты задрожала, огонек пламени на миг метнулся в сторону, но больше ничего не случилось. Ответы прозвучали под сводами церкви звонко и ровно, а когда Татьяна, зажмурив глаза, приложилась губами к венцу, ни единой слезинки не выступило на ее длинных ресницах.

– Венчается раба Божия Татьяна рабу Божию Михаилу во имя Отца и Сына, и Святого Духа…

– С кумой на Пасху так цаловаться, а не с женой законной, – хмыкнул кто-то из солдат, стоявших тихонько в притворе.

– Молчи, ты, дубина, люди смотрят, – одернул его другой, и оба торопливо перекрестились, обмениваясь хитрыми взглядами.

Когда роскошный выезд графа Ростопчина остановился у ворот дома княжны, во дворе слуги заканчивали увязывать сани и крытый возок на полозьях, запряженные шерстистыми крепконогими лошадками. Мохнатые морды индевели от дыхания, коренники стояли, полузакрыв глаза и свесив шеи в хомутах, пристяжные беззаботно спали на морозе.

– Ну, ты, знаток всех почтарей, не мог рысаков достать? – вполголоса спросил князь, обернувшись к денщику и недовольно сдвинув брови.

– На вяточках-то покойней, сталбыть, ваше сиятельство, дорога-то дальняя, – серьезно возразил ему денщик и украдкой перекрестил входившую в дом Татьяну. – С Богом доедем, а уж в Питербурхе хучь полный выезд из двухлеток заводите, ежели решитесь на них княгиню посадить.

Князь возвел глаза к небу, но промолчал, вновь скрывая невольную и счастливую улыбку. В холле дома вздыхали, распутывая платки, обе старушки, вокруг суетились слуги. Устинья сняла с Татьяны салоп и, не удержавшись, крепко поцеловала в плечо.

– До чего ж хороша, княгиня, душенька, лебедушка наша, на весь век вам счастья…

– Полно, Устинья, хватит, – перебила ее Татьяна, прикладывая ладони к вискам. – Приготовь мне лучше платье, переодеться перед отъездом.

Устинья торопливо присела перед генералом, чмокнула протянутую руку и побежала наверх. Навстречу ей спустился с лестницы разряженный в старинную ливрею калмык, неся в руках поднос с шампанским.

Глава III. Прогоны за казенный счет

Под Выдропужском у них сломалась оглобля.

– Бог мой, узнаю Вышневолоцкий уезд, – со вздохом заметил князь, когда возок стало немилосердно трясти на колдобинах, и постучал в крышу, приказывая ямщику придержать летящую тройку. Не успел – полозья влетели в рытвину, кони рванулись, и экипаж встал как вкопанный.

– А разве мы не в Новоторжском уезде? – осторожно осведомилась Татьяна.

– Хрен редьки не слаще.

Генерал улыбнулся Татьяне, поправил теплую бурку на плечах и выбрался наружу. В открытую дверь дохнуло холодом. Рядом остановились вторые сани, из кучи припорошенных снегом чемоданов таращилась Устинья, закутанная платками до самых глаз.

Ямщик и подбежавшие княжьи дворовые орали друг на друга, размахивая руками.

– Ты куды смотрел, остолоп?!

– Куды надо, туды смотрел! Тута ямы сроду не было, а нешто коренник перенесть может, когда не стронуться?

– Хватит, – спокойно оборвал их перебранку князь. – Что там оглобля – держится?

– На соплях, ваша светлость, – сокрушенно признался ямщик, сдвигая кнутовищем шапку на лоб. – Да до станции две версты, вон уж огоньки-то видать.

В поле, и правда, быстро темнело. Где-то выли то ли волки, то ли деревенские собаки, и кони в упряжках пугливо перетаптывались, прядая ушами. С облучка саней сполз второй почтарь в необъятном тулупе.

– Что, ваше сиятельство, может, в саночках доедете, а мы, уж будьте покойны, возок ваш выручим?

– Не надо, – отказался князь, защелкнув и убрав под бурку золоченый «брегет». – Доберемся и шагом. А ну-ка, поди сюда, братец. Эй, как тебя там? Устинья? Лошадей подержи!

Бедная девка неловко полезла из саней, кусая платок и беспрерывно кланяясь.

– Барин, ваше сиятельство, виновата… Я скотов боюсь до смерти!

– Я подержу, – предложила Татьяна, жалея Устинью. Ямщики дружно ахнули, но князь одобрительно кивнул, расцветая улыбкой.

– Осторожнее, Танечка. Если эта тройка вдруг дернет, вторая может сорваться.

– Я им дерну, ваше сиятельство, – мрачно пообещал виноватый ямщик и замахнулся на мокрого мохнатого коренника в бессильной злобе. – Я те покажу, холера, как в оглоблях дыбиться!..

– Ты их, братец, не пугай, – остановил его князь, помогая Татьяне выбраться наружу, на укатанный морозно хрустящий тракт. – Да осторожно тяни, а то оглобля развалится – три часа будем в темноте постромки ладить.

Теплое дыхание лошадей согревало Татьяне руки даже через перчатки, навевало воспоминания о деревенских зимних поездках на рождественские гулянья. Тройка в санях стояла смирно, успокоенная присутствием человека. Коренник обнюхивал соболью шубу, пристяжные рассеянно ковыряли копытами снег. Исподтишка, гладя мокрые конские морды, Татьяна наблюдала, как денщик князя и двое дворовых ухватились за низ экипажа, а сам генерал небрежно уперся руками в стенку рядом со вторым ямщиком.

На выезде из Москвы он рассказывал Татьяне, какими видел эти улицы до пожара, в двенадцатом году, когда покидал город с последними русскими отрядами. На заставе шутил с караульными, принимал приветствия офицеров. Его многие поздравляли – Татьяне тоже приходилось улыбаться и подавать руку через открытую дверцу. Но стоило их почтовым тройкам зарысить по Петербургской дороге, князь заботливо предложил Татьяне набросить на ноги плед и вздремнуть, сам укрылся буркой, извинился, сославшись на срочные дела, и с тех пор сидел напротив нее, вполоборота повернувшись к заиндевевшему стеклу, и разбирал почту.

Татьяна устроилась поудобнее, смежила ресницы, но заснуть не могла и то и дело украдкой поглядывала на четкий профиль князя. Теперь – ее законного мужа… Он не сменил в дорогу парадного мундира, только снял ленту и набросил шинель на звезды, выпустив из-под воротника единственный орденский крест. На удивленный взгляд Татьяны пояснил с улыбкой, что мундир при всех орденах положенная форма одежды в бою, а потому и в дороге ему отменно привычная. И правда – Оленькин улан, явившись свататься, смотрелся так, будто проглотил аршин, и беспрерывно крутил головой в тугом воротнике, а князь явно не замечал ни жестких крахмальных уголков под галстуком, ни затянутого шарфа, ни несомненной тяжести бриллиантов на звездах. Он даже про шляпу забыл, хотя двууголка, щегольски надетая углом вперед – «в поле» – вряд ли добавляла удобства. Сняв, посмотрел озадаченно, небрежно сложил одной рукой, бросил в сторону и встряхнул примятыми волосами, не отрываясь от своих бумаг.

Невольно вздохнув, Татьяна подумала, как не похоже это все на модный светский лоск – яркие краски лент и мундира, звезды орденов, золото эполетов, цветная кокарда на черной шляпе… Нельзя сказать, чтобы князю не к лицу была форма – Татьяна довольно насмотрелась в Москве на пожилых щеголей, уморительно забавных в тесных фраках и хрустких манишках. Строгая элегантность решительно не пошла бы ко всей его внешности, далекой от аристократизма – лицо навечно тронуто загаром, недлинно остриженные волосы в явной седине зачесаны свободно, а яркие, выразительные глаза всегда, кажется, готовы улыбаться. Доброе лицо, приятное, вызывающее доверие, но не красивое в полном смысле. И фигура такая же – крепкая и статная, но уже с отпечатком возраста и лишенная иного изящества, кроме простой свободы движений...

Он быстро вскрывал и просматривал бумаги, не обращая внимания на тряску. Щурился, когда на повороте дороги солнечные лучи били прямо в мерзлое окошко. То поджимал губы, то хмурил брови. Один раз рассмеялся – «Вот шельмец!» – да так открыто и заразительно, что Татьяна сама чуть было не улыбнулась. Ей казалось, князь и вовсе забыл о ее присутствии, как тот поднял голову: «Танечка, вам не холодно? Не скучайте, душа моя, скоро станция», – и опять уткнулся в бумаги.

Татьяне и вправду было морозно, но больше от дурных мыслей. Венчание венчанием, а долг жены… Вряд ли князь будет настолько милостив, что не почтит спальню супруги своим присутствием. «Сожми зубы, милая, и терпи», – вертелось в голове сказанное маменькой на прощание. Она с дрожью вспоминала седьмую главу «Клариссы» – нет, ей даже нельзя сопротивляться насилию, ведь она – жена законная, венчанная, и долг ее – повиноваться мужу. О, если бы она была Юлией! Если бы хоть знала, как бывает по любви, наверное, ей не было бы сейчас так обидно и страшно – ведь Юлия с радостью подчинялась славному своему Вольмару. Татьяну бросало то в жар, то в холод. Любовные романы дразнили воображение, но – ах! В мечтах ее обнимал Акинин. А теперь…

Выбираясь на станциях из экипажа, пока закладывали свежие тройки, она усилием воли заставляла себя опираться на руку мужа. От обеда отказалась, чувствуя, что кусок не полезет в горло, а пока пили чай, благословляла нескончаемые письма, из-за которых князь не мог заметить, как чашка дрожит в ее пальцах.

И теперь, гладя теплые конские морды и смахивая сосульки с бархатных носов, она вновь разглядывала мужа и не могла удержать невольную дрожь в коленях. Вот эти крепкие руки будут ее обнимать, вот этот рот прижмется к ее рту…

Кровь прилила к щекам. Что за глупые мысли бродят в ее голове?

Князь поднял руку, делая знак виновнику происшествия потянуть храпящего коренника под уздцы.

– Раз, два… Взяли!

Возок покачнулся, но не тронулся с места.

– Подложить, сталбыть, надо чего, – почесал в затылке генеральский денщик, но князь сбросил бурку, закинул в распахнутую дверцу возка, оставшись в шинели.

– Оглобля держится? Еще раз! Взяли!..

Валенки ямщика скользнули, он упал на колени, едва не сшибив князя, но возок качнулся сильнее, прокатился на одном полозе и ровно встал на дорогу.

Генерал отряхнул перчатки и с усмешкой поглядел на ямщика.

– Экий ты, братец, неловкий – на ногах не стоишь.

– Виноват, ваше сиятельство, – смущенно забормотал ямщик. – А вы будто прям всю жизнь из ям телеги доставали.

– И доставали, дурья твоя голова, – беззлобно поведал ему денщик, имени которого Татьяна еще не запомнила. – Сколько, сталбыть, мы пушек-матушек на руках перетягали…

– Хватит врать, – поморщился князь и поманил рукой Татьяну. – Спасибо за помощь, сударыня. Вы, значит, лошадей не боитесь?

– Нет, ваше сиятельство, – призналась Татьяна. – Пока жив был батюшка, мы обязательно зимой на тройках катались.

– Эх, и генеральша! – восхитился ямщик в рукавицу. – И собой раскрасавица, и ничегошеньки не боится!

Пока добирались шагом до станции, князь в возок не садился – шел рядом, курил, разговаривал с ямщиками, но введя Татьяну в станционную избу, почти бегом бросился к русской печке.

– Бр-р! Ну и холод!

– От Смоленска и хужей бывало, ваше высокопревосходительство, – хмыкнул от внутренней двери усатый смотритель и низко поклонился Татьяне.

Князь круто обернулся, не отнимая ладоней от горячего беленого кирпича.

– Ты кто таков будешь-то? – и просиял, шагая навстречу. – Архип! Шаповаленко! Апшеронский мушкатерский! Здорово, братец!

– Здравия желаю, ваше сиятельство князь Михайла Алексаныч, – отрубил станционный смотритель, вытягиваясь и с любопытством косясь на Татьяну. Переступил на месте – об пол глухо стукнула деревяшка.

– Прошу прощения, барыня, оченно для меня радость большая – их сиятельство снова встретить…

Князь с улыбкой повернулся к Татьяне.

– Вот, Татьяна Дмитриевна, прошу любить и жаловать. Бывший рядовой Апшеронского полка, георгиевский кавалер, Шаповаленко Архип... Как тебя по батюшке-то, я запамятовал?

– Егорыч, ваше сиятельство.

– Ну вот, Архип Егорыч. Супруга моя, княгиня Татьяна Дмитриевна.

Архип в восторге хлопнул себя по бокам.

– Да ну?! И давно ли, ваше сиятельство? А говорил я вам тогда, что до свадьбы непременно заживет?.. Только чего ж вы стоите-то? – он засуетился, принимая у князя сброшенную бурку. – Как прикажете – самовар али ужин? Замерзли, чай, натопить пожарче? Матрена! Матрена, иди сюда, чертова баба! Обиходь их сиятельство княгинюшку, непростые же гости!.. Я сей же час Степан Игнатьича и ваших до мастера отправил, но, чай, за четверть часа оглобли не починят, так уж сделайте милость…

Явилась красивая, чернобровая и грудастая Матрена, беспрестанно кланяясь, принялась распутывать на Татьяне шаль, накрученную поверх капора. Устинье, едва протиснувшейся в двери во всех платках и тулупах, кивнула на печку.

– Иди-тко, бедняга, посогрейся, я ужо барыне твоей помогу. Устали, небось, ехачи-то, ваше сиятельство?

Татьяна высвободила руки из салопа, закутала горло шалью, расправила ленты капора на плечах. Усталой она себя не чувствовала, но с радостью избавилась бы хоть на время от чужого внимания. Непривычность нового обращения совсем разбередила ей нервы.

– Э, нет, – с сомнением сказала Матрена, озирая ее дорожное платье шерстяного сукна. – Холодно здеся вам будет, вы вона какая худенькая…

– Так накорми ты, баба, дорогие же гости, – гаркнул на нее смотритель.

– Счас, счас, – засуетилась Матрена, побежала за перегородку. По дороге ткнула в бок Устинью. – Хоть кофту какую барыне принеси, ворона! Сама-то в трех телогрейках!

Устинья охнула, заполошно выскочила за двери, набрасывая тулуп.

Татьяна опустилась на лавку, кутаясь в шаль – в избе и правда было прохладно – прислушалась к разговору.

– Да ты как в живых остался, черт патлатый? – весело спрашивал смотрителя князь, снова грея ладони на печке. – Я тебя искал-искал…

– Известно дело – как. Оттяпал дохтур мне ногу повыше колена – тако и остался в тоей Австрии на милость населения, еле до родной земли добрался.

– Что ж ты мне не написал? Ты же грамотный!

– И, ваше сиятельство! – отмахнулся станционный смотритель, уже почти успокоившись и вновь обретая ухарский вид. – Каков бы я русский солдат был, ежели бы сам не управился?.. Да и куды вам писать было – неведомо, чай, генералов по солдатским лазаретам не держат.

Татьяна вздрогнула, пристально посмотрела на мужа. Выходит, он был ранен?..

Матрена бегала туда-сюда, собирая на стол. Рождественский пост был давно кончен, Великий еще не скоро – по избе распространился сочный запах тушеного мяса. Татьяна вдруг почувствовала, что ужасно соскучилась по деревне.

Смотритель пихнул Матрену в бок.

– Водки неси, баба. И соленых рыжиков подцепи там по дороге!

Матрена засомневалась.

– Я, чай, ее сиятельству, может, вина согреть? Или сбитеньку горячего, только вот с самовара?..

Сбитнем Таню с Оленькой когда-то поила няня, когда на Крещение они прибегали из бани испуганные и озябшие… Татьяна невольно улыбнулась. Расправляя юбки, она успела заметить, что князь по-деревенски обстоятельно перекрестился на темный образ в углу за ее спиной и взялся за ложку.

Готовила Матрена вкусно – барашек с кашей, рубленая вареная свекла с солеными огурцами, залитая квасом, грибы и картошка, запеченные в сметане. Сбитень оказался сладким и таким горячим, что Татьяна чуть не обожгла губы.

Князь наклонился к ней.

– Вкусно, Танечка? Простите, что такая еда, но…

– Я люблю, – честно ответила Татьяна. Хотела сказать, что хорошо бы еще к чаю варенья, но тут князь дотронулся до ее локтя, и она, вздрогнув, умолкла, проклиная свой страх и неумение с ним справиться. Он не заметил – уже хрустел соленым рыжиком, нахваливая стряпню Матрены. Татьяна отодвинула тарелку.

– Накушались, ваше сиятельство?.. – тотчас спросила ее хозяйка, сцепив руки на животе, и поглядывая с беспокойством. – Чаевничать в полчаса можно, сейчас второй самовар растеплила. Может, вам покамест отдохнуть пройти? У нас господа обычно здесь ночуют, но на чердаке тоже комнатка есть, там и прилечь, а то вы бледная чего-то…

– Прилягте, Танечка, нам ведь в ночь ехать, – вдруг согласился князь, повернувшись и с тревогой вглядываясь в ее лицо.

– Я враз постелю, – обрадовалась Матрена и убежала.

Татьяна поднималась по скрипучей лестнице, позабыв про усталость. Душное ожидание, тревожные мысли – все можно было оставить внизу, с князем. Лучше чердак, чем заботливое внимание и неожиданные прикосновения, от которых она, слава Богу, ни разу не отдернулась.

Наверху оказалось еще холоднее, и даже огонек свечи казался заледеневшим. Не раздеваясь, благо, удобный крой дорожного платья позволял не бояться за шерстяное сукно, Татьяна присела на чистую простынь, которой Матрена застелила перину, брошенную поверх мешков то ли с овсом, то ли с сечкой. С потолочных балок свешивались пучки сушеных трав и низки грибов.

– Ой, барышня, чисто ведьма эта Матрена, – передернув спиной, заметила Устинья, стаскивая с Татьяны сапожки и ставя в сторону. – Может, мне с вами остаться, страшно-то как…

Но Татьяна, очарованная запахом трав и тенями в низких углах, только подняла руки, чтобы вынуть шпильки из волос. Устя раскрыла несессер с зеркальцем, в котором смутно отразилась свечка, и Татьяне стало совсем хорошо. Пусть временное, но бегство от законного мужа успокоило душу.

– Ступай, Устя. Поешь. И свечу забирай.

Она знала, что здесь без света станет таинственно-серо и непонятно, но, по сравнению с ее сегодняшними страхами, это совсем не пугало. Что за беда, если вылезет из угла какой-нибудь мохнатый и пыльный клубочек с выпученными глазами и острыми зубками?..

Пока она переплетала косу, Устинья покорно стояла на коленях рядом, держа в подоле гребень и шпильки. Татьяна легла, глядя вверх и невольно улыбаясь.

– Ступай, Устя.

– Слушаюсь, – встревоженно сказала девка и, укрывая Татьяну одеялом, поцеловала ее руку. – Спите с Богом, моя ласточка.

Татьяна думала, что не уснет ни в коем случае, хотела повернуться, чтобы смотреть в зеркало, но стоило ее голове коснуться подушки, набитой чем-то пахучим и сладким, как мир вдруг качнулся и пропал, заливаясь темнотой.

***

Дворовые князя остались починять возок, а денщик возвратился с ямщиками на станцию. Когда они со смотрителем закончили ломать друг другу ребра в объятиях, Степан Игнатьич пресерьезно посмотрел на улыбавшегося генерала.

– Сталбыть, тройки все в разгоне, ваше сиятельство.

– Я знаю, – спокойно ответил князь, безмятежно пуская колечки дыма. – В Вышнем Волочке лошадей сменим, наши ведь сейчас отдыхают.

Денщик только крякнул в ответ.

– Не запоздать бы…

– Не опоздаем, – утешил его князь, вынимая из кармана часы, как раз отзвеневшие очередной час, и выразительно поглядывая на ямщиков, что внизу стола уплетали серые щи. Ямщики виновато закивали, склоняясь дружно над горшком и догадываясь, что если из-за поломки возка их высокопревосходительству придется задержаться, денег на водку им точно не видать.

Устинья давно дремала, привалившись к печке, круглощекое лицо ее было серым от усталости.

– Сморилась девка, – вздохнул денщик, в свою очередь перекрестился на образ и сел за стол, вытаскивая из-за голенища ложку по солдатской привычке. С легким упреком взглянул на князя: – А уж как же княгинюшка притомиться должна!

– Девку не будить, пусть отдыхает, – кивнул князь на Устинью, поднимаясь и бросая денщику недокуренную трубку. – Княгиню Татьяну Дмитриевну я сам проведаю.

Матрена услужливо подала ему зажженную свечу. Добравшись до всхода, князь вновь посмотрел на часы, но тотчас защелкнул крышку, тяжело вздохнул и поднялся на чердак.

Татьяна спала. Спала крепко и сладко, вытянувшись и скрестив руки на груди под одеялом. Тугая темная коса, расстелившись по подушке, сбивала набок край окутавшей голову шали. Князь торопливо загородил свечу ладонью, не желая нечаянно потревожить. Пушистые сомкнутые ресницы отбрасывали тень на бледные щеки, чуть тронутые сонным румянцем, на приоткрытых губах играла безмятежная ангельская улыбка.

Князь отставил свечу в угол, чтобы свет не бил в лицо спящей. Осторожно присел рядом с Татьяной, скрестив ноги, устало потянулся, закинув руки за голову. Потом с досадой потер глаза и щеку, покрытую свежей щетиной – теперь была возможность побриться, но ему было слишком зябко и слишком не хотелось вставать...

Татьяна глубоко вздохнула, пошевелилась, поворачивая голову набок. За весь этот долгий и утомительный день она ни словом не пожаловалась, не выразила даже тени неудовольствия, не создала никому ни малейшего неудобства. А теперь еще и спала на стылом чердаке почтовой станции, на убогой крестьянской постели, со смирением, достойным королевы в изгнании…

Тыльной стороной ладони князь осторожно коснулся ее горячей щеки. Татьяна вздрогнула, открывая глаза, повернулась – непонимающе, облизнула пересохшие губы за миг до того, как он поймал их поцелуем – да уже не так, как в церкви, прилично и скромно… Она пискнула спросонок, дернулась, запуталась в одеяле. Князь выпустил ее мгновенно, заметив нескрываемый ужас, и она тут же отчаянно покраснела.

– Простите, я…

– Это вы меня простите, – мягко сказал он, осторожно помогая ей освободиться от складок одеяла. – Не думал, что вы так испугаетесь.

– Н-нет, я…

– Тише, душа моя, не надо так волноваться.

Татьяна, еще не совсем придя в себя от неожиданного пробуждения, рывком поднялась на локте. Щеки у нее горели, несмотря на хлынувший холод.

– Я не должна была…

– Душа моя, вы и вовсе ничего не должны, – ласково ответил князь, поцеловав ей руку и вновь набросив на нее одеяло. – Прилягте еще.

– Но ведь нам пора ехать?

Князь покачал головой в ответ.

– Ваша девушка от этой дороги готова спать стоя, как лошадь, так что я пошел проведать вас сам. Догадывался, конечно, что вы утомлены сверх всякой меры, но меньше всего ждал увидеть, как вы преспокойно спите здесь, будто так и надо. Но раз уж я все-таки разбудил– может быть, вам что-нибудь нужно?

Он увидел, что Татьяна виновато сглотнула – по нежному горлу прокатился клубочек.

– Нет, ваше сиятельство…

Она уже почти успокоилась – князь улыбался мирно и весело, губами, глазами и всем лицом, но вдруг взгляд его неожиданно потяжелел, наливаясь чем-то непривычным и немного страшным, как будто домашний кот внезапно превратился в тигра. Татьяна сморгнула – видение исчезло.

– Ну, не буду вас больше тревожить, – он похлопал ее по плечу поверх одеяла. – Отдыхайте.

– А вы? – быстро спросила Татьяна, уже сгорая от смущения. – Вам найдется, где отдохнуть?

Он пожал плечами, невольно любуясь ее взволнованным личиком.

– Я привык много дней проводить в дороге. Еще раз прошу прощения.

– Но это я виновата, – выпалила вдруг Татьяна, и глаза у нее стали совсем отчаянными. – Подождите! Ведь я ваша жена, и…

Он с трудом подавил смешок, снова положил руку на одеяло, укладывая ее обратно на подушку.

– Господь с вами, Танечка, здесь страшно холодно.

Она его толком не поняла, только почувствовала, что в его словах был какой-то иной, неприличный смысл. Вспыхнула до слез и закусила губу, досадуя на себя, отвернулась. Скосилась осторожно сквозь ресницы – князь улыбался весело, будто отменно пошутил над ней. Потом наклонился, коснулся губами ее щеки – привычной лаской, которую она переносила спокойно.

– Добрых снов, сударыня.

Татьяна выпростала руку, отчего холод мгновенно пробрал до костей, но окатившая волна признательности вылилась в слова, растворила стеснение. Она даже расхрабрилась взять мужа за рукав.

– Князь, к чему церемонии? Я отдохнула, вы – нет, куда же вы пойдете – вниз на лавку? Уверена, вам доводилось ночевать во много худших условиях, но я не могу позволить вам уйти сейчас.

– Всякое бывало, Танечка, но все же…

– Все же я прошу вас остать…

Договорить она не успела. Князь, наклонившись, припал к ее рту поцелуем. Губы были мягкими и теплыми, телу стало жарко и стыдно. Бессовестные цветы на стропилах пахли лугом и татьяниными мечтами, а от подушки несло сладостью позднего лета.

– Ах, – выдохнула Татьяна, вспомнив название злосчастной станции, совершенно не располагающее к романтике. И тут же почувствовала, как мужское тело прижалось к ней, а руки обхватили под грудью сквозь одеяло.

– Вы, душа моя, спасаете меня от много большего, чем холод, – раздалось у нее над ухом.

Щеки горели от смущения, дыхание прерывалось, душа негодовала: поцелуи князя, первые настоящие поцелуи в жизни Татьяны, на чердаке почтовой станции, на постели из мешков, оказались неожиданно волнительными, и она не могла бы скрыть от себя, что приятными. Он ласкал ее губы поочередно, сжимал крепкими ладонями тело так, что голова закружилась. Но стоило ей шевельнуться, как князь тотчас выпустил ее и оперся на локти возле ее плеч, придавив край одеяла.

– Что, Танечка?.. Так мне остаться?

Невольно посмеиваясь, он рассматривал ее в неверном свете свечи. Щеки рдели темным румянцем, припухшие губы жалобно кривились. Князь тряхнул головой, отгоняя размышления, обижена она или боится – на чердаке и впрямь было очень холодно.

– Вы меня дразните, – пробормотала Татьяна, продолжая отчаянно жмурить глаза, чтобы не видеть лица князя.

– Не совсем, душа моя, – с внезапной серьезностью ответил он и шевельнулся, вытягиваясь рядом с ней на боку.

Плотные мешки с крупой, почти не заметившие веса Татьяны, ощутимо промялись под тяжестью мужского тела. Татьяна притихла, затаив дыхание. Князь бросил в изголовье часы, обхватил рукой подушку под ее головой, подгреб к себе, сдвинул пальцами в сторону шаль с ее горла и поцеловал – крепко и жарко – под самым ухом. Она совсем замерла, тревожно втягивая воздух и ожидая продолжения.

Осторожно приоткрыла глаз. Потом другой. Дыхание лежащего рядом мужчины было глубоким и ровным.

Он уснул! Уснул мгновенно, словно задули свечу! Татьяна пошевелилась, но князь, не просыпаясь, еще теснее прижал ее к себе. Накатило тепло, спокойствие и печаль, что все закончилось не начавшись. В углу шуршала мышь, сквозняк шевелил низки грибов и сухие цветы, колебал свечное пламя, качая черные и серые тени. Понемногу Татьяна и сама провалилась в дремоту, но в ее сне ее попеременно целовали то Акинин, то князь, и она просыпалась сердитая на себя и снова засыпала.

Ей показалось, что прошла вечность, пока внизу с грохотом уронили что-то тяжелое, и почти сразу тихонько звякнул, отбивая часы, карманный генеральский хронометр. Князь проснулся мгновенно, дотянулся до «брегета», открыл. Сел, растирая ладонью лицо, и неловко повел плечами, будто разминал затекший бок.

– Пора вставать? – робко пискнула Татьяна, не зная, какого ответа ей хочется больше.

– Пора, душа моя, – согласился князь. – И если они еще не починили оглоблю, я их самих запрягу!

Татьяна совсем оробела, но он ласково погладил ее по плечу поверх одеяла.

– Простите, Танечка. Здесь все-таки слишком холодно, а мы уже и так задержались…

Краснея и глядя в стол, Татьяна пила внизу чай. Матрена не показывалась – давно ушла отдыхать. Смотритель Архип заверил, что лошадей вот-вот заложат, подал самовар и увел князя за перегородку – умыться и привести себя в порядок. Устинья, укладывая хозяйке растрепанную косу, то и дело зевала и крестила рот щеткой.

Князь вернулся выбритый, помолодевший и свежий, будто после долгого отдыха. Стоя выпил чашку чая, подмигнул Татьяне и, не надевая перчаток, протянул руку Архипу.

– Ну что, бывай, братец, спасибо этому дому.

Смотритель остолбенел.

– Это что ж, ваше сиятельство… Вы… Мне… Не смею…

– Бог мой! – генерал рассмеялся. – Полверсты на себе тащить и ругать по матери, значит, смел, а тут не смеешь?

– А что ж вам было отвечать, ваше сиятельство, – растерянно забормотал солдат, благоговейно стиснув обеими лапищами протянутую ладонь, – когда вы только и просили, что вас оставить и самому спасаться?

– Тебе крест-то дали? Мне не до наградных списков тогда было, сам понимаешь, а потом никто и сказать не мог про давнее дело.

– Так точно, не извольте беспокоиться!..

– Ну, я рад, – ласково сказал ему князь. – Выходите, Танечка, я пока лошадей посмотрю.

Завязывая под подбородком шелковые мантоньерки капора, Татьяна осторожно спросила смотрителя, о чем они говорили с князем.

– А! Брали батарею, да чиненкой так приголубило, что живых сам-треть осталось, – охотно поведал ей Архип. – А санитары, чай, в атаку не ходят.

Вошедший за вещами в избу денщик смерил его недобрым взглядом.

– Ты еще про картечь, сталбыть, ее сиятельству помяни, башка твоя деревянная. Нешто можно такое рассказывать?..

На дворе в черном небе искрились морозные звезды, отдохнувшие тройки топтались по хрусткому снегу. Ямщик подал князю тлеющий трут – прикурить, сам, ругаясь от холода, заторопился натянуть толстенные рукавицы и полез на облучок. В недалеком Выдропужске надрывались первые петухи.

Глава IV. Дом в Петербурге

Вышний Волочек Татьяна проспала, убаюканная ровным бегом возка по накатанному тракту, и очнулась уже на позднем рассвете. Голова ее лежала на плече мужа, ноги покрывал край бурки, телу было тепло и уютно. Князь не то дремал, не то спал по-настоящему, будить его после бессонной ночи не хотелось, а пришлось бы, чтобы взять книгу или посмотреть в окно.

Оставалось единственное занятие, и Татьяна, как и накануне, разглядывала профиль князя — теперь снизу вверх. Гладко выбритый подбородок, твердо сомкнутые губы, бакенбарды, слегка приглаженные волосы. Впервые заметила, что ресницы у него густые, длинные и загнутые на зависть девушкам, а в уголках глаз — сетка смешливых дружелюбных морщинок…

Татьяна невольно вздохнула поглубже, уже привычно ощутила слабый запах кельнской воды и куда более крепкий — табака, а щека ее потерлась о хорошее шерстяное сукно мундира. Как ни странно, венчаный муж пугал ее уже куда меньше, и жизнь, казавшаяся черной и страшной еще вчера утром, сегодня выглядела если не привлекательной, то хотя бы сносной штукой. В конце концов, все женщины выходят замуж и далеко не всегда по любви, взять хотя бы матушку. Вспомнилась Ольга, которой в итоге повезло в делах амурных, но на ум тотчас же пришел ее несчастный первый жених. Как живой встал перед глазами, улыбчивый, светлый, поэтичный… Мертвый. Убитый на глупейшей дуэли. Забытый той, ради которой пошел на смерть. Да полно, умеет ли Ольга любить? Разве юному поэту повезло?

Татьяна осторожно пошевелилась, еще внимательнее разглядывая мужа. С чего она решила, что князь женился на ней по любви? Может быть, для него их брак — тоже необходимость, потворство общественному мнению? Может быть, в супруге он ищет только верного товарища, помощницу в делах и обязанностях?..

Ей стало холодно даже под теплой буркой в крепких объятиях. Сколько душ, говаривала тетушка княжна, составляет его имение? Уж точно намного больше, чем скромное хозяйство Лариных. А еще дом в Петербурге, а еще… И ей, Татьяне, со всем этим справляться! Князь — человек государственный, а теперь займет ответственную должность. Разумеется ему нужен кто-то, кто станет вести хозяйство, на которое у него времени будет не хватать. Может быть, и он хранит в сердце какую-то тайну, может быть, и он когда-то писал когда-то любовные письма, сбивчивые и нелепые, а теперь вот по одной обязанности выбрал в жены ее, Татьяну?

Она еще раз посмотрела снизу вверх на добродушное, приветливое лицо мужа и невольно усомнилась в последнем своем размышлении. Он — и любовь?.. Да полно, не может быть! Значит — просто искал хозяйку. По-деревенски, по-крестьянски, точно так же как крестился на образа или хрустко жевал соленые рыжики. С болью в сердце Татьяна вспомнила няню — о, теперь она ее хорошо понимала! Но ведь няня, кажется, была искренне привязана к мужу?.. А разве ночное происшествие было ей самой неприятно?

Татьяна вздохнула и потерлась щекой о сукно мундира. Он добр и заботлив к дворовым, сдержан с прислугой, а солдаты его, судя по всему, обожают. Куда хуже пришлось бы ей, если бы на ней женился мужчина, страстно в нее влюбленный… На короткий миг ей припомнился странный темный взгляд князя — там, ночью, на чердаке, но ведь ей, должно быть, приснилось? В памяти тотчас всплыли все те жестокие слова отповеди, произнесенной Акининым в ответ на ее письмо. Как тогда, кровь прилила к голове, загрохотала в ушах. Полно, да можно ли ее вообще полюбить?

Впереди раздался какой-то шум, возок замедлил движение, остановился.

— Ваше высокопревосходительство! Фельдъегерь из Петербурга!

Князь проснулся мгновенно — Татьяна уже угадала эту его военную привычку. Коснувшись губами ее лба, со вздохом нашарил шляпу, расправил, распахнул дверцу.

Бравый курьер в форме фельдъегерского корпуса спрыгнул со взмыленного коня, четко вскинул два пальца к киверу.

— От их величеств вам, ваше высокопревосходительство господин генерал от инфантерии!

Генерал в ответ коротко коснулся шляпы, взял поданный с поклоном конверт.

— Вас в Питербурхе так скоро не ждали, — с простодушным изумлением заметил солдат, продолжая стоять навытяжку и удерживая храпящего коня. — Сказывали, вы с супругой приедете.

— Бог мой, уже и там… — фыркнул князь и вскрыл письмо. Пробежал наискосок, краем глаза. — Благодарю за службу, братец, ответа не требуется. Доложи там, что я завтра же буду на приеме у государя.

— Слушаюсь, ваше высокопревосходительство! — браво отрубил фельдъегерь и вдруг встретился глазами с Татьяной и забормотал, разглядывая ее с жадным любопытством: — Ох… Прошу прощения за беспокойство… А говорили — из деревни красавица!..

Лица генерала Татьяна не видела, но враз почувствовала, что краска волной заливает щеки.

— Что б ты понимал в красоте, обормот, — насмешливо бросил в ответ князь, и она закрыла глаза, преисполнившись самой пылкой благодарности к мужу и одновременно гадая, насколько выглядит лохматой и заспанной… Когда открыла их снова, фельдъегерь уже разворачивал лошадь, а князь протягивал ей одно из писем.

— Вот, Танечка, прочтите, здесь и вам привет от государыни. Ее величество Мария Федоровна ждет нас у себя в любое время и будет ужасно сердиться, ежели мы промедлим.

Татьяна робко приняла письмо. Изящно-бисерный женский почерк, отличный французский, море ласковых слов в адрес князя — и только в самом конце показавшееся ей ужасно равнодушным упоминание, что вдовствующая государыня желает видеть как можно скорее «его с очаровательной супругой»…

За дорогу до Великого Новгорода Татьяна еще больше укрепилась во мнении, что князь женился на ней лишь для того, чтобы иметь жену не из знакомого ему высшего общества. Стоя рядом на берегу замерзшего Ильменя, жмурилась от резкого ветра, пока муж с удовольствием курил, рассказывая ей, как выглядит этот бескрайний простор летом, под синим небом. Вот теперь ее дело, ее место рядом с ним на дорогах или в столице, в стенах дома…

— Ваше сиятельство, — осторожно спросила она, — у вас большая библиотека?

— У меня имя есть, Танечка, — мягко заметил он ей, поднимая руку и гладя ее щеку тонкой лайкой.

— Простите, — нервно поправилась Татьяна. — Михаил Александрович…

— Увидите, душа моя, сами скажете, насколько она велика. Боюсь только, что увидите завтра — дома мы будем, Бог даст, только заполночь.

Татьяна вспомнила бесконечную дорогу до Москвы от деревни и в очередной раз поразилась скорости, с которой они теперь путешествуют. Вторично она поразилась уже ночью, когда, сменив лошадей на последней станции, они миновали заставы Петербурга, и тройки, полной рысью пролетев по темным заснеженным улицам, круто остановились у огромного дома, колонны которого озаряли факелы в руках собравшейся толпы людей.

Опираясь на руку князя, она выбралась из возка под оглушительные вопли встречающих и испуганно оглядела великолепный фасад.

— С возвращением, ваше сиятельство!

— Здравия желаем, ваше высокопревосходительство!

— С приездом, княгинюшка!..

Она пискнула, когда муж подхватил ее на руки, не удержалась — спрятала голову у него на плече. Ненадолго… В ярко освещенном холле, под звон разлетевшихся тарелок, он поставил ее на ноги и крепко взял за подбородок, заставляя поднять лицо к своему.

— Добро пожаловать домой, княгиня Татьяна Дмитриевна.

Среди гомонящей толпы он притянул ее ближе, прильнул теплыми губами к ее губам, прижимая к себе и заставляя подниматься на цыпочки. Вновь прервалось дыхание и заалели щеки, от смущения хотелось провалиться сквозь землю — так долго и обстоятельно супруг целовал ее. Когда выпустил, Татьяне пришлось схватиться за его плечи, чтобы устоять на ногах.

Низенькая необъятная старушка в крахмальном чепце утирала слезы передником. Высокомерный даже с виду дворецкий в расшитой ливрее протягивал поднос с двумя бокалами шампанского. Тонкое стекло скользило в суконных перчатках — Татьяна едва не уронила бокал, но князь поднял свой, и она скрепилась, пытаясь понять, что же он говорит. Осторожно втянула пузыристое холодное вино, чувствуя, что вот-вот упадет, и вслед за мужем неловко бросила бокал на мраморные плиты пола.

— На счастье! — заорали вокруг. — Ура! — и гурьбой полезли целовать им руки.

Татьяна совсем растерялась и только старалась улыбаться как можно приветливее, пока перед ней сменялись незнакомые лица и звучали новые имена. Запомнила сразу только старушку — бабу Грипу, которая растолкала всех, ухватила толстыми ручками князя за воротник шинели, заставляя нагнуться, и вдруг звонко чмокнула в обе щеки, а потом, подбоченившись, повернулась к Татьяне.

— А покажись, княгинюшка! Ой, бледна, смерть моя! Ты чего это, барин, последний ум на радостях потерял — заморил совсем нашу ласточку? — она отпихнула князя, подхватила Татьяну под руку. — И не ели, небось, ничего!..

— Оставь, баба Грипа, — беззлобно, но твердо сказал ей князь, и она тотчас, покривившись, отступила на шаг.

Татьяна подняла глаза и на темной высокой беломраморной лестнице вдруг увидела крохотную детскую фигурку в огромной шали. На вид девочке было лет семь-восемь, черноголовая и худенькая, она стояла босиком на ковре и отчаянно смотрела на Татьяну огромными, недетски печальными глазами.

— Бог мой, Мари! — вскрикнул князь, раскрывая объятия. — Ну, беги же сюда, мое солнышко!

Девочка вздрогнула, ветром слетела с лестницы и прыгнула ему на шею, как обезьянка, вцепившись руками и ногами.

— Выросла-то как, — говорил князь, разглаживая перчаткой взлохмаченные кудряшки и прижимая ребенка к себе. — И чего не спишь, неужели скучала?

Девочка кивала и пряталась за его плечом, дико посматривая на изумленную Татьяну.

Князь опустился с ней на пол, усадив на колено. Подоткнул шаль вокруг ребенка, поднял взгляд на Татьяну и улыбнулся.

— Простите, я не предупредил вас. Маришка, моя воспитанница, французская сиротка. Седьмой год как живет в моем доме, а виделись, может быть, от силы полгода… Вон, баба Грипа нянчится да месье д’Аллейр. Ну, теперь-то иначе будет, ведь правда, Мариша, раз я приехал? Познакомься, жена моя, княгиня Татьяна Дмитриевна.

Девочка очень серьезно посмотрела Татьяне в глаза и медленно протянула худенькую лапку в шелковом рукавчике сорочки. Пальцы у нее ощутимо дрожали, и она робко чмокнула воздух выше руки Татьяны, которая только надеялась, что ее собственная ладонь дрожит хотя бы чуточку меньше. Надо было бы, наверное, поцеловать девочку тоже, но она не успела, потому что князь встал, подхватив Мари на руки, и сунул ее бабе Грипе.

— Ну, ступай, ступай спать. Все завтра будет — и подарки, и рассказы…

Девочка пискнула, вцепилась в его шинель, не желая выпускать.

— Полно, Мари, до завтра, — сказал он чуть строже, поцеловал девочку в бледную щеку и перекрестил. — Ступай спать с Богом.

— Глашка, забери дите, — прошипела баба Грипа. — Мне княгинюшку надо обиходить.

— Я вам потом расскажу про Мари, — виновато шепнул Татьяне князь. — Честное слово — я совсем забыл, до того привык!..

— Что вы, ваше сиятельство, — неожиданно для самой себя возразила Татьяна. — Вовсе не за что извиняться, я очень рада!

И почувствовала, что сказала чистую правду — большеглазая худенькая сиротка, одинокая в этом огромном доме, показалась ей странно родным и единственно близким существом…

— Ванну, ужин и спать, — распорядился князь, пожимая Татьяне руку. — Мы почти двое суток в дороге. Все остальное завтра.

Как сомнамбула, она поднялась по лестнице, ведомая под руку толстой старушкой и какими-то девками в крахмальных ситцевых платьях. На втором этаже свечей было меньше, и Татьяна почувствовала, что засыпает прямо на ходу, но тут перед ней с поклоном распахнули двери роскошной спальни, и она замерла на пороге, зная, что глаза у нее предательски округлились.

— Пойдемте, княгинюшка, ишь, устала как, золото наше, на ногах не стоит, — приговаривала баба Грипа, втащив ее в комнату и торопясь развязать ленты капора.

Неожиданно появилась Устинья, во всех своих платках и тулупах, распихала горничных, втащила в комнату саквояж.

— Это кто еще будет, княгинюшка? — сварливо осведомилась баба Грипа.

— Устинья, — объяснила Татьяна, протянув с беспомощной благодарностью руки к своей дворовой девке, про которую успела уже начисто позабыть.

— Ишь, прыткая, — уважительно заметила старушка, покрутив пальцами у упитанного живота. — Ну, сымай свои одежонки да подай княгинюшке переодеться на ночь. Глашка! Глашка, стерва, ты полотенца согрела?..

Пока толстые пальчики старухи промывали ей волосы, Татьяна едва не уснула в ванне, но встала, чувствуя себя хоть немного освеженной и готовой смотреть по сторонам. Устинья, шипя на всех, закутала ее в теплые полотенца, отвела к широкой постели с атласным одеялом, помогла натянуть сорочку и завязала сверху поясок пеньюара.

Ярко освещенный астральной лампой стол в комнате был накрыт на двоих, но Татьяна от усталости почти не обратила внимания, только помотала головой, не желая ничего есть.

— Чашку чая, ваше сиятельство, с дороги. И пару оладушков, — непреклонно сказала ей баба Грипа.

— С вареньем, барышня, как вы любите, — поддержала ее озабоченно Устинья, расчесывая Татьяне спутанные мокрые волосы.

— И сливочек! — не осталась в долгу неугомонная бабка. — И сахару! Ишшо б его сиятельство тоже накормить, да чтоб кофе не пил… Глашка! Глашка, ступай, проследи!

Татьяна невольно улыбнулась, наконец отыскав глазами несчастную Глашку — веснушчатую, рыжую и такую белокожую, что ее светлое платье казалось чуть ли не ярким.

— Не пойду, — заупрямилась Глашка. — Пущай Игнатьич следит, его сиятельство меня сроду прогонит!

— Этот проследит, кривая его рожа, — проворчала баба Грипа и задумчиво покрутила толстыми пальцами. — Ладно, уж сама схожу. Эй, как тебя там, девка? А, Устинья! Пригляди, чтоб барыня поела хорошенько!

Почти не ощущая вкуса пышной оладьи, Татьяна сонно подумала, что завтра надо перезнакомиться со всеми слугами и всеми комнатами, и чем раньше она все это запомнит, тем лучше, но сегодня она так устала, что даже пищу пережевывала с трудом. В чашке остался последний глоток чаю, Устинья почти доплела косу, и Татьяна уже мысленно мечтала рухнуть на подушку, когда дверь открылась, и в сопровождении возмущенно бубнившей бабы Грипы и невозмутимого дворецкого вошел князь. В халате, с каплями воды на приглаженных гребнем волосах, и куда более спокойный, чем доводилось видеть Татьяне за все прошедшие дни.

Она тотчас проснулась и едва не выронила чашку. Князь говорил по-французски с дворецким о каких-то хозяйственных подробностях, но у Татьяны так путались мысли, что она решительно не могла уловить, о чем шла речь. Баба Грипа ревниво нахмурилась, глядя на француза, потом махнула рукой.

— Вот же, провались эти лягушатники. Вы уж, ангел-княгинюшка, не обращайте внимания. Извольте…

Татьяна поднялась, радуясь, что на нее не смотрят.

Глашка раскрыла для нее постель, Устинья, ревниво зыркнув на других, помогла развязать тонкий шелковый поясок, который дрожащие руки Татьяны намертво затянули.

— Ой, барышня, ручки-то ледяные!

— Это с устатку, — уверенно сказала баба Грипа, отпихивая Устинью. — Вот поспит ее сиятельство — и все как рукой снимет. Два дня в дороге — куда годится? Да ложитесь, ложитесь, княгинюшка, я вот свечки-то потушу, а энтому лягушатнику тут и вовсе делать нечего. У, шаромыжник! — из-за занавесей кровати она погрозила французу пухлым кулачком, потом заботливо подоткнула Татьяне одеяло и перекрестила. — Добрых снов, ваше сиятельство, почивайте с Богом.

Татьяна лежала, закрыв глаза и жалея, что не может сунуть голову в подушки, чтобы не слышать даже голоса мужа. Почти сразу запахло восковым дымом и стало гораздо темнее — кто-то заботливо задул в комнате все свечи. Потом слуги, выходя, унесли и лампу…

***

Дом, всполошенный приездом господ, понемногу затихал. Перемывая посуду, сонные кухонные девки судачили с Глашкой о новой хозяйке. Огрызаясь на них, Устинья рядом яростно отпаривала чугунным утюгом помявшееся в сундуке платье. В третьем этаже баба Грипа сидела у кровати маленькой Мари, покачивалась, роняя голову, и мурлыкала русскую жалостливую колыбельную. Денщик Степан Игнатьич обошел дом с прихваченным генеральским хронометром, подводя часы и проверяя печные вьюшки. Насвистывая, вернулся к дверям княжеской спальни, и долго стоял, озадаченно почесывая затылок и вертя в руках несчастный «брегет». Потом плюнул, махнул рукой и убрался на конюшню выпить водки и обсудить новую службу своего генерала, а заодно и зуботычину, которую заслужил, утащив часы и не сообразив, что вернуть их посреди ночи больше не удастся…

— Танечка, отчего вам не спится? — спросил в темноте князь, опираясь на локоть и вглядываясь в белое лицо на подушке в ореоле рассыпанной косы. — Неужели так сильно устали?

Она мотнула головой, изо всех сил прикусив губу.

— Дайте руку, — вдруг приказал он и крепко взял запястье, нащупывая пульс. — Вам все еще холодно?

— Н-нет… — с трудом выдавила Татьяна.

— Озноб — это переутомление. Может, разбудить доктора?

— Нет, что вы! — вскинулась она, распахнув глаза от неожиданности. — Не надо, умоляю…

Князь фыркнул и уложил ее руку вновь поверх одеяла, согревая ледяные пальцы в своей ладони.

— Могу вместо капель разве коньяку предложить — поверьте, при бессоннице от утомления помогает прекрасно. Но неужели вы так сильно устали? — она молчала, и он, немного подумав, спросил еще, чуть понизив голос: — Или вы боитесь, душа моя?

Татьяна тихонько всхлипнула и отвернулась, пряча слезы.

— Простите меня…

В ответ он подвинулся ближе, заботливо оставляя между ними одеяло, и обнял подушку под головой Татьяны.

— Позвольте напомнить, душа моя, что прошлую ночь вы тоже провели со мной наедине и не боялись.

— Боялась! — выпалила Татьяна, тут же осеклась и захихикала, представляя, как глупо выглядит ее припадок внезапной честности. Смех прозвучал нервно, но князь возразил с веселой подначкой:

— И все-таки вы спали.

Сгреб Татьяну вместе с подушкой себе под бок, коснулся ладонью ее щеки.

— Вот и спите, душа моя. Я был уверен, что вы уснете раньше, чем донесете голову до подушки, а вы…

Она притихла и некоторое время лежала мирно, будто задремала. Потом неловко шевельнула плечом, вздохнула прерывисто. Князь поднес ее ладонь к губам — в лунном свете тень пышных ресниц затрепетала на бледных щеках, пальцы в его руке дрогнули. Он развернул к себе притворщицу, провел рукой по ее высокому, чистому лбу.

— Татьяна Дмитриевна, — позвал негромко. — Вы ведь не ждали, что я буду класть между нами обнаженный меч?

Татьяна совсем затихла, из-под приоткрытых век глаза блестели чернотой, как у пойманного зайчонка. Темная толстая коса в полумраке выделялась на подушке, будто корона. Князь легким движением намотал ее на ладонь, внимательно наблюдая, как медленно опускаются дрожащие ресницы. Вздохнул, спросил прямо:

— Что, правду говорят, будто ожидание смерти хуже смерти?

Меланхоличность и отрешенность Татьяны как рукой сняло — напряглась, чувствуя подвох, и ответила с осторожностью:

— Но, ваше сиятельство, я ведь не знаю…

Князь оторопел на миг, потом фыркнул, качая головой.

— Бог мой, не ждал такой откровенности!

Осознав сказанное, Татьяна залилась краской до корней волос — опыта салонной двусмысленной болтовни у нее тоже не было. В темноте она лица мужа не видела, но была уверена, что он улыбался. Потом легко потянул косу, запрокинув ей голову.

— Танечка, душа моя, да тут и знать нечего… Я вам точно скажу, что хуже.

Она жалобно улыбнулась, призывая на помощь все свое терпение. Губы пересохли и горели — поцелуй князя она встретила почти благодарно. Он ласкал ее рот, то касаясь уголков языком, то легонько задерживаясь на нижней губке, выпустил косу, зарылся пальцами в густые волосы Татьяны, поглаживая узкий затылок и длинную шею, покрытую ледяной испариной. Дал секунду для вдоха и снова прижался ко рту, уже настойчивее, заставляя раскрыть губы, сжал в свободной руке потеплевшие пальцы, притиснул к высокой груди, нервно вздымавшейся под одеялом.

Татьяна отчаянно жмурила веки, но не сопротивлялась, даже вытянулась удобнее, прильнув плечом к его груди. Ей все было непривычно, стеснительно — но ничего ужасного не происходило. Она почти не заметила, как исчезло сбитое одеяло, и пришла в себя, лишь когда ее ладонь оказалась по-хозяйски устроена на широком мужском плече, покрытом батистовой рубашкой. Пальцы нащупали под тканью неровный бугорок на кости — след заросшего перелома, и Татьяна тотчас сдвинула руку. В ответ на эту вынужденную, случайную ласку князь вздрогнул всем телом. Не прерывая поцелуя, положил руку на упругую грудь. Сорочка не скрывала живого тепла девичьего тела, острые соски так и просились в ладонь. Сказать бы, что как две репки, так не поймет, еще обидится! Вся она была такой искренней, застенчивой, настоящей, что сводило сердце и выбивало дух. Опыт у князя имелся, но признаваться, что в чем-то этот раз был первым и для него, он не собирался. В какие только безумства они не пускались, когда приходило понимание: живы! Чудом, но — живы! Когда нужно было эту жизнь почувствовать, ощутить, и не было средства лучше, чем тепло женского тела. Вот только невинных девушек он не брал, и так сильно он, занятый войной и работой, еще никого не любил. А скажешь сейчас — и окончательно спугнешь этого испуганного зайчонка.

Татьяне же, кажется, хотелось провалиться сквозь землю, чтобы все как-нибудь закончилось без ее участия.

Щеки жены рдели очаровательным румянцем, на длинной шее в раскрытом вырезе сорочки билась жилка, частое дыхание волновало тонкую тряпочку. От каждого нового его прикосновения она замирала, но не отстранялась, словно пытаясь понять, что ей делать и как отвечать. Когда князь провел рукой по ее спине, по ложбинке вдоль позвоночника, и вовсе ахнула, выгибаясь, прижалась к нему через два слоя ткани.

— Не страшно?

Татьяна отчаянно замотала головой. Волосы ее пахли ромашкой — летний деревенский запах. А кожа — парным молоком, что еще больше дополняло ощущение чистоты и невинности. Она выдохнула еле слышно:

— Страшно…

Князь положил палец на ее горящие губы.

— Если бы я не знал вас, душа моя, счел бы это за кокетство.

Она в ужасе приоткрыла глаза и рот.

— Терпение — высшая добродетель, Танечка? — с ласковой насмешкой спросил князь, поглаживая аккуратную верхнюю губку и упрямую нижнюю, пока другая рука его заново искала на девичьей спине чувствительное местечко.

Она вновь отчаянно, до слез зажмурилась.

— Не смейтесь… — и прижалась, невольно и крепко, запрокинув голову, вздрагивая от его касаний и прерывисто дыша.

— Я не смеюсь, душа моя, — тихо сказал он, перестав нежить жаркую ямочку между ключиц. — Поверьте, мне сейчас совсем не до смеха.

Татьяна вновь широко раскрыла глаза.

— Простите…

— Еще одно извинение — и проведете бессонную ночь со своими страхами, — предупредил ее князь, проведя по встрепанным мягким волосам. — Вы ничего не должны, душа моя. Прости мне, Господи, но я рад, что вы ничего не умеете и боитесь!

Соболиные брови сошлись к переносице — Татьяна задумалась.

— Маменька говорила…

— Сжать зубы и перетерпеть? — перебил он. — Вот и терпите, — прозвучало почти сердито.

И вновь этот темный непонятный взгляд, видимый даже в полутьме, от которого хотелось спрятаться далеко-далеко или убежать обратно в деревню.

— Откуда вы… — она испуганно умолкла, когда мужская ладонь скользнула ей на бедро, смяла подол сорочки. Тяжелое тело навалилось сверху. — Ой!

Князь прижимался к ней все теснее, целовал все слаще, гладил все настойчивее. Татьяна прислушалась к ощущениям: было неожиданно приятно. Маменькины наставления из головы улетучились, ладонь мужа прошла по спине под сорочкой, вновь коснувшись того места, от которого шли горячие жаркие волны по всему телу, вторая устремилась вниз живота. Татьяна свела колени, пискнула, сжалась в комок, но остановить не посмела. Горячая волна смущения залила не только щеки, но и грудь — никогда и никто ее так не касался.

Татьяна вновь зажмурилась и закусила губу, да так сильно, что из глаз выступили из слезы. Князь тотчас остановился, поглаживая судорожно сведенные бедра, а другой рукой лаская ее затылок. Долго всматривался в пылающее, испуганное лицо, пока слипшиеся мокрые ресницы не дрогнули — не страхом, а скорее удивлением.

— Решайтесь, Танечка. Силой я вас брать не стану.

Она замерла. Выдохнула — резко и глубоко, будто стрелять готовилась. И решилась. Очень медленно вытянула ноги.

— Храбрая девочка, — тихо шепнул он в горячее ушко прежде, чем снова поцеловать ее. На сей раз губы Татьяны чуть дрогнули в ответ, а тонкие пальцы на его плече несмело пошевелились.

Она уже не жмурилась, не замирала — выгибала спину, закинув голову, хватала ртом воздух. Отпущенное от ужаса тело трепетало все сильнее. По-прежнему полуприкрытые глаза затуманились даже в темноте, последние отблески страха пропали.

Ей было уже не так страшно, как стыдно. Рука мужа хозяйничала между ног, гладила и нежила. И когда князь прихватил рукой ее под талию, подтянул к себе, раздвинул ноги коленом, Татьяна не успела вновь испугаться или вскрикнуть, когда муж резко двинулся вперед. Сначала пропал страх — все уже случилось, и не так ужасно, как думалось. Князь продолжал целовать ее губы, щеки, шею, гладил свободной рукой. Потом утихла боль, тепло разлилось по телу от его движений. Дух захватывало в поцелуях, в ушах отдавался стук сердца — своего или чужого, Татьяна уже не различала. Она даже покорно сомкнула руки на его шее, на влажной от испарины ткани, втянула воздух с запахами кельнской воды и чистого мужского тела… Голова закружилась, когда он притиснул ее всем весом к кровати и, кажется, ругнулся шепотом сквозь зубы, но Татьяна решила, что ей просто показалось.

Князь поднял голову с ее плеча, погладил по щеке ладонью.

— Простите, душа моя. Не сдержался.

Луна зашла, в спальне было совсем темно. Татьяна неловко пошевелилась — не то отодвинулась, не то хотела прижаться удобнее. Вздрогнула, когда муж оставил ее и потянулся к прикроватному ночному столику.

Открыла глаза от странного стука — мелкие яблоки раскатились по полу. Звякнула пробка из графина, зашелестела вода, и муж провел влажной тряпкой по бедрам и между ее ног, стирая что-то мокрое и липкое. Она хотела рассердиться — что это он с ней, как с куклой или ребенком? — потом смутиться, но вместо этого тихонько всхлипнула от удовольствия — тело все еще горело.

Князь сгреб ее поближе к себе, положил свободную руку на грудь, погладил.

— Вам больше не страшно?

— Н-н-нет… — Татьяна, прерывисто дыша, слегка подалась навстречу, когда его пальцы обласкали чувствительные местечки между нежных бедер. — Что вы…

Он шикнул ей на ухо, закрыл рот поцелуями. Больше разгоряченная, чем действительно напуганная всем случившимся, она очень скоро беспомощно вытянулась, дрожа, запрокинув голову и глотая воздух, забилась в его объятиях и затихла, уткнувшись лицом ему в грудь.

Хотела поднять голову, вырваться, сесть, но широкая ладонь мужа прошлась по ее лицу, заставляя закрыть глаза.

— Спать, Танечка, спать. Все объяснения — завтра.

Измученная и взволнованная, она не смогла протестовать и через миг спала, все еще тихо всхлипывая и дыша чаще обычного. Князь долго гладил молочно-белую кожу на длинной шее и думал — неизвестно о чем. Пошарил на ночном столике, вздохнул беззвучно:

— Степан, скотина, опять до кабинета дойти поленился… — и лег рядом с женой, мысленно приказывая себе слушать во сне бой часов.

Глава V. Августейшая фамилия

Татьяна проснулась оттого, что солнечный луч пощекотал ей нос – утро обещало быть прекрасным. Не открывая глаз, она потянулась и вдруг уперлась пальцами во что-то. Точнее, в кого-то.

– Выспались, Татьяна Дмитриевна? – раздался ласковый голос, и в голове вспыхнули все события прошедших дней. Наощупь она признала наконец сукно мундира и шелковый муар орденской ленты, и тут руки ее тотчас оказались пойманы в чужие широкие ладони.

Татьяну будто жаром окатило. Что это такое было вчера? Бесстыдные ласки князя, его руки в самых потайных местах, поглаживание меж лопаток, от которого мурашки бежали по коже, тяжелело в животе, а голова кружилась сильнее, чем от вальса. И напоследок сладкая, тянущая боль, после которой она совершенно потеряла ощущение времени и пространства...

– Который час? – слабым голосом спросила Татьяна, чтобы хоть что-нибудь сказать.

– Полдень миновал, душа моя. Я бы вас не будил, да вы ведь не светская модница, а пташка ранняя...

Полдень?! Татьяна от неожиданности открыла глаза. Все правильно – она в Петербурге, и в незнакомом доме не умеет еще определять время по солнцу в окошке. Но – полдень? Она что же, обед проспала?

Князь будто подслушал мысли.

– Вы устали вчера, я приказывал вас не будить.

Дунул, убирая прядь волос с Татьяниной щеки, посмотрел внимательно и улыбнулся. Морщинки у глаз собрались в веселые лучики и тоже, кажется, смеялись над Татьяниной неуверенностью и замешательством. Он-то, похоже, поднялся давным-давно и даже успел куда-то выйти – когда он наклонился поцеловать ее в лоб, от волос его и воротника мундира повеяло морозной свежестью.

– Простите, я тотчас же встану…

– Не спешите, душа моя. Петербург – город деловых людей, здесь все работают с утра до ночи, но, право, не сегодня же! Меня даже государь изволил отпустить с приема.

Это он успел побывать во дворце? Татьяна сконфузилась окончательно. Робко высвободила пальцы.

– Ваше сиятельство… – осеклась, вспомнив заснеженный Ильмень, неуверенно поправилась: – Михаил Александрович, я прошу прощения, мне давно уже надо было заняться знакомством с домом и дворовыми.

– Бог мой, Танечка, успеется! – он беззаботно отмахнулся, но тут же несколько смущенно опустил глаза. – Впрочем, я так подолгу здесь не живал, что в доме, наверное, давно следует навести порядок. Буду душевно рад, если вы займетесь. Что ж, поднимайтесь, не буду мешать вам.

Взглянул на часы, со звоном защелкнул позолоченную крышку и снова коснулся губами волос Татьяны.

– Доброго дня, душа моя. До обеда три часа, ужинать будем у государыни Марии, а у меня, признаться, еще пачка донесений.

Татьяна озадаченно посмотрела ему вслед и села в постели, обняв руками колени. Все это было слишком непонятно. Взгляд ее упал на смятые простыни, и она тотчас, не совладав с собой, вскочила, невольно вспоминая подробности ночи. Ведь нельзя сказать, чтобы ей не понравилось, но как же…

Когда она присела перед зеркалом, баба Грипа поставила перед ней чашку шоколада и взялась за гребень. Устинья возмущенно фыркнула, но бабка дружелюбно отодвинула ее в сторону.

– Нет уж, девка. Чай, ее сиятельство не корову доить собирается, надобно прическу сделать по моде. Глашка! Глашка, шпильки подай! Да ступай, Маришку к обеду наряди хоть малость прилично, все-таки ее сиятельству представить надобно, а она, небось, опять у Федора на конюшне торчит! – и, подбирая в пухлой ладошке густые волосы Татьяны, прибавила виновато: – Уж такой чертенок, княгинюшка, прости, Господи, на худом слове! Да князь ее уж совсем собрался в воспитательный дом отдать, а то стыдоба – вилкой есть не умеет!

Татьяна вспомнила худенькую девочку в огромной шали, и внезапно подумала, что Мари, должно быть, незаконная дочь князя. Мысль была столь неожиданной, что Татьяна невольно задумалась о ее причинах и густо покраснела, когда поняла, что причиной была очевидная даже ей опытность мужа с женщинами…

Ужаснувшись своим мыслям, Татьяна поспешила перевести их на другое и немедленно ужаснулась снова.

– Зачем же в воспитательный дом?

– И, княгиня, да на кой она вам здесь теперя сдалась-то? – удивилась баба Грипа. – От нее беспокойство немалое, то чудит, то хворает. Одно – при его сиятельстве, конечно, тише воды, ниже травы, да он ее сроду баловал, вот и ласкается… А уж в воспитательном доме ее, конечно, в разум приведут как положено. А то зашпыняют ведь сиротку, больно она чудная…

Вот как, значит?.. Молодую жену в дом, а дочку незаконную – с глаз долой, чтобы мачехе не мешала? Или наоборот – чтобы мачеха ее не «шпыняла», как выражается баба Грипа? Плохо же здесь о ней думают!..

Положив себе поговорить с мужем при первой же возможности, Татьяна немного успокоилась.

– Приготовь мне платье, Устинья, – распорядилась она и отобрала у бабы Грипы расческу. – Что ты за корабли мне на голове строишь? До обеда покажете мне дом и вызовете… – она покопалась в памяти, припоминая имя француза, но вспомнить не сумела. – Дворецкого.

– Управляющего, ваше сиятельство, черт его задери, лягушатника, – буркнула баба Грипа, но протестовать не осмелилась.

Девочке, показавшейся еще более испуганной и угрюмой, чем вчера, Татьяна решительно протянула руку.

– Подойди ко мне, Мари. Надеюсь, мы будем друзьями?..

Мари испуганно покосилась на нее и робко подошла к руке. В ответ Татьяна проворно поцеловала ребенка в теплую макушку.

– Покажешь мне дом, Мари? Ты наверняка здесь все знаешь.

Девочка молча посмотрела ей в глаза и серьезно подала свою худенькую лапку, не сразу согревшуюся в ладони Татьяны.

Дом был великолепен, но содержался небрежно и давно пришел в запустение. Невозмутимый француз-дворецкий обстоятельно указывал дворовым девкам снять то здесь, то там чехлы, баба Грипа только вздыхала, когда из открытых портьер свет падал на толстые слои пыли.

Проходя по дому, Татьяна украдкой разглядывала ребенка и не находила ни малейшего сходства с князем. Мари была черноглазая, хрупкая, как тростинка, и очень дикая. Оживилась только раз, когда вошли в полутемную мансарду третьего этажа.

– А здесь ничего нет, – неожиданно хрипло сказала она по-русски. – Здесь домовой живет.

Баба Грипа схватилась за голову, но Татьяна осмотрела мансарду и подумала, что девочка наверняка права.

– А он добрый или злой?

– Добрый, – подумав, ответила Мари и добавила, с упреком глядя на Татьяну: – Потому князь сам добрый.

Он добрый, а Татьяна получалась злая! Она тяжело вздохнула – спорить с мужем ей еще не доводилось, и оттого было страшновато.

За обедом, накрытым в столовой, она увидела еще несколько не то обитателей, не то постоянных посетителей дома. Кругленького и говорливого немолодого доктора, любителя поесть, его жену – маленькую и очень эффектную сахарно-белую немочку, скверно говорившую по-французски и потому больше молчавшую, и молоденького свитского офицера, оказавшегося не только адъютантом для особых поручений, но и родным племянником князя. При виде Татьяны он сперва округлил глаза, потом отчаянно покраснел, потупился и едва решился поцеловать ей руку.

– Что, Алексей? – добродушно поддел его генерал. – В твоих кружках такой красоты не видали? Вообразите, Танечка, сей вьюнош, весьма доблестный на полях сражений, нынче подался к мистикам и сектантам и утверждает, что весь мир закоснел в грехе, а на дочерей Евы и смотреть нельзя, – и тут же постучал ложкой по столу. – Маришка! А ну кончай ковыряться в тарелке и поешь!

Мари, сидевшая внизу подле доктора, захихикала и проворно сунула ложку в рот.

Татьяна осторожно наклонилась к мужу.

– Вы и правда решили отправить Мари в воспитательный дом?

– В училище святой Екатерины, если примут, – приметно изумившись, ответил князь. – А что, душа моя, вам кажется, она не готова?.. – и погрозил девочке ложкой. – Ух, сорванец какой-то, а не приличная барышня…

Татьяна невольно улыбнулась, такую рожицу состроила в ответ баловница. Князь тяжело вздохнул.

– Что поделать, душа моя… Бедный ребенок, столько времени с денщиками и солдатами, а потом здесь, с дворовыми. Читать я ее, правда, научил, пока в отпуску по ранению лежмя лежал, но в остальном – откуда бы ей манер набраться, от бабы Грипы? Надо дать ей приличное образование, но боюсь, как бы не засмеяли ее в училище-то, дети – существа жестокие…

Татьяна посмотрела, как Мари проворно орудует ложкой, отодвинув в сторону прочие приборы.

– Вы не хотите взять ей гувернантку?

Генерал пожал плечами.

– Англичанок сам не понимаю, а француженкам не очень верю – после войны много бывших модисток подалось учить благородных барышень… Самому следить за ее воспитанием, боюсь, у меня времени не будет.

– А мне доверите? – вырвалось вдруг у Татьяны.

Князь изумленно вскинул бровь и взялся в раздумье за галстук. Доктор насторожился, а Мари напряженно сморщила носик и даже ложку отложила, забыв про еду.

Татьяна с трепетом ждала ответа мужа, но он не стал ничего говорить, только нашарил под столом ее пальцы и крепко пожал. Сказал же спокойно и серьезно, будто о решенном деле:

– Нынче вечером нас ждет императрица-мать, она много занимается сиротскими домами для девочек. Надобно спросить ее рекомендаций.

Императрица? Сегодня?.. Татьяна совсем забыла утреннее предупреждение, теперь снова оробела и мучительно опустила взгляд в тарелку. Князь заметил – погладил ее запястье в складках скатерти.

– Не беспокойтесь, душа моя, ее величество – сама доброта и мой хороший друг. Она непременно поможет.

От прикосновения по руке пробежал щекотный холодок, тотчас сменившийся теплом где-то в груди и вызвавший краску на щеках. Доктор и пухлая немочка смотрели с умилением, адъютант Алексей – с искренним восторгом… Усилием воли Татьяна перевела дух и осторожно отняла у мужа руку. Все-таки брак – это не так уж и страшно, особенно по сравнению с визитом к императорской семье!

***

Поднимаясь по лестнице Зимнего дворца, Татьяна так волновалась, что ежеминутно готова была упасть в обморок, однако князь нимало не смущался ее простого дорожного платья, манер и прически и твердой рукой невозмутимо вел среди окружающей строгой роскоши. Когда ливрейный раззолоченный лакей с поклоном удалился для доклада, князь наклонился к уху Татьяны, стиснул пальцы, лежавшие на его локте.

– Танечка, душа моя, ничего не бойтесь. Это испытание вы выдержите играючи, – и прибавил чуть громче, ради вернувшегося лакея: – Ее величество не простит мне никогда, если бы я не привез вас к ней первой.

Татьяна судорожно сглотнула воздух, когда распахнулись высокие двери.

– Его высокопревосходительство генерал от инфантерии князь N. с супругой.

Стайка женщин у камина огромной роскошной залы встрепенулась, отвернувшись от молодого человека, который что-то читал вслух. Императрица Мария Федоровна, пожилая, но эффектная дама, одетая по последней английской моде, с безупречной прической и по-молодому пухлыми подбородком и руками, поднялась из кресел, направляясь к ним.

Татьяна присела, наклонив голову, но рука в перчатке приподняла ее лицо.

– Ну, позвольте же посмотреть на вас, московская чаровница, которая свела с ума нашего героя… – сказала императрица грудным и приятным голосом. – Какая миленькая мышка! Князь, вы знаете, что вы счастливец?

– Догадываюсь, ваше величество, – ответил он, склоняясь над милостиво протянутой ему рукой и целуя шитье перчатки. – Прошу извинить, мы только ночью с дороги.

– Оставьте церемонии, сегодня маленький семейный вечер, – властно сказала императрица, разглядывая лицо Татьяны огромными и яркими голубыми глазами. – Хотите чаю, милочка? Или, может быть, кофе? Идемте же, я вас представлю моим невесткам. Императрица Елизавета Алексеевна, – она указала на белокурую, полноватую женщину средних лет, когда-то, несомненно, красивую, а теперь уже немного увядшую, с каким-то испуганным и трагическим выражением лица.

Татьяна робко присела, но жена государя охотно и радостно поднялась ей навстречу и протянула обе руки.

– Луиза, просто Луиза, прошу вас. Матушка не будет против, наш кружок так редко расширяется.

Вдовствующая императрица милостиво улыбнулась.

– Разумеется, Луиза, как пожелаешь. Великая княгиня Александрина.

Темнокосая розовощекая красавица помахала из кресел, в свою очередь расплываясь в улыбке.

– Я не встаю, простите, мне вставать тяжело, – под элегантным светлым платьем великой княгини выступал заметный живот. – Присядьте со мной, душечка. Вы ведь разрешите звать вас просто Татьяной?.. И расскажите, наконец, как вы сумели свести князя с ума, мы все в нетерпении.

– Александрина, – строго остановила ее императрица и тут же улыбнулась Татьяне. – Простите ее, милочка, она такая болтушка! Луиза, прикажите чаю, а для князя – кофе, вы ведь знаете, как он любит?.. Княгиня, господин Жуковский…

– Хорошо, матушка, раз вы не разрешаете мне спрашивать Татьяну, я спрошу князя, – капризно надула губки великая княгиня. – Михаил Александрович! Я жду! Мы ждем, – тотчас поправилась она, хитро глядя на императрицу, как балованное дитя, которое не ждет наказания за шалость.

– Взгляните на мою жену, ваше высочество, – ответил князь, тотчас подсаживаясь к ней и взяв ее за руку. – Можно ли не потерять голову?.. Но я давно не имел чести видеть вас, расскажите лучше, что ваше здоровье?

Мария Федоровна наклонилась к Татьяне и ласково похлопала ее по руке.

– Приободритесь, милочка. Ваш муж – давний друг нашего семейства, а значит, мы все здесь теперь друзья. И не обращайте внимания на Александрину. Я не сомневаюсь, что вы исполнили долг послушной дочери, как и она его исполнила, и надеюсь, вы будете так же счастливы в браке, как и мои девочки.

Татьяне показалось, что Елизавета Алексеевна посмотрела на нее с участием, а великая княгиня обиженно сморщила носик.

– Какая жалость, послезавтра придворный бал, а мне нельзя! И я не увижу, какой фурор произведет княгиня N. в свете!

– Я вам расскажу, Александрина, – мягко сказала ей Елизавета Алексеевна. – Матушка, должно быть, тоже захочет услышать.

– Да, о бале, – строго нахмурилась вдовствующая государыня. – Михаил Александрович, я правильно помню, что государь вызвал вас из Москвы очень спешно?

– Да, ваше величество, – простодушно ответил князь, а Татьяна мысленно сжалась, предчувствуя какой-то подвох.

– А супруга ваша происходит из небогатого семейства? – неумолимо продолжила допрос императрица. – Ваша матушка, милочка, кажется, вдова с маленьким имением, оставшимся после мужа?

Князь взглядом велел Татьяне соглашаться.

– Да, ваше величество.

– Что ж… – задумчиво сказала императрица, сидя очень прямо и не позволяя себе даже на миг опереться спиной на кресла. – Кажется, мой сын виноват, что у вашей супруги нет подходящего бального платья?

– Я распоряжусь, матушка, – робко вмешалась императрица Елизавета. – Мы сегодня же пригласим господина Рутча, ему одно удовольствие будет шить на такую красавицу.

– Пригласите лучше мсье Мишеля, ваше величество, это вернее, – с улыбкой заметил князь. – Я догадывался, что мы можем не успеть подготовиться к балу, и писал ему с просьбой набросать выходные наряды.

– Прекрасно, пусть ваш Мишка отдаст вам хоть мало долг, позаботившись княгине о полном гардеробе, – небрежно возразила Мария Федоровна и с улыбкой обернулась к Татьяне. – Мсье Мишель, милочка, был крепостным крестьянином, а когда выучился в Париже и вошел в моду, его господин запросил за него несусветные деньги… Князь не рассказывал вам эту историю?

– Не успел, ваше величество, – князь сокрушенно развел руками. – Но моя роль была весьма скромной, всего-то собрал деньги на выкуп общей подпискою.

– Сто тысяч рублей серебром, Татьяна, душечка! – громким театральным шепотом сказала Александрина, округляя глаза и прикладывая руки к щекам. – Шутка ли – такой модный портной! – и шаловливо добавила: – Говорят, князь тогда по утрам стал чай пить без сахара!

– Помилуйте, ваше высочество, не верьте, я вовсе никогда чаю не пил, – со смехом отпарировал князь, приподнимая чашку. – Предпочитаю кофе, а турки его с сахаром не подают.

– Татьяна, признайтесь, он обманывает? – с улыбкой спросила Елизавета Алексеевна. Татьяна вспыхнула до ушей, смешалась, не зная, что отвечать, но князь выручил ее с привычно-спокойной улыбкой:

– Виноват, проштрафился, ваше величество. Но все-таки мсье Мишеля выкупили общей подпиской, а не я из своего кармана сто тысяч серебром выложил.

– Но мсье Мишель числит вас своим благодетелем…

– Довольно, дети мои, – вмешалась императрица. – Пусть князь со своим подшефным сговаривается как хочет, но о платье для княгини к ближайшему балу позаботится господин Рутч. Он как раз начинал мне кое-что, мы сегодня же примерим, ушьем, и получится, кажется, очень мило, – она властно подняла руку, останавливая готовые возражения князя. – Михаил Александрович, извольте не портить мне свадебного подарка для вашей супруги. Не знаю, что может пошить мсье Мишель, но сомневаюсь, что это подойдет для моего подарка, а у меня решительно не было времени его подготовить как следует.

Она взяла со стола между чашек бархатную коробочку с монограммой, подала совсем оробевшей Татьяне.

– Откройте. Мне кажется, будет очень хорошо.

На черном бархате сверкали превосходные, крупные, самой чистой воды голубоватые бериллы в бриллиантовой крошке и серебре, ледяные, как стылые слезы. Татьяна сглотнула, не в силах представить, сколько может стоить подобное великолепие, попыталась что-то сказать, но императрица только ласково взяла ее за руку.

– Поцелуйте же меня, милочка, и знайте, что мы здесь вам ужасно рады.

Когда сконфуженная и растерянная Татьяна перецеловалась со всеми августейшими особами, а князь закончил рассыпаться в веселых благодарностях, императрица прищурилась с хитрой улыбкой.

– Михаил Александрович знает, а теперь знайте и вы, что я ничего никогда не делаю совсем бескорыстно. Супруг ваш пусть едет по делам государственным, а мы с вами еще выпьем чаю, займемся вашим нарядом, а вместе с тем и поговорим. У меня на вас большие планы!

– Бедная княгиня N., – с притворным сочувствием вздохнула Александрина. – Смотри, Лизетта, кажется, матушка сыскала жертву в помощь своим приютам, раз я не могу.

– Может быть, княгиня Татьяна Дмитриевна будет рада? – возразила ей Елизавета Алексеевна. – Все-таки занятие!..

И вздохнула, вновь участливо поглядев краешком глаза.

Тонкая чашка севрского фарфора звякнула о блюдечко, возвещая Татьянину новую жизнь.

Глава VI. Ров со светскими львами

Дом князя N., теперь ее дом, больше всего напоминал Татьяне Ноев ковчег, причаленный к горе Арарат.

Француз-дворецкий, бедный южанин дворянского происхождения, когда-то увлекся Наполеоном и его идеей нести свободу в дикую Россию и вступил в армию по велению духа. Чудовищная битва при Бородине, мародерство и пожар Москвы так поразили его воображение, что он сдался на милость русских, о чем и рассказывал со всей охотой при каждом удобном случае, попутно показывая Татьяне труды французских энциклопедистов в библиотеке. Баба Грипа, смоленская мещанка, потерявшая на войне четырех сыновей и прилипшая к русской армии, ненавидела его всеми фибрами души, на что француз лишь поджимал губы.

Дворня состояла почти в равных пропорциях из служивых инвалидов – ветеранов десятка последних военных кампаний – и крестьян из княжеских имений. Вдобавок в доме почти постоянно появлялись всевозможные объекты покровительства князя, навроде откупленных на волю крепостных художников, обедневших престарелых актрис или просто давних товарищей Михаила Александровича из разорившихся офицеров. Вся эта компания ругалась между собой и не признавала никого, за исключением самого князя.

Управляться с таким хозяйством было непросто, а князь полностью ушел в государственные дела своей должности, в доме появлялся редко и только кивал в ответ на вопросы: «Душа моя, Танечка, делайте как знаете, вы здесь полная хозяйка». Татьяна никогда ранее не имела нужды вникать в хозяйственные подробности в собственной деревне. И теперь горько о том сожалела, пытаясь разобраться в ворохе счетных книг, расписок и расчетов, щедро поперченных взаимными жалобами, пока муж пропадал в Государственном совете, на гвардейских смотрах или в Английском клубе.

Отрадой ей стала маленькая Мари. Мысль князя отправить девочку в Москву в училище Святой Екатерины Татьяна решительно отвергла и, следуя рекомендации вдовствующей императрицы, пригласила гувернантку. Трижды в неделю Мари обучалась манерам и языкам под руководством молоденькой выпускницы Петербургского Воспитательного дома. Татьяна неизменно присутствовала на занятиях днями и помогала девочке приготовлять домашние задания по вечерам – многое из уроков Мари годилось и ей самой, не имевшей иного образования, кроме домашнего, как оказалось, весьма поверхностного. Вторым учителем Мари неожиданно оказался тот самый француз-дворецкий, месье д’Аллейр, с радостью занявшийся с девочкой литературой и математикой и находивший у нее прекрасные способности к этим наукам.

Лапки Мари были все так же холодны, а взгляд – темен и насторожен, и Татьяне долгое время казалось, что девочка по-прежнему боится и дичится ее, пока однажды вечером, перед званым ужином, князь с хитрой улыбкой не позвал ее в детскую. Мари крутилась перед зеркалом и топала ножкой, требуя от Глаши уложить огромную копну кудряшек как можно более гладко, чтобы стало «как ее сиятельство носит». Татьяна приметила, что глаза Мари блестели весельем, а щеки украшал румянец. Татьяна покорно подставила мужу лицо для поцелуя – и, чувствуя его теплые ладони на теле, все-таки собралась с духом спросить о настоящем происхождении Мари.

Князь несколько опешил:

– Моя дочь?.. Что вы, Танечка, душа моя, откуда такие фантазии? Ее под Вязьмой подобрали, когда она еще говорить не умела. Так и ездила в моем обозе – куда мне было ее девать? – и прибавил в некоторой задумчивости: – Однако вы правы, она мне совсем родная стала! И к вам, как я погляжу, привязалась от души. Может быть, удочерить ее по всем правилам и отдать в Смольный?

Татьяна с охотой согласилась, гадая, рада она или огорчена своим знанием – детей у них с князем по-прежнему не случилось, несмотря на то что князь, как ни был бы занят или устал, не менее трех раз в неделю доводил Татьяну до исступления своими ласками. Утрами она частенько спускалась из спальни, ощущая себя великой грешницей, отмечая в зеркалах и счастливый блеск глаз, и розовый перламутр кожи. Ей казалось, что все-все-все замечают это и помалкивают лишь из уважения. Слышала не раз оброненное «уж как княгинюшка и князь любят друг друга», сердилась на саму себя, считая подобное обманкой, и недоумевала, как, казалось бы, обычная близость мужа и жены может быть нежной и сладкой.

Впрочем, ночи были отдыхом или сладким вздором, о котором Татьяна старалась размышлять поменьше. Зато дневных дел было хоть отбавляй! Высокое положение в обществе требовало устройства в доме вечеров и балов, посещения светских раутов и всевозможных праздников, постоянных приемов гостей и отдачи визитов. Все надо было упомнить, верно расчесть время и деньги, подобающе одеться самой и одеть Мари, а еще не забывать следить за модой и при этом вывернуться так, чтобы не приведи Господь, не пришлось закладывать земли в Кредитный банк – Михаил Александрович терпеть не мог продавать крепостных, а невыкупленное вовремя имущество уходило с молотка так же быстро, как стекал по весне с кровли Исаакия пористый серый снег.

Дом, потеряв прежнюю затхлость и мрачность, приобрел изысканное благородство, подчеркнутое темной, натертой воском мебелью, начищенным до блеска столовым серебром и легкими занавесками, закупленными согласно последней моде самой Татьяной. Учет домашнего хозяйства подчинился, как норовистый жеребец – сильной руке.

Даже француз и баба Грипа посматривали друг на друга без прежней злости, потому как в доме появилось три кита, на которых держался мир: князь, княгиня и их воспитанница Мари. А Татьяна с удивлением ловила все больше восхищенных взглядов и слов от молодых людей, очарованных «обаянием и красотой княгини».

Кроме того, вдовствующая императрица Мария действительно привлекла ее к делам своего Ведомства, и теперь несколько раз в неделю молодая княгиня N. объезжала с инспекцией воспитательные дома, и в записной книжке ее множились пометки о просьбах кастелянш или недочетах учебных программ. Иногда, по особо сложным вопросам, Татьяна советовалась с супругом. После очередной беседы, затянувшейся глубоко за полночь, князь, улыбаясь и заметно гордясь женой, подарил ей швейцарский хронометр, и эта с виду изящная женская безделушка неизменно украшала любой наряд Татьяны, отсчитывая ее расписанный по минутам день.

Она много читала – да теперь уже не романы, романов было явно недостаточно, чтобы поддерживать разговоры в Петербургском высшем свете. В выборе книг для чтения ей много помогал господин Жуковский, и под его руководством Татьяна быстро познакомилась с новинками изящной словесности, «достойными княгини и просто русского слова». Сама она, конечно, писать не начала, но теперь хотя бы могла к месту похвалить новую пьесу или высказать мнение о стихах в последнем номере «Отечественных записок», не боясь сморозить какую-нибудь очевидную для светских и незаметную для деревенской девочки Тани чушь. К ее великому удивлению, этого оказалось вполне достаточно, чтобы в дом зачастили поэты и театралы, и стало не так просто лавировать, чтобы сохранить хотя бы подобие мира среди этой нервной и ревнивой к собственной славе публики. Князь на подобных вечерах присутствовал нечасто – был слишком занят по службе, но Татьяна всегда ему радовалась – князю как раз ничего не стоило примирить самые враждебные друг другу стороны, что поневоле заслуживало внимания. Делал он это легко, где шуткой, где дружеской подколкой гася напряжение, которое могло вылиться в конфликт, а то и грозило нешуточной дуэлью.

Татьяна стала лучше и больше понимать мужа, и чем больше понимала – тем больше проникалась уважением. Основополагающей чертой его характера было неизменное добродушие, причем добродушие не ленивое, но деятельное. Количество занятий его явно превосходило количество часов в сутках, но он как-то умудрялся поспеть по службе, да еще при этом поговорить по душам с друзьями, кои нуждались в утешении и поддержке, поучаствовать в очередной благотворительной затее императрицы-матери и подать совет в запутанной судебной тяжбе очередному, отчаявшемуся найти правду в ином месте, просителю.

Врагов у него в свете было немного, а тех, что имелись, он умудрялся с легкостью не замечать.

– Генерал Ланжерон? – изумленно переспрашивал он Татьяну. – Душа моя, мог ли он отзываться обо мне хорошо, когда после Аустерлица меня всего лишь отправили на турецкий военный театр, а его – понизили в звании, да так, что он очутился у меня же в подчинении?.. А что, и правда, дрянь сказал? Да? Ну, Бог ему судья, брань на вороту не виснет.

Злобные и несправедливые эпиграммы, героем которых сам князь становился не единожды, порой вызывавшие слезы у Татьяны, его смешили до дружелюбного фырканья:

– А хорошо же пишет, шельма! Бог мой, право, хорошо!

Много огорчения причинила князю лишь внезапно возникшая, глубокая и взаимная неприязнь жены с графом Аракчеевым.

– Душа моя, для чего вы все время поправляете его цитаты? – мягко укорил он однажды супругу. – Граф Алексей Андреевич – человек без образования, зато с большим самолюбием…

– Читать надо больше! – отрезала Татьяна, у которой этот страшный для всех подданных царедворец вызывал нестерпимое чувство гадливости своей хищно-некрасивой усмешкой и льстивым угодничеством государю.

Князь тяжело вздохнул.

– Когда-то в молодости он много сделал, чтобы помирить нас с князем Багратионом… Увы, не преуспел. Стоит ли распрямлять кривую колоду, душа моя?

Аракчеев, как сообщила Татьяне по секрету императрица Елизавета Алексеевна, отозвался государю о женитьбе князя N. таким образом:

– Не мог, что ли, наш «Михайло благословенный» найти себе нормальную красивую дуру вместо этой деревенской ведьмы?

Пришлось в ответ вежливо улыбнуться, тронув для уверенности сережки с льдистыми бериллами, а потом – швейцарский хронометр, сказать, что слова графа весьма схожи с комплиментом. И правда, стоит ли огорчаться, что ее признали не-дурой? Подобного рода заверения дорогого стоят, особенно если учесть, что граф Алексей Андреевич «без лести предан».

Елизавета Алексеевна, смеясь, призналась, что тоже огорчена близостью графа с государем и душевно рада, что новая подруга вполне разделяет ее мнение. К тому же, ссора с Аракчеевым принесла Татьяне бешеную популярность среди вольнодумствующей молодежи, и теперь на вечерах княгини N. частенько велись политические разговоры, зачастую довольно острые. Князь благодушно помалкивал, а Татьяна под руководством месье д’Аллейра штудировала «Город солнца» и труды Адама Смита, чтобы хоть немного поддерживать разговоры гостей и не дать им скатиться в откровенное цареборство.

Она и сама не заметила, как втянулась в бешеные темпы Петербурга. Этот город белых ночей, туманов и столичного блеска поглотил ее, перемолол и вернул совершенно иной. Стеснительная и робкая Татьяна пропала, уступив место уверенной и властной княгине N. Усталость и беспокойство первых месяцев сменялись привычной сноровкой, жизнь входила в хоть и перенасыщенную, но размеренную колею. Заботы о настроении мужа, о хозяйстве и домашних, о светских делах и сиротских приютах почти не оставляли ей времени на раздумье о собственной участи. Очень скоро Татьяна поймала себя на мысли, что избегает любого возвращения к прошлому: раньше она увлекалась сонниками и гаданиями, теперь же по собственной воле отказывалась от участия в многочисленных кружках мистиков и мягко журила племянника мужа, того самого юного Алексея, за его приверженность госпоже Татариновой, да так, что он и вовсе, в угоду княгине, перестал посещать ее сборища. Раньше Татьяна безоглядно верила в силу любви и романтики, ставя их выше закона и чести – теперь же, к удовольствию Марии Федоровны, охлаждала пыл юных смолянок, напоминая им как о долге, так и о печальной участи безрассудно влюбленных.

Ей казалось лишь, что она состарилась прежде времени, и только становившиеся все более редкими светские промахи напоминали ей, насколько она еще молода и неопытна. Когда-то, желая быть вежливой, она брякнула генералу Остерману, что будет счастлива познакомиться с его супругой. Язвительный синеглазый дамский угодник Остерман мог съесть кого угодно с потрохами, но за спиной Татьяны тотчас возник князь, и Остерман, учтиво приложив к груди единственную руку, заметил, что и правда – супруга писала ему из Москвы, что Татьяны совсем не знает. У Остермана Татьяна с мужем частенько обедали, но впредь она старалась не допускать подобных ошибок. В остальном же, домашние были здоровы, крестьяне в имениях – сыты, налоги уплачены, муж доволен образцовым порядком в доме – а больше в жизни мечтать ей и не о чем.

Когда вначале от переутомления ее стали мучить головные боли, домашний доктор Василий Михайлович порекомендовал побольше физической нагрузки, и князь, недолго думая, приискал Татьяне отличную верховую лошадь – шестилетнего рослого энглизированного мерина донских кровей, рыжего, в белых «носочках». Сам князь ездил превосходно, но верховых лошадей для себя подолгу не держал, привыкнув за годы войны не привязываться к этим животным.

– Бывало, за один день подо мной троих убивало, – грустно объяснил он Татьяне, гладя бархатный нос своего подарка. – Никакого сердца не хватит! Но Федор – конюх хороший, так что, дай Бог, у нас ваш Мотя долго проживет.

– Почему Мотя? – полюбопытствовала Татьяна, с некоторой опаской принимая поводья: в деревне она привыкла к небольшим уходистым охотничьим лошадкам, а Мотя возвышался над ней, как гора, и добродушно сопел в модную шляпку.

– А в честь Платова, дончак же! – расхохотался князь. – На самом деле, у него есть какое-то пышное длинное имя, но ей-Богу, «Мотя» ему больше подходит!

Татьяна невольно вздохнула – подарок чудесный, надо бы поблагодарить мужа хоть поцелуем. Но отвернулась, сделав вид, что рассматривает мерина. Увы, чем больше ласки князя доставляли ей удовольствие, тем хуже было ощущение, что собственное тело предает ее в супружеской спальне. Никакое уважение к мужу, никакое восхищение, никакая радость от семейного согласия – любви Татьяне не заменили и заменить не могли. Она просто старалась об этом не думать. Смогла же ее мать позабыть любимого – сможет и она. Привычкой милосердный Бог заменит счастие, а уж супруг ей попался таков, что лучшего и желать нельзя.

Лето князь проводил в городе, а Татьяна – в Царском Селе и Павловске, составляя компанию обеим императрицам. Рыжий Мотя гордо нес всадницу по парковым дорожкам испанской рысью, роняя с колец мундштука белую пену. Татьяна легонько трогала хлыстом и шпорой золотистые конские бока и радовалась, что сегодня вечером муж не приедет, а значит, они с императрицей Елизаветой смогут всласть почитать друг другу затрепанный томик Карамзина, обнаружив который, князь фыркнул, словно Мотя, громко продекламировал одну из эпитафий на могиле Бедной Лизы:

«Здесь в воду бросилась Эрастова невеста.

Топитесь, девушки, в пруду всем хватит места!»

– и посоветовал не забивать голову всякой дурью во избежание мигрени.

Нет, романтики в ее добросердечном и приветливом муже было днем с огнем не сыскать. Татьяна уяснила для себя это еще в первый же день супружества, когда после брачной ночи супруг ускакал ни свет ни заря по делам службы… Иногда Татьяна думала: это даже хорошо, потому что честно. Князь просто добр ко всем, очень добр, а к своей молодой неопытной жене – особенно. Да и куда тяжелее было бы выслушивать от этого прекрасного человека пылкие любовные признания, понимая в огорчении, что тебе самой нечего на них ответить…

***

Если бы кто-нибудь, спустя всего два года после появления княгини N. в столице, заговорил о ее влиянии на отдельные судьбы и значении для петербургского высшего света, она бы, наверное, удивилась. Привычно посчитала за комплимент, вежливо поблагодарила улыбкой и ушла, с легкой насмешливостью качая головой, увенчанной со вкусом подобранной шляпкой или букетом жасмина – смотря где было дело, на рауте или в бальной зале. Но подобных речей с ней не вели – опасались, и не без основания. Все знали, как избегает она злоречных приговоров – и как ее собственный, пусть даже и случайный, зачастую бывает смертелен.

– Какой дурак сидит в Петербурге летом? – неосторожно брякнул молодой Мордвинов, сын старого адмирала и члена Государственного Совета, стоило дамам похвалить его свежие работы с морскими пейзажами.

– Мой муж, к примеру, или ваш отец, – очень ласково возразила княгиня, и художник увял, осекшись, и тотчас начал рассыпаться в извинениях.

– Но вы-то были в Царском Селе, ваше сиятельство, – колко возразила госпожа Воронская.

Татьяна вежливо улыбнулась в ответ.

– Да, слава Богу и милости государыни Елизаветы, – и добавила, выручая совсем убитого художника: – По правде сказать, я уже скучаю по лету. Верховые прогулки, природа, раздолье… Право, жаль, что я не умею рисовать.

– Я напишу для вас картину! – воодушевился Мордвинов.

– Заранее благодарю вас, сударь.

Старый адмирал утерся платком и послал Татьяне признательный взгляд. Молоденькая хозяйка раута, княгиня Потемкина, смешливая и славная красавица, с сомнением покосилась на гордый профиль Татьяны под новомодным малиновым беретом, выгодно оттенявшим каштановые пряди и умный белоснежный лоб. Помялась немного и, не решившись обратиться к самой княгине, подхватила под руку ее супруга, бывшего много лет Потемкину командиром и добрым приятелем.

– У меня есть просьба, Михаил Александрович…

– Я слушаю вас, Варенька, – он улыбался всем мягким добрым лицом, привычно готовый не угодить, но помочь.

– Здесь гость, которого, признаться, мы не ждали. Боюсь, ему не слишком уютно. Могу я попросить вас об одолжении?..

– Кто же тот несчастный, которому неуютно в вашем доме?

Князь изумленно осмотрелся, затем впился взглядом в одинокую фигуру в штатском – молодого человека весьма приятной наружности, бледного и утомленного, взирающего на гостей с некоторой скукой.

– Помилуй, Бог, сударыня, я ваш должник! Я и не знал, что он приехал! Простите, мне ужасно неудобно.

– В чем дело, князь? – удивилась хозяйка.

– Нехорошо, что мы его не пригласили. Но почему же не заехал сам?..

Княгиня Варенька пожала плечами.

– Я бы сказала, он всегда был странным.

– Пожалуй! Но странный или нет – он мне родственник и друг, а значит, мне его и занимать.

– Ваш друг? – княгиня Варенька невольно не сдержала смешок. Князь N. в ответ развел руками.

– Когда-то в гвардейской юности от отчаянного безденежья я столовался в доме его родителей. Играть в солдатики ему тогда еще очень нравилось, как и потом – брать у меня те книги, которые ему не дозволяли гувернеры… Вы не подскажете, где Татьяна Дмитриевна? Он, кажется, ей не представлен.

– Княгиня беседует с испанским гостем.

– Ах, да! – генерал рассмеялся. – Надеюсь, господин посол догадался не мучить ее политикой, а то мы с ним друг друга не понимаем – его французский чересчур испанский, а мой просто плох…

– Я вас оставлю, господа, – сказала княгиня Потемкина и удалилась, не подавая виду, что достигла своей цели.

Скучающий молодой человек поднял глаза, когда генерал с силой хлопнул его по плечу.

– Душа моя, Никита, как я рад! Ну что, устал от заграницы?..

Тем временем, князь не ошибся – галантный испанский сеньор, и правда, рассуждал с княгиней Татьяной Дмитриевной совсем не о политике. Впрочем, стоило князю с гостем приблизиться, Татьяна извинениями остановила пламенную речь об ошибках Байрона в «Доне Гуане» и поднялась навстречу, оправляя батистовый кипенно-белый рукав густо-синего бархатного платья.

– Что говорил посол, душа моя? – спросил князь, рассеянно глядя вслед уходившему сеньору.

Княгиня сдержанно улыбнулась.

– Что в этом наряде я похожа на Изабеллу Кастильскую. Не знала, как и возразить ему! Пусть в ее времена малиновый был в моде, но вот беретов точно не носили.

– Досадная ошибка дипломата! А что, и правда, не носили? – привычно-заинтересованно спросил Михаил Александрович.

Акинин не слушал, не мог слушать. Он смотрел на княгиню, обмирал душой и не верил. Не мог поверить, что эта совершенная красавица – его Татьяна.

Она небрежно пожала великолепными плечами.

– Носили горностаев, да вот беда, только на руках. Чем я могу вам быть полезна?

– Хотел представить вам кое-кого и попросить, чтобы вы обошлись с ним менее сурово, чем с бедолагой-испанцем... А знаете, мне нравится про горностая.

– Оставьте, ваша светлость, они кусаются. Так кто ваш протеже?..

Акинин, оглушенный и растерянный, смотрел, как спокойно колышутся на малиновом берете белоснежные перья, как невероятно, ослепительно красиво лицо княгини N.

– Никита Акинин, мой добрый друг и родственник. И ваш сосед, насколько я понимаю. Третьего дня вернулся в Петербург из заграничного путешествия.

Татьяна скользнула равнодушно-приветливым взглядом, коротко склонила голову на изящной лебединой шее, грациозно и уверенно протянула руку в белой перчатке.

– Рада видеть вас, господин Акинин. Какие новости в Европе?

Наблюдавшая за ними княгиня Варенька вздохнула с облегчением – теперь ее точно никто не осудит за то, что она приняла у себя чудака, прославленного скандальной дуэлью…

Глава VII. Плод от древа познания

Наружно Татьяна была спокойна. Как прежде, поднималась до света, как прежде, выпивала шоколад, проглядывая список дел в надушенной записной книжке, как прежде, озабоченно смотрела на часы и стремительно и плавно проходила по дому или подхватывала юбку, усаживаясь в экипаж, чтобы ехать по делам и с визитами. Все так же проверяла уроки Мари и целовала ее в кудрявую макушку, допоздна сидела за книгами или в гостиной, занимая посетителей светской беседой. Ездила в оперу и по домашним концертам, на рауты и в Павловск. Ничего не менялось – внешне.

Но каждую ночь Татьяне снилась деревня, мать и Ольга, лицо старой няни в тусклом свете единственной свечки, золотая луна в растворенном окошке и ломкий блеск морозных узоров на стеклах… Свобода. Юность. Мечты о счастье. Тени ангелов и героев у изголовья, таинственные дорожки парка и темные гроты, где ей являлись видения небывалой судьбы и страданий…

Стоило ей хоть немного успокоиться и отвлечься днем, как вблизи, почти у плеча появлялся Акинин. Он преследовал ее в свете и приходил домой, допоздна сидел с князем, как нарочно, вспоминая полудетские проделки и шалости молодых годов. Говоря, он все время посматривал на Татьяну с немым укором во взгляде, будто вопрошал: «А ты помнишь? Помнишь? Тебе есть ли, что вспомнить?» Он был ее «черный человек», пришедший по бессмертную душу, и она вспомнила все, как на Страшном суде.

Появление Акинина перевернуло ей сердце. Как будто сомнамбулой она подошла к краю пропасти, а теперь проснулась и в страхе качалась над бездной. Ее размеренная, заполненная делами жизнь казалась ей мелкой, пустой и праздной, благотворительные занятия – лицемерием, умные беседы – напрасным сотрясением воздуха. Она задыхалась от роскоши, не могла выносить свет без глубокого раздражения. Она была страшно несчастна, испугана и старалась скрыть от друзей и домашних обуревавшее ее отчаяние. Иногда ей казалось, она их всех презирает. Иногда – что нужно тотчас признаться. Рухнуть в ноги князю, выпросить у доктора целебные капли, наплакаться на пухлых коленях бабы Грипы – и успокоиться наконец, чтобы снова жить с ними и как они. Но домашние ничего не замечали – светская жизнь хорошо ее вышколила – и Татьяну охватывала бессильная злоба на то, что никто, никто ее не может понять!

Друзья бы ее тоже не поняли. Высочайшая ее покровительница, государыня Мария Федоровна, пришла бы в ужас, лишь заикнись Татьяна о бессмысленности их филантропических стараний. Великая княгиня Александрина отдавала себя мужу, детям и дому и не слишком понимала Татьяну, считая ее «синим чулком». Для Вари Потемкиной, смешливой, круглолицей и славной, немного похожей на Ольгу, княгиня N. была недостижимым иконописным идеалом, сошедшим на землю, и Варя ее любила и крепко побаивалась.

Елизавета Алексеевна медленно воткнула иголку в вышивание, подсела поближе на креслах и стиснула в горячих ладонях дрожащие пальцы Татьяны.

– Вам не хватает любви, дорогая. Одна любовь может дать вам и счастье, и страдания, одна любовь может наполнить смыслом пустые и серые дни…

Татьяна опешила.

– Но, ваше величество…

– Да, долг, – перебила ее Елизавета Алексеевна, вставая и нервно прохаживаясь по тихой комнате. – Да, клятвы. Вам трудно, дорогая – ваш муж заботлив и верен. Мне было проще. Поверьте, никогда я не знала такого счастья, как когда была любима, и никогда так не страдала, как когда мою любовь убил брат мужа – во имя чести…

Татьяна затаила дыхание, слушая эту сбивчивую, нервную речь. Луиза, государыня императрица Елизавета, всегда немного испуганная, всегда ужасно застенчивая, куда-то исчезла. Говорила женщина страстная, страдающая и примиренная даже не с жизнью – с грядущей погибелью. Но вошел лакей – и она вдруг исчезла, сменившись прежней забитой, лишь изредка показывавшей зубы Луизой, нелюбимой женой государя и невесткой вдовствующей императрицы…

«Одно переживание за жизнь, – размышляла Татьяна, возвращаясь домой, когда они наговорились, наплакались и расцеловали друг друга на прощание, чувствуя досадную неловкость после слишком откровенного разговора. – Единственное сильное переживание, и после него – пропасть вечного унижения и страха, которую скрашивают только воспоминания… Нет, это не то – это жизнь поденки, прудового мотылька, который взлетает, чтобы тотчас упасть обратно на воду и, угасая, помнить о миге полета. И это – любовь! Но неужели же, кроме любви, ничего не бывает иного?»

Она искала иное повсюду и нигде его не находила. Карьеристы ужасали ее низменностью своих неуклонных стремлений – больше звезд и чинов, больше денег, многосложней почтительное обращение. Умудренные опытом матери семейств проживали жизнь в детях, не заботясь ничем, что выходило за пределы стен детской, а потом, обнаружив птенцов оперенными, изливали на них всю горечь своего одиночества. Простолюдин заботился лишь о щах и каше, да иногда – об оплате оброка. Староста – чтобы его барин не бил в ухо. Солдат – лишь бы выкурить трубочку, избежав полкового учения.

И ходил за Татьяной Акинин, который, как он сам говорил, и она знала точно, ничего не желал, ко всему охладел и всем тяготился. Неужели это и есть тот единственный выход?..

И все-таки еще оставалась любовь. Та самая, о которой говорила ей императрица Луиза. Но сама Татьяна уже была не та, что когда-то в деревне марала стихами бумагу, принимая горячие ночные видения за знамение свыше. Она много знала теперь о мужчинах и не находила в таинстве любви ничего сверхъестественного. Хуже того – она была почти уверена, что юный кавалергардский ротмистр Охотников, давший императрице Луизе тот единственный краткий полет в настоящее счастье и подлинное страдание, не стоил всех этих чувств. Дело было не в покойном Охотникове – в императрице Луизе. Она искала полета любви – она нашла его, и все качества предмета ее страсти были только предлогом. Императрице Луизе великий Бетховен подарил великую музыку – у него был свой собственный летящий миг счастья – в творении, и выбор предмета был так же неважен, как самой «Элизе» Бетховена – несчастный кавалергард, зарезанный ночью при выходе из театра.

Татьяна совсем, было, уже согласилась с мнением императрицы, примеряя его на себя, и изготовилась помириться на кратком своем полете – вне зависимости от его предмета, и на горьком падении, но тут посыльный подал ей письмо от Акинина.

Собственная ярость ее поразила.

Как можно с презрением отзываться о свете и при этом быть настолько зависимым от его предрассудков? Как можно говорить о чести и при этом желать лишь обесчестить другого? Она не нравилась ему уездной барышней, когда победа над ней не принесла бы ни шума, ни блеска, он оттолкнул ее, напирая на скуку в простом наслаждении, зато теперь, добиваясь только славы победителя, он ссылался на те самые простые чувственные удовольствия!

Письмо это она зашвырнула в огонь распечатанным, все последующие – даже не читая. Гнев застилал ей разум. Она едва не отказала Акинину от дома публично, но сдержалась – и он, слава Богу, сам куда-то исчез на всю зиму.

Исчез, покончив тем самым со смыслом жизни в минувшей любви – но посеянная им отрава в ее душе осталась.

Проходила слякотная, противная и темная, по обыкновению Петербурга, зима. Немного успокоившись, Татьяна по-прежнему наблюдала людей вокруг.

Месье д’Аллейр оказался схож во мнениях с императрицей Луизой, только вместо безумия любви он был обожжен дотла революцией, с ее свободой и равенством, с ее громким торжеством и ужасающим провалом. Баба Грипа потеряла детей и дом, заменила их княжьим дворцом в Петербурге и не желала ничего иного, кроме хранения целостности избранного гнезда. Устинья влюбилась в конюха Федора, по вечерам то робко плакала на коленях у барыни от сердечной обиды, то ворковала в людской со своим воздыхателем. Их ссоры вконец надоели князю, и он велел им немедленно обвенчаться, в противном случае обещал разослать по дальним имениям. Они обвенчались – и продолжили в том же духе, видимо оттого, что потребность в страдании и счастье никуда не исчезла.

Доктор Василий Михайлович, циничный, как всякий бывалый врач, больше всего на свете любил вкусно покушать, а как старый солдат – покурить в холодке и всхрапнуть подольше. На высокое назначение утолять страдания людей он смотрел как на пришиванье подметок, или хотя бы так о нем отзывался.

Удивил Татьяну Игнатьич.

– Что это ваше сиятельство метаться изволит или что-то неладно? – спросил он как-то, закидывая в печку в ее будуаре дрова и щурясь на уголья под кочергой.

– Смысл жизни ищу, Степан, и никак отыскать не могу, – нервно усмехнулась Татьяна, рассматривая его покрытый старыми шрамами профиль.

– На людей поглядите, ужо растолкуете, – Игнатьич с кряхтеньем поднялся с колен. – А мне, ваше сиятельство, другого смысла и нету, чем чтобы его высокопревосходительство в мокрой шинелке не ходил, а то враз ведь горячку захватит.

И ушел, громыхая своими дровами.

Татьяна его не поняла. Хотела пойти к князю N., который лучше других всегда понимал Игнатьича и высоко ценил его мнение, но остановилась, решив последовать совету, который и без того был ей очевиден, и посмотреть хоть еще и на мужа.

Расположение императора он принимал как дружбу или приятельство, и императорский дворец числил очередным знакомым домом да еще местом службы. Карьера его продвигалась, но, по-видимому, непосредственно его не заботила. С равным вниманием он занимался мелочами и большими делами, и даже если видимо скучал монотонной работой, полного охлаждения к ней никогда не выказывал. Филантропические предприятия поддерживал, но сам не искал и результатами не гордился. Успехи в сражениях вспоминал с удовольствием, много занимался делами по армии, ценил боевых товарищей – но больше в пекло не рвался и воинского пыла не проявлял. Читал немного, все больше перечитывал, и почти не принимал новое для себя мнение. Прилежно и с удовольствием отстаивал положенные церковные службы, уважал образа в доме, но истово ни во что не верил, а любого мистицизма и просто выносить не мог. Дарил сердечной лаской друзей и домашних, но пылких чувств не проявлял ни к кому, даже к самой Татьяне. Никого не любил до беспамятства и яростно не ненавидел.

Иногда ей хотелось спросить, как он постиг такое душевное равновесие. Иногда казалось, что он просто не способен задуматься о глубинных смыслах мироустройства. Скука и охлаждение Акинина, наигранность которых Татьяна теперь прекрасно знала, и то выглядели более натурально, чем эта жизнь – блестящая и при этом рутинная, заполненная работой и развлечениями, согретая теплом и ничем не горящая…

Татьяна измучилась бесплодными мыслями и чувствовала себя смертельно усталой. От чего она пыталась бежать, к тому и вернулась – тоска по свободе, по самоуверенной и счастливой юности, которая может еще томиться предвкушением счастья и необыкновенной судьбы, может мечтать о любви и любить… Вспоминая теперь сожженные письма Акинина, она ему почти завидовала – неважно, по какой причине, но он хоть на словах мог сохранить прежнюю пылкость. Но Акинина не было, и она почти тосковала по нему как по единственной ниточке, связывающей ее с прошедшей жизнью, где предвкушение страдания само по себе было счастьем, которого она взять в толк не могла.

В темном слякотном Петербурге она скучала по застуженной, выбеленной снегами деревне. Погруженная в неизменные занятия, размышляла о том, что если бы потратила время, чтобы изучить столько, сколько поневоле узнала сейчас, могла бы принести много пользы и занять немалое место в обществе своими силами, а не с помощью выгодного брака. Если бы так трудилась в родительском доме, своими руками поправила бы состояние семьи, и тогда не возникло бы надобности занимать на поездку в Москву, да и вовсе не пришлось туда ехать. Их уезд, разумеется, не Петербург, но, может, Татьяна была бы счастливее, если бы ее успехи принадлежали только ей? Может, в их достижении и содержался тот смысл, которого теперь ей так страшно недоставало?

И может быть, – с горькой иронией говорила она себе, глядя в пылающие печные уголья, – Акинину показалось бы интересным приключение с оплотом пусть не петербургского, но уездного светского общества. Уж скандалу-то, по крайней мере, точно было бы больше, а Татьяна еще бы не знала, как мало общего с любовью имеет любовное наслаждение…

Он пришел к ней утром, когда она в десятый раз перечитывала письмо от Ольги, повествовавшее о бедах и заботах уланши в отдаленном полку, но столь жизнерадостное, что сквозь малограмотные французские строчки на дешевой бумаге Татьяна видела лучистую улыбку сестры и слышала ее заливистый смех. За это она простила сейчас Ольге все. И всегдашнее предпочтение матери в детстве, и непроходимую глупость в учебе, и убитого и забытого возлюбленного, и даже дурацкую гордость ее улана, мешавшую могущественной княгине N. помочь сестре в нуждах племянников. Душа Татьяны была размягчена счастливыми воспоминаниями и нынешним умилением, а рука не поднималась утирать горькие, но исцеляющие, как лечебная микстура, слезы.

Акинин исхудал, побледнел, на щеках его горели некрасивые пятна румянца. Безжалостная княгиня N. должна была высказать ему все и сказала, но Татьяна нынешняя не могла не поддаться состраданию, а деревенская девочка Таня, на миг воскресшая из небытия, облекла свои утешения в романтический вздор, которого он так от нее добивался.

– Я вас люблю, к чему лукавить?..

Наверное, она лукавила, но в сладкий миг отдыха от долгих страданий она не хотела думать о возвращении боли. Слова ложились на душу, как бальзам на рану – и это тоже было пошлейшим вздором, который приносил утешение.

Светской выдержки ее хватило лишь на одно – не дать ему излишних надежд и уйти вовремя, чтобы не сделать из сцены греческую трагедию, где непременно участвует хор. Она ушла к себе, убежала, чтобы наплакаться и хоть ненадолго, но сохранить удивительное чувство всепрощающего примирения с жизнью…

***

– Бог мой, явление статуи Командора, – усмехнулся князь, обходя застывшего на месте Никиту и бросая перчатки на ломберный столик. – Вот только дон Гуан-то посмелее вашего был. Впрочем, ему и повезло покрупнее.

– Вы все слышали, – пробормотал Акинин, не глядя ему в лицо.

– Достаточно. Даже несколько больше, чем хотел и желал бы.

– Я к вашим услугам, милостивый государь.

Князь изумленно поднял брови от оскорбительного обращения, и Акинин прибавил торопливо, захлебываясь словами:

– Вы… вы желаете сатисфакции! Я готов, присылайте секунданта.

– Бог с вами, душа моя, – почти ласково ответил князь, помолчав. – За что бы мне желать от вас сатисфакции?.. – он усмехнулся снова, нервно потеребил галстук. – Если бы я стал требовать сатисфакции от каждого поклонника моей жены, я бы давно записан был в душегубы…

Акинин сделал протестующее движение, но князь продолжил, будто не замечая:

– Бог мой, неужто я не знаю, какое сокровище – княгиня Татьяна Дмитриевна? Половина моих адъютантов готовы землю целовать, где она прошла, а другие не промедлили бы всадить в меня пулю, если бы увидали от нее хоть малый знак внимания! Что ж мне теперь, со всеми подряд стреляться?

Кровь бросилась в лицо Никите, он сжал кулаки.

– Я отличаюсь.

– Вы так думаете? – по-прежнему ласково переспросил его князь. – И чем же?..

– Да тем, что она любит меня, и вы это слышали!

Князь стоял перед ним, сложив на груди руки, и с улыбкой рассматривал с головы до ног – но не вызывающе, а скорее с оскорбительным любопытством, будто перед ним оказался редкий зверь камелеопард или другой какой-нибудь экзотический страус.

– Вам-то что с того пользы? – спросил он наконец ровным голосом. – И за что мне стрелять вас, душа моя? Или вы решили, что княгиня сегодня нет сказала, а завтра да вымолвит? Это вы княгини Татьяны не знаете, это лед и стальная воля, она не женщина, а шпага, и как сказала – так и будет… Да мне тут пожалеть вас впору!

– Берегитесь, князь, вы меня оскорбляете… – начал Акинин, но генерал тотчас поднял руку и покачал головой.

– Вы правы, простите. Погорячился. Не каждый, знаете ли, день слышишь такое из уст собственной жены… – он с усилием провел ладонью по лицу, будто стряхивая какую-то паутину. – Ну хорошо, допустим, она вас любит. Тем хуже, если мы с вами перестреляем друг друга, так что дуэли не будет, и не надейтесь. Не желаю я огорчать мою жену! Да и я вам не Ленский, чтобы без повода под пули лезть. Что же до остального, повторю – вы Татьяну не знаете. Я ей верю как самому себе, и лишь потому жалею вас, что вижу вашу искренность… Подождите, Никита! – остановил князь открывшего рот Акинина. – Бог мой, вы слушали меня всегда как старшего друга, как родственника – послушайте же сейчас! Я живу с ней два года, я всегда знал, что она меня не любит – но поверьте, ей долг важнее. Я знаю, что она читает, я знаю, что она думает, я знаю ее суждения…

– Ваше сиятельство, поверьте, это вы очень многого не знаете, – перебил его Акинин, разом обретая привычную дерзость, и повернулся на каблуках. – С вашего позволения…

– Прощайте, – сухо сказал князь ему в спину.

Постоял, прислушиваясь к замирающему звуку шагов, потом устало опустился в кресло. Рванул крючки на воротнике, распустил галстук. Дотянулся до колокольчика.

– Устинья!

Горничная появилась не сразу – бежала из дальних комнат. Встала, округлив глаза, сверкая привычной улыбкой и смущенно сминая оборки фартука.

– Слушаю, ваше сиятельство!

– Принеси водки, – попросил ее князь, нервно растирая ладони. – Продрог я, на улице сыро. Да, княгине не говори ничего, поняла?

– Ваше сиятельство… – охнула она, прижав фартук к лицу. – Может, доктора кликнуть, ежели вам худо?

– Сделай, как я сказал, – резко ответил князь. – Не первый день живу, чтоб твои советы слушать. Ступай же! Ну?..

Устинья робко отступила на шаг, потом развернулась и побежала бегом.

Принесенную анисовую князь залпом опрокинул в рот, а когда опустил рюмку, напротив него стояла Татьяна, держась одной рукой за дверной косяк и прижимая вторую руку к губам. Глаза у нее припухли, на щеках блестели дорожки слез.

– Здравствуйте, Танечка, – ласково и небрежно сказал он, ставя рюмку на поднос и демонстративно растирая ладони. – Там ужасно сыро.

В голосе его была плохо скрытая мольба – но Татьяна ее не услышала. Сказала без тени вопроса, изломив нервно тонкую бровь:

– Вы говорили с мсье Акининым. Вы все слышали, ваше сиятельство.

Он устало отвернулся, глядя в камин.

– Не будем говорить об этом, душа моя. Вас обвинять мне не в чем, стреляться с ним – не в моих правилах. Считайте, что я не слышал.

Татьяна долго стояла молча, опустив голову и изучая вощеный паркет под ногами. Потом сказала негромко:

– Хорошо, князь. Забудем.

Он приблизился к ней вплотную, ласково взял за локти.

– Бог мой, Танечка, что я мог сделать?..

– Не знаю, – она по-прежнему упрямо смотрела в пол, как рассерженная коза. – Побить меня. Выгнать из дому.

– Танечка! Да разве я мог бы вас ударить? – и прибавил, прижимая к груди ее неприбранную голову: – И за что вас-то бить?.. Чем же вы виноваты?

Она заплакала тихо и безутешно.

– Я не сказала вам. Я должна была сказать вам все, но не сказала… Тогда, в Москве…

– Что сказать? Что вы любите и ждете другого? О да, душа моя, вам следовало это сказать!

Татьяна растерялась.

– Но я… Но я не ждала его… Он ведь…

Князь поднял руку, с силой сжав веки. Потом открыл глаза, враз лишившиеся привычной яркости и веселья. Заговорил – очень тихо, сдавленным голосом.

– Татьяна Дмитриевна, видит Бог, я никогда ни у кого не просил пощады. Но я прошу сейчас – избавьте хотя бы от подробностей!.. – потер лоб и добавил вполне обычным, хоть и холодно-церемонным тоном: – Простите, душа моя, я вас оставлю.

Взял ее безжизненно повисшую руку, осторожно поцеловал – и вышел.

Оглушенная, растерянная, Татьяна опустилась в кресло, сжимая голову в ладонях. Перед глазами мутилось, на миг случившееся ей показалось только видением. Но нет, настойчивый и влюбленный Акинин, ее вымученное признание, муж, все услышавший, она, все понявшая. Просто сюжет для комедии! Горькое рыдание вырвалось вопреки всему воспитанию.

Вся ее налаженная и в общем-то неплохая жизнь была окончательно сломана. Все произошедшее в ее доме казалось слишком нелепым, чтобы быть правдой… И действия мужа она совершенно перестала понимать. Кроме одного – она его невероятно огорчила! Но ведь если он слышал ее разговор с Никитой, то не мог не понять, что его чести дворянина ничего не угрожает. Так почему он выглядел так, словно она лишила его сердца?

Глава VIII. Особенности эпистолярного жанра

Обед прошел почти непринужденно. Доктор Василий Михайлович как обычно много ел и говорил о философии, Алексей ему возражал – никто, кажется, не заметил, что князь хранил гробовое молчание, а Татьяне кусок в горло не шел. Вечером князь уехал в Совет. Татьяна сказалась больной, отменила все приглашения – ждала мужа, чтобы объясниться. Не вышло – он вернулся не один, и до поздней ночи несколько высших чиновников империи разбирали с карандашами в руках какой-то проект, спорили до хрипоты, отчаянно курили и поглощали кофе и коньяк в таких количествах, что бедная Глаша замучилась бегать туда-сюда с подносом.

Татьяна попрощалась с гостями и легла, думая, что не уснет ни в коем случае, но, неожиданно для себя, измученная, провалилась в черное беспамятство раньше, чем донесла голову до подушки. Снился ей Акинин, грозящий пальцем, и седой медведь, этот палец откусывающий.

Утром проснулась сердитая и до света, одна – Михаил Александрович ночевал в кабинете. Татьяна хотела постучаться, но поперек двери сидел, вытянув ноги, Игнатьич и храпел, как выводок подсвинков. Буркнул спросонок:

– Не велено! – потом опомнился, подпрыгнул и виновато сообщил, что его сиятельство легли полчаса назад, а скоро ему в канцелярию…

Не желая препираться или давать объяснения Степану, Татьяна вернулась к себе и долго еще бессильно и тупо смотрела в зеркало, гадая, о чем, собственно, собирается говорить с мужем. Она могла оскорбиться, потому что ничем его не задела – прошлое осталось в прошлом, клятв она не нарушала, в чужих чувствах была не виновата, своим воли не давала. Но от этих мыслей собственное чувство вины не притуплялось, а душевная боль лишь растравливалась. Она хотела просить прощения за все – но он с ней беседовать не желал и тем самым ее раскаяния не принимал. За что он наказывал ее так жестоко – он, мягкий, добросердечный, отзывчивый и дружелюбный человек?..

Закрыв лицо руками, Татьяна ничего не видела и вздрогнула, когда на плечи ей легла вдруг теплая шаль.

– Совсем замерзли, Танечка…

Она вскочила, порывисто обернулась к мужу. Князь улыбался – виноватой и грустной улыбкой.

– Душа моя, простите за вчерашнее.

Он был готов к отъезду – при орденах и ленте, со шпагой и в шинели, наброшенной на плечи.

– Почему вы не пришли? – всхлипнула Татьяна.

– И поздно было, и – грешен – перебрали вчера немного. Решил вас не тревожить. Вернусь к обеду или к вечеру, доброго вам…

Она схватила его за руку.

– Постойте! Не уезжайте, нам надобно поговорить!

– Я не могу не ехать, Танечка.

Она смешалась.

– Ну хорошо. Но вы вернетесь, и…

– Конечно, мы поговорим. Я только хотел извиниться за вчерашнее. Я должен был сдержаться.

– Вы?!

– Прощайте, Танечка. До вечера.

Вбежавшая Мари обвила ручонками ее шею поверх стиснутых рук и шали.

– Что-то случилось, ваше сиятельство?

– Нет-нет, дорогая. Голова болит немного, но это пройдет, – ответила Татьяна, выпрямляясь, и вздрогнула от прикосновения детских губ.

– У кошки боли, – приговаривала Мари, покрывая ее висок и щеку горячими поцелуями, – у собачки боли, а у княгини заживи, – и засмеялась, беззаботно сверкая черными глазками, и Татьяна засмеялась тоже – принужденно, но все-таки засмеялась. Да, светская жизнь хорошо ее вышколила!

Она даже вышла из дома. Приказала Федору заложить карету, поехала в Смольный – по делам, и отдавать визиты. Если бы хоть в одной гостиной она увидела Акинина, если бы, проехав через Синий мост, приметила его коляску у дверей Английского клуба, она была бы оскорблена и унижена – но хоть за него бы не беспокоилась. Но коляски не было.

К обеду князь не вернулся – прислал записку с извинениями, что задержится у государя ради срочного дела. С некоторым трепетом войдя в кабинет, Татьяна разыскала на столе свежий номер «Ведомостей», убедилась – действительно, волнения в военных поселениях не утихали. Хотя дела мужа в газетах появлялись лишь тогда, когда были уже решены.

Она рассматривала тихую строгую комнату, будто первый раз увидела, хотя любила ее и частенько сидела здесь, читала или шила, пока князь разбирал бумаги. Любила и потому, что замечания мужа бывали неизменно любопытны, и потому, что помнила часы в имении Акинина, когда читала его книги и просматривала заметки… Однако цена нынешних чувств Акинина известна – Татьяна назвала ее сама и ни от одного своего слова не откажется, потому что все они – правда. И понимание этого окончательно выжгло юношескую влюбленность. Спроси Акинин сейчас Татьяну о ее чувствах, она бы ответила иначе. И впрямь женщины переменчивы. Но и мужчины не лучше. Так что хоть и выглядел вчера Акинин ужасно, хоть и связывали их общие воспоминания, Татьяна не слишком за него волновалась. Даже если теперь ему худо, может статься, нервная встряска послужит к рассеянию его всегдашней скуки.

С князем было сложнее. Татьяне казалось, она знает мужа, но его нынешнее поведение поставило ее в тупик. Он мог бы вызвать Акинина на дуэль, мог бы убить его – но выбрал наказывать ее, Татьяну. Почему?! Положим, как он сам сказал, стреляться не в его правилах. А вот интересно, если бы она уступила просьбам Акинина, дуэли бы тоже не было?..

Татьяна горько усмехнулась. Уж не подозревает ли она мужа в трусости? Его, боевого генерала, у которого сукна не видно на мундире под звездами и крестами! Он в стольких сражениях поучаствовал! Смешно. Но тогда, выходит, она чего-то совсем не понимает? Акинин и Ленский стрелялись за куда меньшую обиду, точнее, вовсе без оной, а тут… Впрочем, стоит ли огорчаться, что ее муж разумнее Ленского? Одного противника Акинин на дуэли уже убил.

Она зябко поежилась, сидя на краешке кресел. Нет, она искренне рада, что муж ее не захотел рисковать жизнью. Но если эта история для него – пустяк, и на Акинина он не зол, за что же он зол на Татьяну?.. Неужели за ее слова? Но ведь слова любви стоят так мало – взглянуть хоть на Акинина!.. Да и на саму себя посмотреть теперь и вспомнить то злосчастное письмо…

И тут Татьяну прошиб холодный пот. Письмо! На нем не было ни штемпеля, ни даты! Боже правый!

Она металась по кабинету, сжимая руки. Может ли Акинин пустить его в ход, чтобы отомстить за афронт и ей, и мужу?.. В глубине души она всегда надеялась, что не сможет. Но ведь она надеялась, что он и не объявится. И даже в страшном сне ей не виделось, что за-ради мига любви он решит подло обмануть своего друга!

С ужасающей ясностью Татьяна поняла, что перед мужем все-таки страшно виновата. Конечно, он прав – надо было сознаться еще до свадьбы. И ведь она об этом думала, но собственное несчастье застило ей разум, и она не сумела понять, на что обрекает ни в чем не виноватого перед ней человека. Думала и потом, когда получила первое признание Акинина – и снова не нашла в себе смелости признаться…

Усилием воли она заставила себя перевести дух и успокоиться. Да, она виновна. Перед мужем и перед Богом. Она так гордилась, что не впала в один грех, что совсем забыла обо всех остальных, в первую очередь – о лжи. Покаяться перед Богом ей будет несложно – она ведь все осознала. Но перед мужем… Страшно, но совершенно необходимо. И если Господь простит ей грех ради раскаяния – то будет еще не поздно. Если же поздно – значит, она это заслужила.

Татьяна перекрестилась на образ в углу кабинета. Пресвятая Богородице, спаси нас. Всяко моего рыдаю жития скверного, и множества безмерных моих зол. Что же исповем ти, Чистая, недоумею и ужасаюся, но помощи мне, Владычице…

И решение лучше исполнять, не откладывая.

Она вновь села в кресло, чтобы дождаться мужа здесь, в кабинете. Погладила отделку и покраснела невольно, вспомнив один случай, когда супруг застал ее здесь за чтением, плотно прикрыл дверь… а потом долго ругался на завязки дамского белья.

Татьяна огляделась. На столе заметила изрядно затрепанную книжку, со скуки наклонилась посмотреть. Издание было старинное, парижской типографии, страницы разрезаны полностью и покороблены влагой, обложка – вся в пятнах свечного сала и налипшей пыли. «История кавалера де Грие и Манон Леско» – прочитала Татьяна, с изумлением отметив, что книге этой уже без малого век. Ей доводилось слышать о ней, но все больше как о безнравственном чтении, запрещенном когда-то в просвещенной Франции. Тем более, она со времен замужества избегала чтения романов…

Роман? Татьяна оторопела. Откуда бы у ее мужа, так скептически настроенного к любому сентиментальному чтению, в кабинете на столе старинный и засаленный от постоянного чтения роман?..

С некоторым трепетом она раскрыла по закладке ломкие, искореженные страницы в застарелых пятнах от водных брызг.

«Ах, Манон, – произнес я, печально смотря на нее, – не ожидал я той черной измены, какой отплатили вы за мою любовь. Вам легко было обмануть сердце, коего вы были полной властительницей, обмануть человека, полагавшего все свое счастье в угождении и в послушании вам. Скажите же теперь, нашли ли вы другое сердце, столь же нежное, столь же преданное? Нет, нет, природа редко создает сердца моего закала. Скажите, по крайней мере, сожалели ли вы когда-нибудь обо мне? Могу ли я довериться тому доброму чувству, что побуждает вас сегодня утешать меня? Я слишком хорошо вижу, что вы пленительнее, чем когда-либо; но во имя всех мук, которые я претерпел за вас, прекрасная Манон, скажите мне, останетесь ли вы верны мне теперь?»

Закладка оказалась старым черновиком делового письма, а точнее – ответа на какое-то донесение о погрузке гвардейских полков на корабли от прекрасно знакомого Татьяне мужа Вареньки – князя Потемкина. Сухой канцелярский язык, по-военному рубленые фразы на русском, угловатый почерк князя N. – все ей было знакомо и понятно. Кроме местонахождения этой старинной бумажки.

Татьяна осторожно закрыла книгу и бережно положила обратно на стол. Нет, она совсем не знает мужа! Но, быть может, он так же насмешливо отзывался об этом романе, как и о любых других?..

Вновь схватив книгу в руки, она торопливо пролистывала страницу за страницей в поисках отметок, замечаний – хотя бы загнутых уголков или закладок. Но книгу явно берегли, сколь это было возможно. Татьяна почти не заметила, как начала не просто пробегать глазами по полям страниц, а вчитываться в каждую строчку полурасплывшихся букв. От обложки, казалось, припахивало дымом и морской солью.

Очнулась, когда по глазам полоснул яркий свет – вошедший князь зажег от свечи лампу. Татьяна невольно прикрыла лицо ладонью.

– Напрасно вы ждете меня здесь, Татьяна Дмитриевна, – мягко заметил князь. – Я никуда не убегал и обещал, что… Бог мой, да вы плачете?

– О, нет, – она торопливо отложила книгу, которая теперь жгла ей руки. – Михаил Александрович, я…

– Душа моя, тише, – он наклонился, заглянул ей в лицо. – Что с вами?

Татьяна не могла унять нервной дрожи.

– Я должна вам признаться… Я… Я написала письмо.

– Танечка, Бога ради, успокойтесь же! Какое письмо, когда?.. – он отошел к окну, налил стакан воды из графина. – Все в порядке, чему вы так мучаетесь?

Татьяна с отчаянной решимостью взглянула ему прямо в глаза.

– Написала давно. Но в том и беда, ваша светлость, что ныне никто не докажет, когда оно было написано.

На лице ее мужа не отразилось ровным счетом ничего, кроме самого заботливого участия.

– Выпейте, Танечка, – почти силой он всунул в ее руку стакан, сам сжал трясущиеся пальцы. – Тише, тише. Выпейте и говорите, душа моя, и помните, что мне вы ничего не должны доказывать, ничего – мне ваших слов уже довольно. Ну?..

Она отстранила воду – в груди горело, губы пересохли, но горло давило так, что казалось, она вот-вот потеряет сознание. За что он так с ней?.. За что так ласков?..

– Вы просили избавить вас…

– Перетерплю! – сердито перебил он ее. – Говорите же.

– Давно. Еще деревне, – торопясь, заговорила Татьяна. – Я написала письмо. Нелепое, глупое… Я тогда любила романы…

Князь стоял перед ней на коленях, все еще придерживая в ее ладонях холодное стекло стакана. Улыбнулся, взглянув на книгу:

– Вы и теперь их любите, как я посмотрю.

Татьяна смешалась, и он тотчас же извинился кивком.

– Простите, я слушаю. Вы написали письмо. Акинину, так?

– Д-д-да…

– И подписались?

Слезы вскипели в глазах – Татьяна отчаянно постаралась сдержать их.

– Конечно.

– Он не вернул его вам?..

Показалось, или голос князя все-таки дрогнул?

– Он не вернул. Он приехал и разъяснил мне всю нелепость моего поступка. Он был со мной строг, очень строг…

Перевернув ее руку ладонью кверху, князь тихо поцеловал ее, прижался щекой – жестким волосом бакенбарды.

– Бедная девочка… Может, он его просто порвал или сжег? Сомнительная была ведь победа для деревенского денди…

У Татьяны аж дух захватило и высохли слезы.

– Ч-ч-что?!

– Обиделись? – князь вдруг рассмеялся. Обезоруживающим, лукавым смешком, будто бы хорошо пошутил. – Слава Богу. У вас руки дрожат, вы еле дышите и еле сидите. Лучше было бы злиться, душа моя, чем так себя изводить. Тише, ну, тише же!..

Впервые в жизни упав в объятия мужа, Татьяна, разобиженная на весь свет, вдруг разрыдалась так горько и отчаянно, что испугалась сама. Обида и горечь вернулись вдруг сторицей – пусть так, ее никто не любил и никогда, никогда уже не полюбит!

Князь баюкал ее на руках, как ребенка. Потом отстранил от мундира, от витых шнурков эполета.

– Что дальше-то, Танечка? Бог мой, вы не плакали эти два года столько, сколько за эти дни. Да я вообще не помню, чтобы вы плакали!

Татьяна попыталась успокоиться, потянула из-за поясочка батистовый платок, промокнула глаза, пытаясь утешиться привычным действием.

– А дальше… – говорить было трудно, она все еще всхлипывала. – Дальше… Он явился и начал… За Ольгой… При ее женихе…

– Ах, да, – спокойно покивал генерал. – Какой-то мальчик, дуэль, убийство… Он же мне родственник, я даже давал объяснения. Жаль, не знал, что это ваша сестра.

– Почему? – смогла удивиться Татьяна, пытаясь вытереть щеки ладонью, платок вымок совершенно.

– Мы могли бы познакомиться раньше, – объяснил ее муж, ласково похлопав ее по руке.

Дежурная ласка, дежурное светское слово, как это много и мало!

– Ах да, – послушно согласилась Татьяна.

– А тогда я мало что мог объяснить, кроме того, что этого шалопая Никиту сто лет не видал, и секунданта, который убитого мальчика от дуэли не удержал, мало просто повесить, – князь вдруг фыркнул и проговорил чуть ли не гневно: – Это надо же – строг был, а письма не вернул!.. Успокойтесь, душа моя, Танечка, это все пустяки. Если даже письмо у него, не думаю, что ему хватит наглости его обнародовать. Да даже если и хватит – чего бы он этим добился?

– Н-н-не знаю… – Татьяна смешалась. И правда, чего бы ей было бояться? Расставания с нелюбимым мужем? Скандала? Возвращения в деревню? Да ей следовало бы этому радоваться!

Вот только сердце сжимала холодная лапка отчаяния.

Татьяна все-таки нашла приличное к случаю объяснение:

– Свет зол, Михаил Александрович. Я боялась, что вы измените своим принципам насчет дуэлей…

– И что же? – князь отстранился, встал, скрестив на груди руки. – Допустим, я даже бы им изменил? Чего вам бояться?

Татьяне почудилось, она на допросе. Растерявшись, но мгновенно ощетинившись внутренне, она ответила такой же спокойной и дежурной фразой:

– Он мог убить человека лишь потому, что отклонить вызов ему было бы неприлично. Если хоть одно его слово – правда, у него есть причина вас искренне ненавидеть. Могу ли я не бояться?..

Генерал посмотрел на нее с изумлением, будто она сказала редкостный вздор. Потом фыркнул, но смех его прозвучал горько.

– Душа моя, Танечка, уж тут-то ему меня не обставить, слава Богу!

Татьяна не поняла его, и он докончил, кривовато улыбаясь:

– Я уж и сам не упомню, скольких человек я убил. А про многих даже не знаю – в сражении потери противников на себя не считают.

– Но то ведь была война, – возразила сбитая с толку Татьяна.

Князь в ответ только пожал плечами.

– Какая разница, Танечка? А дуэли не бойтесь – нет ни единой возможности ему заставить меня с ним стреляться.

Татьяна успокоилась мигом – ей стало от души любопытно выспросить мужа о предмете дуэли, о котором с дамами в свете говорили редко и мало, щадя чувствительные женские нервы.

– Объясните, прошу, Михаил Александрович, ведь есть же смертельные оскорбления?

– Есть, душа моя. Только вряд ли он сможет так меня оскорбить, – и добавил, глядя ей прямо в глаза: – Дуэль, Танечка, это суд Божий. На него и решаться надо только тогда, когда сам не видишь иного выхода.

– Но ведь если человек хорошо стреляет…

– Из чего? Из дуэльных-то пистолетов? – князь хмыкнул, покачал головой. – Кабы принято было стреляться на егерских штуцерах в ста шагах – я бы сказал, это важно. А так – как в рулетку играть. Бывает, оба целятся в белый свет, как в копейку – и наповал. А бывает – в шести шагах в молоко у самого что ни на есть отличнейшего стрелка... Шпага много вернее, но ковыряться с той шпагой дольше, да и привычку надо иметь, а то многие в обморок падают при виде крови. Простите, я что-то не то сказал?

Невольно зябко передернув плечами от неожиданности, Татьяна все-таки покачала головой.

– Вовсе нет. Мне многое стало понятнее.

Генерал улыбнулся и протянул ей руку, помогая подняться.

– Вот и поймите, душа моя, что с Акининым я дуэлировать не стану, даже если ему столь неймется! Не о чем мне у Господа здесь спрашивать, вот и нечего Его тревожить. Понимаю, если бы с равным схлестнуться, да только не хочется мне в мирное время старых товарищей… Да и им, я знаю, желания нет. Меня, может, считают глупцом, солдафоном, а может, и того хуже, да только они правы в одном. Я драки среди мира всячески избегаю – батальями по горло сыт, покорно благодарю. И чужую вожжу. Попавшую под хвост, лучше усмирю словами.

Татьяна не удержалась от любопытства.

– А если вам кто-нибудь бросит перчатку или…

– Или ударит? – подхватил, смеясь, генерал. – Я, пожалуй, обойдусь без оружия. Сдачи дам так что не встанет, – в глазах его промелькнуло совсем мальчишеское лукавство. – А ежели кто сочтет себя оскорбленным и станет на картеле настаивать от дурного ума, то можно выбрать оружием штык на пехотном ружье.

– Зачем?

– А затем! Выпороть дурня прикладом, чтобы сидеть с неделю не мог… Ну вот, душа моя, вы уже засмеялись. Не бойтесь, не стану я драться с Акининым, крест готов в том поцеловать. Опять же, артикул воинский, положение сто тридцать девятое, прямо запрещает поединки, а уж мне и вовсе неприлично бы его нарушать по такому-то пустяковому поводу.

Он ласково взял Татьяну за руки.

– Ступайте спать, душа моя, и будьте покойны. На вас лица нет, Танечка, вам всенепременно надо отдохнуть.

Она кивнула, с неохотой отпустила его широкие ладони и направилась было к двери, но все-таки решилась и обернулась.

– Михаил Александрович… А если бы я не отказала Акинину?..

Князь замер с протянутой к лампе рукой. Изумленно и, как ей показалось, немного испуганно посмотрел на Татьяну. И отвернулся.

– Я об этом не думал. И думать, признаться вам, не желаю. И без того мне достаточно… – он оборвал себя на полуслове, поднял со стола затрепанную книжку. – Возьмите, Танечка, вы ведь не дочитали. Мне казалось, Мари еще рано такое читать, а в библиотеке она роется, ровно крот на грядке. Вот и припрятал к себе.

– Откуда у вас эта книга? – спросила еще Татьяна, уже понимая, что вряд ли получит ясный ответ на вопрос, нравится ли этот роман князю.

– Подарок. В Париже на квартире стоял у бывшего офицера, ярого бонапартиста… Все, о чем можно было нам с ним говорить – о старых французских романах, чтобы совсем без политики были, а про Машу Леско мы в годы учебы в самый раз оба в списках читали, безопасная тема. Вот он мне и подарил на прощанье. Книга редкая – уцелела, когда их повсеместно во Франции жгли, да только читал я ее в морском путешествии и попортил немного… Возьмите.

Татьяне показалась странной такая настойчивость.

– Вы хотите, чтобы я прочла? Запрещенную книгу?..

Князь снова отвел глаза, без нужды передвинул по столу лампу.

– Не настаиваю, душа моя, как пожелаете. И спасибо, что сказали про письмо.

– За что же спасибо?

– За доверенность. Доброй вам ночи.

Как обычно, он приблизился, чтобы поцеловать ее в лоб.

– Вы опять не придете? – безнадежно переспросила Татьяна. Князь улыбнулся в ответ, но улыбка вышла больше схожей с гримасой боли.

– Я знаю историю Маши Леско – до рассвета читать ее будете… Но обещайте мне все-таки отдохнуть, хорошо?

– Михаил Александрович! За что вы так меня мучите?!

Он отвернулся снова и долго молчал. Она забрала книгу и вышла.

***

Татьяна напрасно волновалась за Акинина и искала взглядом его коляску – в Английский клуб его привез приятель, господин Тургенев, почти силой вытащив из дому, несмотря на жесточайшую хандру, и заставив посетить собрание своих товарищей.

Разумеется, никто из членов Общества не рискнул бы вести противозаконные разговоры в Английском клубе, но и показывать место тайных встреч людям не проверенным и не посвященным никто не желал, а Акинин доселе на предложение присоединиться к Северной думке отвечал язвительным смехом…

Теперь Рылеев уговаривал, Акинин отнекивался равнодушно и порой невпопад, рассеянно смотрел в окна и заметно побледнел, когда заметил у крыльца экипаж князя N. Встал и нервно заходил по тихой комнате, ломая пальцы. Разговор, разумеется, прервался, а через две минуты вошел лакей и, почтительно склонившись перед Акининым, передал ему записку от князя и сообщение, что его сей же час готовы проводить в отдельное помещение.

Члены Общества недоуменно переглянулись.

– Вы уверены, что он нас не выдаст? – осторожно спросил Трубецкой.

– Только не князю N., – усмехнулся сидевший чуть в стороне Якубович, поправляя свою разбойничью черную повязку и потягивая коньяк. – Я вхож к князю, как вы знаете, и мне кажется, там что-то личное, связанное… кхгм… с его супругой…

– Придержите язык, любезнейший! – вспылил Федор Глинка. – Мы все знаем, что мсье Акинин шалопай и волочился за княгиней, но ежели он князю причинил какое огорчение, ему лично я… лично я… в морду насую!..

– Потише с мордами, сударь, вы среди дворян, – процедил Якубович.

– Господа, господа! – заговорили вокруг, успокаивая внезапную ссору. – Не стоит так горячиться!..

Добродушный Глинка согласился принести извинения, Якубович, презрительно вздернув бровь, под общим давлением их принял, кликнули человека, спросили шампанского для примирения.

Через три четверти часа, когда собрание уже благодушно обсуждало недовольство в гвардейских полках, вернулся Акинин, бледный до зелени, в глазах едва ли не слезы.

Во всеобщем молчании прошел к столу, взял первый попавшийся налитый бокал, опрокинул залпом. Обвел заговорщиков больным и страдальческим взглядом.

– Я ваш, господа. Располагайте мной, как вам заблагорассудится для спасения России…

– Что с вами, сударь? – участливо шепнул ему Глинка. – Может быть, мне поговорить с князем и объяснить ему, что ваша шалость не имела дурных намерений?..

Акинин дико взглянул в ответ, ответил, почти не понизив голос во всеобщем радостном гаме:

– Шалость?.. Но ведь я люблю ее…

«Бедолага же ты», – подумал Глинка и с сочувственным вздохом наполнил всклянь фужер Акинина коньяком.

– Мы душевно рады вашему порыву и приветствуем вас в рядах спасителей Отечества, готовых сложить свои головы…

В то же время в тихом отдельном кабинетике клуба князь N. сидел, прикрыв лицо руками, и напряженно размышлял. Против него рассеянно водил карандашом по бумаге недавно приехавший в Петербург Алексей Петрович Ермолов. Подождав некоторое время, не выдержал, отбросил карандаш.

– Ну, что ты задумался, Михаил Александрович? – спросил он не без раздражения.

– Думаю, когда он мог отдать Пушкину это письмо, – со вздохом откликнулся князь. – До ареста или после ареста в Петербурге?

– И ты не спросил?! – поразился Ермолов.

– Спросил. Мсье Акинин отвечать отказался. Кажется, он хочет хоть так мне отомстить – неуверенностью в завтрашнем дне! Я думаю, каким образом это письмо могло пройти мимо моих канцеляристов, что опись бумаг Пушкина составляли при аресте – стихи-то он мне сам принес, но совсем не дать делу хода я не мог…

Ермолов присвистнул с пониманием.

– Думаешь, к рукам кому-то прилипло?

Князь убито кивнул.

– А нажать на этого Акинина ты не пробовал, Михаил Александрович?

– Публичный скандал устраивать, душа моя? – усмехнулся князь. – Добрый совет, ничего не скажешь!

– Жену жалеешь? – усмехнулся в ответ и Ермолов.

– Нет, душа моя, скорее себя.

– Ну, Бог тебе судья! Но все-таки, даже на худший случай… Положим, у тебя в канцелярии аракчеевская крыса. И ты не сумеешь узнать, вынимали ли у Пушкина при аресте письмо твоей супруги к Акинину? У тебя, что, нет своих людей в аракчеевской тайной полиции?

Князь рассмеялся в ответ, но смех прозвучал невесело.

– Есть, душа моя, разумеется, есть. Вот только бумаг у Пушкина не вынимали, я сам распорядился, чтобы просматривали на дому…

– Может быть, не нашли, – Ермолов равнодушно сложил на груди могучие руки. – А если нашли и припрятали, то к гадалке не ходи – письмо это теперь у Аракчеева.

– Но почему же он мог мне ничего не сказать? – недоуменно взглянул на него князь. – Политика – понимаю, но ведь это-то личное!..

– Простодушный вы человек, ваше сиятельство, – усмехнулся Ермолов. – По личной дружбе – пожалел он вас, не стал огорчать без особой причины. А по политическим вашим разногласиям ему удобно иметь в кармане козырную карту, чтобы разыграть ее вовремя. Ежели вам, Михаил Александрович, при всем известной вашей пылкой влюбленности в княгиню Татьяну, в разгар реформенной склоки эдакое письмо в руки попадет, какой из вас будет политический противник в Совете, спрашивается?.. И дай Бог ему пребывать в такой уверенности как можно дольше, потому что тогда он иных козырей искать против вас не станет.

– И верно, Алексей Петрович, – усмехнулся князь N., протягивая ему руку. – Спасибо тебе, патер Грубер, за добрый совет… Так что ж, молчать при графе Алексее Андреевиче?..

– Молчать, разумеется. И крысу в канцелярии искать! Однако если найдешь, лучше не трогай. Глядишь, еще и пригодится нам та крыса, – Ермолов постучал карандашом по столу и желчно ухмыльнулся: – Ну и дрянь этот твой Акинин, а?.. Образчик эпистолярного жанра, надо же! Похвастался другу-пииту!

– Оставь свой яд, Алексей Петрович, он все же мой родственник, – попросил в ответ князь N. – Тем более, Никиту точно Бог наказал, как он княгиню Татьяну теперь в Петербурге встретил.

Ермолов насмешливо сощурил умные медвежьи глазки.

– Тебе и его жалко, что ли?

– Жалко, конечно, – согласился князь. – Мы с ним теперь товарищи по несчастью.

Ермолов скептически фыркнул.

– Ведь упреждал вас Ростопчин! Зачем же вы не послушались?

– Не упреждал он меня, а прямо убеждал жениться.

– Вот же… человек! А мне иначе рассказывал! – удивился Ермолов. – Жаль, что меня тогда возле вас не случилось, – и философски пожал плечами. – Ладно, что уж теперь-то локти кусать!.. Хорошо хоть, княгиня вас достаточно уважает, чтобы про письмо сказать, а то был бы знатный реприманд и, как водится, в момент самый неподходящий… Виделись, значит?

– Виделись. Соловьем мой родич разливался.

– А ведь он прав, Михаил Александрович.

– И в чем же? – сжал кулак князь.

– В том, что говорит о своих чувствах. Не думаю, что вы княгине, при всей вашей неприкрытой влюбленности, признавались в ваших.

— Мы в церкви венчались! — озлился князь.

— Это долг, обязанность, но не любовь. Так говорили?

– Не говорил, каюсь, – опустил голову князь, вмиг растеряв обиду и злость. – Может, и зря. Не хотелось балаболом столичным при Танечке выглядеть. Она же не только лицом прекрасна, душа у нее… Думал, поймет. Любовь ведь не словами – делом доказывают. Всё рано казалось, не ко времени... А нынче видимо поздно. Ну что же теперь… Давайте о делах!

– Так вот, Михаил Александрович, – словно обрадовался Алексей Петрович возможности перевести разговор, – что до дел на Кавказе…

Глава IX. Змей в естестве человеческом

После дурно проведенной ночи Татьяне и днем не спалось. И теперь, под вечер, нетронутая чашка шоколада стыла на туалетном столике, вездесущая баба Грипа приводила в порядок прическу княгини, Устинья стояла рядом и косилась то на хозяйку, то на Грипу, а Татьяна вновь и вновь упрямо перелистывала затрепанный роман, хоть и чувствовала себя непривычно разбитой и слабой.

Наперво историю Маши Леско и несчастного кавалера она проглотила еще ночью. Сцена смерти Манон в Америке не вызвала ни капли грусти, но последующие кроткие речи потерявшего все кавалера заставили всласть нарыдаться в подушку, только изредка поднимая голову, чтобы отбросить заплетенные ко сну и промокшие от слез тяжелые темные косы…

Одного Татьяна никак не могла взять в толк – чего ради князь настаивал, чтобы она прочла эту книжицу. Поведение распутницы Манон было дурно, сама Манон была очаровательна, кавалер был так пылко влюблен, что пожертвовал всем, не выключая чести, ради недостойной, но обожаемой женщины, а Татьяна… Татьяны ныне мучилась жестокою мигренью, снова и снова проглядывая роман наискосок и отчаянно пытаясь обнаружить то, чего не приметила впотьмах и в рыданьях. Может, это ключ ко всем загадкам? Отчего князь так спокоен, отчего он, не приверженный романтике, свято хранил и многажды перечитывал этот злосчастный роман?

Она читала и злилась на себя, что ничегошеньки не понимает в супруге!

– Уж не захворали ли вы, барыня? – в который раз повторила встревоженная Устинья. – Что-то бледная очень…

– Нет, Устя, я просто не выспалась, – нехотя отвечала Татьяна, вновь пробегая глазами по строчкам.

– Вернется пораньше и отдохнет, – приговорила сурово баба Грипа и отнеслась уже напрямую к княгине, чуть мягче, но не менее непреклонно: – Только непременно откушайте за ужином, ваше сиятельство!

Татьяна отложила книгу, глянула на раскрытые часики – приглашение на ужин и домашний концерт никто не отменял – но еще было рано. С утра она нашла в себе силы только посидеть на уроке у Мари и отправиться потом с визитами, хотя в такое время обыкновенно ездила на проверки по сиротским домам или приказывала оседлать Мотю для короткой, но радующей ее прогулки. Нынче же, разбитая бессонницей, не хотела даже думать, чтобы лишний раз выйти из дому. Есть Татьяне тоже не хотелось, но привычная дисциплина взяла верх – без хорошей еды и крепкого сна днем и ночью немыслимо выдержать петербургскую жизнь. Она неизменно удивлялась, как успевает ее муж перекусывать на бегу или проводить весь день за делами, а вечером, как ни в чем не бывало, ехать на бал или в оперу...

Мысль о князе вернула ее к истории Манон и кавалера, но Татьяна уже слишком устала от размышлений над нею. Прочла – и прочла, и нельзя сказать, чтобы без удовольствия, но ничем эта книга не напоминает ее жизнь, а значит, ничем ей теперь не поможет.

– Ступайте, – сказала она горничным и протянула руку для поцелуя бабе Грипе. – Я оденусь чуть позже.

Баба Грипа обхватила ее кисть широкими толстыми пальцами, прижалась губами, и Татьяна вздохнула – словно няня на мгновение вернулась из небытия благословить неразумное дитя, что не может теперь разобраться ни в себе, ни в муже, ни в жизни… Оставшись одна, смахнула нежданные слезы.

Весенний день стоял не холодный, но ветреный – в рамах жалобно позванивали стекла. Стиснув руки у зеркала, Татьяна под этот похоронный звон до боли всматривалась в свое отражение. Что она за женщина такая и отчего теперь так несчастна?.. Князь не зол – очевидно, и скоро по легкости характера простит и забудет всю эту историю. Влюбленный Акинин исчезнет, заскучав в Петербурге. И жизнь пойдет по-прежнему, привычная, нелюбимая, но устроенная. Ей бы радоваться теперь краткой передышке, изменению и встряске среди монотонных светских занятий и общественных дел, но она почему-то несчастна и плачет по ночам в подушку вместо того, чтобы всласть отоспаться или помечтать, как раньше, пока мужа нет рядом…

Зеркало отразило повлажневшие глаза, окруженные тенями, и беспомощно закушенные губы. Вот оно – помечтать! А о чем же можно мечтать, как не о любви?.. Помилуй, Господи, как она бы хотела, чтобы ее любили! Просто – любили! Такой, какая есть, плохой ли, хорошей – но любили, как… Как кавалер де Грие – распутную девицу Манон!

Татьяна закрыла руками лицо. Вот о чем эта книга! О, теперь все ясно! Изысканная жестокость от князя – показать ей роман про великую и далеко не святую любовь теперь, когда в ее жизни такой нет и быть даже не может!

«Я уеду в деревню, – вдруг холодно подумала она и сама удивилась своей решимости. – Уеду на лето с Маришей, навещу мать, выпишу Ольгу с детьми и вышлю ей денег на почтовые перегоны. Взгляну на племянников и, может быть, научусь наконец-то бегать с детьми в горелки и варить варенье в тазу на разведенном старом тагане». Князь против не будет – их нынешнее положение друг с другом двусмысленно и неясно, и возможность поразмышлять вдали на свободе сгладит домашние неурядицы…

С удивлением Татьяна разглядывала зазеркальную себя. Пожалуй, красива, вот только глаза блестят лихорадочно, и слезы бегут по щекам без остановки. Она плачет! Который раз за прошедшие дни? И в чем дело? Неужели ей не хочется ехать в деревню?.. Не хочется сходить к могиле няни, принести цветов на могилу убитого юного поэта, отстоять обедню в покосившейся старинной церквушке, где лики икон в золотых киотах потемнели от времени? Чего не хватает ей в этой картине? Себя в собственной юности? Акинина?..

Нет, ответила она мысленно. Не хватает иного – порядка за спиной, покоя в этом доме, примирения с мужем и возвращения к прежней жизни. Все домашние знали, что между князем и княгиней словно кошка пробежала, Мари ластилась, дворовые – даже Устинья! – поглядывали на Татьяну с упреком… Она уехала бы легко и спокойно, если бы знала, что здесь все хорошо. Значит, нужно наладить, а потом уже ехать – как раз ближе к лету и выйдет. А ей нужно в деревню, на отдых – с начала весны она нездорова, и эти бесконечные слезы, усталость… Собралась уж обратиться к Василью Михайловичу, но тут появился Акинин, завертелась история – стало не до того.

Подумав про доктора, она немедленно вспомнила еще одно дело, которое непременно требовало ее присутствия – расхворался старый Игнатьич. Весенняя сырость, неотступное желание самому ходить по всем этажам и лестницам, подводя часы и закрывая вьюшки, и две ночевки под дверью княжеского кабинета наградили отставного инвалида сильнейшим ревматическим приступом. С утра он еще хорохорился, бродил по комнатам, стараясь не сгибаться, и согласился лечь в постель только на резкий окрик князя. Но Василий Михайлович, ушедший к старому денщику тотчас же после завтрака, еще не возвращался, и ни Устинья, ни Глашка, которых Татьяна вызвала и расспросила, пока на ней закалывали платье, не смогли рассказать о здоровье Игнатьича ничего дельного. Баба Грипа довольно усмехнулась, перебирая толстыми пальцами булавки шляпки:

– Лежит, старый хрыч, как миленький, да только покряхтывает. Уж оченно его их сиятельство князюшка пробрали крепко, так, знай себе, теперь полеживает. Пчел бы ему в поясницу, да холодно ишшо для пчел-то…

Уже полностью одетая для вечера, Татьяна спустилась в первый этаж, в крыло, где жили дворовые. У входа в Степанову каморку под лестницей столкнулась с пробегающим доктором.

– Княгиня…

– Василий Михайлович, – остановила его Татьяна. – Как он?

Доктор махнул рукой.

– Известно, как, ваше сиятельство! Только несколько полегчало – козлом норовит заскакать, пока его сиятельства князя дома нет, и удержать его некому. Я ему припарки прописал, но большого успеха не предвижу, при таких-то старых ранениях и в его-то возрасте. Рекомендовал бы старика сейчас в деревню отослать, подальше от петербургской весны, но ведь Игнатьич упрям – не поедет!..

Татьяна вдруг отчетливо вспомнила ощущение собственной ладони на плече мужа – под крепкими мышцами следы заросших переломов, и заволновалась.

– Благодарю вас, Василий Михайлович, за заботу о Степане, мы постараемся. А как вы думаете, князь в такую погоду себя хорошо ли чувствует?

Кругленький доктор изумленно поднял брови.

– Странный вопрос, ваше сиятельство! Он, конечно, не пожалуется и у меня капель не спросит, но… Правду сказать, до сих пор поражен, как он жив остался. Верно говорят, если пациент хочет жить, медицина бессильна… – хмыкнул под нос и пошел, покачивая головой, будто сам над собой смеялся.

Татьяна толкнула низкую дверь и вошла, пригнув голову ради высокой шляпки. Игнатьич лежал на койке, укрытый шерстяным солдатским одеялом, на морщинистом лице его было написано страдание. На шорох платья подскочил, скривился и схватил шинель в изголовье.

– Ваше сиятельство!..

– Легче тебе, Степан Игнатьич? – мягко спросила его Татьяна. – Пообедать не хочешь?

– Стыдоба-то какая, княгиня! – заохал старик и полез с кровати, прикрываясь одеялом. – Аль вас проводить куды? Дык я сей же час подымусь!..

– Лежи, – приказала Татьяна, подходя, чтобы уложить его обратно.

– Да я, как той бык, здоров, ваше сиятельство! – браво гаркнул он и запел дребезжащим голосом, нашаривая у кровати сапоги: – Пчелушка, пчелушка, чудо, чудо, чудовушка…

Татьяна невольно рассмеялась.

– Лежи, Степан Игнатьич, и не надо меня никуда провожать – князь за мною заедет. Ты же ему доверяешь?.. А пока нет его, я хотела бы с тобой поговорить.

– А… Хорошо бы, ваше сиятельство, – пробурчал Игнатьич и с явной опаской присел обратно на койку, почесывая седой затылок. – К вашим услугам и со всей готовностью… Никак, случилось чего?

– Спасибо, Игнатьич, – собрав пышные складки платья, Татьяна осторожно уселась на колченогий стул – мебель в доме упрямый старик брать не желал, довольствуясь всяким хламом. – Видишь ли…

– Да уж вижу, ваше сиятельство, – перебил ее вдруг денщик.

Татьяна прикусила губу – и правда, странно было бы, если бы он ничего не заметил! Она молчала, ожидая, только наклонилась к койке, подсунула под локоть старику подушку.

– Благодарствую, – хитро взглянул на нее Степан Игнатьич. – Я, ить, как их высокопревосходительству завсегда говорил – думаешь, на войне-то тяжко, а дома-то стократ тяжеле будет, потому как тута для своих хорош, для врага страшен, а ежели мир – ты поди разбери еще, кто свой, а кто враг… И едина радость, сталбыть, – дом, да женка, да детки, коли Бог приведет живому вернуться…

Воркотню денщика Татьяна почти не слушала – ясно, что Игнатьич ее осуждает, она и сама собой недовольна. Но говорить с ним она хотела совсем о другом. Безотчетно волнуясь чему-то, разгладила юбку, без нужды поправила булавку в причесанных волосах.

Неожиданно вспомнилось ей, что любил повторять Глинка про ее супруга: «Он, разодетый, словно на пир, разъезжал на поле смерти как в своём домашнем парке; заставлял лошадь делать лансады, спокойно набивал себе трубку, ещё спокойнее раскуривал ее и дружески разговаривал с солдатами... Пули сшибали султан с его шляпы, ранили и били под ним лошадей; он лишь переменял лошадь, вновь закуривал трубку, поправлял свои кресты и обвивал около шеи амарантовую шаль».

Ей это казалось хоть и наверняка правдивым, но отстраненным описанием.

– Степан Игнатьич, – обратилась к нему Татьяна. – Расскажи мне о войне, прошу тебя.

Старик опешил.

– Так, ить, это… Чего рассказать-то, ваше сиятельство?.. Бывали мы с князь Михаил Алексанычем и у Суворова, и у Кутузова, и у австрияков, чтоб их перевернуло да шлепнуло. Везде одно – голодали да мерзли, под пулями и ядрами в штыки ходили. Известно дело – война!.. Нешто вам про такое рассказывать?

– Расскажи, – твердо сказала Татьяна. – Знаешь, наверное, что Михаил Александрович мне почти ничего не рассказывает.

– Еще бы рассказывал! – буркнул денщик. – Сколько крови из меня попил, оглашенный! По три дня не спамши, всю еду пленным раздаст, сам пойдет ужин поверить – хорошо, когда солдаты догадаются, с собой к котлу посадят!.. В избе стоять – ни в какую, сказано – бивуак, так какой ни мороз – в бурку завернется и спит у костра или под бочком у лошади, ежели костры разводить не велено. А уж в деле бывать с ним – Господь, не приведи, креститься не успеваешь! Суворов его за лихость обожал, потому, как не бывало случая, чтоб за Михаил Алексанычем в атаку не подымались. Раз только, при Остерлице, чтоб австрийцам ни дна, ни покрышки, окружили нас, и прорубиться мы не сумели, но я того боя не помню, очухался уж в лазарете. Многие генералы тогда чинов лишились или вовсе в отставку повылетали, а иные после на рожон лезли, аж из кожи вон, чтобы поправиться. Сталбыть, и князь туда же. Ить, говоришь ему – не стойте, Христа ради, где достреливают, не ровен час – заденет на ровном-то месте… Куды! Солдат наземь посадит, ординарцев подале отошлет, а сам ленту нацепит, ордена все навыпуск и стоит, сталбыть, на пригорочке. Посмотрим, говорит, умеют ли они стрелять!.. Ну, сталбыть, не умели, конечно, но Михайла Ларивоныч браниться изволил – на кой ляд, говорит, мне, Мишенька, годен будет мертвый командир авангарда?.. А он в ответ ему – хорошее, мол, дело хранцузы удумали, из легких орудий картечью прямо с колес садить по пехоте, надобно и нашим перенять… Эх, и расчесали мы тако хранцуза-то, страшно упомнить! Говорили, раз в сорок маршалы Буонапарте народу больше потеряли, чем его светлость. Сталбыть, как с трех сторон палить зачали, оне и повалились, точно городошные рюхи, а кто бежать затеял, там уж их платовские казаки в сабли приняли да порубали. На Смоленской дороге снег от крови потаял, ожирели крысы – убирать-то, сталбыть, некому…

У Татьяны зашумело в ушах, голова закружилась. Быть не может, чтобы князь, ее спокойный, добросердечный муж, отдавал такие приказы, да не просто отдавал – сам придумал!.. А Игнатьич смотрел вперед слепо, чуть покачиваясь на краешке койки, и говорил горячо и весело, будто вспоминал что-то хорошее:

– Он вообще в деле страшен бывал, князь-то. Помню, сталбыть, еще в Италье я в атаке с ним рядом случился, он молодой тогда вовсе генерал был, и чуть не первый раз в штыковую... У офицера что!.. сабелька-то супротив штыка да приклада – тростинка! Чихни – сломалась!.. А тот час нашего знаменосца убило. Так генерал обломок сабли-то бросил, знамя подхватил, да как вмажет древком по зубам хранцузу – чисто в лапту играть, только мякнуло… Хранцуз, бедняга, с копыт, другие в стороны, а тут уж и мы на подмогу поспели, – денщик подумал немного и прибавил со смехом: – Правда, что греха таить, после боя сел где стоял, да и говорит так жалобно: «Братцы, водки плесните, мне на доклад к фельдмаршалу, а ноги идти не хотят»… А через полчаса – на коне, свежий, бодрый – красавец, хучь на парад к императору!.. В горах-то потом инако смотрелся, конечно…

Татьяна еле дышала, слушая сбивчивые рассказы старика. Ни в едином романе не бывало таких картин, как те ужасы, что разворачивал сейчас перед нею Игнатьич. В тихом доме, среди любимых князем тепла и уюта, невозможно было представить себе все это – жирных крыс и заледеневшие скалы, постоянную смерть со всех сторон... Не диво, что князь теперь так спокоен! Как тот перелом, что сошелся костной мозолью, но наверняка напоминает о себе и в мороз, и в слякоть.

– Обошли его, – жаловался Татьяне Игнатьич. – Как погнали хранцуза, да преставился Михайла Ларивоныч, надеялись, его главнокомандующим, сталбыть, назначат, но куды!.. Того мало – в резерву поставили, цельный день сражение, а корпус наш стоит под ружьем, как прибитый, только слышно, как пушки бахают, да «ура» кричат… Как меньше кричать зачали, Михаил Александрыч сперва все слал требования, чтоб резерву в дело ввели, а ему – стоять да стоять. Последнего вестового обложил по матери вместе с командующим, людей отдыхать посадил, а сам отошел, чуть не плачет, говорит – коли армии не дают, дайте роту! Первый раз слышу выстрелы, а сам не в деле!.. Причесали без него нашу армию хранцузы знатно, а после его поставили отход прикрыть. Один корпус супротив самого Бонапартия со всей силой!.. Но, сталбыть, как-то держались. Что ни день, то бой в аригарде, да один жарче другого. Кабы не его светлость, не уйти, да и то страшно было – мало нас, а резерву взять не с чего, сталбыть, когда армию растрепали! – Степан Игнатьич снова тяжко вздохнул и жалобно посмотрел на Татьяну, будто бы извинялся. – Тогда его по случайности бонбой-то и пригрело… Как раз набегали, пока оне пушки наши развернуть на нас не успели, а энту, вишь, перекосило. Колесо у ей сбили, еще как отнимали у нас батарею. Ну, и бахнула в ров, прямо в мясо – полроты раскидала!.. Я, колченогий, отстал, а тут дым столбом, кровь, стоны… Зенки протираю и вижу – тащит Шаповаленко генерала нашего по земле за шкирку, орет матерно, за самим кровищи немеряно, ногу волочит – но тащит. За шкирку прям, вот те крест, чудом воротник не оторвался – от шпензера-то его мало чего осталось… Думали, до лазарета не дотянет, а где ж ты дохтура возьмешь-то в поле? Ничего, как на стол положили да мундир срезать начали, в память пришел немного и спрашивает, мол, отбили ли батарею обратно. Дохтур ему – лежите, мол, ваше сиятельство, а тот – ни в какую! Говорит еле-еле, а все одно – гоните, сталбыть, к основным силам за сикурсом, да батальон гвардейской кавалерии налево, да чтоб пехота стояла намертво!.. Спасибо, его высокопревосходительство Ермолов Ляксей Петрович тотчас прибежали. Не отдам, говорит, позиции, не тревожьтесь, и хранцуза по дороге не пущу. А сам дохтуру мигает – дай ты, мол, по голове человеку, заради Христа, чтоб сознанье снова потерял… – Игнатьич скорбно опустил глаза и в досаде хлопнул ладонью по колену. – Не решился дохтур, ваше сиятельство, по башке его тяпнуть. Так, деревяшку какую дали – закусить, он не пикнул даже… Дохтур трижды меня просил смотреть, али дышит еще, аль преставился. Плечо и бок ему знатно разворотило, пять осколков вынули… Долгонько лежал потом, полковой батюшка причащать являлся. Тогда, сталбыть, перемирие случилось в аккурат, а то бы он точно спокойно не вылежал да и помер от нервной горячки, не приведи Господи… – он набожно перекрестился на образ в углу, но потом добавил со смехом: – Маришка, чисто собачонка какая, не отходила. В ногах свернется клубочком, в здоровую руку вцепится, одни глазенки из одеяла сверкают. Господа штабные хотели дите отослать в Россию куда, хоть к родне генерала-то – не далась, чертенок, кусалась, вопить начала – оставили, боялись раненого растревожить. Как в память пришел, уже сам ей ехать велел, клятвенно обещал к ей вернуться… Очень он, ваше сиятельство, деток любит и всегда любил…

Живое воображение играло с Татьяной злую шутку – она будто сама это видела. Низкую комнатку с походной койкой, как вот здесь у Игнатьича. В полутьме – обросшее бородой бледное лицо князя среди заношенной подушки, кровь, просочившуюся через повязки. Солдатское одеяло, и клубочком на нем – Мари, совсем крошка, взлохмаченная, в черных кудряшках, щелкает зубками, как померещившийся когда-то домовой с чердака в Выдропужске, гонит прочь саму смерть!.. После того Выдропужска Татьяна два года делит с ним и постель, и сон, а жизнь его все равно знают лучше другие, даже крошка Мари…

Прикрыв глаза и стараясь унять отчаянно колотящееся сердце, Татьяна прикусила губу, чтобы не лишиться чувств. Игнатьич тем временем договорил с тяжким вздохом:

– На его сиятельство по сей день солдаты большую надежду имеют, что добьется он уменьшения службы и шагистикой маять напрасно не станет. Но государь-то, сталбыть, мыслит другое – убрал его от армии подале, не иначе – боится его и других таких же, как батюшка наш генерал Ермолов… А кого бояться – славы расейской?.. Нешто немцы-то лучше управятся?..

– Бог мой, Игнатьич, потише! – оборвал его голос князя, и Татьяна едва не подпрыгнула на колченогом стуле. – За такие разговоры, знаешь, можно и этапом в Сибирь загреметь. И тебе, и мне, и Ермолову. Да и бредишь ты, не иначе, что государь нас может бояться. А вы чего его слушаете, княгиня Татьяна Дмитриевна? Проведать пришли, а он вам – вольнодумные речи?.. Дам разок тебе в зубы, с-с-скотина, думать будешь, кому говоришь!

Татьяна распахнула глаза, обернулась на мужа. Князь стоял в двери, и из сумрачной каморки Игнатьича, освещенной единственной свечкой, казался черным силуэтом в распахнутой, точно крылья, шинели. Татьяна встала навстречу, протянула руку и вздрогнула, коснувшись белой перчатки на широкой ладони. Видения не исчезали – кровь, смерть, пороховой дым… Она боялась заглянуть в лицо мужу.

– Поправляйся, Степан Игнатьич, – сказала на прощание, радуясь, что голос ее не дрожит. – Что, Михаил Александрович, уже пора ехать?..

Князь помог ей выйти в освещенный коридор, а сам вернулся, придерживая локтем у бока сложенную шляпу. Прислонившись к двери, Татьяна смотрела, как муж легко и привычно, продолжая тихонько ругаться, укладывает старика на койку и укрывает одеялом.

– Да я, Михал Александрыч, ничего, – смешался тот. – Ить, к слову пришлось…

– Лежи уж, дурак, – беззлобно отрезал князь, хлопая своего денщика по плечу. – А еще раз услышу подобные речи – сошлю в деревню навечно, козам будешь там проповедовать, понял?..

– Так точно, ваше сиятельство, проповедовать козам!

– А понял – так и лежи, вольтерьянец ты недоделанный.

Он обернулся к Татьяне, на свет. Лицо, знакомое до малейшей черточки, не красивое, но и не отталкивающее, с голубыми глазами и горбатым восточным носом. Голова в седине, добродушная улыбка, разворот плеч – деревенский кузнец позавидует, на зеленом мундирном сукне – россыпь алмазных огней… Странный облик для ангела смерти или героя. И ни тоски, ни хандры, ни печати страданий! А ведь он не просто рисковал жизнью – он умирал и спасался лишь чудом…

Внезапно захотелось прижаться, расплакаться от души, вновь, пусть не от любви, но от желания мужского плеча рядом. Прижаться, ощутить его руки на своем теле…

Князь, пригнувшись, выбрался из каморки, прикрыл за собою двери. Обернулся к Татьяне, чуть нахмурив брови.

– Не знаю, что говорил вам Игнатьич, Танечка, но у меня не очень хорошие новости. Не пугайтесь, душа моя! – торопливо попросил он, видно, заметив, что в лице ее нет ни кровинки. – Это все пустяки. Но будьте готовы – письмо ваше, увы, сохранилось, и, увы, не вполне в надежных руках…

– Что? – Татьяна успела забыть про все – про письмо, про Акинина – ей хотелось только смотреть на мужа, разглядывать и пытаться примерить услышанное на известное… – Это плохо?..

Князь в ответ пожал плечами и взял ее ладони в свои.

– Нет, Танечка, если вы не будете нервничать. При наихудшем исходе, политические противники нашей партии могут попробовать скомпрометировать вас, чтобы связать мне руки.

– Партии? Так то, что сказал Игнатьич…

– Разумеется, правда, душа моя, только государь нас напрасно боится. И вы не бойтесь – может статься, худшего и не выйдет. Или все-таки им хватит храбрости придумать на нас какой-то другой компромат, а не пытаться запятнать репутацию женщины.

– Другой? Не понимаю, ваше сиятельство.

– Да мало ли что можно найти! Взять хоть тайные общества в армии, – князь поморщился и нервно взялся за галстук. – По запрету государя мы не можем открыто сказать, что они существуют, потому разгонять их скверно получится – но тем самым, выходит, прячем вольнодумцев… Бог мой, не берите в голову, Танечка. Просто знайте, что письмо ваше может выплыть на свет, и постарайтесь быть к этому совершенно готовой. От скандала я сумею вас защитить, но…

– У кого может быть мое письмо? – рассеянно переспросила Татьяна. Ее сейчас мало занимал этот вопрос, но уж если мужу грозит светский скандал, должна же она знать, с кем быть особенно осторожной!

– Было у Пушкина. А нынче либо у него же, либо у графа Аракчеева, Алексея Андреевича, – со вздохом ответил князь. – Я знаю, душа моя, как вам это неприятно, простите.

Татьяна пожала плечами как можно беззаботнее, поправила локон под шляпкой. Шагнула вперед, к мужу – и вдруг пол покачнулся, а мир залила чернота…

***

– Игнатьич, скотина, ну дернул же черт! – князь N. прикрыл лицо рукой и опустился на кресло у двери спальни.

Переполох в доме уже немного унялся – Татьяну князь отнес наверх сам, с виду спокойный, но обмирая, слушал слабое дыханье у собственной шеи, пока перепуганные горничные метались в поисках воды и солей. Уложил, расстегнул платье, кликнул доктора. Маришку пришлось перехватить в коридоре – она вырвалась от Глаши и налетела на него, молотя кулачками по плечам: «Пустите меня! Пустите меня туда!» Князь хотел прикрикнуть, но Маришка вдруг затихла, подняла на него испуганные, застланные слезами глазищи. «Пустите… Я хочу к ма-а-аме!» И разрыдалась так неудержимо, что князь поднял ее на руки и сперва сунул под нос платок. «Пойдешь сейчас, только вытри слезы. Немедленно – не надо пугать…» – и осекся, прижав к себе девочку и слепо глядя в стену.

Василий Михайлович, смешной и разговорчивый, явился мгновенно и, враз посуровев, отстранил его от дверей, но Маришка ужом проскользнула мимо и исчезла в комнате, откуда доносилась воркотня бабы Грипы.

Через полчаса доктор вышел. Прежний, кругленький и улыбчивый.

– Чудо, ваше сиятельство, что вы ее подхватить успели – могла сильно удариться.

Князь смотрел на него вопросительно.

– Что с ней?

– Обморок глубокий, ваше сиятельство, а больше ничего серьезного. Можно было бы лавровишневыми каплями обойтись, но, опасаясь за сердце, я прибавил красавки и валерьянова корня…

Князь вновь нервно ухватил галстук.

– Ведь сколько раз говорил дурню – не все и не всегда рассказывать надобно!

Василий Михайлович рассеянно складывал полотенце.

– Да уж, весьма неосторожно в положении княгини, – равнодушно заметил он. – Однако не думаю, что этот обморок вызван разговорами, полагаю его вполне естественным.

Князь поднял голову изумленно.

– Что-что?.. О чем ты, Василий Михайлович? У княгини нервы не в порядке после недавнего потрясения. Я только не знал, что серьезно.

Доктор изумился.

– Да?.. Жаль, я тоже не знал! Тогда лучше бы ей не вставать денька три. По правде сказать, их сиятельство Татьяна Дмитриевна – пациентка трудная, ничего никогда не расскажет…

– Я не думал, что это серьезно, – повторил огорченный князь. – Теперь-то к ней пустишь?

– Разумеется, ваше сиятельство, позвольте только еще два слова… – доктор обстоятельно покрутил пальцами у живота. – Что до серьезности – ей не следует сейчас волноваться совсем, так что всякое потрясение серьезно. Правда, здоровье у княгини отменное и жизнь настолько в порядке, что не диво, как она прекрасно переносит…

Князь посмотрел на него, как на сумасшедшего.

– Прекрасно переносит?.. Ты бредишь, Василий Михайлович? Бог мой, может, тебе самому капель-то?.. Когда женщина на ровном месте падает в обморок и по четверти часа в себя не приходит – это, по-твоему, прекрасно переносит? Что?

– Бе-ре-ме-нность, – раздельно и твердо ответил доктор. И прибавил с улыбкой, глядя в изумленные глаза: – Да знаю, что вы не ведали. Татьяна Дмитриевна сама не думала, все на нервы списывала да на усталость, а нет бы сказать мне сразу…

– Сейчас?.. Но…

– Да уж почти два месяца, ежели не больше, – усмехнулся доктор. – Позвольте поздравить…

– Погоди, Василий Михайлович, – остановил его рассеянно князь. – Бог мой, выходит, все эти нервы и слезы?..

– Самое натуральное дело, ваша светлость. Княгине еще повезло себя чувствовать сносно.

– Бог мой, а я думал… – князь встряхнулся, махнул рукой и пошел к двери, бормоча на ходу: – Нет, я точно ему голову отверну!

– Игнатьичу?

– И этому – тоже!

Доктор, фыркнув, открыл ему дверь – у доктора детей уже было трое, он все понимал. Крикнул в спину:

– Ваше сиятельство! Уймите Мари, Татьяне Дмитриевне лучше скорее заснуть!..

Шторы в комнате были спущены, астральная лампа – развернута серебряным экраном над столиком, так, чтобы свет не бил в лицо больной. Устинья и Глаша возились в углу, убирая воду и платье, а баба Грипа озабоченно заворачивала во фланельку нагретый кирпич, чтобы подсунуть его в кровать вместо не найденной вовремя грелки.

Татьяна лежала на подушках, с расплетенной прической, очень маленькая и худая под большим блестящим одеялом. По кровати скакала на коленках Мари и вопила в полном восторге:

– Бар-ра-ку-да! Бар-ра-ку-да!..

Откуда она выкопала эту самую «барракуду» и для чего, для князя было полной загадкой. Для Татьяны, судя по растерянной улыбке – тоже.

Он прислонился у входа к стене и долго смотрел, не решаясь подойти. Даже Маришка понемногу притихла, а горничных баба Грипа, насторожившись, погнала к двери, как стадо овец – хорошая пастушья собака.

Когда он все-таки опустился на колени возле кровати и бережно взял в ладони тонкие пальцы в кружевном рукаве сорочки, Татьяна медленно переложила голову на подушке. Расширенные зрачки, казалось, заполняли всю радужку, и взгляд ее от этого казался потусторонним, а голос был хрипловат и ломался.

– Простите. Я, кажется, всех напугала…

– Да уж, напугали, душа моя.

– А с маменькой все в порядке! – встряла Мари, обвивая ручонками шею Татьяны и победно сверкая глазами. Чудо – Татьяна не просто не отстранилась, а склонила голову на плечо к девочке, которая радостно продолжала: – Василий Михалыч сказали, она три дня дома будет лежать.

– Сказал, – машинально поправил князь. – В Смольный готовишься, а понахваталась от дворни…

Татьяна тихонько улыбнулась, свободной рукой погладила Мари по плечу.

– Ничего, отвыкнет.

Лихорадочно блестящие, почерневшие глаза ее неотрывно смотрели в лицо князя. Без страха или радости, скорее с удивленным любопытством.

Он кашлянул, сжал ее пальцы покрепче.

– Василий Михайлович сказал мне…

Татьяна медленно опустила ресницы, соглашаясь. Бледное лицо залилось темным румянцем.

– Правда, я не понимала. И теперь тоже... Не понимаю, – она улыбнулась слабой, робкой и доверчивой улыбкой. – Я так виновата… Вы прощаете?..

– Мне не за что вас прощать, душа моя, это я виноват.

Татьяна выпростала руку из-под одеяла, потянулась к его лицу – и это тоже было еще одним чудом. Князь сглотнул, ощутив на щеке тонкие пальчики жены, прижал своей ладонью покрепче.

Мари любопытно подлезла ближе.

– За что виноват? Вы поссорились, да? Как в той сказке?..

– Какой сказке? – сонно удивилась Татьяна, вновь уронив руку на одеяло.

Князь стащил Мари в сторону и чинно усадил на краю кровати.

– Перестань безобразничать, обезьянка. Татьяне Дмитриевне надо заснуть.

– Да? – обрадовалась Мари. – А расскажи тогда сказку, вот и заснёт! Я сразу засыпала!

– Какую, душа моя?

– Про любу!

Князь вздрогнул, провел рукой по лбу.

– Это неподходящая сказка, Мари. Не сейчас.

– Расскажи!

– Расскажите, правда, – попросила Татьяна. Глаза у нее отчаянно закрывались. – Если вы рассказали это ребенку…

– Я черт знает что ей рассказывал, – смущенно признался князь. – Откуда бы мне уметь рассказывать сказки? Это сербская легенда, и она весьма жуткая…

– Расскажите. Я сегодня услышала много жуткого, ничего уж не случится.

– Особенно после капель, которые любит Василий Михайлович, – добавил в сторону князь. – Право, не хотел бы…

– Расскажи! – потребовала Мари, спрыгнув к нему на колени. – Ну, расскажите же, ваше высокопревосходительство!..

– Ладно, не канючь.

Он сел в ногах у Татьяны с Мари на руках и начал, с трудом припоминая цветистые выражения, слышанные давно на Балканах:

– Жил на свете банович Страхиня. Жил он в Малой Баньской, по край Косова. Не бывало такого сокола…

Татьяна потихоньку засыпала, побежденная действием капель. Только изредка чуть открывала смеженные веки, и тогда ее взгляд был все тот же – удивленный, любопытный и изучающий, как будто она что-то думала про него и никак не могла выдумать. Пушистые ресницы бросали густую тень на высокие скулы, с которых еще не сошел лихорадочный румянец.

– Бог с тобой, мой брат, старый дервиш, на поклон тебе долги твои. Я пришел теперь не за динаром, а ищу Влах-Алию сильного. Он мне мой двор разграбил и увел у меня мою любу. Не жалей обо мне, брат мой, дервиш. Про меня турецкой войске не показывай.

Мари слушала, затаив дыхание. Татьяна шевельнулась, глубоко вздохнула и свернулась клубком, подложив под щеку ладонь.

– Ой ты, люба моя, тебя ли Бог убил, как беду видишь ты – не заплачешь. Подбери ты одну часть сабли и ударь ты ею, люба, меня или Влах-Алию. Ты подумай, кто тебе милее.

Она слышала и не слышала, уплывая куда-то в дурманной черноте и странном покое. В голове под действием капель мешались видения деревни и нынешней жизни, страшные рассказы Игнатьича, собственные размышления и эта легенда, что ровным голосом рассказывал теперь муж ребенку – девочке, которая впервые сегодня назвала ее матерью…

– Ну, а турок люто говорит ей: «Душа моя, Страхинева люба! Ты не бей меня, ударь ты Страхиню бановича. Никогда ты ему милой не будешь, укоряемой будешь им вечно. Укоряемой утром и вечером, где была ты со мною под шатром, ну а мне будешь милой навечно»…

Потихоньку подняв Мари, князь пересел к изголовью, прилег рядом со спящей женой, просунул руку ей под голову. Татьяна вздохнула сквозь сон, шевельнулась, устроилась поудобнее.

Сидевшая между ними Мари, покачиваясь в восторге, повторяла шепотом давно не слышанные слова, под которые сама засыпала, когда еще плохо понимала русский и почти не умела говорить.

– Когда вел я с турком бой, тогда меня люба и ранила. Люба милая, дочь твоя, не хотела меня и турку помогла. Но не дам теперь ее растоптати. Сам я мог бы ее растоптать, но сам любе своей поклонил…

– А что это значит? – тихонько перебила Мари, округляя глазенки. – Почему он ее не наказал, когда она его ранила?

Князь вздохнул и пригладил растрепанные черные кудри девочки.

– Он ее просто любил. Очень сильно. Потому и не наказывал.

– А она?..

Он вздохнул снова, тяжело, будто ему перехватило горло.

– Не знаю, Маришка. Он, наверное, тоже не знал, – и договорил нараспев, заканчивая легенду: – Помало таких было витязей, каким был банович Страхиня...

Князь смотрел в сторону, на серебряный экран лампы за головой Мари. Он и не заметил, как на миг распахнулись ресницы Татьяны, повлажневшие глаза блеснули ярким светом и каким-то новым пониманием – и тут же вновь сонно закрылись.

Глава X. Осенняя мазурка

То ли нервное потрясение было чересчур серьезно, то ли капли доктора оказались излишне коварны, но Татьяна больше суток провела в состоянии расслабленного сонного полубреда. Она слышала обращения, узнавала окружающих, могла отвечать на вопросы – но одновременно вела сама с собой мысленные разговоры и разглядывала смутные, таинственные видения, мелькавшие перед ее глазами и временами заслонявшие реальность. Окончательно не засыпала, однако некая отрешенность от действительности приносила ей успокоение.

За ней ухаживали, как за тяжелобольной, и княгине, всегда собранной и никогда не подхватывавшей даже простуду, это почему-то оказалось приятно. Баба Грипа поила из чашки круто подсоленным бульоном, Устинья меняла холодную тряпку на лбу, Глаша взбивала подушки и подтыкала одеяло. Милая обезьянка Мари обнимала при каждом удобном случае и, не скрывая довольства, звала мамой. Василий Михайлович выгонял девочку, утверждая, что больной нужен покой, качал головой, улыбался и только что не подмигивал Татьяне, будто видел ее притворство насквозь и знал, что она вовсе не больна, а просто наслаждается чужими заботами.

Князь не отходил от нее две ночи и все время дня, которое мог провести дома, а не в канцелярии. При нем Татьяне не думалось – она впитывала исходящее от него душевное спокойствие. Оцепенение сковало ее язык и тело, но душа витала в облаках. Муж простил ее! Он больше не сердится! Полно, не приснилось ли ей это безграничное одиночество и болезненная отчужденность?.. Все ее метания, копания в себе, поиски смысла – все эти разрозненные мысли и выдуманные страдания легко укладывались в теплой руке мужа под ее головой. Только при муже Татьяна могла задремать, только его присутствие навевало тихое умиротворение, что являлось ей раньше лишь наедине с природой, в тот период бархатной осени, что приходит на смену буйному лету, а порою куда краше его. Время не мечтательной юности, но зрелости, время подводить итоги и собирать плоды.

Тем не менее, в противоречие себе, но в глубоком понимании перемен не вокруг, а внутри ее, Татьяне казалось, она вернулась в ту самую юность, которой ей так отчаянно не хватало. Видения, счастливые свободным птичьим полетом, ощущением грядущего неминуемого счастья, вновь навестили ее разум. Ей снилось, что она выходит из церкви – не то из их маленькой деревенской, не то из той странной московской, с крещатым сводом и росписями, в которой она венчалась, и не бросает милостыню, а подает с поклоном, истово – как учила няня. Она склонялась над нищей постелью бедняка, собирала корзинку с припасами в прошлом – и поправляла подушку под локтем старого инвалида Игнатьича или пересчитывала сиротское белье вместе с захлопотанными кастеляншами в настоящем. Лесные тропинки подле их скромной усадьбы сменялись на ухоженные песчаные дорожки Павловского парка, и везде одинаково ласково шумела вода в тихих гротах, и всюду одни и те же песни пели беззаботные пичужки. И трепетные крылья черного ангела, склонявшегося над ней, засыпающей в сочельник после гадания, обращались в теплую сильную руку, на которую она опускала затуманенную болезнью голову.

Татьяна поражалась своей слепоте, она искала и находила всяческие приметы того, что ее мечты исполнились, заветное – свершилось, с ее участием, но без ее осознания. Что для полного счастия ей не хватало малого – вот такого откровения свыше, тихого вечера в кругу ее новой семьи.

Несколько раз князь начинал рассказывать Мари про дальние страны, которых девочка не видала или не помнила. Рассказывал он хорошо, и холодная осень Петербурга отступала перед глубоким синим небом Италии, горными ледниками Швейцарии, могучим Дунаем. «А знаешь, Мари, дворцовые парки Парижа, Версаль – Бог мой, да ничем не лучше нашего Петергофа!»

Татьяна вспоминала прочитанное когда-то в доме Акинина «Паломничество Чайльд Гарольда» и удивлялась себе. Воистину, вся разница лишь в том, что здесь рассказчик не был ничем разочарован! А очарован был многим, позволял себе очаровываться и в том находил счастие, как и в полноте жизни.

Чтобы не перебить их разговора, пришлось тихонько фыркнуть про себя – жаль только, что стихами говорить муж не умел, но тут уж ничего не поделаешь…

Татьяна слушала с замиранием сердца, коря себя, как мало она знала о супруге. Возможно потому, что не хотела знать или потому что все, связанное с князем, казалось немного обыденным и простым. Надежным, прочным, крепким, но именно что простым. А какую загадку может хранить простота?

Ах, почему она его никогда не расспрашивала?.. Ах да, была слишком занята своими делами и печалями… Хотя он рассказывал ей многое – о том, о чем она никогда бы не прочла ни у Байрона, ни у Ричардсона – о российских дорогах, о захолустных усадьбах, о красоте белокаменных кремлей старых русских городков вроде Вязьмы и Малоярославца. А о войне она уже слышала – от Игнатьича. Странно, что за столько времени она ни разу не задалась вопросом, кто же больше похож на байроновского романтического героя – скучающие Акинины со своими перстнями в виде мертвых голов, меланхолией и черными галочьими фраками, или князь и его боевые товарищи, прошагавшие со своими полками половину России, Европу и даже часть Азии, где завоевателями, где освободителями. Они не только изучали, но и творили историю народов… И они-то ничем не разочаровались, ни в чем не разуверились и до сих пор были готовы хоть вновь в штыковую на пушки, хоть ухаживать в свете за женщинами, хоть спорить до хрипоты о законах империи!

И, пожалуй, главное - им не было скучно жить.

В приступе болезненной ясности спутанного сознания Татьяна готова была признать, что ей тоже не скучно. И уезжать она не хотела именно потому, что ей нравится эта ее новая жизнь. Хлопотная, суетливая, иногда чрезмерно зашнурованная по правилам этикета, как парадное платье, но – не скучная, это уж точно. Может быть, она слишком погрузилась в дела. Может быть, она не рассчитала собственных сил, желая соответствовать образу княжеской жены. А может быть, просто заигралась в романы, в которых герой непременно должен быть благороден, возвышен, печален - и ни в коем случае не способен выталкивать из дорожных ухабов застрявший возок или громко смеяться удачной остроте приятеля. А еще всенепременно должен быть бунтарем, восстающим против природы и мироустройства, а не жевать с хрустом соленые рыжики и не креститься на образа по-крестьянски обстоятельно, со всем смирением прикладываясь к руке батюшки… Ах, да, еще должен непременно страдать от неразделенной любви – не делая ничего, чтобы ее заслужить, разве что сочиняя жалобные стихи! – а не ласкать ночами жену в супружеской спальне к обоюдному удовольствию.

И с чего бы это она взяла, что герой должен быть именно таков? Акинин и другие поклонники Байрона только играли в романтизм, а сами походили на героев так же, как актеры на подмостках походят на подлинных рыцарей. Блестки осыпаются, грим стекает… И с кем бы она осталась? С паяцем?! Она не любила, а жалела его ныне.

Боже мой, как она была слепа! Как самодовольно грустила, ища и находя горькую, мучительную радость в том, что ее не любят!

«Помало таких было витязей…» – чуть надломленный, хрипловатый голос мужа зазвучал у нее в ушах. Как же он должен был страдать от тех слов, что, не задумавшись, бросила в сердцах Татьяна Акинину!.. «Я никогда ни у кого не просил пощады», – а у нее попросил, попросил не заметить, свести на нет глупую беседу с Никитой, и она даже не поняла этого тогда и считала себя – себя! – обиженной и несчастной!..

Голос мужа отдалялся, все вокруг постепенно погружалось во мрак, неудержимо накатывал сон, а ей так хотелось запомнить это снизошедшее свыше откровение, как она запоминала самые светлые моменты жизни! Рядом с ней был наконец-то герой, о котором она мечтала всю юность, она наконец-то любима и может дать ему то счастье, которого он заслуживает, как он подарил ей необыкновенную судьбу, о которой она не смела даже мечтать…

И теперь она обязательно скажет ему все-все-все!

Татьяна очнулась – рывком, будто в лицо плеснули холодной водой. Вечерний сумрачный свет разливался в спальне, князя рядом не было, но неподалеку брякала кочерга по каминной решетке.

– Степан Игнатьич, ты? – окликнула Татьяна.

– Я, ваше сиятельство, и хто же еще-то? – донеслось в ответ с кряхтением.

– Михаил Александрович… – осторожно Татьяна и смолкла, устыдившись собственного виноватого тона.

– На бал уехали. Дохтур сказал, у вас крызис миновался, мол, спать надобно, сколько проспите.

Правильно – сообразила Татьяна, на сегодняшний день как раз назначен большой придворный бал, и не появиться на нем без крайне веской причины ее муж не мог бы никак. Не появился бы, если бы Татьяне стало хуже – но ведь ей полегчало.

– Игнатьич, – тихо позвала она старика. – Скажи мне, что такое мне князь толковал про политические партии?

– Про что, ваше сиятельство? – не понял ее Игнатьич. – А! Про политику-то! Да известное дело – вечно грызутся эти генералы, как кобели цепные над костями. И в войну тако же было, а уж ежели мир – надобно же им чем-то да заниматься!.. Только, не в обиду будь сказано, княгинюшка, а вам-то этим голову нынче забивать незачем, у вас другая забота.

Да, другая забота. Но письмо ее, может статься, у Аракчеева, а муж ее на придворном бале один, впервые без нее, а ухаживания Акинина видел весь свет, и никто, кроме мужа, даже понятия не имеет, насколько они были бесплодны! Если пройдет слух, что она еще теперь ждет ребенка, то сплетни пустят по новому кругу, с удвоенной силой, как пожар летит по сухому логу.

Старый денщик громыхал дровами.

– Степан Игнатьич, – снова позвала Татьяна. – Скажи, чего князь добивается в свете? Зачем ему эта карьера и близость к государю?

Денщик выпрямился и покачал седой головой, глядя в огонь.

– Я вам тако скажу, княгинюшка, како многажды его сиятельству говорил. Во времена царя Грозного носить бы Михаил Алексанычу вериги да сидеть на паперти у Василья Блаженного, чтобы поучать царя да самому не попасть бы на кол или плаху…

Он испуганно осекся, но Татьяна невольно улыбнулась – да уж, лучше не скажешь! Даже если старик ошибается – может статься, советы юродивых тоже были не самой плохой политикой для государства.

Она нашарила на столике у кровати свои швейцарские часики, отщелкнула крышку – еще можно было успеть.

– Позови людей, Степан Игнатьич. Только не доктора.

Бабе Грипе и Устинье, вбежавшим наперегонки в комнату, приказала ровным голосом:

– Подайте мне что-нибудь поесть – и бальное платье.

***

Волновалась Татьяна напрасно – никому в свете и в голову не пришло бы подумать дурное о княгине N., несмотря на многолюдные сонмы ее поклонников. К тому же, стоило князю с притворно-огорченным видом извиниться перед государыней Марией Федоровной за нездоровье супруги, как императрица поймала его за руку и что-то тихо спросила на ухо. Получив утвердительный знак и плохо скрываемую счастливую улыбку, заулыбалась в ответ, шепнула фрейлинам – и даже те толки, успевшие зародиться, когда князь появился в одиночестве, моментально увяли.

Бал был великолепен, хотя сезон уже почти подходил к концу. Сам государь открыл танцы польским в паре с супругой графа Нессельроде. Императрица Елизавета прихварывала и на балы не выезжала, но министр иностранных дел до танцев был невеликий охотник, поэтому во второй паре оказались великая княгиня Александрина с супругом.

Акинина, тщившего себя надеждой хотя бы увидеть Татьяну, толкнули под локоть – Трубецкой.

– Видали, сударь?.. Знаете ли, чем пахнет?

– Сменой наследника престола, – лениво усмехнулся Акинин. – Секрет Полишинеля, князь. И почему же вы не танцуете?

Трубецкой исчез.

Акинину танцевать не хотелось вовсе. С той минуты, как он увидел князя N. в одиночестве, его не покидали тревожные мысли. Что такое случилось с Татьяной после его неловкого признания, что она рассказала мужу о письме? Что он с ней сделал? И отчего ее теперь нет?..

На шествующие в польском пары он даже не смотрел – не отводил взгляда от князя N., беззаботно развлекавшего беседой вдовствующую императрицу. Полонез сменился веселой кадрилью, потом кавалеры проводили дам по местам, наступил короткий перерыв перед мазуркой. Девицы шушукались, складывая и разворачивая веера, мужчины наспех оканчивали начатые разговоры и взглядами разыскивали барышень, которых уже пригласили или только надеялись пригласить, ежели по случайной удаче у них в бальной книжке великолепная мазурка еще не расписана.

Акинин мрачно наблюдал за этой суетой. Великая княгиня Александрина подошла к князю N., о чем-то весело заговорила. Князь в ответ улыбался, но качал головой, будто отказывался, а она не отставала. Положив себе услышать, Акинин стал подбираться ближе и поймал лишь конец разговора.

– Однако, князь, вы не откажете составить четвертую пару? Чтобы вы – и пропустили мазурку! Как можно! Да без вас и танец – не танец!

– С кем же я стану ее танцевать, ваше высочество? – дружелюбно и вежливо возражал князь N. – Я и вовсе нынче не собирался, оттого и не приглашал никого.

Великая княгиня обиженно надула губки. Затем, прищурившись, взглянула на вдовствующую императрицу, но та отмахнулась веером.

– Брось вздор, Александрина, стара я с князем в мазурку выходить!

– Видите, ваше высочество, – весело подхватил князь, – даю вам честное слово, что если бы мне здесь была хоть единая дама, я бы с радостью выручил вас четвертою парой, но где же ее взять?

– Ее сиятельство княгиня Татьяна Дмитриевна N.! – объявил от дверей залы мажордом, и в мгновенно наставшей за этими словами гробовой тишине отчетливо прозвучал радостный возглас великой княгини.

Татьяна вошла в залу с легкой извиняющейся улыбкой за нарушенный этикет, но с гордо поднятой головой. С некоторых пор, целую жизнь назад, – пусть эта прожитая жизнь и уложилась в три дня болезни – она решила, что может позволить себе иногда отходить от жестких рамок правил и норм ради чего-то большего, как порой делал ее муж, с которого можно и нужно брать пример.

Это было неожиданно, это было почти скандально – и это было ослепительно хорошо! Гладко закрученные косы на затылке и прихотливые пряди от висков, заколотые цветами, лилейные плечи в кружевах низко вырезанного светлого платья… Легкие туфельки без каблуков чертят по паркету бальной залы – и качается на руке, черной лентой на белоснежной перчатке, пышный веер из струящихся страусовых перьев… Даже легкая бледность ей шла, превращая княгиню из земной женщины в воздушное видение.

Татьяна проходила по залу, кланяясь в ответ на приветствия, не обращая внимания на перешептывания – о, она превосходно знала, чего ей может стоить это скандальное одинокое появление на балу!.. Но к императорской семье подойти не успела – князь N. совершенно естественным движением шагнул ей навстречу и подхватил под локоть.

– Бог мой, я уже не надеялся вас увидеть, душа моя! И даже сказал всем, что вы не явитесь! Это что ж, выходит, я набрехал?..

Вокруг засмеялись, но змеиные шепотки в зале увяли мгновенно. Под общими взглядами княгиня Татьяна смотрела на мужа и улыбалась в ответ завороженно, будто любовалась всем его обликом: густыми с проседью волосами, мягкими чертами лица, живым огнем светлых глаз, в которых сейчас не было даже отблеска стали.

– Как вы себя чувствуете, Танечка? – тихонько спросил князь, подводя ее к государю и вдовствующей императрице. Она, не поворачиваясь к супругу, качнула цветами в прическе – не беспокойтесь, все прекрасно.

– Вот вам и четвертая пара, – со смехом провозгласила великая княгиня Александрина, как только Татьяна поклонилась их величествам. – Князю больше нечем отнекиваться, потому что Татьяна Дмитриевна всегда появляется вовремя!

– Вы действительно хотите танцевать? – спросила вдовствующая императрица и недовольно нахмурила брови.

– Пока еще можно, надо пользоваться, – беззаботно ответил вместо Татьяны князь N. и вопросительно посмотрел на жену. – Ведь доктор вам разрешил?

– Почему бы иначе я была в бальном платье, Михаил Александрович? – она улыбнулась, и князь засмеялся тоже, но когда Татьяна положила руку поверх его запястья, направляясь в центр паркета, он показался встревоженным.

– Душа моя, что случилось? Почему вы приехали?

– Я хотела увидеть вас, – вырвалось у Татьяны, и она и с удивлением поняла, что сказала чистую правду. Надо повторять это чаще, может быть, говорить о том, что нравится, а что не нравится, а не держать все в себе? Надо будет повторить этот опыт, решила она, как повторяются фигуры в кадрили.

Четыре пары вышли в круг. Закружились, то сходясь, то расходясь, повторяя фигуры мазурки. Теперь уж каждому зрителю было очевидно, что Татьяна любовалась мужем и не могла насмотреться, и при сменах партнера не могла дождаться, пока снова сойдется с ним в паре. Князь танцевал прекрасно – с ухватками молодого поляка, высокими прыжками и звучным щелканьем каблуков по паркету. Крепкая, ладная мужская фигура с особой выверенной грацией двигалась по кругу. Поднятая сильная рука, казалось, прикрывала защитным жестом хрупкую женщину в белом, которая то легко обегала своего коленопреклоненного рыцаря, то доверчиво склоняла темнокосую голову, проскальзывая под его рукой, то кружилась, крепко держась за широкое плечо у золотого эполета.

Великая княгиня Александрина делала мужу знаки глазами и хихикала, указывая на Татьяну и князя – она была добра, жизнелюбива и весела своим и чужим весельем. Великий князь Николай Павлович в мазурке никогда особенно хорош не был и явно злился немного, что, начиная тур, мало постарался и теперь отдал князю N. всю славу почти безраздельно. Граф Соллогуб, более чем порядочный танцор, легко повторил бы все движения князя, но дама его была молода, неопытна в свете и постоянно путалась, сбивая фигуры своему кавалеру, да и про их визави вовсе нечего было сказать.

А Татьяна танцевала и танцевала, улыбалась всем и никому в особенности, и несла свое счастье, сияя на весь зал. Где-то за кругом, между колонн у стены, мелькнул печальный лик Акинина, и пропал, не вызвав ни волнения, ни гнева – никакого чувства. А ведь она должна быть ему хотя бы благодарна! Но нет, сегодня день ее мужа. Татьяна танцевала только для него, и неслась мазурка, и летели пары – и прошлое с его страданиями, неверием, непониманием и нелюбовью менялось так же легко, как фигуры самого сложного и самого веселого из бальных танцев. Кое-что понятно и без слов.

Вихрем пронеслась перед вся ее столичная жизнь, сложная, трудная временами, но именно эта жизнь привела ее к пониманию себя, мужа и своего места. Вихрь этот, мнилось Татьяне, может закончиться так же быстро, как и начинался, но ее любовь не отнимет никто. Да, этот танец горчил, но и радовал безмерно.

Вскинулись с последним аккордом и щелчком каблуков развернутые руки кавалеров в белых бальных перчатках, и дамы присели, склоняя над блестящим паркетом цветы и перья... И все увидели, что великий князь Николай Павлович смотрит на князя N. с нескрываемым гневом, а Татьяна, оказавшись между ними, стремительно бледнеет, будто уловив наконец витающее в воздухе напряжение, и даже веселый смешок княгини Александрины не может рассеять тяжелую, душную тень какой-то придворной интриги.

– А государь-то уехал, – с горькой насмешкой сказал Акинин подошедшему Трубецкому. – Порядочными шутами его величество выставил и одного, и второго!

– Князю N. не привыкать, – был отрывистый и нервный ответ. – Нынче вечером, у Рылеева, слышите?.. Федор Глинка говорит, что наши имена и сборища известны тайной полиции. Помяните мое слово, шутом или не шутом князь выставился – а мы все можем быть в его власти!..

Акинин только присвистнул и зло закусил губу.

Глава XI. Письмо Татьяны

— Михаил Александрович, что это было? — робко спросила Татьяна, когда князь стукнул ладонью по дверце кареты — «Домой, Федор!» — и захлопнул окно.

Муж ее улыбнулся, поправил ворот шинели и полез за трубкой в карман.

— Пустяки, душа моя. Маленькое неудовольствие наследника российского престола, — в полумраке экипажа, под бликами редких масляных фонарей едва можно было разобрать, что он улыбается.

— Наследника? — переспросила Татьяна, внутренне холодея. Князь кивнул, вытащил серные спички, чиркнул по кремню.

— Надо же, — невнятно отметил он, придавливая огоньком табак, — удобно! — и тотчас спохватился, вынул трубку изо рта. — Простите, Танечка, я забылся…

— Курите, — фыркнула Татьяна, приоткрывая окно со своей стороны.

— Вас не продует, душа моя?

Татьяна упрекнула его улыбкой.

— Если это пустяки, отчего же вы так взволнованы?

Князь долго возился с окном со своей стороны, потом выпустил колечко дыма. Тяжело вздохнул.

— Случись что с государем, — он перекрестился и прибавил: — Сохрани, Господи!.. Но все-таки, случись что с государем, Танечка, мне придется немедленно выйти в отставку.

«И только-то!» — едва не вырвалось у Татьяны прежде, чем она успела прикусить язык. Разумеется, ему трудно. Всю жизнь провел на службе, на войне, в управлении империей — как можно вообразить себе отставку и тихую жизнь, в Петербурге ли, в дальних имениях…

Повинуясь безотчетному порыву, она мягко положила руку ему на ладонь, затянутую в лайковую белую перчатку.

— Неужели это вам так страшно, Михаил Александрович?

Он покачал головой с едва заметной насмешкой, пожал в ответ ее пальцы.

— До недавнего времени я думал, что вообще не умею бояться. Недавно узнал, что умею… Право, не отставки, конечно, душа моя. Но если мы все выйдем в отставку, Бог мой, кто же останется?

Татьяна молчала, чувствуя, что он безотчетно все крепче сжимает ее ладонь. Когда стало невмоготу, тихонько попыталась высвободиться. Князь вздрогнул, ласково перехватил, поднес к губам ее помятую кисть, придвигаясь ближе на сиденье кареты.

— Простите, душа моя, я был неловок.

— Ничего, Михаил Александрович, — как можно бодрее сказала Татьяна и даже почти пошутила: — Бог даст, государь будет царствовать, пока вам не захочется на покой…

Он фыркнул в ответ и покачал головой.

— Очень маловероятно. А, кроме того — как он будет царствовать?.. Сами видите, он стравливает меня и моих друзей с великими князьями и в большом, и в малом. Бог мой, да мы по армии крутимся все, точно визави в мазурке — кто кого перепрыгает, и в Государственном совете то же самое! А пока мы этим заняты, ни дела не выходит, ни работы, да еще и недовольство копится, особенно в гвардии. А чем опасно недовольство в гвардии…

— Михаил Александрович, — осторожно перебила Татьяна, — это то, что вы говорили про тайные общества? Это настолько опасно?

Он осекся, посмотрел с удивлением. Убрал в карман погасшую трубку и только потом ответил, беззаботно положив ее ладонь к себе на колено.

— Что вы, душа моя, не тревожьтесь. Все эти тайные общества у меня вот тут, — свободной рукой он похлопал по карману шинели, в который обычно убирал записную книжку. — Поименно и с краткими формулярами.

— И вы их не арестуете? Ведь тайные общества запрещены!

Князь тяжело вздохнул.

— Душа моя, они на пустом месте не возникают, а знакомые заговорщики безопаснее незнакомых. Кроме того, в определенных обстоятельствах они могут и пригодиться… — он перебил сам себя, погладив Татьяну по руке: — А впрочем, не забивайте себе голову высокой политикой — это неприятное и грязное дело. И все-таки, почему вы приехали?

Татьяна невольно улыбнулась в ответ и повторила уже привычное:

— Хотела увидеть вас.

— Бог мой! Неужели вы соскучились?

— Неужели вы флиртуете? — отпарировала Татьяна и с трудом сдержалась, чтобы не ударить его игриво веером по руке — уж слишком смешно было бы для венчаных супругов!

К ее удивлению, князь смутился и нервно взялся за галстук.

— Вы правы, душа моя, я этого не умею.

— Мне так не кажется, — искренне сказала Татьяна. — Как бы к вам не относились великие князья, женская половина императорского семейства от вас определенно в восторге.

— Бог мой! Да вы ревнуете, Танечка? — он рассмеялся и поднес к губам ее руку, глядя поверх ее бальной перчатки. — Не иначе, сегодня вечер чудес… Значит ли это, что я прощен?

— Вы? — Татьяна даже растерялась, как встарь. — Вы — но за что?..

Поцелуй, казалось, обжег ей руку даже через ткань, но князь тотчас выпустил ее ладонь.

— Знаете, Танечка… Я ведь думал, что, быть может, не следует ломать вам жизнь своим вмешательством и отнимать надежду на счастье, но возомнил себя не худшим вариантом, который мог ждать вас в тогдашнем вашем положении… В последние дни понял, что взял на себя слишком много — но уже слишком поздно, а теперь — в особенности… Мне остается только надеяться, что вы простите меня за несчастную самонадеянность…

Неожиданно для себя Татьяна вспылила.

— Что вы такое говорите, князь! Я ваша жена, я ношу вашего ребенка, и вы спрашиваете меня…

— Я спрашиваю, счастливы ли вы этим, Танечка, — был кроткий ответ. — Спрашиваю потому, что решил когда-то за вас, что для вас будет лучше.

— Берегитесь, — пресерьезно сказала Татьяна, с трудом удерживаясь от желания то ли устроить сцену, то ли от души рассмеяться. — Берегитесь, Михаил Александрович, как бы я когда-нибудь не отплатила вам тем же!

— Да? — он изумленно вскинул бровь, хотел сказать что-то еще, наверняка уместное и светски-язвительное, но Татьяна, повинуясь безотчетному порыву, коснулась пальцем его губ.

Он замер, и в полумраке экипажа, в редких бликах затуманенных масляных фонарей Татьяна вдруг ясно разглядела его лицо — радость, недоверие. И еще что-то, похожее на прощальный взгляд, с которым уходят, не желая длить проводы и множить слезы. Он никогда, никогда прежде не говорил с ней о бедах, которые его подстерегают!

Страх сковывал ей сердце — страх птицы за свое гнездо, страх суки за щенят… И страх женщины за своего мужчину, который она ощутила, пожалуй, впервые, как впервые подарила мужу невынужденную ласку.

Гладя его по лицу бальной перчаткой, она медленно, отчаянно робея и стыдясь своей неловкости, подвинулась ближе на сиденье кареты.

— Танечка…

— Молчите. Я вас очень прошу, молчите.

Целовать его самой она так и не выучилась — но вовремя поняла, что уж это ему нынче нимало не важно. Важнее — что она того пожелала. Отстранившись и не сразу поняв, что карета давно стоит неподвижно перед парадным мраморным крыльцом дома, Татьяна невольно хихикнула — действительно смешно, они уже больше двух лет женаты… Князь улыбался в ответ, даже в тусклом свете фонаря дворника это было отчетливо видно. Она выбралась из экипажа, с особой осторожностью касаясь скользкой туфелькой мрамора, оперлась на руку мужа. И снова фыркнула, поймав его лукавый взгляд.

Они так и смеялись — про себя, тихонько и счастливо. Смеялись, заглядывая к Игнатьичу — старик спал, ему стало легче, но в дверях его каморки под лестницей князь коснулся губами волос княгини и долго вдыхал тонкий аромат духов, а потом дунул ей в затылок так, что передернулись открытые плечи в вырезе бального платья. Смеялись они, и пока пили чай, на котором настояла вездесущая и неисправимая баба Грипа. Княгиня Татьяна Дмитриевна, образец великосветской учтивости, ледяная королева Петербурга, под столом коснулась щиколотки мужа домашней туфелькой и, чуть краснея, опустила ресницы, когда ее ножка оказалась поймана под столом, и неведомо, скрывала ли длинная скатерть эту забаву от дворовых…

Смеялись, когда князь пальцем стер след от сливок с губ жены, не дожидаясь, пока та развернет салфетку. Смеялись, когда Татьяна встала и сладко потянулась, косясь украдкой, смотрит ли муж на ее фигурку, обрисованную тонким пеньюаром, перетянутым поверх сорочки шелковым пояском. Знала, что смотрел — и волновалась, не зная, как будет выглядеть в самом скором времени и до самых родин, поэтому смешок ее прозвучал чуть принужденно, но все-таки она смеялась.

Веселость их поугасла, когда слуги вынесли лампы и притушили свечи. Татьяна нечасто ложилась одновременно с мужем, поэтому с легким трепетом преклонила колени перед образом, у которого денно и нощно горело масло в лампадке. Зато князь улыбался так, будто был совершенно счастлив и искренне благодарен Господу Богу и всем святым за сегодняшний вечер — да, наверное, так и было.

С замиранием сердца Татьяна вспомнила рассказы Игнатьича и невольно перекрестилась горячее обычного, от всей души молясь, чтобы подобное не повторилось. Господи, сохрани ей мужа!..

Когда он встал и молча протянул ей руку, она поднялась тоже и, оказавшись в полушаге, сама подалась навстречу. Уложила голову на родное крепкое плечо, провела ладонью по знакомым мускулам под тонким батистом сорочки. И потянулась развязать на муже халат, мысленно удивляясь своему пониманию — они два года женаты, она ни разу не видела его шрамов, только чувствовала… Она вообще никогда не видела его тела.

Он понял — скинул рубашку через голову, встал перед ней, опустив руки. Тусклый отсвет лампадки лег на белую кожу, рассеченную все еще красноватыми рубцами — от ран, от швов… Весь бок, грудь, заросший перелом на ключице… Татьяна отступила на шаг, и князь прикрыл глаза, не то все-таки смущаясь, не то наслаждаясь ее пристальным изучающим взглядом. Скорее — и то, и другое одновременно, она могла видеть, как учащается его дыхание, и сама чувствовала разгорающийся в теле огонь. И когда она, медленно наклонившись вперед, начала целовать его израненное плечо, он выдохнул — резко, и сжал ладонями ее талию, и она прильнула к нему, думая только о том, как тепло в его объятиях, и как же она счастлива будет к зиме родить ему сына… Почему сына — она не знала, но почему-то не сомневалась, хотя и дочери он тоже порадуется. А потом связные мысли ее растаяли, и остался только ослепительный свет наслаждения, видимый даже закрытыми глазами во мраке супружеской спальни.

***

Зачем Акинин в день присяги явился все-таки на Петровскую площадь, он и сам бы не смог сказать. Уже тайному обществу стало известно, что государь предуведомлен, уже без всякой пользы окончилась миссия тайного посланца, уже сменили план восстания, и все было очевидно потеряно. Акинину еще можно было уехать — он не служил, ему не требовался отпуск, но чтобы выправить подорожную, надо было явиться в известный дом, на первый этаж, с хода гражданской канцелярии — и он не смог этого сделать накануне восстания. Еще можно было пересидеть дома, просто улечься на диван, спросить у доктора опиума от вполне реальной головной боли или выдуманной желудочной рези — и забыться тяжелым сном до самого вечера. Однако он задумчиво оделся, набросил теплую шубу и вышел к полудню в морозно-переменчивый день, когда колкий снег то переставал, то начинал сыпаться снова.

На площади уже собрались московцы и лейб-гренадеры, окруженные кольцом верных Николаю Павловичу солдат, а снаружи — еще и толпой зевак всех чинов и сословий. В боковых улицах уже было трудно пройти, метались туда-сюда ординарцы, опасливо объезжая кучки народа. На углу Сената Акинин столкнулся с князем Трубецким почти вплотную, но тот поднял ворот шубы и торопливо исчез, сделав вид, что не узнал. Акинин только пожал плечами и пошел дальше, странно-равнодушный ко всему происходящему.

Он пробился через зевак — весьма бесцеремонно, хотя ему не раз обещали оборвать полы и наложить по шее. Постоял, слушая разговоры мятежных солдат и мало что понимая, кроме того, что в казармах уже пролилась кровь, и что солдаты пребывают в заблуждении, будто цесаревич Константин обманом посажен в цепи. Он снова пожал плечами и начал пробираться дальше, разыскивая знакомых.

Остановился, когда толпа подалась вперед и заулюлюкала, и видел, как, торопливо подбирая рясу, с площади почти бежал митрополит Серафим, провожаемый глумливым хохотом, снежками и палками и даже парой выстрелов в воздух.

От грохота и запаха порохового дыма Акинин вздрогнул и немного очнулся — каша, кажется, заварилась нешуточная, и солдаты, поутру уже нюхнувшие крови, добром с площади не пойдут. Поправляя смятый в давке цилиндр, добрался до примеченных им Оболенского и Рылеева, стоявших в компании какого-то малознакомого штатского.

— А где князь…

Он имел в виду Трубецкого и не сразу понял, когда Оболенский ответил немедленно и отрывисто:

— Да вон он. Помяни чертушку, он и появится … — и обернулся, расцветая улыбкой. — А, это вы, сударь! Извольте же, когда хотели взглянуть!

Солдаты внезапно притихли, следом изумленно умолкла толпа.

Акинин всмотрелся — уверенной рукой ведя коня между расступающихся зевак, прямо на мятежных солдат, ехал князь N. Один, без шинели на колючем морозе, в парадном мундире и двууголке с нарядным султаном из перьев. Солнце, пробивавшееся лучами в разрывах туч, играло на алмазных звездах, холодной голубизной переливался муар Андреевской ленты.

— Дьявол, господа, — выдохнул сквозь зубы Оболенский. — И почему бы это он здесь и один?

— Надо полагать, здесь по должности, а отчего один — понятия не имею, — скорбно сказал Рылеев. — Но, пожалуй, это конец, господа. Взгляните на солдат.

Мятежники строились. Без офицеров и команды, поправляя выбеленные ремни и торопливо приставляя ружья к ноге — только стукали приклады о присыпанный снежком булыжник Петровской площади. Мертвая тишина оттенялась глухим гулом толпы и вскриками команд где-то в прилежащих улицах, где скакали прибывшие кавалергарды и рокотали колеса орудий. Но генерал от инфантерии, любимец солдат князь N. приехал один. Поднял ладонь в белой перчатке, подавая знак, что будет говорить. Солдаты подтянулись и впились в него взглядами.

— Да, это конец, — тихо повторил Рылеев, махнул рукой и пошел выбираться с площади.

Оболенский скрипнул зубами.

— Ну, уж это мы еще посмотрим!..

Акинин не смотрел в его сторону — он едва мог дышать от перехватывающей горло злобы. О, сколько зла сделал в жизни ему этот человек и теперь готовился сделать последнее зло, которое он один только и мог сделать — увести солдат с площади, разрушить планы восставших, планы, о которых он наверняка знал и сообразно с ними распоряжался по должности в день присяги. Если он преуспеет, их всех ждет арест и крепость — он знает их всех по именам, он, враг великого князя Николая, теперь пришедший в одиночку, чтобы все-таки возвести его на престол…

Но Акинину не было дела до престола — этот человек навеки лишил его счастья, отнял любимую женщину, победил в соперничестве — несмотря на возраст, на раны, на не слишком счастливую внешность. Несмотря на все, что связывало Акинина с Татьяной — победил он! Вот этот безумец, в одиночку выехавший на площадь, полную мятежных солдат.

Акинин давно не видал Татьяны, только слышал в свете, что княгиня N. меньше месяца назад благополучно родила сына. Он не мог даже мысленно представить себе это, но все еще видел ее счастливое, сияющее лицо, обращенное в мазурке к мужу, и тут же вспоминал странный взгляд исподтишка, брошенный от французского романа, осенние дорожки небогатой усадьбы и дрожащие девичьи губы, на которых умерли все слова возражения, когда он читал ей свои морали…

И несмотря на это, господин Никита Акинин все-таки проиграл! А Татьяна больше не девочка с простенькими темными косами, а блестящая дама, холодная и неприступная, образец для подражания всего высшего света — великолепная статуя Галатеи, для которой Акинин никогда уже не будет Пигмалионом.

Он ненавидел князя N. слишком ярко, чтобы разбирать слова речи — его трясло от этого ровного, сильного голоса, привычного говорить на огромном пространстве и заполнявшего теперь всю Петровскую площадь. Сквозь багровую тьму в глазах едва можно было различить незнакомого гнедого коня, яркий блеск золотых эполетов и высокий султан на генеральской двууголке.

Никто больше, кроме этого человека, не мог бы не просто победить соперника, но еще и унизить его великодушием. Никто, кроме этого человека, не мог бы завоевать неприступное сердце обновленной Татьяны. Никто, кроме этого человека, не мог иметь столько славы, удачи и счастья, не заставлявшего его ни убивать друзей, ни отталкивать влюбленных женщин, ни бесцельно тратить жизнь в попытках сыскать в ней хоть какой-нибудь смысл.

Никто, кроме этого человека, не выехал бы с такой уверенностью говорить с мятежными солдатами. Никто не мог бы в этом преуспеть!..

Стиснув зубы, Акинин решил уходить. Пусть арест, пусть крепость — он уже все проиграл князю N., остались лишь доброе имя и свобода — пусть забирает и их! Пусть! Если бы Никита мог, он бы убил его, ведь только дурак, безумец или этот его единственный в жизни торжествующий враг мог бы заявиться на площадь, полную вооруженных людей, при одной только парадной шпаге и в одиночку суметь обуздать мятеж…

Из-за спин солдат штатский наводил пистолет. Князь как раз отвернул коня, и Акинину показалось, что успеть невозможно.

Он не крикнул — не было времени. Не пытался отнять оружие. Бросаясь вперед и падая на скользкий булыжник, что есть силы он ударил стрелка по руке снизу вверх помятым цилиндром, чтобы пуля не ушла в спины солдат…

Выстрел раскатился над ухом, как гром. Взвизгнула лошадь, ахнули люди, кто-то вскинул ружье — с перепугу высадить пулю в белый свет, как в копейку. В толпе закричали.

Акинин вскочил, оскальзываясь и торопясь, весь в снегу, и полез вперед через каре, расталкивая потрясенных солдат.

— Убили! — скорбно прошептал один, снимая кивер.

— Молчи, скот! — гаркнул другой, вытянув шею и всматриваясь. — Эй, братцы, да что там?

Акинин пробился.

Гнедая лошадь ускакала на другой край площади. Двууголка со сломанным плюмажем валялась в стороне. Адъютант князя N., опустившись на колено и уронив сброшенную шинель, в ужасе тряс за плечо упавшего ничком генерала. Голубой муар ленты на плече, мундир и белый шарф на шее были забрызганы кровью, забитые снегом полуседые волосы слиплись на виске.

— Князь!.. Дядюшка!.. Михаил Александрович!.. Ваше высокопревосходительство!..

Князь N. вдруг пошевелился, оперся на локти, обхватив руками голову.

— Алешка, руку… Помоги встать!

— Вы ранены!

— Вздор. Царапина. Дай руку!

Едва держась на собственных ослабевших коленях, Акинин смотрел, как адъютант поднимает своего генерала с земли. На залитом кровью горбоносом восточном лице было видно только прикушенную губу и зажмуренные от боли глаза.

Солдаты глухо гомонили, клонясь вперед, сжимая ружья и не зная, то ли бежать на помощь, то ли броситься наутек.

— Вы ранены, ваше высокопревосходительство, — умолял адъютант. — Здесь опасно!

— Бог мой, уйди! — рявкнул вдруг генерал и вырвался, пытаясь устоять на ногах. Прижатая к виску белая перчатка уже щедро пропиталась красным. — Солдаты, послушайте!..

Он сделал шаг, пошатнулся, взмахнул руками и все-таки упал, теперь на спину. Адъютант едва успел подхватить, бережно опустил на снег. Торопливо расстелил шинель, обернулся к зевакам.

— Эй, кто-нибудь! Помогите!

Акинин молча смотрел, как князя в шесть рук переложили на шинель и потащили прочь с площади. На белый снег дорожкой капала яркая кровь, прожигая его до булыжника. Он уже видел такое — алое на белом снегу, суетящихся людей, расстеленную на земле шинель. Но здесь все-таки не случилось убийства — подлого, расчетливого и совершенно верного, как кинжал под ребро в темном переулке. Когда-то Акинин убил друга, но его враг будет жить — может быть, Господь зачтет ему это…

— Только не домой, ни в коем случае не домой, — причитал адъютант, поддерживая свесившуюся голову. — Ее сиятельство не должна так пугаться, ей нельзя!.. Господи, да что ж за наказание-то?..

Из кармана шинели почти под ноги Акинину выпало что-то темное, оказавшееся маленькой записной книжкой. Он рассеянно поднял.

— Что вы наделали? — в бешенстве прошипел над ухом Оболенский. — Он же нас всех теперь выдаст!

Книжка раскрылась по закладке. Рукой князя, невнятным почерком человека, привыкшего много писать второпях и в неподходящих условиях, в темноте, на барабанах и на колене, на страничке были нацарапаны имена всех членов Тайного общества.

— Вы правы, — равнодушно согласился Никита, повернув к Оболенскому раскрытый разворот. — Теперь он нас всех и выдаст.

Оболенский опешил, а потом вдруг просиял и жадно рванул к себе книжку.

— Дорогой мой! Да ведь это же все меняет! Вы правильно сделали, нас бы всех перевешали, если бы он здесь погиб!.. — и убежал, напоследок восторженно бросив: — Зато теперь не отвертится!

Акинин долго стоял, соображая что-то в себе. Потом пошел пробираться через смявшиеся и испуганные ряды солдат, растолкал зевак, побрел дальше по пустеющим улицам по направлению к Невскому, к знакомому роскошному дому, сейчас встревоженному, точно пчелиный улей.

— Ее сиятельство не принимают, — сухо ответил взволнованный француз-камердинер.

— Я принес новости о князе, — равнодушно ответил Акинин.

Француз обомлел, поднес руку к губам.

— Сударь… Ваша милость, ради Господа Бога — что там случилось?

Никита молчал, размышляя, отвечать или нет, но тут наверху громко хлопнула дверь, прошуршали по мрамору туфельки под подолом домашнего платья.

— Мсье д’Аллейр, что там? Кто?.. — Татьяна стояла, двумя руками опершись на балюстраду, и щурилась вниз, стараясь разглядеть. — Акинин! Вы?.. Зачем?..

Подхватив на руку подол, как в мазурке, она слетела по лестнице и оказалась лицом к лицу с ним — похудевшая, похорошевшая и страшно взволнованная.

— Что там?

— Ваш муж… — с усилием выговорил Никита, подписывая себе словами последний приговор. — В него стреляли. Он ранен.

Он ждал чего угодно — слез, обморока, криков. Но Татьяна лишь строго сдвинула брови.

— Опасно?

— К-к-кажется, не очень, но…

— Где он?

— Перенесли, кажется, в конную гвардию…

— Мсье д’Аллейр, позовите Василья Михалыча и заложите сани. Устинья! Глаша! Одеться мне!

Голос ее был молод и звонок и не дрожал ни в едином слове.

— Вам нельзя ехать, княгиня, — перебил ее Акинин. — На улицах беспорядки.

Татьяна взглянула рассеянно, как на чужого, но поверила, кажется, сразу.

— Да?.. Игнатьич! Игнатьич, поедешь с доктором сам, и поживее. Благодарю вас, мсье Акинин…

— За что? — перебил он ее.

Татьяна смешалась.

— Но как же… Вы пришли сюда…

— Вы не знали, что я — заговорщик? Что я виновен в ранении вашего мужа? Что мои товарищи очень хотели бы убить его, потому что он нас может выдать, а мы — его?..

На улице, в отдалении, рявкнули пушки. Акинин вздрогнул, отвел глаза, а когда повернулся обратно — взволнованная девочка Таня, столь знакомая и столь дорогая его сердцу, исчезла. Перед ним, вскинув темноволосую голову, похудевшая и осунувшаяся от недавних родов, стояла ледяная княгиня N. Она не прислушивалась, но ясно понимала, что происходит на площади. Прикусила губу, как от боли, но спросила спокойно:

— Что вы имеете в виду?

— Что очень неосторожно хранить тайные записи в карманной книжке.

Татьяна побледнела, но только выпрямилась решительнее. И глубоко задумалась.

— Не более, чем передавать посторонним чужие личные письма. Благодарю вас, мсье Акинин… — прибавила, равнодушно указывая ему наверх по ступенькам: — Сколь я знаю, вашего имени в списке заговорщиков нет. Но на всякий случай — оставайтесь здесь, вас вряд ли станут искать у нас.

Он не выдержал. Если против мятежников пошла в ход артиллерия — можно ли надеяться отсидеться в чужом доме, особенно когда хозяин тоже будет немедленно связан с восставшими?..

— Княгиня! Вы понимаете, что вы говорите?!

Назвать ее сейчас Татьяной у него не повернулся бы язык. И улыбнулась она в ответ нехорошо — никогда бы так не улыбнулась деревенская девочка Таня…

— Я понимаю. Все понимаю. Не беспокойтесь, мсье Акинин, — голос ровный, речь раздельная, будто бы она на что-то решилась. Но прибавила она совсем тихо: — Лишь бы князь после простил меня…

Он мог бы сказать, что спас ее мужу жизнь, и что она должна быть за это признательна. Мог бы начать выспрашивать или удивляться ее странным словам.

Но Акинин поклонился молча и пошел вверх по ступенькам — в ее словах был резон, здесь его, наверное, искать пока не станут.

В отдалении снова бахнули пушки жутким аккомпанементом к основной мелодии восстания.

Из открытой двери библиотеки Акинин увидел, как княгиня, устав держаться, вбежала в комнату, выхватила у няни ребенка и бессильно уткнулась лицом в кружева пеленок. Эта женщина умудрялась быть и уязвимой, и жесткой как клинок одновременно.

Он пожал плечами — Татьяна слишком изменилась, а у него теперь было предостаточно своих забот… Однако вновь не смог оторвать от нее взгляда.

И чем больше он твердил себе, насколько эта женщина ему ныне безразлична, чем больше говорил, что давно позабыл ее, тем больше осознавал, что всегда будет хранить в сердце ее облик и что никогда ни одна другая не вызовет у него столь же сильных и противоречивых чувств. Он даже разозлился на нее из-за этого, но понимал, что ничего поделать не может ни с собой, ни с ней, ни с собственным сердцем.

Когда заглянул генерал Левашов, чтобы запоздало сообщить Татьяне о ранении мужа вместе с известием, что он находится под подозрением, Акинин вышел и сдался — сам. Хотел ли он напоследок уязвить этим княгиню или просто не подумал, как будет выглядеть его появление в ее доме после проваленного восстания — не знал никто, даже он. Но княгиня Татьяна Дмитриевна не сумела скрыть очень довольной улыбки, которую скандализованный появлением Акинина Левашов не отметил.

Она вышла сама с гордо поднятой головой и сказала то, что могло изменить судьбу ее мужа как в лучшую, так и в худшую сторону. То, что при ином раскладе, при ином понимании князем N. ее супруги, без его доверия было бы приговором им обоим…

Весь остаток зимы, наравне с беседами о судьбе мятежников, в светских домах Петербурга обсуждали одно — чей сын носит фамилию князей N. и унаследует их состояние.

Татьяна сидела дома, ухаживая за раненым мужем и внезапно заболевшим сыном — она сделала что могла, пусть не совсем правильно и точно неверно, но ей больше не было дела до досужих великосветских болтушек.

У нее была своя жизнь, своя любовь, а прочее оказалось решаемо.

Эпилог

Мохнатые от хвои вершины Южного Урала расцветились золотыми пятнами облетающих лиственниц и побурели дубовой листвой, старатели на приисках торопливо намывали золото – конец октября, совсем скоро речушки встанут. В степи за городом неприкаянно мотались сухие шары перекати-поля, а над городом гудели колокола – святой праздник, Михайлов день! Так же гудели они по весне, по случаю заключения Парижского мира, и совсем недавно – по случаю коронации нового государя…

Седовласый и важный кучер осадил дорожный экипаж, запряженный гривастыми и низкорослыми башкирками с темными ремнями по спинам, у дома, что казался бы лачугой в Петербурге, но здесь был образчиком богатства и изящного вкуса. Белые классические колонны, ступени – старик-управляющий измучил дворовых требованиями отмыть, высказанными на очень плохом русском языке. Теперь нарядные ради праздника слуги сбегались отовсюду с радостными возгласами.

– Барин молодой приехали! Князюшка Александр Михайлович приехали! И Марья Михайловна!..

Недурной собой офицер лет тридцати, в голубом мундире жандармской службы, спрыгнул с подножки экипажа, протянул руку, помогая сойти женщинам – одной постарше, в черном платье и под траурной вдовьей вуалью, другой – белокурой, румяной и смешливой, больше похожей на девчонку, ради шутки нарядившуюся в капор и кринолин своей матери. Из экипажа посыпались дети – трое, сопровождаемые степенной нянькой, державшей четвертого на руках. Няньку тут же сгребла в охапку пожилая домоправительница.

– Устинья!

– Глашка, дура, ребенка разбудишь!..

Вдова со вздохом откинула вуаль с лица, осмотрела уже почти растерявший позолоту сад, пестревший гроздьями алых рябин.

– Здесь всегда так красиво, Саша?

– Осенью всегда, а нынче еще и погода разгулялась, – весело ответил ей офицер и предупредил, тотчас же нахмурившись: – Но зимой тут мороз и снежно, а летом жарко и дождливо. Горы задерживают ветер.

– После Петербурга бояться дождя и снега даже как-то смешно, дорогой, а жара будет приятным разнообразием, – весело ответила ему младшая из женщин и подхватила вдову под руку. – Пойдем, Мари. Саша напрасно тебя пугает, я прожила здесь две зимы и уверяю тебя…

– Оставь, – мягко попросил ее офицер и тут же перехватил метнувшегося куда-то мальчишку. – Стой! Ты что?

Ребенок восторженно вытаращил глаза и махнул рукой за ворота.

– Верблюд!

– Эка невидаль, – усмехнулся офицер. – Пойдем, будто ты по дороге не насмотрелся.

– Дедушка-а-а! – завизжал мальчишка и стрелой полетел к крыльцу, напрочь забыв про действительно редкого в этих краях верблюда, тем более неожиданного в центре города.

Старый генерал стоял на крыльце – по случаю праздника, в мундире, при всех орденах и с оружием. На чуть расплывшемся и изрезанном морщинами, выдубленном и загорелом лице его с возрастом еще явственнее обозначился восточный горбатый нос, на виске под поредевшие седые волосы уходил рваный шрам, но голубые глаза сверкали по-прежнему жизнерадостной и солнечной улыбкой.

– Дедушка! – требовательно крикнул мальчишка, подбегая. – Откуда тут верблюд?

– Понятия не имею, душа моя, – фыркнул князь. – Казахи, должно, с собой привели, но далековато…

Он сделал шаг навстречу женщинам, вытянул руки – и стало заметно, насколько ему непросто дается движение. Невестка и приемная дочь взбежали по ступенькам сами и бросились ему на шею с двух сторон.

– С праздником! С днем ангела!..

– Ну, полно, полно, – он расцеловался с обеими, потрепал детей по голове. Крепко пожал руку Мари. – Спасибо, что приехала.

Она отвернулась, делая вид, что поправляет вуаль, и он чуть погладил ее по плечу.

– Ничего, Маришка, ничего… Хорошо сделала, что приехала.

Все помолчали, даже дети, восторженно прыгавшие вокруг старого князя, притихли. По саду прошумел порыв ветра.

– А мама где? – наконец спросил Александр. – Здорова ли?

Князь кивнул, улыбаясь.

– Здорова, да только, Бог мой, гости нынче, да еще и разговор какой-то срочный затеяли...

Невестка князя хихикнула в перчатку,

– Саша, наверняка ты по тому же поводу!

– Мне всех дел Александра знать не положено, – пресерьезно возразил князь, подавая ей руку. – Ну, пойдемте, дорогие, не на крыльце же стоять.

Александр повел в дом Мари. Она чуть придержала его в дверях.

– Он, что, до сих пор в службе?.. Собирался в отставку!

– В отпуске, – шепотом ответил Александр. – Только думаю, едва вернулся откуда-нибудь из канцелярии, раз на крылечке встретил…

– Я, Шурка, на слух до сих пор не жалуюсь, – усмехнулся, обернувшись, князь. – Угадал, душа моя, только не из канцелярии, а от Симонова – мы с утра на прииск Царево-Александровский ездили с ним.

– В праздник? – ужаснулась невестка.

– А мы не по делу и ездили, душа моя, – успокоил ее князь. – Подарок старатели мне, видишь, припасли. Тотчас после заутрени и отправились, пока матушка ваша дом для вас готовила.

– Что подарили, батюшка?

– Чучело медведя, – со смехом ответил князь. – Это я им прошлой зимой шатуна завалил, когда со мной Уржумка была. Только домой везти побоялся – ее сиятельство Татьяна Дмитриевна этих приключений не знает.

Александр даже оторопел. Что рука у отца еще тверда, сын, конечно же, знал, но медведя?..

– Вы, что же, батюшка, ездили на охоту?

Старый генерал снова фыркнул.

– Бог мой, нет, конечно, куда мне? Случайно вышло. С урядником на прииск приехали, сторожа чаю предложили, а этот возьми и вылези из лесу прямо на костер. Остальные-то бежать, а у меня ружье под рукой лежало. Ну, пока ему Уржумка в зад вцепилась, я и ухлопал беднягу, как на стрельбище, как раз он боком повернулся.

Молодой князь покачал головой. Без ружья здесь в леса не ездил никто, а сколько лет отцу ни будь, выдержка у него та же, с какой он войска водил в штыковую на Наполеона.

– Жива Уржумка-то?

– Жива, что ей сделается! Скучает только. Задержишься здесь до снега – бери ее полесовать, не забыл еще?

Александр с улыбкой кивнул. Ходить с отцом на охоту в детстве для него было главным развлечением, как и скакать на башкирских лошадках. Старый князь, усмехаясь, оперся ему на руку, чтобы пройти в дом. Дети уже забежали внутрь, няня важно следовала за господами.

Княгиня Татьяна Дмитриевна сидела в гостиной, занимая беседой собравшихся к праздничному обеду. Хотя в высокой парадной прическе виднелась широкая проседь, она по-прежнему сидела прямо, не опираясь на спинку стула, а увидев родных, поднялась – как всегда, легко и грациозно. В юности княгиню никто не назвал бы красавицей, но лицо ее было из тех, которым нечего бояться увядания – внутренняя жизнь их рисуется яснее без ярких красок. Модное платье с широкими буфами рукавов и затянутым в рюмочку корсетом шло ей необычайно.

– Мама, ты все хорошеешь, – от души сказал Александр, склоняясь над ее рукой и подставляя голову, которой Татьяна коснулась губами – старинным обычаем, сохранившимся в здешних глухих местах.

Гости встали тоже, засуетились – приветствия, представления… Публика в доме собиралась скромная – горные инженеры, провинциальные дворяне, несколько здешних купцов, румяных и бородатых ухарей, и их жены, похожие в модных платьях на накладки на заварочный чайник. К добродушному князю и вежливо-молчаливой княгине они давно привыкли и не робели, но приезд петербургского офицера с женой и бывшей попечительницы столичных богоугодных заведений смутил их до неловкости. Только Алексей, потучневший и постаревший, уже сам в генеральском чине и на деревянной ноге, сперва долго обнимал молодого князя, а потом взял за обе руки Мари.

– Что сказать… Сочувствую! – прогудел он сочным басом. – Но хорошо, что приехала, здесь отдохнешь и развеешься.

Татьяна нахмурила точеные брови, в свою очередь обняла приемную дочь.

– Пойдем, дорогая, переоденетесь с дороги.

Невестка княгини заметно робела, хотя и ласкалась – просунула руку Татьяне под локоть.

– Я так рада видеть вас, матушка.

– И я рада, милая, – ответила ей Татьяна. – Тяжело пришлось с маленьким по дороге?

– Нет, – мотнула светлой головой смешливая молодая княгиня. – Я сперва боялась, а потом мне Устинья напомнила, как вы когда-то сюда приехали с Сашей, в дикий край и на голое место…

Татьяна Дмитриевна отвела глаза, будто ей напомнили что-то неприятное.

– Да, Устя мне тогда очень помогла. Но для детей Мари, кажется, пора брать уже учителей, а не только няньку?

– Мари теперь не до того. Вернемся в Петербург – подыщем, – озабоченно нахмурилась молодая женщина.

– Мари пока останется здесь, я надеюсь, – заметила Татьяна. – Впрочем, дать вам рекомендации ей это не помешает, она ведь знает всех тамошних выпускниц. Вот только пожелает ли кто сюда ехать…

Александр подошел к ним, прервав беседу.

– А где же дядя? – спросил, невольно посмеиваясь. – Неужели упустил случай эпатировать здешнее общество своими смазными сапогами и бородищей, как у раскольника?

Старый князь с неудовольствием покачал головой.

– Нехорошо смеяться над Акининым, Шура.

Сын с улыбкой подхватил отца под руку.

– Не сердитесь, батюшка. Вы же знаете, ему одно удовольствие цапаться, а я душевно признателен ему за все, чему он меня научил.

– И чему же?

Александр пожал плечами, одернул голубой мундир.

– Да хотя бы спокойно переносить отношение общества к моей службе. После споров с дядюшкой косые взгляды петербургского света кажутся сущим вздором.

Жена его обиженно сморщила носик.

– Вот этого я никогда не понимала…

– Погоди, душа моя, – ласково перебил ее князь. – Шурка, я, конечно, давно старый пень, но еще кое-что вижу. У тебя к Акинину какое-то дело?

Молодой жандармский офицер улыбнулся, утвердительно опуская глаза. Лицо старого генерала тотчас вспыхнуло горячим волнением.

– Что?! Да не томи ты, черт!..

– Амнистия. Полная. По случаю коронации государя Александра Николаевича.

– Господи! Благодарю тебя, что дожил! – старый князь перекрестился широко и обстоятельно, склонил голову. И тут же вскинулся снова. – А петрашевцы?.. А Сашка Герцен?

– Герцен в Лондоне и, сколь я знаю, обратно не собирается. Петрашевцы свободны тоже, за некоторыми исключениями. Тот, кто вас интересует, переведен на вольное поселение, приказ уже выслан. И, батюшка… – молодой князь немного замялся, но продолжил чуть более решительно: – Я понимаю, что вы в долгу перед покойным Василием Михайловичем, но умоляю не хлопотать за его сына – это все, что можно было сделать.

– Я и не собираюсь, – с усмешкой откликнулся старый генерал. – Но когда мальчишка родился в твоем доме… Ладно, Бог мой, поселение все равно лучше каторги. Довольно нам здесь и одного родича с препаршивым характером.

– Здесь?.. – Александр замялся снова. – Батюшка, у меня и к вам поручение от государя, но, кажется, сейчас не время.

– Не время, душа моя, – ласково сказал ему отец, но смотрел при этом в глаза Татьяны. – Да и не вижу, чем бы я мог пригодиться в Петербурге, верно?

Александр не выдержал.

– Государь думает о реформах, а с вашим опытом освобождения крестьян...

– Тихо, душа моя. Все потом. Идите, умойтесь с дороги, и пожалуйте уже все к столу, а то живот к спине липнет, ей-богу. Да скажите Устинье, чтобы детям накрыли в детской!

За обедом говорили о пустяках, поздравляли именинника. Инженеры заспорили о выработках, вступился заводчик, явившийся аж из Соликамска – купцы едва не поругались из-за какой-то барки с солью. Чтобы унять их, княгиня Татьяна ловко перевела разговор на охотничий сезон – смутились и беседу подхватили с радостью. Даже Мари навострила уши под своим трауром, и старый князь потрепал ее по руке и спросил, привезла ли она собак, и не отдать ли ей хорошее тульское ружье, присланное ему губернатором. Под третью перемену блюд, стоя, выпили за здоровье нового государя.

Татьяна Дмитриевна то и дело ловила взгляды сына, устремленные то на нее, то на старого князя с каким-то немым и жадным любопытством. Проводив насытившихся и веселых гостей, она прошла сперва в детскую – расцеловать малышей и пообещать им завтра обязательно поиграть, а потом спустилась в сад.

Александр заглянул в кабинет. Мари черным клубком полулежала на диване, уткнувшись приемному отцу в колени, и старый генерал тихо гладил ее голову, на которой в массе темных кудряшек сверкали первые серебряные нитки.

– Ничего, Маришка, ничего… Ты не одна такая, душа моя, подумай, Маришка, сколько вас нынче, вдов-то от этой несчастной войны...

Алексей сидел в покойном кресле у стола, курил и с жалостью смотрел на племянницу. Махнул рукой на дверь.

– Заходи, Шурка. Выкладывай свои новости. Значит, амнистия и реформы?

– Сказали уже, батюшка?

– Сказал, душа моя, – усмехнулся старый князь. – Алешка вон до потолка прыгает – поезжай да поезжай в Петербург.

Александр с сомнением покосился на тучного дядюшку-генерала – надо помнить его очень молодым и подвижным, чтобы употребить такое сравнение! Хмыкнул, но поспешил подговориться вовремя:

– Император хотел бы видеть вас в Государственном Совете.

Даже Мари подняла голову и вытерла ладонями щеки, устремив пристальный взгляд на князя. Но тот вздохнул снова и покачал головой.

– Нет уж, Шурка. Государю передай мои поздравления, когда он меня еще помнит, и благодарность за милость, но…

– Но, батюшка! Он задумал крестьянскую реформу и реформу армии!

– Давно бы так – глядишь, войну не проиграли бы, – проворчал Алексей, выпустив клуб душистого табачного дыма.

– Нет, – повторил старый князь, качая головой. – Нечего нам, старым пням, делать в Государственном совете, а если вопросы какие – так я могу и отсюда отписать.

Александр выложил на стол письмо с императорским вензелем.

– Не торопитесь, батюшка. Подумайте все-таки. Я по дороге в Москву заехал, к генералу Ермолову.

– Бог мой! – оживился старый князь. – И что же Алексей Петрович?

– Да ничего, – сознался Александр, в свою очередь тяжко вздыхая. – Руководство ополчением давно оставил, библиотеку свою о прошлом годе университету передал…

– Это я слышал, – перебил его отец. – А сам-то здоров?

Александр пожал плечами. Какое уж здоровье, в этом возрасте! Но ответил осторожно:

– Бахтияр… Виктор Алексеевич говорит, отец держится молодцом. А сам Алексей Петрович мне не на здоровье жаловался, а все рассказывал, как мемуары пишет.

– Что, и Ермолов не согласился на службу вернуться? – понимающе фыркнул старый князь. – Правильно сделал – ваше время, душа моя, мы свое отслужили.

– Вы ли говорите, ваше сиятельство? – с упреком заметил Алексей. – Вы до сих пор по всем приискам…

– То по приискам, душа моя! Седой Урал, в самый раз для таких стариков, – и прибавил, с усмешкой глядя на сына: – Акинину-то свою весточку передай – вот кто с радостью в Петербург вернется. Ты сходи, а я пока рескрипт почитаю. Знаю, положено стоя, но…

Мари шмыгнула носом, но вскочила с дивана, бросилась подать письмо.

– Вижу хорошо, только руки коротки стали, – пожаловался князь со смехом, далеко отодвигая от себя бумагу и все равно беспомощно щурясь. – Прочти, Маришка.

Выходя из дома, Александр заметил на веранде мать. Княгиня Татьяна Дмитриевна сидела, закутавшись от резкого ветра расписным платком поверх шали, и смотрела в темнеющие дорожки сада. Чуть повернула голову, когда сын присел рядом.

– Говори, Сашенька.

– Что, мама?

– Что хочешь, – она улыбнулась, и возле больших глаз ее собрались лучами тонкие морщинки. – Я же видела, как ты на нас смотришь.

Он помялся, без нужды оправляя шинель, потом положил руки на перила возле рук матери в тонких митенках.

– Ты уже слышала об амнистии?

– Разумеется, – она улыбалась. Александр долго мялся, не зная, как начать разговор, потом все-таки сказал:

– Ты же знаешь, мама, Третья экспедиция политическим сыском не занимается, только делами иностранцев. Я дела дядюшки сроду не видел, что бы он там мне ни говорил. Граф Бенкендорф никогда его не поминал, Леонтий Васильевич тоже.

Княгиня кивнула. Похлопала сына по руке – продолжай.

– А его высокопревосходительство генерал Тимашев, когда дела принимал, вызвал – мол, помогите разобраться в связи с грядущей амнистией. И выдал следственное дело дяди…

Татьяна негромко засмеялась, хотя смех ее прозвучал чуть принужденно.

– Бедный мой Сашенька! Ты знаешь, кстати, что до сих пор говоришь, как покойный Степан Игнатьич? А уж, кажется, отучали-отучали…

– Мама!

– Прости, милый, не удержалась. Так что же ты хочешь знать?

– Где было то несчастное письмо?

Она пожала плечами.

– У Пушкина. Акинин ему его в Кишиневе уже передал. Потом были еще обыски, но уж Пушкин его хорошо прибирал, а потом и вовсе уничтожил... Впрочем, тебе оно прекрасно известно, он ведь им в результате воспользовался.

– Зачем?!

– Если хочешь что-нибудь спрятать…

– Положи на видное место, я знаю, – Александр взял ее за руку. – Я не о том. Зачем вы это сделали?

– А ты не догадываешься? Знаешь, мы были уверены, что письмо у графа Аракчеева.

– Но скандал…

– Осуждаешь? – Татьяна вздохнула. – Все верно, я виновата, Саша. Особенно – перед тобой виновата. Если бы не этот скандал, ты бы мог пойти в армию, а не только в жандармский корпус.

– Служить в преданной армии и погибнуть на безнадежной войне, как муж нашей бедной Мари… – Александр осекся. По саду прошумел порыв холодного ветра. Когда улеглись взвихренные листья, сын Татьяны обнял ее за плечи и покрепче запахнул платок. – Не знаю, мама. Может быть, это было бы правильнее. Но я, признаться, рад, что дожил до перемен, и что служба моя может быть хоть сколько-то полезна теперь, когда началась Большая игра. При покойном-то государе никакая контрразведка не могла бы до него достучаться.

– Твой отец уверен, что князь Чернышев – скорее дурак, чем предатель, – тихо заметила Татьяна. – Да и что вы могли сделать, когда он Государственный совет возглавил?..

– Оставим, мама. Я только хотел сказать тебе, что горжусь своей службой. Лучше давай о письме и дядюшке Никите.

Татьяна понимающе улыбнулась.

– Секретные дела? Хорошо, милый, не касаюсь. Все-таки – ты меня осуждаешь? Считаешь, что я была неправа?

Александр вздохнул и отвел глаза.

– Нет, мама. Не осуждаю, скорее просто не понимаю. Для чего?

Татьяна встала, порывисто и нервно запахнула шаль. Прошла по веранде, шурша длинным подолом праздничного платья.

– Твой отец оказался под подозрением. Из-за той несчастной записной книжки. Имени Акинина там не значилось, а у нас было подозрение, что письмо мое Аракчееву известно… Кроме письма, меня не компрометировало ничто, но ведь ты понимаешь, с какой радостью столичный свет ухватится даже за самое честное имя, были бы только неопровержимые доказательства вины… Я призналась, что твой отец искал среди заговорщиков имя адресата письма. Моего… моего любовника, – по лицу Татьяны пробежала легкая судорога. – Мне казалось тогда, любой, даже самый ужасный, скандал будет все равно лучше, чем суд над твоим отцом. А теперь – не знаю, Саша, не знаю! Когда началась война, я много думала об этом. Не лучше ли было бы – не для нас, для всей России – чтобы они действительно оказались под следствием? От твоего отца немедленно добрались бы и до Ермолова, и до Мордвинова, и до Киселева…

– И до Сперанского, – прибавил с улыбкой Александр.

– Сперанский как раз ни при чем, – отрезала Татьяна. – Заговор был военный. Но что было бы, если бы вместо твоего дядюшки и других этих несчастных, которым пришлось за все отдуваться, осудили бы действительных мятежников? Что было бы, если бы все они заговорили на суде – разве могло бы все пойти так, как случилось? Может, если бы не глупая влюбленная женщина, больше всего боявшаяся за собственного мужа, не было бы этой войны? И не осталась бы вдовой наша Мари, и не был бы ранен Алексей, и не было бы столько горя по всей России?.. И реформы, может быть, начались бы раньше? – она порывисто повернулась к сыну. – Суди меня, Саша. Ответь мне! Ты служишь в корпусе жандармов, ты видел следственные дела! Скажи мне – насколько я виновата?

Александр встал и снова обнял мать со спины. Опустил подбородок ей на плечо и уставился в темный сад. Татьяна тяжело дышала, нервно комкала в руках шаль.

– Нет, мама, мне кажется, ты не виновата. Знаешь, ведь генерал Левашов вел особое делопроизводство…

– Знаю, – бесцветно уронила Татьяна. – Я давала ему показания.

– М-м-м… Да?.. Я не видел этих бумаг. И видеть не мог, потому что они уничтожены.

– Почему, как ты думаешь? Из-за скандала?.. Левашов умолял меня не говорить ничего, что может повредить моему доброму имени, одуматься просил, не желал даже слушать…

Александр со вздохом выпустил ее из рук, расстегнул и стащил с плеч шинель. Набросил на мать.

– Нет, мама. Не из-за скандала. Было бы или не было, но невозможно судить честь и славу России. А раз судить не могли, пришлось замолчать. Ты просто дала им лишний предлог снять батюшку с должности.

– Я так и хотела, – убито призналась Татьяна. – Пусть лучше кажется, что он проглядел за личными делами целый заговор и переписал всех друзей Акинина, чтобы отыскать мое письмо, чем быть обвиненным в потворстве… Они это приняли. И твоего отца обвинили в служебном несоответствии.

– И услали приглядывать за золотыми приисками на Урале! – Александр расхохотался. – Какое чудовищное недоверие!.. Нет, мама, ты не виновата. Подумаешь, предлог! Вспомни, Ермолова сняли без всяких скандалов, и тоже – за недостатки по службе. Остерман был выслан за границу по личному неудовольствию с государем. Мордвинов и вовсе сам вышел в отставку. В конце концов, мама, ты, что же, жалеешь, что для них все закончилось так, а не разбирательством, в котором они неминуемо потерпели бы поражение? Хотели сожрать – и сожрали бы во всяком случае. В крайнем случае и убрать могли бы.

Татьяна медленно покачала высокой прической.

– Нет, Сашенька. Что бы я ни думала, в глубине души я ни о чем не жалею – твой отец остался жив, и мы уехали вместе, сюда уехали... О чем мне жалеть – я добилась всего, чего хотела!

– А он, ты думаешь, жалеет об этом? – негромко спросил Александр. – Я как раз хотел спросить тебя – как батюшка смог пережить этот скандал? И не просто пережить, а добиваться перевода дядюшки на поселение в здешний край, и привечать его в доме?..

Она вздохнула, избегая взгляда сына.

– Ты ведь знаешь, как добр твой отец! К тому же, Акинину он обязан. Но когда это все случилось… Он был в таком отчаянии… Знаешь, Саша, я даже тобой тогда совсем не занималась. Мари отправила в пансион, тебя – Усте с бабой Грипой, а сама… Мы с Игнатьичем его одного оставлять боялись!

– Из-за скандала?

– Да нет же, милый. Он прекрасно знал цену тому скандалу и всем этим сплетням. Про письмо у Аракчеева, он мне сам подсказал, задолго до… до всего. Но я решила тогда за него, и не знаю… До сих пор не знаю. Что ж, суди меня, Сашенька.

– Да что ты, мама! – с укором сказал он, крепко пожимая ей руку. – Он мой отец, и я люблю его. Могу ли я судить тебя за то, что ты его тоже любишь?..

– Он никогда ведь этого так и не сказал... Нет, молчи тоже, я все знаю!

Татьяна помолчала, только легонько коснулась губами щеки сына. Некоторое время они сидели, обнявшись и глядя в темнеющий сад. Потом вдруг Александр засмеялся – так же тихо, как смеялась обычно Татьяна, и она вопросительно повернулась к нему.

– Что ты, Сашенька?

– Знаешь, мама, я понял наконец-то, почему меня так охотно приняли в Третью экспедицию! Я думал, граф Бенкендорф вспомнил батюшку – он часто говорил мне, что они дружили. А оказывается, это из-за тебя!

– Из-за меня? – удивилась Татьяна. – Но почему?

– Придумать такой ход, мама! И мгновенно, если я правильно понял следственное дело! Ведь дядюшку арестовали в вашем доме?

Татьяна с улыбкой отвела глаза.

– Да, бедный генерал Левашов! Он был так смущен!..

– Бедный дядюшка! – подхватил Александр. – Думаю, он был смущен еще больше!

– Он с тех пор меня ненавидит. И поделом, заслужила. Твой отец едва уговорил его все-таки перебраться ближе к нам, а не голодать где-нибудь в Зауралье.

– Не зря он мне столько рассказывал о женском коварстве, – сказал Александр и вздохнул, поднимаясь. – Пойду к нему, передам приказ государя. Хотя, боюсь, он не оценит иронии и скажет, что свободу ему все-таки принес государев сатрап!

– Не сердись, милый. Акинин часто говорит обидные вещи, – мягко сказала княгиня, протягивая сыну шинель, и невольно улыбнулась давним воспоминаниям. – Но, поверь, они часто оборачиваются к лучшему для того, кому он их говорит.

Александр кивнул и ушел, на прощание поцеловав ей руку.

Княгиня Татьяна Дмитриевна вернулась на скамью и еще долго сидела на веранде, глядя в сгустившийся вечер незрячими от раздумий глазами. Старый князь вышел, с улыбкой посмотрел на жену. Сел рядом. Руки их встретились, и пальцы Татьяны, озябшие в черных митенках, утонули в широких ладонях мужа.

– Что, душа моя, Шурка уговаривал в Петербург?

Татьяна улыбнулась и положила голову мужу на плечо, на золотой эполет с витыми шнурами.

– Если вы не хотите, Михаил Александрович, я тем более не поеду. А что Мари?

– Отправил отдыхать. У нее еще будет время наплакаться. Но вы уверены, Танечка, что не хотите вернуться? Жили бы с Мари, с Шуркой... Не сейчас, так после, – он смягчил свои слова такой шутливой улыбкой, что Татьяна невольно улыбнулась в ответ, будто он говорил не о смерти.

– Что Бог даст, – рассеянно сказала она, ласково гладя руки мужа. – Сейчас пообещаю, вы по зиме на шатуна пойдете.

Князь фыркнул.

– Душа моя, вы знаете?.. А я так старался!

– Урядник ваш обожаемый вас выдал. Еще тогда.

– Надо было дать лесному тезке его скушать, – вздохнул генерал.

Они долго молчали. Против собственных слов, Татьяна все-таки размышляла о Петербурге. Точнее – вспоминала все, что оставила. Дом, в котором теперь все переделано по вкусам сына и невестки. Высший свет, что так и не сумел разобраться в хитросплетениях интриг и на всякий случай пустил сплетню, отправившую в итоге Сашеньку прямо из Пажеского корпуса в Третье отделение – Бенкендорф и Дубельт оценили стальную выдержку и дипломатические таланты юного князя, сумевшего пережить обучение без особых драк и насмешек. А друзей у Татьяны в Петербурге после отъезда и не осталось. Смешливая княгиня Варенька Потемкина умерла еще до восстания. Государыня Елизавета Алексеевна, бетховенская Элиза, тоже не пережила последней трагической поездки с мужем в Таганрог. Мария Федоровна, высочайшая покровительница Татьяны, сошла в землю через пару лет после смерти сына и невестки. Иных подруг у княгини N. там и не было, а друзей мужа расшвыряло этой историей по России и Европе, и они-то вряд ли захотят возвращаться. Нет, пусть туда едет Акинин – как раз получит все, чего мог только пожелать – и популярность, и смысл, и цель существования, и ласку света, и возможность вести себя эксцентрично и язвить ехидным словом все, что ему не по нраву. Слава борца за свободу, несправедливо прошедшего каторгу, вознаградит его за все перенесенные злоключения, хотя вряд ли он нынче станет участвовать в подготовке реформ. Впрочем, как и все они, его товарищи по мятежу.

Князь ласково погладил задумавшуюся Татьяну по плечу, и она обернулась, чтобы поцеловать его. Как и много лет назад, ей сразу стало хорошо и спокойно, и дурные мысли отступили далеко-далеко, а горькие воспоминания сменились радостью. Совсем скоро ударят морозы, и выпадет снег, и хрусткий мороз начнет щипать лицо и руки. Можно будет надеть меховую душегрейку и салоп в рукава, закутаться в шаль поверх капора и пойти гулять по саду, которого не было здесь тридцать лет назад, или выйти на улицы города, на которых выросли красивые домики вместо десятка кривых избенок, что стояли здесь, когда они только приехали…

Татьяна помнила, как, выглянув почти равнодушно из отчаянно качавшегося на ухабах возка, князь N. поперхнулся и едва не выронил трубку в страшенную дорожную грязь.

– Бог мой, – сказал он, рассеянно дернув ворот шинели. – Но это же невозможно – что в этакой дыре и так живут люди!..

И Татьяна с облегчением вздохнула, понимая, что теперь муж спасен.