Осенние сказки старого дома

Глава 1

Первая сказка По лесу катился Колобок. Тёмный шарик, слепленный из мучной пыли, древесной трухи и прокисших сливок, перепечённый и заветренный. Только тот, кто давно потерял все зубы, мог смотреть на его чёрствый бок без ужаса. - Я от бабушки ушёл, я от дедушки ушёл, и от зайца ушёл, и от волка ушёл… - Колобок, Колобок, я тебя съем! - Не ешь меня, Лиса, я тебе лучше песенку спою. - Спой, миленький! Спой, хороший мой! Только я совсем старая стала, не расслышу, сядь поближе… - Я Колобок, Колобок, я от бабушки ушёл… - Ам! Тьфу… Гадость какая! - лиса выплюнула на тропинку хвою и побежала дальше: и песня омерзительная… и сам сплошной кусок грязи… Всё равно голодно. Лиса протрусила через лес, пробралась поближе к дороге и дальше побежала вдоль её обочины, принюхиваясь, не выбросил ли прохожий каких-нибудь объедков. Через полчаса живот у лисы скрутило. Она повертелась, попыталась укусить себя за брюхо – боль не проходила. В панике лиса заметалась - спрятаться, забиться в тихое место и там переждать боль. Забралась в кусты, в кучу мусора, в какую-то корзину, остро пахнущую грибами, закопалась в тряпье поглубже. К вечеру кто-то осторожно раздвинул кусты, быстро вытащил корзину, погрузил её в телегу. Телега заскрипела и покатилась, мимо леса, мимо поля, выехала к повороту на большой тракт и дальше, дальше. Леса сменились садами. Деревеньки, сёла, пригороды, высокие заборы загородных имений, снова деревеньки, и вот он - Царьград! Раздольный, привольный, белеющий дворцами, золотящийся шпилями, древний и богатый. Лошадка сначала неспешно плелась по прямым широким улицам окраины, но, чем ближе к центру, тем кривее и уже становились улочки, неровней булыжник, гуще тень садов. Улочки сплетались в бульвары, рассыпались скверами, вздувались площадями. Звенели колокола, кричали муэдзины, шумела морем толпа. Два молодца в кафтанах сыскного приказа перегородили телеге дорогу. Возница дёрнулся. Сзади, лениво щурясь от солнца, подходили ещё двое: - Вещи к досмотру готовим. Лопоухий пес, судя по виду чистокровный дворняга, вдруг зарычал, залаял на кучу корзин на задках телеги. Возница бросил вожжи и рыбкой кинулся вниз, к колесам, а оттуда попытался выскочить длинным заячьим прыжком в переулок. Да неудачно! Ещё один - пятый сыскарь - не замеченный возницей, схватил последнего за руку и ловко скрутил беглеца на месте. - Ну-ка, что там у нас такое? Сыскарь небрежно откинул тряпье, вытащил корзину. Пёс залаял еще сильнее. А Лисе было всё равно. Она к тому времени сдохла.

Глава 1 Раньше всего начинают кричать вороны. В ещё ночной, непроглядной темноте они подпрыгивают на ветках, тяжело хлопают крыльями и громко перекликаются между собой. Кааррр. Каааррр. О чём кричат? Здороваются? Радуются, что пережили ночь? Или бранятся с товарками? Можно укутаться одеялом с головой, можно закрыть уши подушкой – бесполезно. Сон уходит. Остаётся лишь лежать и слушать птичьи крики. А потом вороны внезапно замолкают, и в оглушительной тишине квартиры слышен стук часов. Тик-так. Минуту, другую. Тишина наваливается дрёмой, убаюкивает, глаза закрываются. Но стоит только поверить этой тишине, и тогда воробьи, синицы и несносные царьградские скворцы начинают галдёж – чирикают, свистят, трещат. Будят. Светает. Кряхтя, старик выбирается из постели, всовывает ноги в шлёпанцы, натягивает на плечи халат, идёт на кухню к единственному в квартире окну, выходящему во внутренний дворик. Всё светлее и светлее становится за окном. Темнота распадается, растворяется. Уже видны крошечный сад, скамейка, клумба с торчащими георгинами. Внизу хлопает дверь. Это дворник, страшно зевая, выходит к воротам, гремит ключами, открывая калитку. Звонят колокола к заутрене в Евтихьевском монастыре. Дворник крестится, чешет шею, снова зевает и вытаскивает метлу. Метла пляшет по камешкам, гоняет редкие листья. Старик знает, что к тому времени, когда дворник дометёт до клумбы, из подъезда выскочит высокий и худой юноша – жилец из мансардной квартиры. Вроде бы студент. Или нет, он уже закончил учебу? И вроде бы управляющий рассказывал, на кого юноша учится, но старик забыл, и теперь каждое утро сердится на себя и обещает обязательно, непременно выяснить это, да хотя бы у дворника. Но к вечеру забывает. Когда дворник, закончив мести двор вытаскивает из дворницкой лейку, из подъезда выходит Машенька. Машенька машет рукой дворнику и торопливо шагает к калитке. Машеньку старик знает, она работает в книжной лавке в этом же доме. Очень удобно! Ей просто несказанно повезло, уверяют Машу окружающие, и та кивает, соглашаясь. Машенька всегда со всеми соглашается. Она удивительно неконфликтная барышня. А раз она так близко живёт, то ей сам бог велел прийти на работу раньше всех и позже всех уйти. Нет, ей этого не поручали. И даже не просили. Просто так получилось, и к этому все привыкли. Старик недовольно покачал головой – всё же подобная услужливость, по его мнению, шла не от доброты, а от излишней мягкотелости. Характер, характер нужен. Калитка хлопнула. Во двор вошла Ванда. Старик отпрянул от окна. Вот уж кому бог дал характеру, так это Ванде. Вредного, сварливого, неуёмного, и очень много. Дверь чёрного хода противно заскрипела, что-то звякнуло, зашуршало. Ванда появилась на кухне. - Доброе утро, Степан Пантелеймонович, - Ванда подозрительно покосилась на яркую керамическую кружку в руках старика, - Как спали? - Доброе, кхе, кхе, - Степан Пантелеймонович поднес к губам кружку, обнаружил, что она пуста, но виду не подал. Ещё раз преувеличенно громко закашлялся и пошаркал в сторону ванной комнаты. - Вот интересно, для кого я по всем комнатам графины с водой расставляю? – вслух ворчала Ванда, - Вот что люди скажут? Солидный человек. Учёный человек. А вынужден на кухне из пустого соусника воду пить. Скажут: «Тебе бы, Ванда, за коровами ходить, а не в приличном доме работать!» Старик включил воду посильнее, чтобы струя звонко билась о медную раковину. - Такие господа, они, вообще, из кабинета в столовую должны ходить - и всё! Им, таким господам, на кухне делать, вообще, нечего, - еще громче ворчала служанка. Старик умывался, фыркая и отплевываясь. Ванда расставляла продукты из корзинки в холодильнике под окном. - Ещё бы в кладовку за шваброй полез, - продолжала скрипеть Ванда. - Что нового случилось? – прервал брюзжание хозяин, - Молоко сегодня у Нюшки брала, или опять у чухонки? – оттого, что Степан Пантелеймонович спрашивал и брился, половина слов была совершенно неразборчива, но Ванда поняла. - У Нюшки. Приехала Нюшка-то, говорит, выздоровела маменька её, теперь снова будет каждый день молоко привозить. А чухонку я не люблю. Вроде и чистая баба, но товар не тот. Вижу я, снимает сливочки с молока, снимает. Сейчас кофий сварю и кашку. - И яйцо. - Яйцо доктор запретил. - Я говорю, и яйцо! - Да что ж ругаться? Сварю я вам яйцо, сварю. Мне-то что, сказали сварить, сварю. Вот скажет мне доктор: «Ты, Ванда, не иначе извести своего хозяина задумала, начала готовить ему не по диэте?», а я ему скажу: «Так я человек подневольный…» - И яйцо! – припечатал старик и пошел в комнату одеваться. Через полчаса старик уселся за стол. Конечно, в столовой, и скатерть была белоснежной, и цветок в вазочке стоял, и сервиз сиял, и, увидев эту красоту, никто никогда не смог бы обвинить Ванду в том, что она сервирует завтрак не по правилам. Кофе, хлебец, джем, тарелочка овсянки. Яйца не было. Степан Пантелеймонович вскинулся было, но тут Ванда охнула. - А вы знаете, вчера вечером в четвертую квартиру новые квартиранты въехали. Старик любил новости больше, чем вредные для него яйца. Поэтому отложил разбирательство на потом, и принялся за кашу. - Точнее не квартиранты, а квартирантки. Мать с дочерью. Мать такая, вот не от мира сего, а дочь, сразу видно, крепко себе на уме. - Не от мира сего? Что ж, она сумасшедшая? Или? - Неее, не сумасшедшая, просто придурошная. Такая вся правильная да добренькая, а вот дочь сразу видно, хваткая. Быстро шасть к Рустаму, где билеты в оперу купить, да как в парк проехать. И красотка. - Хваткая, говоришь? Сразу в оперу? - старик посмотрел на Ванду с иронией. Ванда поджала губы, стала молча убирать со стола. Но не выдержала молчания и продолжила. - Точно говорю, эти провинциалки, они все себе на уме. Они ж не по-простому. Они ж теперь все ученые, все знают, как правильно мужчинам головы крутить, книжки читают и к учителям ходят, - продолжала скрипеть на кухне Ванда, - Такая красотка запросто окрутит, кого захочет. Особенно, если мужчина с деньгами. - Ванда! – раздражённо прикрикнул старик. - Или если от старости дурной, - но последние слова Ванда прошептала тихо-тихо, себе под нос, так, чтобы хозяин не услышал.

Четвёртая квартира для Александры Павловны, владелицы доходного дома, была сплошным огорчением. Чудный дом в Старо-Садовом переулке, в самом центре Царьграда, но всё же немного в стороне от шумных и многолюдных улиц, современной постройки, с внутренним двориком - такой дом должен приносить сплошной доход. Он и приносил. Весь первый этаж - букинистический магазин, кофейня, лавка колониальных товаров благополучно работали с самой постройки дома. На втором этаже две большие квартиры были тихими, важными. Их давно снимали такие же тихие важные жильцы: первую - профессор, а другую - купец первой гильдии. Вторая квартира часто пустовала – в Царьград купец приезжал осенью и на пару месяцев весной, но деньги за квартиру вносил исправно. Четвёртый мансардный этаж с крошечными комнатками сдавался только проверенным и надёжным людям, столько было на них желающих. А трём небольшим, но вполне пристойным квартирам на третьем этаже, с окнами на улицу, не везло. Их снимали всего на сезон. Или, самое большее, на год. Но даже, когда удавалось найти подходящего квартиранта, он никогда не выбирал четвертую. Вроде квартира ничем не хуже прочих, а вот не брали её! Прежний управляющий даже Отца изгоняющего вызывал. Экзорцист вредоносных сущностей не обнаружил и посоветовал просто снизить цену. Старый управляющий совет проигнорировал, а новый так и поступил – собрав в квартиру мебель поплоше, дал хорошую скидку. И вот квартира сдана! Ещё вчера она была пустой, чистой и безликой, радовала глаз ровно расставленными стульями, аккуратно застеленными покрывалами и видом, как из модного журнала. Через месяц она обретет свой характер, свой дух, станет по-домашнему уютной или, может, мрачной, или же будет намекать на тонкую художественную натуру хозяев, а сейчас она переживала вселение. Посредине комнаты стояли чемоданы. Тёплые пальто были брошены на кресла в спальне, дамское бельё вывалено кучей на диван. Худая нервная дама в дешёвом халатике, пометавшись испуганной птицей по квартире, подняла одну вещь - бросила, схватилась за другую - снова бросила, вздохнула и метнулась на кухню. В воздухе поплыл въедливый, горький запах убежавшего молока, запах, который впитывается в одежду, в волосы, и почему-то всегда оставляет ощущение неопрятности даже в самом чистом доме. - Элечка, иди кашку кушать! - Мама, ты же знаешь, есть кашу утром вредно. - Но Элечка, ты такая худенькая. Так нельзя, немного кашки съешь, это и для желудка полезно… - Мама, у меня диета, я кашу не ем. - Ах, Элечка, когда я была молодая, я тоже не ела кашу. И что? Теперь, с возрастом, я поняла, что все же надо… - Мама! - на кухню влетела маленькая блондинка, - Сколько раз можно говорить, что я не ем кашу! Только свиньи едят эти перемолотые зёрна с маслом! Жирные свиньи! Мне надоело это повторять в Кушкине, и не понимаю, почему в столице я должна повторять это снова! Белые кудряшки спиральками возмущённо прыгали по спине, реснички трепетали, тонкие губы были гневно сжаты. Небесно-голубой кружевной пеньюар распахнулся, показывая синюю коротенькую ночнушку, отделанную кружевом в тон пеньюару. - Элечка, какая у тебя рубашка короткая! Дружочек, так и застудиться можно. Что же ты не сказала? Ведь я захватила байковую ночнушку. Ах, где же она? - мама Элечки выскочила из кухни и тотчас вернулась, неся перед собой на вытянутых руках байковую длинную рубашку в мелкий цветочек. - Это невыносимо! - Элечка с отвращением отшатнулась от ночной рубашки, посмотрела на старую домашнюю скатёрку на кухонном столе, на нелепую вазочку с одним увядшим цветочком, на книжечку со стихами рядом с плитой, упала на стул и заплакала. Мелкие злые слёзы катились из глаз, она растирала их кулаком, но остановиться не могла. - Что ты, маленькая? Ну, что ты? – растерялась мать. Она давно привыкла к крикам и истерикам, списывая дурное поведение на тяжелый характер, доставшийся её замечательной дочери от бывшего мужа, относилась ко всему философски, а вот искренние слезы испугали. Капризная и взбалмошная Элечка по-настоящему плакала редко. - Мама! Как ты не понимаешь? - всхлипывала Эля, - Мы же уехали в столицу, чтобы жить, как люди живут. Ну, скажи, у нас столовая есть, зачем на кухне кушать? Зачем тут носить эту дрянь? - Эля вытянула из рук матери рубашку и швырнула на пол, - А каша! Мам, я просила, давай оставим кашу в Кушкине. Давай, как люди жить! Запах этот мерзкий… - Давай, солнышко. Хочешь, служанку наймем? Она будет готовить, и будем есть в столовой. Или давай в кафе ходить? Внизу красивое кафе, я видела, - мать погладила Элю по голове, - только не плачь. - Давай наймём, - по-детски всхлипнула Эля. - Можно из денег на квартиру взять. Ну, поживем мы в столице не три месяца, а поменьше. Или не будем шить платье на Отбор. Можно у портнихи не выкупать оставшиеся наряды. Или эту амазонку брать не будем. - Маменька! Вы что?! Не верите в меня? - слёзы высохли, - Я найду жениха за три месяца, раньше просто неприлично. И на Отбор пойду. Все более-менее годные женихи приглашают невест на Отбор! И амазонку! Амазонку непременно надо взять. Элечка вскочила, заметалась по кухне, пеньюар развевался, старые тапочки шлёпали по кафельному полу… Маменька, налив себе кофе, положив каши, согласно кивала.

Вечер опускается на город, теплый вечер конца лета. Случаются иногда такие волшебные вечера, когда не ветрено и не душно, не жарко и не холодно, не хмуро и не слепит солнце. Нет в такие вечера в душе места ни для грусти, ни для радости. Лучше всего в такой вечер пойти на прогулку. Пройти от белой стены Кремля вдоль рва вниз, к бульварам. Выйти, не торопясь, к торговым рядам, посмотреть на продавцов и покупателей, прицениться к товару. Или пройти к Театральному проезду, полюбоваться на публику, спешащую на спектакль. Или подойти к высокой стене резиденции Ордена, заглянуть через кованые решетки во двор, краешком глаза увидеть знаменитый фонтан Истины и огромное, колючее здание Храма. А когда толпа надоест, хорошо пройтись по царьградским переулкам и зайти в какую-нибудь кофейню, например, в кофейню "Шпулька" на Старо-Садовой. В «Шпульке» подают крепкий кофе в больших серебряных кофейниках, а на веранде угощают чаем из самоваров. Если компания большая, приносят ведёрного великана, а для двоих - самоварчик крошечный, но всё равно кипящий, пахнущий шишками. К чаю подают блины, плюшки, крендели, к кофе - знаменитый шоколадный торт. Или можно взять бокал вина и к нему белой рыбки, или... но, если слишком задержаться в кофейне, можно опоздать в лавку букиниста. Ах, эта лавка! Чудный запах старых книг… Тишина, загадочные лица продавцов… Там тяжёлые прилавки-витрины, где за стеклом лежат самые старые книги с порыжевшими переплетами. Посреди зала стойки с книгами посовременнее, но зато это редкие издания, а за спиной продавцов стеллажи до потолка. На стеллажах книги разные: и старые, и не очень, и даже новинки. Просто чем-то они своим хозяевам не угодили и отправились в лавку на перепродажу. Густав Карлыч, владелец и старший продавец, морщится, глядя на эти стеллажи. Он бы хотел торговать только уникальными изданиями, антикварными, чтобы брали у него классику, или книги редкие, нужные специалистам, но кассу делал стеллаж с беллетристикой. Рядом с ним появился стенд с последними газетами. Газеты висели долго, по месяцу, и тоже становились почти антикварными. Каждый раз, проходя мимо стенда, Густав Карлыч морщился. Больше всего его раздражал «Царьградский городовой». В последнем номере все статьи были вызывающе скандальными. «Конфуз красотки» - о даме, у которой порвалась подвязка на чулке, и бедняжка потеряла его на бульваре. В «Семейной драме» обсуждался жуткий скандал с членовредительством в доме купца Коробейникова после обнаружения доказательств его неверности. Или препротивнейшая заметка «Происки чиньской мафии». Корреспондент описывал задержание контрабандистов в центре Царьграда. Дело достойное, но зачем было придумывать, что контрабанду осуществляли одни кланы мафиози, а другие их выдали сыскарям, да ещё в качестве устрашения подкинули в короб с товаром дохлую лису? Но посетители у стенда останавливаются, даже обсуждают и верят врунишке бумагомараке. Как только часы бьют семь, Густав Карлович выходит из-за прилавка и закрывает дверь для посетителей. Наталия, его племянница, убегает первая. Густав Карлович закрывая кассу, строго говорит Маше: "Мария, не задерживайтесь, барышни ваших лет должны гулять с молодыми людьми по бульварам, а не дышать книжной пылью". Густав Карлович говорит это каждый вечер, говорит громко, глядя на задержавшихся покупателей. Маша кивает, соглашается и остается. Покупатели бродят по лавке ещё минут пятнадцать, и ничего не купив, уходят. Тогда Маша запирает лавку изнутри. Конечно, Густав Карлыч прав: хорошо бы пойти погулять. Только нет у Маши знакомых в Царьграде, а бродить одной по улицам ей кажется совсем неудобным. Пару раз Маша выходила погулять одна и возвращалась с испорченным настроением: казалось, что все прохожие осуждающе её разглядывают. Смешно! Ведь, когда она бегала по делам, чужие взгляды её вовсе не смущали. Можно пойти домой, но в крохотной комнатке совсем нечего делать. Маша, вздохнув, идёт к маленькому столику за прилавком. Там громоздится небрежная стопка книг, тех, что сегодня приняла Наталия и должна была описать, но не успела. А, может быть, не захотела. Наталия не любила такую работу. Всегда морщила носик, когда приходилось брать в руки потрёпанные тома. Маше, напротив, это нравилось. Нравился запах старых книг, нравились хрупкие, словно обожжённые временем, странички. Больше всего Машу радовали случайные находки - цветок с прозрачными лепестками, бабочка, засыпавшая строчки облетевшими чешуйками, записки. Что скрывать, записки были интереснее всего. Даже простой список покупок или старый театральный билет приоткрывали маленькие тайны чужой жизни. Маша вытащила толстую тетрадь, обмакнула перо в чернильницу и аккуратно переписала название верхнего тома: Ситрон Н. “Сиракузы и легаты Мария”. Издательство Великий Новгород, шестьдесят седьмой, изд. второе. В длинном списке-свитке принятых книг Маша нашла Ситрона, поставила напротив его имени галочку. Книга перекочевала на маленький столик Густава Карлыча, на оценку. За окнами темнело, мрак собирался у робкого круга света, что давала настольная лампа. Росла стопка книг на столе Густава Карлыча. “Камни острова Буяна” под редакцией Брусникина. Толстый томик в серой обложке сиротливо лежал на столе. В списке напротив каждого названия стояли галочки, пропущенных граф не было. Маша проверила ещё раз. Книгу «Камни острова Буяна» на продажу не принимали. Маша встала, накинула на плечи шаль, подхватила книжку, чтоб положить её на стол Густав Карлыча, открыла по привычке томик. Обложка открылась с трудом - внутри книги не было. В плотно склеенных между собой страницах было вырезано углубление, в котором лежала пожелтевшая пачка писем, плотно перевязанная серой лентой. Зачем прятать письма? Зачем подкидывать книгу в букинистическую лавку? Маша положила книжку на ящик, развернулась, чтоб уйти, даже до выхода почти дошла, и не выдержала, вернулась. А если книгу кто-то потерял? По ошибке, случайно сдал книжку, и теперь ищет. Стоит ли говорить Густаву Карлычу о ней, ведь это не книга? Он, скорее всего, тихо продаст находку старому Крауцу, тот коллекционирует старые письма, а до этого прочтет их. Маша вспомнила, как в прошлом году Карлыч сидел за своим столиком и громко зачитывал найденное в книге письмо. Письмо было любовным, весьма откровенным, очень личным, но букинист не стеснялся ни продавщиц, ни покупателей. Он зачитывал понравившиеся отрывки, рассуждая о том, сколько сможет получить за письмо. Лучше найти автора писем и вернуть ему. Если книжку сдали сегодня, вполне возможно найти владельца по горячим следам. Решено. Она заберёт книжку с собой и завтра потихоньку узнает, кто её сдал. Наверное, есть смысл прочитать одно письмо. Если указаны адрес или фамилия, то найти хозяина будет проще… Дома Маша долго собиралась с духом, искала занятие, откладывая чтение. Неприлично... Неправильно… Маменька всегда говорила, что это нехорошо. Но… она же для доброго дела… Одно письмо, и всё. Маша аккуратно вытащила пачку. Змейкой соскользнула с писем серая ленточка, фиолетовые летящие строки замелькали перед глазами… - Как я рад получить твоё письмо! Ты даже представить себе не можешь, как оно мне было нужно, как необходимо. Твои письма и письма матери - вот что по-настоящему вернуло меня из Запретной долины. Просто чудо, что тебя отправили в родные места, в город нашего детства! Необыкновенное чудо. Вертяйка, Мишкина гора, сосновый бор… а помнишь, как мы пескарей ловили на перекате? А боровички на круглой полянке? Надо было перелезть через змеиный овраг, чтобы пройти на полянку. Помнишь, как мы врали и выкручивались, чтобы никто не догадался, что мы туда лазили. Хотя змей я там ни разу не видел. Надо же, у почтмейстера дочки уже невесты. Вот самого почтмейстера помню - высокий, седой. Помню, был какой-то страшный скандал, связанный с ним, помню, что инквизиция интересовалась его тёщей. Вроде бы даже её забрали, или нет? раз он остался на должности и до пенсии дослужил. Во времена детства взрослые проблемы казались такими глупыми, таким неважными. Да и девочки меня в то время интересовали постарше. Теперь, наверное, все наши подружки замужем и с детишками. Интересно, Лизка с Осенней улицы, помнишь, такая, в конопушках, как она поживает? Я, признаюсь честно, был в неё влюблён страшно. Первая любовь, ночи без сна, глупые стихи. Сейчас я рад, что она меня отвергла, но тогда я страдал. О, как я страдал. А потом влюбился в дочку булочника, у неё были три косички, и еще от неё так замечательно пахло сдобой, волшебно пахло. Всё прошло, даже не помню её имени. Удивительно, мой Серый - землемер. Хотя, чего я удивляюсь, ты всегда любил камни, и камни любили тебя, и географию ты всегда знал на «отлично». Ты пишешь, что нашу старую школу снесли. Теперь на её месте стоит новая, двухэтажная. Я рад, очень рад за новое поколение ребятишек, сейчас им просторно, не надо таскать дрова к печи. Интересно, как теперь наказывают шалунов? Помню, раз пять сходишь за дровами, затащишь их истопнику, валенки скользят на крыльце, дверь тугая, и на шестой раз решаешь, что, наверное, есть смысл вести себя смирно, не стоит драться на перемене. Вполне можно дотерпеть и подраться после школы. Я пока в Запретной долине, но видишь, из доху уже вышел, да и срок моего бдения прошел. Отец настоятель предупредил, что следующие три месяца я ещё проведу здесь, а потом меня отправят на пару лет куда-нибудь в тихое место, чтоб послужил среди людей. Как он сказал: «Вспомнил жизнь и забыл про смерть». Поверить, что подобное возможно, мне сейчас трудно, но отец настоятель ошибается редко, и мне остается уповать на его мудрость. Кланяйся от меня своей матушке. И прими мои хоть и очень запоздалые, но все же искренние соболезнования: твой батюшка был необыкновенно большой души человек.

Ночь за окном. Засыпает город, засыпает дом. Почти весь дом засыпает, только в подвале, за плотно закрытой толстой дверью стоит крик: - Нет, вы посмотрите на этот дом! Осень на носу, а у нас окна не мыты! Подоконники голубями за... засижены! Трубы надо прочистить! Водостоки не покрашены! - Может, ну их, водостоки эти? Кто их красит... - Поговори мне! Почему окна грязные! - Так жильцы еще не оплатили... - Надо собирать! И дополнительно на осеннее благоустройство! А то все хотят жить в чистом доме, а платить за это кто будет, Александра Пална?! Пусть лавочники раскошеливаются, они своими самоварами весь дом закоптили! - Так запретили лишнее собирать... - Окна мыть!

Глава 2

Вторая сказка Дмитрий Анатольевич Мышкин преставился. Помер. Почил в бозе. Говорят, когда-то очень давно звали его совсем не Дмитрий, и фамилия отцовская у него была не Мышкин, что всё это он поменял, женившись. Может, врут, кто знает. Но женился он и вправду крайне удачно. Опять же, по тёмным слухам, папенька наречённой был связан с ушкуйниками, вроде бы состояние нажил неправедно, и даже говорили, что закончил жизнь тесть Дмитрия Анатольевича и вовсе в затворе Инквизиции, когда Мара стяжательства захватила его душу полностью, не оставив даже крошечного отблеска божьего дара. Жена Дмитрия померла через пару лет после свадьбы, разбившись на бегах, и остался он вдовцом, но отношения с тестем поддерживал очень хорошие, может потому, что больше не женился. Тестя такая преданность покойной дочери очень трогала, а то, что от трёх любовниц прижил Дмитрий Анатольевич трёх сыновей, его абсолютно не смущало. И наследство зятю оставил хорошее. Зять богател, владел заводиком, рудничком, торговым предприятьицем, воспитывал сыновей и к концу жизни всё им передал. Себе оставил только любимый конезавод. И вот помер. Сыновья организовали достойные похороны, поминальный обед, всё как заведено, всё по высшему разряду. Гости разъехались, несколько старушек, непонятно каким образом оказавшихся в числе приглашённых, отправились в гостевые спальни ночевать, а сыновья сели обсуждать наследство. Иван, младший, вытащил из отцовского стола ключ, отодвинул на стене картину, изображавшую любимую сивую кобылу папеньки, поскрипел ключом в потайном сейфе, вытащил конверт. - Завещание, - Иван положил конверт на стол. На конверте угловатым почерком папеньки было выведено “Вскрыть после моей смерти в день похорон”. Семь раз написано. Братья посмотрели на конверт. Старший, Дэн, пододвинул его к себе и надорвал: -Любезные мои сыновья, всё своё движимое и недвижимое имущество я завещаю тому из вас, кто..., - Дэн поперхнулся, замолчал, подумав, пододвинул листок к среднему брату Габриэлю. Тот тоже почитал, подумал и передвинул завещание младшему. - Я все свои дела давно веду на Альбионе, там и живу, - прогудел тяжёлым басом старший, - Так что, находясь в здравом уме и твёрдой памяти, от наследства отказываюсь в вашу пользу, братья. Поеду, пожалуй. Как раз на вечерний поезд успею. - Меня захвати, - следом поднялся средний, - По справедливости, всё тебе должно достаться, Ваня. Ты с ним в последние годы жил, а мне этот конезавод совершенно не нужен. Только лишние хлопоты. Братья уехали. Иван долго вертел письмо в руках, долго смотрел через большое французское окно на темную августовскую ночь. Думал, решал, потом позвонил в колокольчик. - Звали, Иван Дмитриевич? - Да, Сеня, звал. Тут вот какое дело, - Иван Дмитриевич вытащил из секретера пачку денег, - порученье есть для тебя. Но... чтоб тихо. - Ясно дело, всё сделаю, - выслушав поручение, Сеня небрежно засунул в карман деньги и поспешил на выход. Бодро протрусил по коридорам, решительно вышел на крыльцо, неторопливо зашагал к воротам. Остановился, подумал, посмотрел по сторонам, на блестевшую в свете фонаря лужу, на затянутое тучами небо. - До свиданья, Семён Викторович. - Мишенька! Ты-то мне и нужен! Значит так... - Я свою смену отпахал, меня жена ждет... - Миша, ночная вдвойне оплачивается. - Не могу... - Уволю... - Ладно, но завтра и послезавтра в отгул. От ворот Семён Викторович пошел направо, к деревне, а Миша налево, к кладбищу. Но по пути Миша забежал в магазин. - Михалыч! Слышь, Михалыч! - Чего тебе? - кладбищенский сторож с подозрением уставился на Михаила. - Тут, слышь, какое дело, сегодня этого, Мышкина, хоронили. -Ну? - Так это, оно... забыли на помин оставить. - Ну? - Ты это, будь другом, поставь на могилку. Только сейчас, а то утром придут, визгу будет, если не найдут, - и Мишка протянул гранёный стакан, несколько ломтей хлеба в бумажном пакете, литровую бутыль водки. - Только посмотри, чтоб там к утру всё прилично было. - Ну... давай, поставлю... чё не поставить, поставлю, оно чтоб по-людски было... - забормотал сторож. Тучи разошлись. Большая круглая луна заливала серебристым светом всё вокруг, пахли тяжело и сладко ночные фиалки и лилии из букетов, вскрикивала какая- то ночная птица, блестели мокрые памятники, темнели груды венков на могилах. Кладбищенский сторож поставил стаканчик на могилку, налил в него водочки, накрыл хлебушком. Полюбовался. - Помянем раба божия Димитрия, пусть ему это... земля пухом, - сторож подхватил стаканчик, замахнул, закусил. Снова налил, повертел стаканчик в руках, - Наверное, хороший был человек, вот сколько венков и цветов. “От сыновей”, “От товарищей по партнёрству Мыш”, а что после мыш, и не видно... А может, и не хороший, - Михалыч снова выпил, - всё равно, помянуть надо. Ох, крепкая, хлебушек-то где? Михалыч закопался в пакете с хлебом, а когда поднял голову - остолбенел: Дмитрий Анатольевич в белых тапочках, в парадном чёрном костюме стоял, шатаясь, на краю собственной могилы. Белые глаза покойника слепо глядели перед собой, руки медленно поднялись: - Кто здесь? Ты ли это сын мо... - глухо проскрипел мертвец. Сторож завизжал по-бабьи, схватил забытую могильщиками лопату и как копьё всадил её в грудь мертвеца. Светила луна, сторож, тихо матерясь, пил из горла бутылки водку, среди искусственных цветов и помятых лилий лежал на своей могиле Дмитрий Анатольевич, из груди его торчал черенок лопаты. Откуда-то издалека, свысока, может, даже из-под облаков, слышалось заливистое конское ржание.

Глава 2. Лето всё тянулось и тянулось, пыльное, жаркое, душное. Баловало арбузами, радовало цветами, уговаривало отдохнуть, а потом в одночасье кончилось. И настал Новый год. Трудолюбивые крестьяне отправились считать цыплят, школяры всех возрастов уселись за парты, вернулись на работу отпускники. Лишь немногие богатые бездельники ещё оставались на тёплом юге пить терпкое вино и слушать море. Дом оживал, квартиры заполнялись жильцами. Приехал купец из второй квартиры. С его приездом дом на целый день наполнился шумом, суетой: помощники, приказчики, посетители, кто-то приходил, кто-то что-то приносил, просил, ругался, даже пел песни. Александра Павловна, владелица дома, вернулась с вод. Жила она в другом своём доме, на Старо-Садовый ещё не заглядывала, но её ждали и очень. Бедняга управляющий уже три раза обошёл дом, три раза поднялся на каждый этаж, залез в подвал, забрался на чердак и теперь бродил по двору. На пятом круге наткнулся на дворника и застыл, глядя на маленький садик. - Спилить бы их, - управляющий, задрав голову, с тоской уставился на три корявые яблони, - Больные они какие- то. - Старые, - согласился дворник. - Очень старые. А на их место клумбу или кипарис. - Кипарис замёрзнет, - дворник покачал головой. - Ничего, есть такой, который не замёрзнет. Я такой кипарис на Лосиной видел: большой стоит, зелёный, - управляющий мечтательно прикрыл глаза. - Кипарисник? Кипарисник хорошо, он не сорит, - дворник с осуждением посмотрел на яблони. - Вот, Рустам, ты и займись. Можно завтра, с утречка. - Александра Пална против будет. Уволит. - Хм, она, может, и не очень, может, и не уволит. Ежели незаметно сделать, вроде так и было, - задумался управляющий. - Так из инквизиции придут, и всех… того. Я-то что, я человек подневольный, скажу: «Приказали…» Управляющий и дворник опять уставились на яблони, внимательно осмотрели покрытые лишайником стволы. - Что, пилить? - А? – управляющий ещё раз внимательно посмотрел на деревья и сказал, - С чего ты взял, что они плохие. Нормальные деревья. Вот если рухнут, тогда да, а так пусть стоят. Я-то, что к тебе шел, надо окна на первом этаже помыть, ты супругу спроси, за сколько возьмётся.

Фаина Ивановна вытащила яйца. Всё же Элечка задала сложную задачу. С кашкой на завтрак всё было гораздо проще. Кашка вкуснее, сытнее и дешевле всего. Особенно хороша тем, что дешевле. Яичница на завтрак — это надо на двоих по два яйца.А на четырёх яйцах можно столько блинов напечь! Может, блины? Фаина Ивановна прислушалась: Элечка бегала по комнате, было слышно, как она выдвигает ящики комода, открывает шкаф... Нет, пожалуй, блины не стоит, блины пахнут и вообще не соответствуют новой жизни. Взгляд упал на толстый огурец. Огурцов купили много. Каждый вечер дочка делает огуречные масочки. А что, если порезать огурец, а на него яйцо пашот? В комнате Эля протащила что-то по полу. Интересно, что? Судя по звуку, большой чемодан Фаины Ивановны. А к огурчику можно порезать ломтиками яблочко. И зелень, зелени много купила, и если капустки чуть-чуть сырой положить, то хорошо будет. Хлеб зачерствел... подогреть его на сковородке, чтобы совсем подсушить. С хлебушком будет сытнее. Фаина Ивановна поставила кастрюльку с водой на огонь... - Мама! Это что, всё? - Вероятно, да, солнышко. - Мама, не издевайся. Где твои платья? Помнишь синее, бархатное, ты что, его дома оставила? Фаина Ивановна растерялась: - Какое синее бархатное? - Ну, такое, оно еще чёрным бисером было вышито. - Оно плюшевое было. Вспомнила, я его три года назад распорола. Мы тебе из него выкроили юбочку, из непотёртых мест. - А шёлковое, чёрное? - Эля, чёрное давно выгорело. Зачем бы я его повезла. В нём уже и по дому ходить неприлично. - Выходит, что тебе и одеть-то нечего? Это ужасно, - на глазах у Элечки выступили слёзки, - Мамочка, как же это? Фаина Ивановна растрогалась: всё же дочь заметила, дочь поняла... ах, как захотелось сказать … сказать про материнское сердце, про то, что для счастья своего ребёнка каждая настоящая мать готова положить свою жизнь, а платья, платья что, платья - это суета... - Всё, оперы не будет! - Элечка всхлипнула, - Не могу же я пойти в оперу одна, одной совершенно неприлично, а с тобой... нет, - тут Элечка заметила что-то во взгляде матери и поспешно добавила, - опера - это же такое место, там хорошее платье нужно. А то будут думать, что ты прислуга, так нельзя. Фаина Ивановна кивнула, соглашаясь. Действительно, идти в её платьях в столичную оперу не стоит. Для того, чтобы Элечку вывести в свет, в партере сидеть, то не стоит, а вот если просто так, послушать музыку... тут Фаина Ивановна вздохнула: когда она была молода и красива, она с отцом Элечки, тогда ещё женихом, ходила в оперу. Какая музыка! А голоса... вот бы купить билет на галёрку, подешевле, и пойти… И ни капли она не смутилась бы своего платья. - Я тогда тоже себе оперное платье шить не буду, сделаем попроще что-нибудь. Но как же мне познакомиться с приличными людьми? - Элечка подхватила ломтик огурца, энергично им захрустела, - Мам, а ведь ты с дворничихой общалась? - С Любаней? Хорошая женщина, своеобразная, конечно, но хорошая. - Ведь она тут всех знает? Она же тут давно? - яблоко хрустело совсем не так звонко, как огурец. - Это ты к чему, солнышко? - Подумала, дом приличный, может, ты узнаешь, кто из жильцов не женат? Вот купец из второй квартиры, он один приехал. Фаина Ивановна поморщилась - попробуй узнать всё про женихов, да так, чтоб не стать посмешищем. Любаня женщина не глупая, сразу всё поймет. - Мам, я подумала, - Элечка схватила хлебную корку, - а если платье оперное не шить, то тогда на сэкономленные деньги можно будет какое-нибудь украшение к платью для Отбора купить. Фаина Ивановна посмотрела на бурлящую в кастрюльке воду и опустила яйца просто так, в скорлупе. Ничего, и просто варёное будет хорошо.

Корзинка была ужасно неудобная. Дома, в Кушкине, Фаина ходила на рынок с тряпочной сумкой, чаще даже с торбой - удобно, накупила, закинула на плечо и пошла домой. Желание жить по-столичному захватило и её, и вот на царьградский рынок она отправилась с хорошенькой корзиночкой. Теперь полная корзинка больно шлёпала по ноге, неудобной ручкой резала ладонь, но поставить её, чтобы немного отдохнуть, было совершенно негде. Почти плача Фаина вошла во двор. Прямо перед ней стояла скамейка. На скамейке сидела Любаня, рядом лежало вязанье. Корзинка как-то особенно сильно надавила и стукнула. Любаня приветливо замахала рукой. Фаина не выдержала, подошла к лавочке и со вздохом облегчения уселась. Любаня подвинулась. - Вяжешь? - Какое вязать, сейчас три окна помыла, ноги-руки трясутся. - А это зачем? - От Рустама прячу, - Любаня приподняла клубок - под ним лежал пакет семечек, - Он семки просто ненавидит. Дома и думать не моги их погрызть. На улицу выйду - он опять высматривает. А я люблю погрызть, успокаивает, и вообще... угощайся. - Спасибо, я их тоже люблю, - Фаина подцепила горсточку, - Но много не могу, все нёбо исколю, пока наемся, болит потом. На рынок ходила, устала, далеко идти. Оделась не по погоде, думала осень, навздёвывалась, а оно вон как жарко. - Жарко, - согласно вздохнула Любаня, - хорошая осень, тёплая; обычно в это время дожди стеной, - и заглянула в корзинку, - Чё купила-то? - Лисичек. - Гриб да огурец в брюхе не жилец. Мяско бы лучше. Фаина кивнула и засунула семечки в рот: - Люб, спросить хотела, жильцы в доме, они какие..., - сплюнула шелуху в ладошку и замялась. Ловкая фраза, с помощью которой Фаина Ивановна хотела начать нужный ей разговор, совершенно вылетела из головы, а ведь она её всю дорогу придумывала. - Для дочки спрашиваешь? Это правильно, когда дочка большая, все мамаши по сторонам смотрят, - Любаня всё поняла без ловких фраз, - Да у нас тут все холостые живут. В первой профессор, ему за шестьдесят, староват будет для твоей. И Ванда там бдит псицей, не пробьёшься. Во второй Авдей Горыня, купец. Он помоложе, но тоже к полтиннику, сыновья большие, сам уже четыре года вдовеет. Ничё так мужик, не вредный, богатый, но с придурью. Богатые мужики они все с придурью, особенно если без жены. Рядом с тобой Леонид живет, дальше Ромка-бабник, на них не смотри. Они вроде с деньгами, не старые, но мутные очень. Ты можешь не верить, но лучше с ними поосторожнее быть. Дочке сразу скажи, чтобы не смотрела на них. Ну, там ещё на мансраде живут, но они, наверное, совсем вам не женихи. Тимофей - доктор, в больничке работает, денег не особо получает. И журналист Антон, у него то пусто, то густо. - Нет, наверное, - вздохнула Фаина, - такие нам не подойдут. Как им семью содержать? Это мы шли замуж, не смотрели бедный-богатый… - Да, главное по любви, - Любаня замолчала, вспоминая что-то своё, и после раздумья завершила, - дуры были. - Ох, дуры, - согласилась Фаина Ивановна и тоже задумалась, глядя в голубое осеннее небо. В книжном у Густава Карлыча тихо. Покупателей нет. Вряд ли кто забредёт. Ушли и хозяин и Наталия, а Маша осталась. Ещё рано, и закрывать лавку не положено, так почему бы ей не подежурить. За оком сияет пронзительной осенней голубизной день, шумят птицы. Маша скучает. Почему-то именно сегодня ей ужасно обидно сидеть одной в лавке. Кажется, что там, по желтеющим бульварам Царьграда бредёт её судьба. А Маша? Маша сидит как в клетке в душной лавке. Скоро, совсем скоро она так же как старые книги ссохнется, пожелтеет, покроется пылью. Стыдное, суетное чувство, но отделаться от него она не может... Владельца серого томика Маша не нашла. Книги в тот день поступили от Судальского, старого клиента, ужасного зануды и педанта. Список он привозил свой, дотошно сверял, пересматривал, пересчитывал по три раза… Если Наташа и могла что-нибудь пропустить, то Судальский точно не мог. Заходили в тот день в магазин свои, из дома, и несколько постоянных клиентов. Чужих не было. Единственная проблема: за год жизни на Старо-Садовом ни с кем из соседей Маша не познакомилась. В Царьграде у неё вообще друзья не появились, что заставило Машу ещё сильнее тосковать и ругать себя. Колокольчик на входе звякнул. - Здравствуйте, - круглое лицо посетителя расплылось в улыбке. Смешной толстячок жил в том же доме, что и Маша, и даже в таком же, как у неё мансардном помещении, - Вы сегодня совсем одна… - Да, сегодня пустой день, - Маша встала за прилавком, и улыбнулась. Обычно она старалась быть как можно тише и незаметнее, а тут решила заговорить, - Так всегда после Нового года. Перед ним все несутся, толпа, давка, а потом раз и тишина. Теперь ещё недели две тихо будет. - Точно, пока наши студенты не решат, что пора подкупить книжек. Не могу понять одного, почему у нас Новый год осенью? На юге Новый год весной отмечают - это понятно, весной всё просыпается, распускается, начинается жизнь. - А на западе зимой, да еще в середине зимы, когда ничего и не думает распускаться, - Маша храбро поддержала разговор. - На западе это как-то связано с солнцем, у них на солнцеворот Новый год. Как день начинает расти, так и Новый год. А у нас непонятно. У нас-то почему осенью Новогодие? А как новый год, так нет, чтоб праздник какой весёлый, все сразу в дела, и работать, работать... Толстячок зацепился взглядом за открытую книгу из новых поступлений, пробормотал ещё что-то и уткнулся носом в витрину. Здравствуйте, - колокольчик снова звякнул, в лавку зашел высокий молодой человек, тоже сосед. Машенька слышала, что он медик, - Вы сегодня опять в одиночестве? - И тебе, Тимофей, здравствуй, - толстячок разогнулся, повернулся к посетителю, - Я, между прочим, тоже тут, если вдруг ты меня не заметил. - С тобой я уже раз семь здоровался сегодня, надоел ты мне, - отмахнулся Тимофей. - Тогда можно сказать, что одна. Вот, сижу, жалуюсь, как у нас тихо, - разулыбалась Маша. - Везде тихо. Как Новогодье отшумит, так все в дела, как жуки закапываются, - пожал плечами Тимофей. - Это у вас тихо, а у нас все зашиваются. Сегодня вся редакция на ушах стоит, - гордо сообщил толстячок, - Я специально из этого бедлама сбежал, чтоб в лавке отдышаться. Только в тишине может ко мне прийти муза. Хочу спокойно статью написать. Редактор дал задание сразу всем: и штатникам и внештатным написать. Чья статья будет лучше, ту и напечатают. - Про что статья, Антоша? Про скомороха на ходулях, укравшего с балкона белье, или про прорвавшийся водопровод? – усмехнулся Тимофей - Зря ты ёрничаешь, вот зря, - надулся Антон, - Вообще страшное дело произошло, на Старопетровском кладбище нашли труп. - На кладбище нашли труп. Это действительно удивительное дело, - хмыкнул Тимофей, - Стоит писать статью. - А где Старопетровское кладбище? – Маша совершенно неприлично влезла в разговор, но удивительно, молодые люди обрадовались её вопросу. - За Ложкарным, недалеко. А дело жуткое, смотрите, - Антон на насмешки приятеля внимания не обратил, и рассказывал теперь, обращаясь к Маше, - Похоронили жмурика, всё чин чинарём. Он из богатеньких. На следующее утро находят его труп на могиле. Лежит на веночках, и с лопатою в груди. А рядом кладбищенский сторож, сначала думали тоже мертвый, потом присмотрелись, принюхались - нет, просто пьян мертвецки. - Значит, его сторож выкопал, - решил Тимоша. - Ага, выкопал, из гроба вытащил, гроб закрыл, могилку сделал, как было, цветочки сложил, над покойником надругался и все один и за ночь. Оно ему надо? - Хм, а сторож что говорит? - Не помнит ничего. Старый он. Нет, такую работу один не сделает. Это явно враги покойного. Только что они хотели этим сказать? Думаю, тут прослеживается мафиозный след. Эту версию буду разрабатывать. - Я бы подумал на своего брата, студента-медика, - задумчиво проговорил Тимофей, - Может, для какого-то исследования свежий труп нужен был. Выкопали, потом что-то случилось, сторож пришёл. - А лопата? - Нечаянно. Случайность, возможно. - Вдруг он сам встал? - проговорила Маша и тут же осеклась, - Нет, я глупость сказала, ужастиков перечитала, вот… - Бывает, - великодушно не заметил оплошности Антон,- Насчёт медиков - это мысль. Мафия чёрных врачей, доктора-гробокопатели, - невнятно бормоча себе под нос, Антон пристроился к прилавку - писать. Локоть соскользнул, карандаш упал на пол, Антон подхватил блокнот, подобрал карандаш и торопливо выскочил из лавки. - Простите, может, вопрос странный, но …, - Маша замялась и выпалила, - Вы могли забыть у нас книгу? - Книгу? Так это я её у вас потерял? Какое счастье! Очень долго искал! Маша вытащила томик, и уже протянула книжку Тимофею, но тот покачал головой. - Не моя. Я «Формакопейный атлас» потерял, библиотечная книга, такой позор. Я сейчас только про медицину читаю, ни на что больше времени нет. Тимофей ещё походил по лавке, посмотрел и ушёл. Уходя, оглянулся и немного смущенно проговорил: - Милая барышня, вы так запросто не отдавайте книгу. Хорошо? Мало ли какие люди. Вы сначала узнайте, как называется потерянная книга, потом только отдавайте. Тимофей ушёл. А Маша совсем загрустила. Даже лавку закрыла вовремя, минута в минуту. Вечером долго корила себя за отсутствие такта и светскости. Простейшее дело, узнать, какая книга потеряна, и то провалила. Даже когда легла в постель, на себя злилась: почему, почему она ищет какие-то сложные пути, ведь можно сделать просто и ясно. Письма эти. Наверняка, в следующем письме есть имя получателя, а она только зря теряет время на бестолковые розыски. Маша встала, зажгла свечу, вытащила следующее письмо из книги. Листочек был исписан с двух сторон. Ничего похожего на привычное обращение к адресату не было. “Прости меня, Серый, сейчас я плохой собеседник. Письмо твоё получил неделю назад, но только сейчас могу ответить. Сны догнали меня. Так бывает. Говорят, сейчас они самые страшные, потом они будут не такими яркими, будут реже. Я верю, и эта вера единственное моё утешение. Степь Запретной долины другая, не та, что у нас. Наша – поле, привольное, травяное, зелёное, ровное. Тут земля красная как кровь, и растёт на ней только голубая полынь, и то редко. Тут холмы. Смотришь на них - мягкие, гладкие. Мишкина гора кажется утёсом по сравнению с ними. Только в холмах Акмара нет песка, они сплошной камень, ветер точит их, ровняет, гонит сверху облака, а внизу по холмам бегут тени. Смотрю на тени, они скользят пятнами мрака по земле, превращаются в минганы, рассыпаются на отряды; кони топчут степь, земля дрожит под их призрачными копытами. Вижу стрелы, они опять рвут небо. Вижу, как отряд нукеров мчится в бой, а навстречу им лавина из коней и людей. Сердце стучит в висках, беззвучно кричит степь: «Алла!». Отряд раскрывается смертоносным веером, всадники встают в стременах и уродливыми кривыми крыльями разводят сабли. Шлемы, маски, я снова ищу Мару, я не могу найти её. Где она? Этот мальчишка, с глупой радостной усмешкой, несущийся в первых рядах на верную смерть? Нукер, с бесстрастностью идола сжимающий сабли, и словно косой срезающий противников? Белый конь, давно потерявший седока, что теперь беснуется среди битвы? Старик на холме со свистящей стрелой? Я ищу, кричу, красная степь становится ржавой от крови, непогребенными трупами торчат камни, стрелами из тел трепещут былки полыни. Меня будят. Я теперь часто засыпаю среди дня. Когда только поступил в орден, я, как положено послушнику, был бдящим и будил таких же несчастных бедолаг. Дело было во фьордах, я страшно мёрз и думал, что вышедшие из доху братья придуриваются, что заснуть на таком ветру невозможно. Я дисциплинированно будил, а про себя был уверен, что уж я-то не буду стоять истуканом на дороге среди бела дня, и ночью орать тоже не буду. Теперь и стою, и ору, и бедные братцы, приставленные ко мне, уже сбились с ног. Смешно, в их глазах вижу знакомое мне недоверие и знакомую мне решимость никогда, ни за что не дремать среди дня. Не удивлюсь, если среди вещей братцев, найдётся трактат господина Онисю «О покое воина пути». Мы в своё время им зачитывались. Прости ещё раз, мой друг, за сумбурное и невесёлое письмо. Кланяйся от меня своей матушке и помолись за меня. Твоя молитва будет мне сейчас опорой. Надеюсь, что скоро смогу ответить тебе.” Маша вздрогнула и положила письмо. Невзрачный томик с забытой личной перепиской превратился в тайник, хранящий секреты Ордена Инквизиции. От маленькой пачки писем пахнуло жаром очистительного костра.

Ночь. Дождь лениво стучит по крыше, холодный осенний дождь. Хорошо под стук его капель забраться в постель, плотно укутаться одеялом, и спать, спать, спать... Все и спят. Лишь в подвале дома гремит скандал: - А топить зимой чем будете!? Что значит, потом купите!? Когда всё будет стоить втридорога! - Так складывать негде… - Как негде? А тут? Вот тут, что за мусор сложен? Безобразие! Всё убрать! - Так куда? - Убрать, я сказал!!!

Глава 3

Сказка третья Грязная горбатая старуха вышла на крылечко. Сухие руки, рваная одежда, перекошенное лицо: смотришь издали, и жалость берёт, и одолевают грустные мысли о бренности плоти, о быстротечности молодости. А присмотришься поближе – страшно: такой силой, такой злобой веет от старухи, так становится жутко, что подходить ближе не хочется. Хочется незаметно отойти в кусты и потихоньку, потихоньку лесной тропинкой уйти подальше. - Гуси мои гуси, гуси мои лебеди, летите, ищите, мне добычи несите, - вороньим карканьем несется над крыльцом голос старухи. Кричит она и стучит деревянной клюкой по балясинам, выбивает рваную дробь. Кричит, и из-за леса поднимается стая огромных серых длинношеих птиц. Они клекочут, трубят тоскливо-пронзительно, кружат над избушкой и улетают туда, куда указывает старушечья клюка. Недвижимым идолом остается стоять старуха. Летят гуси над лесом, летят над полем, летят над рекой, над заросшей старицей, над охотничьим секретом. - Мить, а Мить, а долго ждать? - Тшшш... - Мить, а у тебя воды нет? - Тшшшш...Стреляй. Стреляй! Стреляй, дурень! Гром ружейных выстрелов несется над гладью реки. - Мить! Ты видел? Видел?! Я попал! Попал! Смотри! Это ж страусы, а не гуси, вот как есть страусы! - Дурак, кто же первого бьет? Последнего, последнего надо бить! - Мить, ну, ты видал? Видал, какого? Это ж лось, не птица! Страус! - Дурак! Все разлетелись! Последнего бьют, последнего! Джимка, подай! Подай, Джимка! Потерявшая вожака стая кричит, рассыпается и уходит в небо. Туман над рекой кисло пахнет порохом. Слышно, как лает собака, отыскивая дичь. На воде покачиваются мелкие серые перья.

Глава 3 Ещё тепло, и дожди редки, и птицы поют, но трава, мостовая, тротуар - всё уже усыпано пожухлой листвой. Молчаливый дворник сметает листву в кучи. Деревья сыплют и сыплют листья, и снова весь тротуар желтый, снова шоркает по камню метла. Управляющий стоял во дворе напротив инквизитора. Стоял твердо, по-хозяйски, широко расставив ноги, уверенно заложив руки за спину, и даже пытался смотреть свысока на высокого юношу в белом плаще. Но чем дольше шел разговор, тем больше управляющий нервничал, и вот уже он переминается с ноги на ногу, вот руки разжались, упали, вот управляющий уже смотрит снизу вверх, заглядывая под капюшон. - Отец Иван, вы понимаете, мы имеем право... - Брат. - Что? Простите? - Брат Иван, я еще не Отец. - Ах, да! Вот вы, Брат Иван, понимаете, мы уже проходили проверку и до дня всех святых повторную проверку можем не проходить. Значит, я имею полное право вас не пускать в дом и вообще во двор. - Валдис Эдгарович, я полностью согласен по поводу дома, но как управляющий вы должны быть в курсе сервитута. Я хотел бы осмотреть двор и сад. Управляющий потоптался еще энергичнее, так, что в один миг показалось, что он вроде даже попытался подпрыгнуть на месте, но инквизитор просто обошел его и отправился к садику. Валдис Эдгарович вздохнул и поплелся следом. - Господин управляющий, что это? - Где? - Вот тут, подойдите поближе, - обличающий перст указал прямо в непонятную кучу под яблонями. Куча была аккуратно закрыта мешковиной, слегка присыпана листвой, и вообще лежала так, что если не смотреть специально, то за кустами её видно не было, - потрудитесь объяснить, что здесь делает этот мусор. - Это листики, - жалобно проблеял управляющий. Инквизитор ловко перемахнул через чугунную оградку, подошел к куче и сбросил листья. Потом подцепил мешковину и легко, как бумагу надорвал ее. Управляющий поёжился. - Это мусор, господин управляющий, это ваш мусор, который что-то делает в нашем саду. - Понимаете, отец Иван... Инквизитор перепрыгнул обратно. Стряхнул с чёрных штанов пыль и сурово уставился на управляющего. Под пронзительным взглядом синих глаз управляющий поперхнулся. - Брат Иван, - для наглядности инквизитор помахал перед носом толстяка рукой без венчального кольца, - Я - брат. Завтра я приду и проверю состояние сада. Если мусор будет на месте, будет подана записка в капитул. Если деревья будут повреждены, судьбу дома будут решать приоры. До завтра, Валдис Эдгарович. Юноша поклонился, развернулся и спокойно ушёл, не слушая управляющего. Валдис Эдгарович какое-то время пытался догнать инквизитора и что-то ему объяснить, но к середине двора понял, что выглядит просто смешно, остановился, да и остался так стоять, с раздражением глядя на зеленый плющ, вышитый на спине инквизитора. - Спеси-то, спеси. Всего лишь брат, а на гроссмейстера спеси, - пробубнил он, и крикнул, - Рустам! Рустам! Мусор убрать надо. - Куда? - Обратно в подвал. Да деревья, деревья не повреди! Вот ведь принесло не ко времени этого белоплащника. Ну, совсем не ко времени.

Фаина Ивановна раскладывала пасьянс. Давно она его не раскладывала, всё некогда, да и занятие это кушкинский поп считал богопротивным. Не то, чтобы Фаине Ивановне всерьез было дело до мнения христианского священника, но к этому мнению очень прислушивалась молочница, так что дома у Фаины Ивановны был выбор: раскладывать пасьянс на старом столе на кухне и получать молчаливое неодобрение общества, или не раскладывать и получать свежие сливки. Романтичность, поэтичность и трепетность удивительным образом сочетались в Фаине с практичностью. Посему дома колода карт была спрятана, а потом и вовсе выкинута, и как раскладывать правильно Фаина уже забыла... но в новой царьградской квартире стоял такой чудный столик, крытый зеленым сукном, маленький, на резной ножке, а в ящичке этого стола лежали такие красивые карты, что Фаина Ивановна не удержалась и теперь замерла с пиковой семеркой в руках. Куда бы ее положить? - Ты знаешь, и к лучшему это. Один жених лучше, чем десяток, нужно сосредоточиться на одной цели и не распыляться, - Элечка раскручивала волосы, а папильотки бросала в миску, - Большой выбор не так уж и славно. Будешь делать что-то, что понравиться одному жениху, а другому это может быть противно, и он тебя бросит... - Элечка, не поняла, что ты такое собралась делать, чтобы тебя бросили? - Фаина Ивановна попыталась прислушаться к рассуждениям дочери. - Ах, мама, ну вдруг одному нравятся кудрявые, а другому с прямыми волосами, один любит барышень самостоятельных, а другому важно, чтоб нежная и скромная была. Если времени много, и много женихов, то конечно можно делать так, как самой удобнее, и пусть отсеются те, которые со всякими запросами... Фаина Ивановна кивала, соглашаясь, и перешла к десяткам. - А вот когда жених один... - А кто? - Что, кто? - Элечка, кто жених? - Мама, так выбирать не из чего, с верхних этажей господа - не женихи точно. Стоило ехать в Царьград за таким счастьицем? - Элечка даже выбирать папильотки перестала, а Фаина Ивановна довольно кивнула, порадовавшись в душе своей прозорливости,- Соседи наши, знаешь, если их не рекомендуют, то я на них и смотреть не буду. Опять же, если бы у меня было много времени, и много женихов, то тогда... Фаина Ивановна снова кивнула, радуясь теперь дочкиному благоразумию. - Так вот маменька, вы понимаете, что остается только один. - Элечка, заканчивай мне морочить голову и объясни, за кого ты собралась замуж. - Так за Горыню. Не за профессора же идти, хотя …. Нет, Горыня все же гораздо лучше. Тут Фаина Ивановна обнаружила ошибку в самом верху расклада. Пришлось собирать все карты и начинать сначала. Пасьянс не сошелся.

Жилец из третьей, Роман, тот самый, которого очень не рекомендовала к знакомству Любаня, стучался к соседу, стучался долго, настойчиво, и уже собрался было уходить, когда наконец-то щелкнул замок. - Кто? - дверь немного приотворилась. - Лёнь, свои, я это,- Дверь еще приоткрылась, и в маленькую щёлку ужом ввернулся Роман, - Лёнь, стольник дай до конца недели. - Что так? Неужто бабы кинули, - зевнул Леонид, развернулся и пошел вглубь квартиры. Гость такому приему ничуть не огорчился и спокойно прошел следом. - Как в пещере у тебя, сплошные мрак и затхлость - Роман по-хозяйски прошел к окну, небрежно раздвинул тяжелые шторы, пустил в комнату солнце, - Проветрить бы. Тяжелая рама противно заскрипела. Эта квартира, хоть и должна была быть полной копией четвертой, отличалась от нее так, как отличается борзая от дворняги. Здесь стояла хорошая мебель, и не только хозяйская: маленькая горка из вирджинского ореха, потрясающей красоты и совершенно непрактичная, явно принадлежала жильцу, как и старинный резной буфет, и низкая оттоманка, покрытая ярким, хоть и немного потертым ковром. На буфете стояли старый, почти черный самоварчик, похожий скорее на погребальную урну, чеканный кубок, бронзовый подсвечник без свечей. Стены украшали милые акварели в овальных рамках. Словом, казалось, что родовитый дворянин, будучи не в силах отказаться от привычных с детства вещей, в порыве сентиментальности притащил половину усадьбы в город. Свежий осенний воздух ворвался в комнату, разогнал смесь из запахов табака, пыли и дешевого шампанского, витавшую в комнате, заставил хозяина поежиться от холода. Леонид стащил с кресла клетчатый плед, накинул его на себя на манер инквизиторского плаща, уселся на оттоманку. Самоуправству гостя не удивился, скорее, принял его как должное. - Экий ты шумный, - проскрипел хозяин, - сто рублей много, не дам я тебе таких денег, - зевнул, и тут же полюбопытничал, - Зачем? Тебе и без денег хорошо. Роман вытащил из угла стул с гнутой спинкой, поставил посредине комнаты напротив Леонида, уселся на стул верхом, сложил руки на спинку, опустил подбородок на сцепленные ладони. - Видишь ли, друг мой Леонид, - проникновенно начал он, - Деньги нужны для того, чтобы их тратить. И поверь мне, мало найдется таких людей, который могли бы потратить деньги с таким же азартом и удовольствием, как могу потратить их я. - Отстань, прибереги свои остроты и ужимки для твоих стареющих барышень, на меня они не действуют, - проворчал хозяин, - Шампанского лучше налей, - махнул в угол, где на маленьком столике, стояло ведерко с шампанским и бокал. Роман, не чинясь, поднялся, вытащил из буфета второй бокал. Налил шампанское себе, налил Леониду и поднёс напиток хозяину. - Похмелье? - Пришлось выпить лишнего, - поморщился Леонид. Выглядел он неважно, помятый, встрепанный, - Я же молоденький дворянчик, только приехавший в Царьград, меры не знаю, стараюсь понравиться местным... О, я еще и играл, так по мелочи. - Много проиграл? - Рублей десять, но ушёл гордым, и решительно настроенным на реванш, - похвастался Леонид, - Так что я уже в деле, и лишних денег у меня нет. - Насчет молоденького я бы не обольщался, - критически осмотрел Роман своего визави, - Добавляй больше нахальности и самоуверенности, самое то будет для провинциала. - Зачем тебе деньги? Неужто твоя поездка в Новгород была напрасной? - И не надейся, - Роман шкодливо улыбнулся, - Все стареющие матроны, а также трепетные девы преклонных годов были мною очарованы, обольщены... - И обобраны до нитки, - закончил за него Леонид. - Правильно. Ладно, признаюсь, решил выйти на другой уровень. Приличная партия, может быть даже брак … и все дела. Надоело скакать козликом. Нужно сорвать настоящий куш. - А я и не знаю, возможен ли у меня настоящий куш..., - Леонид поёжился под пледом, - Карты не любят самоуверенных, а краплеными играть... Надо было мне тоже податься в герои-любовники. - У тебя бы не получилось, - отмахнулся Роман, - Ты слишком породист и, прости, просто слишком красив. - Никогда не думал, что это может быть препятствием. - Огромным! Посмотри на меня! - потребовал Роман. Леонид честно уставился на гостя. - Ну что, я красив? - Глазки у тебя маленькие. Нос картошкой, уши торчат, - честно перечислил недостатки Леонид, - Улыбка хорошая. - Вот, а теперь посмотри на себя. Волос как вороново крыло, глаза зелёные, нос породистый. Сам видный. И вот представь, ты, такой необыкновенный, подкатываешь к какой-нибудь серой утице. Она на тебя смотреть побоится, а если не побоится, то все подруги и родня сразу объяснят ей, зачем такие красавцы ищут внимания простушек. То ли дело я - прост, понятен, неказист. Сразу верят в мою одинокую душу и разбитое красавицей-злодейкой сердце. И рвутся врачевать. Ладно, это лирика. Дай хоть пять рублей. Всё, что собрал, вложил в акции. Я теперь молодой предприниматель, на Бирже днюю и ночую, вхожу в образ. Но не подрассчитал... даже пожрать не на что. - Будешь должен, - Леонид, кряхтя, выбрался из низкого диванчика, вышел в соседнюю комнату. Вернулся с мешочком в руках. - Держи. Роман подхватил мешочек, вытряхнул на ладонь монеты, пересчитал, спрятал обратно и небрежно запихнул в карман: - Верну. Ладно, пошёл я. - А кто счастливица? - бросил в спину Леонид, не особо рассчитывая на ответ. - А что, не сказал? Так наша Александра Пална.

Посреди книжной лавки стоял Антоша, рассказывал размахивая руками. - И тут я понял, что я ребенок, дитя, херувим безгрешный. Весь тот грех лжи, что на мне лежит, он - пушинка. Так врать, так верить в свою ложь, могут только охотники. Думаю, чтобы стать членом клуба, нужно пройти не только испытание на меткость и на знание охотничьих правил, но и обязательно какое-нибудь испытание на готовность врать. Лось размером со слона, волк, я так думаю, не каждый тигр вырастает до таких размеров, а уж про медведей я вам и рассказывать боюсь. - А что тебя занесло к охотникам? – Тимофей, выудивший из самой верхней полки толстый фолиант, даже книгу отложил. - Служебный долг, - важно сказал Антон, - Тихо в Царьграде, ничего интересного не происходит, писать не о чем, а тут охотники, они забили какую-то удивительную птицу. Говорят, страус летающий, а не гусь. Вот редактор меня и погнал посмотреть на это чудо. - Тош, и что, действительно большой? - спросила Маша. - А я откуда знаю? Мне показали только скелет, и то не весь. Может этого гуся, а может вовсе и страуса. Самого гуся собаки погрызли, пока тащили. А может не собаки, а вообще щука. Выскочила из воды и погрызла добычу. - Щука? - рассмеялась Маша. - Вот ты, Машундрик, зря смеешься. В Чекменевской старице, знаешь, какие щуки водятся? - С бревно? - С бревно! Скажешь тоже! С бревно - это пескари, а не щуки. Щуки - они с амбар! И это самые мелкие! - Ой, нельзя столько смеяться, у меня уже живот болит. - Так, Манечка, скажи-ка мне, почему опять в лавке одна ты сидишь? Время четыре часа, а ты одна? - Антон был настоящим профессионалом, и умел в разговоре профессионально резко менять тему. - Брось Антош, и не четыре, а почти пять, и, вообще, что я, одна не посижу пару часиков? - Я, конечно, заинтересован в том, чтоб ты одна тут сидела, - со вздохом признался Тимофей и любовно погладил по обложке “Печень”, - Но соглашусь с Антоном: девушка, одна, в лавке - не очень хорошо. Вдруг в лавку придут грабители? -В книжную? В центре города? К тому же Густав Карлыч ещё в три кассу снял. Там только рубль мелочи на размен, и всё, - отмахнулась Маша. - Маньчик, а давай я об этом объявление напишу. В газете. Могу редактора даже на передовицу уговорить. А пока объявления нет, и грабители об этом не знают, я считаю, что это плохо. - И Наталия могла бы тебя не оставлять одну каждый день, - проворчал Тимофей. - Ребята, ну что вы. Это моя работа. Я же не выговариваю Антону, что он лезет во всякие криминальные круги, или тебе Тимофей, что ты в морг ходишь, или с заразными возишься, - расстроилась Маша. В глубине души она понимала, что и Тимофей, и Антон правы. Что Наталия слишком часто отпрашивается, и оставляет Машу одну дежурить в лавке, но то, что новые приятели так бесцеремонно указывают ей на это, показалось обидным, - зато Наталия все книги одна разложила, и как белка в колесе сегодня вертелась. Удивительно, но за несколько прошедших дней Маша подружилась с соседями и даже перешла с ними на «ты». Удивительно потому, что от себя Маша такого не ожидала. Она всегда была болезненно застенчива, робка, даже с одноклассницами в гимназии не особо сходилась. Не ссорилась, её не обижали, но задушевных подруг так и не завела. И сейчас оказалось удивительно хорошо смеяться над рассказами Антона о тяжелых журналистских буднях, или вместе с Тимофеем ругаться на беспорядки в больнице. Маша стала выходить гулять, реже задерживалась в лавке, но, удивительное дело, Густав Карлыч вовсе не сердился на неё. Одно лежало камнем на душе – чужие старые письма. Спрашивать напрямую, не забыл ли человек книгу, Маша теперь боялась. О том, чтобы отдать письма Густав Карлычу, даже речи не было. И главное, если вдруг дойдет дело до Инквизиции, поверят ли ей там, что она прочитала только пару самых верхних писем? Желание найти владельца, отдать ему поскорее находку, жгло. - Антоша, объясни мне как журналист. Однажды Густав Карлыч нашел в сданной книге старое письмо, а в нём ни адреса, ни имени. Про адрес я понимаю, написан на конверте, а имя? Письмо так странно начиналось, будто обрезано начало, ни приветствия, ни имени адресата. - Ого, редкость какая! – уважительно присвистнул Антон, - Значит, письмо старое, ему лет пятьдесят, ну или тридцать. Не меньше тридцати. Понимаешь, Мышонок, раньше письма писали только люди образованные. Они писали своим друзьям, таким же образованным людям, или всяким неучам, но неучам - за деньги, примерно так: «Здравствуйте, любезнейший Петр Сергеевич! Пишет вам брат ваш Пров Сергеевич Голопузов. Передавайте привет…» - Тоша! - Да, Маньчик, так и писали! Не смейся. А своим просто адрес и привет на конверте, в письме только по делу: «Одолжи мне, дружище, пять рублей. Проигрался». Попадаются потом подобные письма, читаешь их и не поймешь, то ли гений гению писал, то ли какой-то забулдыга своему приятелю. Только прочитав до конца и можно понять. Ух, какой у нас историк словесности был в университете! Он этими письмами студентов просто замучивал до смерти! Вечером Маша долго ходила по маленькой комнатке. «Только прочитав до конца, можно понять»… Быть может, ей нужно просто прочитать письма и всё выяснить? И ничего страшного. Вполне возможно, что в письмах больше не будет ничего такого, а наоборот, появятся имена, понятные, знакомые имена, и она сможет наконец–то найти, кому отдать тайник. Читать чужие письма некрасиво, это да, но письмам этим лет тридцать, а то и все пятьдесят. Что за глупые сомнения? Это вовсе не деликатность, это просто нерешительность! Маша потянула к себе серый томик.

“Я тут, я жив. Дела мои стали гораздо лучше, да и твои, я так понимаю, налаживаются. Арина и Полина - красивые имена, как часто они стали мелькать в твоих письмах. Это неспроста! Любопытство мучает меня, кто, скажи мне, похитил твоё сердце? Умничка Полина или милая Арина? Или ты сам ещё этого не знаешь? Прости, прости мое несносное любопытство, но твои письма так захватили меня, что я просто живу ими. Иногда мне кажется, что это я брожу по кривым улочкам нашего городка, спускаюсь от церкви Преображения вниз и вместе с тобой захожу в зеленую калитку под цветущим жасмином. Пусть знатоки твердят, что это никакой не жасмин, а самый обыкновенный чубушник, но мы-то знаем, что наш жасмин – самый правильный жасмин во всех мирах. И стол во дворе, и большой самовар, и толстые булки, и прошлогоднее клубничное варенье – всё настолько живо предстаёт передо мной, что мне кажется, я слышу хриплый голос Ивана Савельевича, и голубые глаза двух красавиц сияют предо мной. Сны отпустили меня, редко теперь приходят, уже могу проснуться сам. Братцев от меня отставили, сейчас они тренируются и ждут новую партию освобождённых. Отец настоятель мной доволен. Я хвастаюсь, уверен, что ты порадуешься вместе со мной. Был серьезный разговор, и скорее всего меня переведут на Балканы, к месту прорыва. Перевод – событие почётное, ответственное настолько, что становится страшно. Спящая старая Мара вызывает трепет, а та, что жива, та, что рвётся в мир, пугает до дрожи. Вдруг не справлюсь, вдруг не сдюжу? Перед Балканами положен отпуск, если его так можно назвать, несколько лет тихой жизни где-нибудь в провинциальном городишке. Буду уездным инквизитором, помощником Отца или старшим служкой. Эх, попасть бы в такой же милый городок как наш! Кланяйся от меня маменьке, Ивану Савельевичу и барышням. С нетерпением жду твоего письма!” Маша вытащила следующий листок. «У меня новости, замечательнейшие новости! Меня отправляют на родину! Скоро увижу места детства, увижу тебя, увижу твою маменьку. Не верится в это совсем, боюсь сглазить и молюсь об удаче. Решено почти единогласно, что редкость в нашем заведении. Признаюсь, из-за этого «почти» я здорово нервничал. Комиссия, наши мудрецы, рассуждают о пользе родных стен, о берёзках и тропинках, и вдруг поднимается старый Боху. Он как ушёл в высшие сферы, так и не возвращался оттуда лет пять. Сидит молча в самом тёмном углу, постукивает в камал, и, кажется, не слушает никого. Я никогда не слышал его голос, а тут он вдруг положил свой бубен и сказал: «Нет». Старик Боху сам по себе зрелище жуткое: в каком-то непонятном халате из ткани, кожи, перьев, меха и камней; лицо замазано то ли мукой, то ли пеплом, и завешено множеством бисерных веревочек, которые свисают с шапки. А его голос! Словно не человек слово произнёс, а ветер проскрипел. Скрипучее «нет» заставило всех задуматься, но, на моё счастье, его камал загудел, старик застучал в него и перестал отвечать на вопросы. Комиссия посмотрела, подождала. Не дождавшись объяснений, всё-таки решили отправить меня в знакомые места. Так что встретимся! Сейчас я в лагере у Зелёного озера заново узнаю места, в которых провел долгие семь лет. Красиво так, что захватывает дух. Горы поросли лесом. Какие тут сосны! Какие лиственницы! Травы по пояс, даже не травы, одни сплошные цветы. Озеро вовсе не зелёное, а бирюзовое и прозрачное, удивительно холодное. Купаться в нём не получается. Надеюсь, к моменту моего отъезда пустят поезда. Отправлюсь домой, скорее всего, первым пассажиром новой Сибирской дороги». Маша сжала виски пальцами. Имена не появились. Может воспользоваться названиями мест? Теперь она будет умнее, не будет задавать вопросы всем подряд. С её стороны было глупо спрашивать напрямую. Можно попасть в беду, если книга попадет не в те руки, или вопросы наведут на размышления. Нужно быть внимательнее и осторожнее. Постараться узнать, где находятся Акмар, Зеленое озеро, Вертяйка. Особенно важно узнать, где Вертяйка и Мишкина гора, получатель писем из этих мест. Постараться найти человека из тех мест и только его спрашивать о забытой книге.

Ночь. Тишина. Крики в подвале: - Трубы вы проверяли? Проверяли? Как, какие трубы!? Водопроводные! - Месяц назад проверили, всё хорошо было. - Месяц назад! Вы бы еще «год назад» сказали! Перед зимой надо проверить трубы! Все осмотреть, простучать и подать под давлением воду! - Под давлением треснуть может. - Может! И пусть это случиться осенью, а не зимой! Если зимой случиться, кто виноват будет? - Тогда придется воду отключать, на весь день. - Отключим! - А жильцы? - Потерпят жильцы, никуда не денутся!

Глава 4

Сказка четвертая Светел осенний лес - лес рябинный, лес грибной. Голубое небо прозрачно до звона. Птицы собираются в стаи, лоси сшибаются рогами. Ходит медведь по лесу, ищет добычу, ищет покой. Зайдет в глубь, выйдет к опушке - нет ничего, только жёлтый лист падает на морду. Вдоль леса по разбитому просёлку трусит лошадка, тащит старую телегу. Правит мужичок, хилый и весь перекособоченный, похлопывает лениво вожжами. Лошадка потихоньку переходит на шаг, телега поскрипывает всё медленнее. За спиной мужичка стоит большой тюк, сбоку маленький узел, а между ними худая девчонка в каком-то рванье. - Ты, Настенька не робей, не робей. Обустраивайся поуютнее. Не ленись, дров наноси, воды натаскай, кашу навари, - мужичок говорит, говорит, не останавливается,- кашки наваришь, - и вздыхает, - хорошо тебе будет, тихо. Девчонка в ответ молчит, плотнее обхватывает руками худенькие коленки, поёживается под тонким платком. - Там и удочки есть, можно на рыбалку ходить, ну не всё же тебе прясть, - преувеличенно весело продолжает мужичок, - опять же, грибы, ты, дочка, собирай, их можно посушить. И ягоды. Клюква хороша в этом году. Брусника, опять же. Только по опушке ходи, в глубь леса не суйся. Молчит девчонка, смотрит с тоской на дорогу. Замолкает мужичок. Становится тихо. Лишь высоко в небе грустно кричит какая-то птица, да скрипит телега. - Дочь, ты это... тут я тебе... вот, на именины хотел подарить..., - из-за пазухи мужичок достает какой-то узелок и оглядывается воровато, будто тут, на безлюдной лесной дороге его могут увидеть; вжимает в плечи голову, словно ждёт незнамо откуда оплеуху, - Колечко твоей мамы. Девочка робко смотрит на отца, словно не верит сама себе и протягивает обе руки за узелком. - Тут сольцы чуток, колечко и подарок... ты бери... Девочка разворачивает узелок - соль, завернутая в тряпицу, рассыпалась. Теперь в соли всё: и тряпка, и тоненькое золотое колечко, и маленькие серебряные сережки с зелёным камушком. - Тятя, это мне? - Ну так... - и мужичок отвернулся, замолчал, нахохлился воробьём. - Тятя, - девочка робко трогает отца за рукав, - я там сухарей насушила. В валенке за печкой мешочек с ними лежит. Жданихе я платье сшила, а деньги с неё не успела взять, вы к ней сходите, заберите, дома скажите, что она со мной уже расплатилась, - и потом решилась, - Вы если меня не найдете в избушке, то не расстраивайтесь, не ищите. - Да что ты, дочка? - мужичок даже вожжи опустил. - Не даст мне мачеха жизни, - девочка смотрит неожиданно твердо, - я в Царьград пойду. Меня госпожа инквизиторша к себе нянькой позвала. Обещала на курсы отправить, очень ей моя вышивка понравилась. - Это дачница, что ль? - Из крайнего дома. И ещё трактирщика жена звала к себе посудомойкой. Она тоже с дач, я к ним полы ходила мыть летом. Дорога выскочила на пригорок и раздвоилась: налево повернуть - в глубь леса попадешь, направо - на царьградский тракт выедешь. Лошадка вытянула телегу на пригорок и замерла, и возница замер, задумался. - Негоже девице одной в Царьграде, негоже. Обидит ещё кто, - мужичок чешет затылок, кряхтит и наконец выдаёт – может, и мне в Царьград податься? Мышку продадим, шерсть - на первое время хватит. Может, у трактирщика на двоих работы будет? - Как же хозяйство? - шепчет девчонка. - Что хозяйство? Не пропадет хозяйство с такой хозяйкой, - отмахивается отец, и продолжает увлеченно, - или нет, не будем кобылку продавать, я в извозчики пойду. Андрейку помнишь, кривого Натана сына, он в городе в извозчиках, аль не подсобит? - Подсобит, тятенька, обязательно подсобит! - Вот, в гильдию вступлю, и заживём мы с тобой! Мужичок натягивает вожжи, телега поворачивает направо, спускается с пригорка, и не видно её. Только слышно в пронзительной осенней тишине, как дребезжащим фальцетом поёт что-то залихватское мужичок, да вторит ему звонким голосом дочка. Снова тихо. Шелестит листьями ветер. Из леса вышел медведь, посмотрел на дорогу, потянул кожаным носом влажный воздух, вернулся в лес.

Глава 4. Утро началось с катастрофы. Воды не было. Напрасно жильцы вертели краны, стучали по трубам, трясли гусаки - ни капли не вытекало из медных носиков. Жильцы спускались вниз, бежали в дворницкую, там их встречал скандал. Рассерженный трактирщик налетал на Рустама, тот разводил руками, трактирщик переходил на визг и тряс кулаками, Рустам пятился, трактирщик наседал, но, когда дворник уже уперся спиной в стену, из дворницкой вышла Любаня. - Чё орешь, золото моё? - Разорение сплошное, а не дом! Сколько ещё это будет продолжатся! Кто, я спрашиваю вас, оплатит мне убытки?! - А что, родной, разъерепенился? Разорался чего? Ты, милый, погромче ори, вот мы с Рустамчиком пожалеем тебя, скинемся и всё-всё тебе покроем. И убытки покроем и прибытки, - ласково пропела Любаня. - Тьфу на тебя, дура, - плюнул трактирщик и продолжил уже спокойным голосом, - Управляющий где? - За водопроводчиком поехал, прям, как утром узнали, что в подвале потоп, так сразу и помчался, сейчас чинить будут. Ты уж, мил человек, ему всё выскажи, не побрезгуй. - Не побрезгую! Не побрезгую! Я ему всё скажу! И Александре Палне всё выскажу! - снова заорал трактирщик, но теперь он орал просто так, для всех, и на Рустама не наседал, потому Любане стал сразу не интересен. - Теть Люба, - Маша сказала очень тихо, но дворничиха её услышала, - тёть Люба, а что делать? Мне бы умыться. - Ты ж моя девочка, у меня запас воды есть. Сейчас наберу, - и продолжила уже из дворницкой, ворча на мужа, - ну, вот, а ты мне говорил, зачем воды набираю, зачем набираю, видишь, как пригодилась. Любаня вышла с большой кастрюлей в руках: - Держи, только посуду верни, - посмотрела на грустные лица жильцов и великодушно предложила, - по полведра дам, но свою посуду несите. - Ой, я сейчас! - вскинулась Ванда. Следом за ней поспешили остальные. Любаня пошла наливать воду для жильцов. Рустам повернулся к трактирщику: - А вам? - Да что мне полведра, меня и четыре не спасут, - отмахнулся грустный трактирщик. Когда к дому подъехал управляющий, встретила его не одна баба с пустым ведром, что сама по себе уже плохая примета, его встретила целая очередь жильцов с пустой посудой. - Господа, спокойно, спокойно, всё сейчас быстро исправим, не волнуйтесь, - управляющий попытался отмахнуться от жильцов, но не тут-то было: трактирщик увидел жертву, набрал полную грудь воздуха и заорал: - Когда это безобразие закончиться? Как арендную плату драть, так мы самые первые, а как работать, так вас нет? - Позвольте, позвольте! От аварий никто не застрахован! Форс-мажор возможен в любом деле! - Да? Когда арендную плату собираете, то вы про форс-мажоры и не слыхивали? Невысокий худощавый мужчина с деревянным ящиком в руке вышел из-за спины трактирщика, прошёл во двор. Поставил свой ящик ровно посредине двора. Невозмутимо уселся на него и вытянул ноги. На разгоравшийся скандал не обратил ни малейшего внимания. - Позвольте пройти! Вы мешаете работать! - управляющий попробовал обойти скандалиста, но не тут-то было. - Я мешаю работать?! Я мешаю?! Это вы совершенно не даете мне работать! Не даете и всё! Поварам пора готовить, как им готовить, если нет воды! Как, я спрашиваю? Трактирщик решительно закатал рукава и... во двор вошел инквизитор. Управляющий побледнел, схватился за сердце, трактирщик быстро отошёл от управляющего. Впрочем, все жильцы постарались отойти подальше. Но не совсем далеко, так, чтобы всё же слышать разговор. - Здравствуйте Валдис Эдгарович - инквизитор поздоровался очень вежливо. - Здравствуйте отец Иван. - Брат Иван. - Ах, да-да, простите, пожалуйста, брат Иван. Вы уж извините, у нас тут небольшая авария. Я вам клятвенно обещаю, что как только мы все уберем из подвала, устраним, так сказать, течь, так сразу, сразу же всё уберем, вот даю вам честное слово, - Валдис Эдгарович даже перешел на несвойственную ему скороговорку, но брат Иван только покачал головой. - Уважаемый господин управляющий, у вас уже было предписание по этому поводу. И что же? Повторное нарушение. Я передаю ваше дело в капитул. Не врут приметы. Не зря встретилось господину управляющему такое количество пустых вёдер. В качестве финального аккорда неприятностей бедного Валдиса Эдгарыча во двор вошла Александра Пална. Собственно, она всегда по средам приходила, но то, что сегодня среда, то, что надо подготовиться, бедный управляющий в суете забыл. А Роман об этом помнил. - Лёнечка, жди меня тут, - улыбнулся Роман приятелю, - вот он шанс, такой шанс! Смотри и учись. И выскользнул тенью со двора. - Добрый день, - Александра Пална первой склонила голову перед инквизитором, - я владелица дома, Александра Павловна Сусикова. Чем обязаны сегодняшнему визиту? - Брат Иван. Всё, как всегда, Александра Павловна - сад. К сожалению, вынужден сообщить, что вы повторно нарушили соглашение, и теперь я обязан буду передать в капитул... - Простите, брат Иван. За много лет это впервые, вы же в курсе. И только потому, что Валдис Эдгарович новый человек на этой должности, он много не знает, пока не умеет отделить главного от пустяков, - Александра Павловна сразу же нашла взглядом яблоньки, заметила мешки под ними, нахмурилась, - Обещаю вам, что сейчас же весь мусор будет убран. Рустам! - Уже делаю, - Рустам действительно поднимал мешок. Брат Иван постоял, посмотрел, как аккуратно Рустам обходит стволы деревьев и смилостивился: - Хорошо, последний раз. На выходе со двора обернулся и произнес: - До завтра. Управляющий вздрогнул. Александра Павловна повернулась к жильцам, и трактирщик выскочил вперед. - Глубокоуважаемая Александра Павловна! Вы понимаете, что происходит? Вы это осознаёте? Вы же меня разоряете, вот просто втаптываете моё честное имя в грязь, - трактирщик всхлипнул, снова заводясь. - Милый, милый Иоган Афанасьевич, - Александра Павловна ловко взяла трактирщика за руки и нежно посмотрела в глаза, - друг мой, как можно, как можно! Что у нас случилось? Какая беда? Сейчас, сейчас мы всё исправим, дайте мне только пять минут. Хорошо, дружочек? Трактирщик заворожёно кивнул, а Александра Павловна была уже рядом с управляющим. - Валдис Эдгарович? - в руках её появился лорнет, - что происходит? - Потоп, потоп Александра Павловна, - управляющий промокнул бисеринки пота с лысины, - ночью труба в подвале лопнула, но не волнуйтесь, мы всё перекрыли, уже и воду убрали, и водопроводчика я привёз, - управляющий махнул рукой в сторону сидящего на ящике мужчины. Александра Павловна навела свой лорнет на сидящего, и сразу же случилось чудо: только что водопроводчик грелся на осеннем солнышке, и вот он уже у дверей подвала. - Ну, так что, хозяин, чинить будем? Время-деньги. - Да, Валдис Эдгарович, время-деньги, - подтвердила Александра Павловна. Управляющий совершенно несолидной рысцой поспешил к подвалу. - Всё это конечно хорошо, но я так понимаю, что день у меня пропал. Такие планы были, такие планы, - проворчал трактирщик. Александра Павловна развела рукам: - Дружочек, всё будет, сейчас всё будет. - Как же, сейчас! Ремонт труб, и меньше, чем на полдня? Не смешите меня, - покачал головой трактирщик и махнул рукой, - пропал день. Калитка во двор не просто скрипнула, взвизгнула противно - не привыкла она, когда на ней катаются взрослые мужчины. С калитки спрыгнул Роман, залихватски заломил на голове засаленную кепку, проголосил как настоящий уличный зазывала: “Вода! Кому вода!” и побежал открывать ворота. Во двор медленно вошла лошадка, удивительной, почти мышиной масти, втащила телегу, а на телеге стояла огромнейшая бочка, с ярко-синей надписью “ВОДА”. - Водовоз! - ахнула Маша. - Вот не думал, что в Царьграде еще остались водовозы, - удивился Тимофей. - А вы расстраивались, милый Иоган Афанасьевич, всё решается, всё решается, нервничать не надо, - Александра Павловна повернулась к трактирщику. Впрочем, тот уже превратился из трактирщика в содержателя кофейни - человека воспитанного, образованного и даже утонченного. - Ах, любезнейший, вы немножко сдайте назад, сейчас мои ребятки заберут воду, - Иоган Афанасьевич теперь и разговаривал с легким акцентом. - Ну, не торопитесь вы так, душечка, дайте сначала с нашим спасителем рассчитаться, - Александра Павловна подыграла Роману - манерно, двумя пальчиками вытащила кошелёчек, торжественно вложила монету в протянутую ладонь и сверху полушку, - Возьми на чай, пострелёнок. Роман чинно поклонился, махнул картузиком: “Благодарствую, барыня” и развернулся к телеге. Откуда-то из-за бочки выглянул маленький мужичок, подхватил протянутые деньги и кепочку. Деньги, не торопясь, уложил в кошель, кошель запихнул за пазуху, картузик придирчиво осмотрел, отряхнул и только после этого слез с телеги и пошел к лошадке. - Иоган Афанасьевич, душечка, вам хватит на сегодня? - Определенно хватит, несомненно, и не только мне хватит, - проворковал совершенно счастливый трактирщик. - Ежели чо, так я того, ещё привезу, - пробормотал возница. - Конечно, привозите, и вставайте прямо во двор. Управляющий Валдис Эдгарович с вами рассчитается, - кивнула Александра Павловна, - даже если к тому времени починят водопровод, ничего, всё равно заплатим, не волнуйтесь. - Ещё пару ведер наберу, - решила Ванда, - пригодится. Жильцы потянулись с ведрами к бочке. Трактирщик убежал давать распоряжения работникам. Управляющий иногда высовывался из подвала, успокаивающе махал руками - всё в порядке, всё чинится. Александра Павловна повернулась к Роману. - Спасибо, вы так выручили, так выручили! Не знаю, как вас благодарить, вы просто герой, - и замолчала. Она была совершенно уверена, что жилец начнет отнекиваться, убеждать, что особой заслуги его в этом нет, но к её удивлению, Роман проказливо улыбнулся: - Да, я герой! Спаситель! Меня непременно надо хвалить и даже можно угостить. - Чем? - растерялась Александра Павловна. - Вы не поверите, я страшный сладкоежка, - сокрушенно признался Роман, - так что я вас приглашаю на ужин, а вы обязательно угощаете меня десертом, и самым лучшим. Александра Павловна растерялась, смутилась, но Роман так светло улыбался, так смешно морщил нос, что она махнула рукой: - А давайте, вот прямо сегодня вечером и пойдем.

Фаина Ивановна смотрела на спину купеческого лакея с раздражением. Надменный, куда тому же купцу до него, молодой, сильный, он один перетаскал воды почти столько, сколько все работники Шульца. Очередь отстаивал вместе со всеми, но наливал по два больших ведра, потом с ними рысцой бежал домой. Фаина Ивановна с трудом дотаскивала к себе на этаж одно ведерко. Полное ведро было тяжелым, лестница крутой. Больше всего её раздражало то, что в очереди она одна стояла вместе с прислугой. Жильцы с верхних этажей забрали каждый по ведру и побежали на службу, девице Машеньке воды в большом ведре принес ее сосед, упитанный молодой человек. Соседи Фаины Ивановны сунули Рустаму по полушке, и тот принёс им воду под дверь, а Фаина Ивановна таскала сама. Платить полушку ей было жалко, дать меньше стыдно, и теперь она делала вид, что это совершенно обычное дело, чтобы жиличка приличных меблированных апартаментов сама носила воду. Фаина тащила третье ведро, ломала голову, куда же перелить воду, чтоб стояла она в доме про запас, злилась, что гадкий лакей забирает так много, переживала, что вдруг ей не хватит, и морщилась, потому что противно ныло плечо. Поворачивая к себе, лакей небрежно колыхнул ведром, вода расплескалась, на ступеньках образовалась лужа. Фаина Ивановна обошла ее с трудом, медленно поплелась к себе. - Маменька, зачем вы так? Ну зачем вы так надрываетесь? - около двери её встретила Элечка, поохала, поахала, но ведро из рук матери не взяла. - Эля, вдруг до завтра не дадут? Ты знаешь, лучше запас иметь. Сейчас отдышусь и пойду ещё схожу. - Не надо, маменька, я сама сбегаю, отдыхайте. Фаина с удивлением посмотрела на дочь. Элечка была наряжена в прогулочный костюмчик. Этот костюмчик в мелкую клеточку, украшенный большими булавками, обошёлся почти во столько, сколько стоило выходное платье. Одевать его дочь планировала на самую важную прогулку, а теперь одела, и его, и новые ботиночки на высоком тонком каблучке, и даже маленькую шляпку, крошечную, почти кукольную, закрепила шпилькой с бабочкой в кудрях. Фаина Ивановна удивленно открыла рот, но сказать дочери ничего не успела. - Маменька, дверь не закрывайте, я сейчас, - Эля с яркой леечкой в руках побежала вниз. Фаина разулась, дотащила ведро на кухню, разлила воду по кастрюлькам, подошла к окошку. Внизу мелькнули светлые кудряшки дочери. Она о чём-то переговорила с нахальным купеческим лакеем. Тощий водовоз налил ей в лейку воды, Элечка повернулась к дому. Фаина открыла дверь. В гулком подъезде было слышно, как пыхтя прошла Ванда. Слышны были быстрые уверенные шаги лакея и дробный перестук элечкиных каблучков. Фаина пошла на кухню, и вдруг услышала тонкий вскрик дочери. В панике Фаина побежала вниз: на лестнице лежала её девочка, перевернутая лейка валялась рядышком. Растерянный лакей стоял около двери, снизу поднимались купец с приказчиком. - Милая девочка, что с вами? - купец подскочил к Элечке и тоже чуть не поскользнулся на мокром мраморе, - Дурень! Наразливал луж! Неси барышню в комнаты. Перед глазами Фаины Ивановны поплыли светлые кудряшки, перекошенное лицо соседа, красный сюртук лакея, всё потемнело, и Фаина тяжело осела на ступеньки.

- А теперь потихонечку открываем глазки, никаких резких движений, только глазки, - в себя Фаина Ивановна пришла от резкого запаха нашатыря. Спокойный баритон о чём-то просил Фаину, уговаривал... Глаза открывать не хотелось совершенно, хотелось лежать дальше в тёплой уютной темноте, слушать мягкий мужской голос... Эля! Фаина Ивановна распахнула глаза, дёрнулась - крепкая мужская рука надавила на плечо, не давая встать. - Мамочка, я тут, со мной всё хорошо, мамочка! - голосок дочери звенел совсем рядом. Фаина Ивановна повернула голову. Рядом в кресле сидела её Элечка. Одна нога дочери была без ботиночка, на юбке темнело мокрое пятно, но Элечка была рядом, она была жива. - Эля..., - тихо простонала Фаина. - Все в порядке с Элей, всего-то ушиб, - проговорил над головой Фаины недовольный голос. Фаина подняла глаза. Склонившийся над ней мужчина был молод. Фаина решила, что ему если и за тридцать, то немного. Взгляд был сердитый, а глаза были молодые и очень добрые. Пахло от него тревожно лекарствами и успокаивающе табаком. - Теперь давайте, я вам помогу, - он очень ловко подпихнул под спину Фаины большую подушку, - Авдей Силыч, остались ли у вас капельки? Угостите по-соседски. - О чём речь, Тимофей Степанович, о чём речь, - слышно было, как по комнате кто-то суетливо протопал, где-то задребезжала стеклянная дверца, остро запахло валерьяной. - Теперь микстурку выпьем, - доктор протянул Фаине ложку с лекарством, спирт обжег горло. Фаина Ивановна закашлялась, тут же у неё в руках оказался стакан с водой. Фаина торопливо сделала несколько глотков, снова откинулась на подушку. Перед глазами всё плыло, сердце колотилось, руки-ноги казались налитыми свинцом. Тимофей Степанович забрал стакан, обхватил четырьмя пальцами запястье Фаины, замер, прислушиваясь к пульсу. Как будто на гитаре собрался играть, мелькнула совершенно неуместная мысль. Так же уверенно и бесцеремонно доктор стал вертеть её голову, оттянул веки, велел улыбнуться, покашлять. - Ну, что могу сказать..., - доктор сурово посмотрел на Фаину Ивановну, - очень настоятельно советую пройти в больницу, вам совершенно точно необходимо обследование. Серьёзное обследование. Не хочу вас пугать, но ваше сердце требует внимания. Никакой физической нагрузки, никакого излишнего волнения. Полежите полчаса, лучше час, потом можно будет потихоньку идти к себе. Не торопясь. И весь день лежать. Доктор поднялся, положил на колени Фаины Ивановны визитную карточку. - Жду вас. Фаина Ивановна просипела: “Спасибо”. - Доктор, мама больна? - голосок Элечки звенел настоящим испугом. - Спасибо, Тимофей Степанович, выручили, так всё неожиданно,- вторил ей чей-то глухой басок, наверное, хозяина. Фаина прикрыла глаза. Доктор что-то говорил. Элечка, её Элечка, всхлипывала, доктор прощался. Голоса звучали глухо как из бочки. Через несколько минут стало легче, темнота отступила. Фаина смогла оглядеться. Видимо, после того как она упала, её перенесли в гостиную к купцу. Комната была красива, но совершенно не обжита. Всё чисто, всё ново, всё на своих местах. Тех местах, что задуманы архитектором, а не хозяином. Потому что напольная ваза на полу у окна, кресло посреди комнаты, огромная шкатулка с сигарами на столике смотрелись красиво, но наверняка мешали хозяину. «Пыли-то, пыли, наверное, под этим креслом... и большое оно, тяжёлое, двигать замаешься», фыркнула про себя Фаина. Потом вспомнила, что у купца есть прислуга, и со злорадством представила, как противный лакей двигает кресло каждое утро. - Фаина Ивановна, как вы себя чувствуете? - в гостиную вернулся хозяин. Фаине стало очень неудобно, она дернулась было встать, но тут в неё клещом вцепилась дочь. - Мама, пожалуйста, лежи, Авдей Силыч совсем не возражает. Ты часик полежи, а потом мы потихонечку пойдём к себе. Если бы не вновь накатившая слабость, Фаина конечно бы не осталась, но сил подняться не было. Авдей Силыч растерянно топтался на пороге, что делать с нежданными гостьями он не знал, и как их занять, не представлял. Федя, Федя чаю подай! - наконец сообразил он, - а вы, милая, садитесь, нога-то ушиблена, - обернулся он к Элечке. Элечка грациозно захромала к креслу. - Ой, что это у вас? - Элечка махнула рукой за спину Фаины Ивановны. - Граммофон, - оживился купец, - новинка. Федя! Спусти граммофон! Федя поставил поднос с чаем на стол. Недовольно поджав губы, пошёл доставать граммофон. Спина прямая, вид надменный. А как он глянул на растоптанные ботиночки Фаины! Фаина снова дёрнулась - очень уж заношенной смотрелась ёе обувь на фоне светлой и дорогой обивки дивана. Дёрнулась и разозлилась - из-за этого криворучки её Элечка упала, сама она валяется тут по его милости, и решила больше не стесняться: - Какую музыку вы любите? Удивительно красивая вещь граммофон! Сколько удовольствия, сколько счастья, когда в любой момент можно послушать то, что нравится. - Очень люблю оперу. Вот смотрите, что у меня есть… Авдей Силыч расправил плечи, расслабился. Элечка защебетала, разливая чай, по комнате волшебной флейтой зазвенела увертюра. Час пролетел незаметно. Послушать ещё одну оперу решили завтра вечером.

Непривычно шагать по улице будним днём. Словно в другой город попадаешь, не знакомый и знакомый, город работающий, суетливый, сосредоточенный, шумный. Машенька, давно гулявшая по Царьграду только по выходным, оглядывалась с удивлением, запиналась, отставала. Антон не выдержал, взял её за руку. Потерянный Тимофеем «Фармакопейный атлас» нашелся. Не у Густава Карлыча в лавке, не в больнице, как предполагал Тимофей, а у Антона. Когда Тимофей принёс атлас другу и зачем, вспомнить не удалось, но это и не важно. На радостях Тимофей собрался сразу же вернуть книгу в библиотеку. Маша, робея, попросилась с ним. Царьградская библиотека для каждого книгочея знаковое место, волшебное Эльдорадо, сказочный Сад Цветов, там Машенька решила в библиотечном большом атласе найти Вертяйку и Мишкину гору. Антон увязался за компанию. С большого проспекта друзья свернули в кривой переулочек, оттуда в подворотню, прошли двор, вышли на Старый бульвар. Шумный и многолюдный в воскресенье, в будни бульвар был почти пуст. Лишь на одной лавочке сидел старик с клюкой. Кленовый лист упал на макушку Тоши, соскользнул на плечо, свалился на землю к желтым собратьям. Тимофей пнул листву ногой, листья вспорхнули золотыми неуклюжими бабочками, снова упали. - Ну что, сразу отпустили? Или долго сопротивлялись? - Ты знаешь, нет, - Маша удивлённо пожала плечами, - даже немного неприятно. Я-то думала, что без меня всё рухнет, а мне кажется, они даже обрадовались, что я ухожу. - Ты "Атлас” взял? – Тимофей дёрнул Антона за рукав. - Держи талмуд, сам таскай такую тяжесть, - Антон вытащил из холщовой торбы книгу, сунул её в руки Тимофею. Посмотрел на приятеля, сразу же уткнувшегося в фолиант, отобрал, сунул со вздохом обратно в торбу и вручил ему сумку, - Машунь, конечно, обрадовались! По-хорошему, твоему рабовладельцу надо за все переработки выписывать тебе премию. Ты же спокойно отгуляешь время, и всё. - А тебя отпустили легко? - Да кому я там нужен, всё равно ничего интересного не происходит. Тетка сегодня в редакцию приходила, даже не тетка, а баба, злющая, крикливая и бестолковая. Скажи, Тимоха, почему крикливые бабы такие дуры? Найдите ей мужа и всё тут! Она в сыскной отдел пошла, сыскари мужа разыскали, но адрес его не дали. Крикунье объявили, что супруг жив-здоров, с ней общаться не желает. Права у них нет, чтобы заставить мужа с ней жить. К нам послали объявление дать, чтоб значит, он сам откликнулся и вернулся. Божечки, что она написала. Наша Марфа Петровна как объявление увидела, так ей сразу сказала, что нет, такое печатать нельзя. Тётка орать, в редакцию ворвалась, на нашего Аркашку налетела. Печатай объявление, и всё тут, а то она нас по сыскарям затаскает. - Щитовидка плохая, шалит, из-за этого слабоумие и характер поганый. Глаза выпучены? – с самым серьёзным видом принялся расспрашивать Тимофей. - Глаза выпучены, ещё пена изо рта. - Когда пена изо рта - это бешенство, - поставил диагноз Тимофей так вежливо, по-докторски солидно, что удержаться от улыбки было невозможно. - Тьфу на вас! У женщины горе, а вы... Нельзя же так! Муж бросил, а вы смеётесь, - фыркнула на них Маша. - Манюнь, ну как можно напечатать в приличной газете объявление, которое начинается со “скотиняка лысый”? Ты смеёшься, а она по бумажке имя мужа читала. У неё муж, падчерица и кобыла пропали, но она только кобылу описала. Хорошо описала. Знаешь, вылитая кобыла, на которой сегодня к нам водовоз привёз воду. А когда она девочку стала описывать, я сбежал из редакции. Столько брани давно не слышал. - Может быть, наш сегодняшний водовоз – это и есть пропавший муж? – задумалась Маша. Бульвар кончился крошечным сквериком. - Пришли. - Как пришли? - растерялась Маша, - а библиотека? - Да вот же она, - Тимофей махнул рукой на облицованную тёмным гранитом стену. - Главный вход за углом, мы сбоку зашли. Никогда этой дорогой не ходила? - Никогда, я в Новгороде училась, - напомнила Маша. В столичной библиотеке она была один раз. Заходила с главного входа, где каменные львы охраняли огромные резные дубовые двери с гигантскими медными кольцами. Казалось, что ступени, львы, двери были рассчитаны на великанов, решивших зачем-то взять в царьградской библиотеке пару книг. Главный вход был торжественен, красив и во множестве растиражирован на открытках с видами Царьграда. Боковая дверь, напротив, была крошечной, почти незаметной, сливалась с тёмной стеной. Тимофей отправившись сдавать книгу, уткнулся в огромную очередь должников. - Я влип, - вздохнул Тимофей, - Наверное, до морковкиного заговенья стоять буду. Вы идите, не ждите меня. Антон потер нос и решил: - Пойду в периодику. Говорят, перестановки в Ордене грядут, будет новый гроссмейстер. Может, и старый останется, все же дядя царя-батюшки, но точно будет новый казначей. Надо про него побольше узнать. Встретимся через пару часов? Или лучше через три? - Антош, я сама прекрасно дойду до дома. Надеюсь управиться за полчасика, - отмахнулась Маша, радуясь, что не придётся объяснять, зачем ей понадобились географические атласы. Читальный зал был огромен. Ввысь уходили стеллажи с книгами, посредине зала стояли гигантские глобусы, с потолка на цепях свисали огромные фолианты. Множество столов были расставлены так искусно, что для каждого читателя образовывался свой уголок, закрытый от посторонних глаз, на каждом столе лежали листы плотной бумаги и остро заточенный карандаш, сбоку прикреплен светильник с зеленым абажуром. Маша подошла к библиотекарю, та выслушала и вытащила толстенную книгу – приложение к большому Атласу. - Вам стоит сначала найти название населенного пункта или места. Тут всё очень удобно, по алфавиту. Потом напротив названия найти цифры, выписать их, это номер атласа, номер страницы и сетка квадрата. Маша прилежно уселась за стол. Через два часа она в отчаянии терла глаза. Сорок семь Вертяек! Сорок семь, и это только речки, а еще есть шестнадцать ручьев. А Мишкиных гор, тех вообще нашлось сто двадцать. И еще три страницы Мишуткиных, Михайловых и Мишуковых гор. А совпадений семнадцать. Маша задумалась. Может пока поискать Акмар? Интересно, где он? А места, где Вертяйка и Мишкина гора вместе, она найдет в следующий раз. Маша открыла книгу в начале - Акмара не было. Она сходила к библиотекарю, выпросила справочник - и снова ничего не нашла. Взяла том Большой энциклопедии с надписью «АК», наша две статьи про акмар - но одна рассказывала о странном пустынном растении, состоящим из одного корня и раз год, на неделю выпускающим на поверхность стебелек с цветком, а другой акмар был и вовсе соревнованием кочевников в танце. Маша решилась, и пошла спрашивать библиотекаря. Тот задумался, вытащил из огромного стеллажа за спиной какую-то книгу, полистал ее и проскрипел: - Сведения закрыты. Если у вас есть допуск, можете запросить информацию на третьем этаже в инквизиторском корпусе. Привычка доделывать дело до конца погнала Машу на третий этаж. Она постояла, полюбовалась на почти пустой читальный зал - никакой карты с обведенным кружочком местом и надписью «Акмар» не было. В этом зале вообще не было ни карт, ни картин, даже книжные шкафы были закрыты дубовыми дверцами. Маша вздохнула и побрела на выход. Стены между третьим и вторым этажом были расписаны яркими фресками. Фрески были и на втором, но там были только цветы и травы, а тут рисунки на стенах рассказывали целую историю. Вот мудрость в виде яркого света снизошла на странных полуптиц-полудев, пронзив их в грудь сияющим лучом, словно копьем. Эти же птицы, только с красными пятнами на груди, лестничным пролётом ниже, пели, сидя на толстых ветвях деревьев, а их речи записывали змееногие девы. Ниже люди-змеи протягивали свитки к людям-коням и людям с собачьей головой. Маша так засмотрелась, что оступилась, пошатнулась и непременно бы упала, если бы ее не подхватили твердые руки. - Ой, простите, - пролепетала Маша, поднимая глаза на своего спасителя. Брат Иван, такой суровый сегодня утром сейчас смотрел на неё с улыбкой. - Вы тоже засмотрелись на фрески? Я когда первый раз их увидел, тоже увлёкся и прямо с этой ступеньки полетел. - Красиво. И необычно. И непонятно. Вот никак не могу понять, они... ну не сочетаются они со всем этим... со зданием... Они, наверное, не просто так, - Маша совсем смутилась. - Не просто, - согласился Иван. – Эти фрески всё, что осталось от Закошана после нашествия Батухана. В городе уцелел только один собор, а в нем только то, что на стенах. Храм рушился, но росписи удалось спасти, их перенесли сюда и разместили на стенах. Люди могут смотреть, но сюда редко кто поднимается просто так. А жаль, фрески просто замечательные. Маша смутилась. Вроде этаж не был закрыт, но особого права идти сюда у неё не было, и в словах инквизитора ей почудился намек. - Я ищу информацию об одном месте, - призналась она, - меня сюда послали, сказали, что о нём только на третьем этаже можно узнать. - Хотите, помогу? Если это не самая страшная тайна. Простите, я не представился - Иван. - Я знаю, вы к нам в дом сегодня приходили. И очень громко представлялись, - улыбнулась Маша, - я Мария. А ищу информацию об Акмаре. - Акмар? Я там послушничество проходил. Точное место не скажу и дороги туда не укажу. Но где это, могу показать. Пойдёмте? Второй раз в читальный зал Маша поднималась гораздо увереннее.

Ночь. Золотистый свет фонарей пробивается сквозь листья, доносится смех, шум разговоров, пахнет пирогами с мясом - маленький ресторанчик на реке открыл свои двери. Сделай шаг вперед, и окунешься в свет, в беззаботное веселье, закружит танец, развлекут актриски. Только не оглядывайся, не отступай в осеннюю тьму, где царит запах палых листьев, грибов и тлена. У подъездной дорожки остановился извозчик, выскочили двое, торопливо зашагали к ресторану. - Значит так - торопливо проговорил один, - играем по маленькой, потом ты уходишь. Там как раз представление, кокотки, ты к ним. Подойдёшь ко мне через пару часов, и начнешь вытаскивать. Я встану, потом вернусь за стол, ты уходи. - Начнешь стрижку? - Потихоньку, - усмехается игрок. Швейцар гостеприимно распахивает двери, звук громче, женский смех зазывнее. Двое ловко пробираются по залу, скользят между столиками, огибают толпу у сцены. Взвивается вверх женский визг, высоко над головой танцовщиц взмывают пестрые юбки, колышутся перья, стройные ножки в чулочках мелькают, худощавые юноши в полосатых штанах ловко подхватывают девиц, кружат их так, что юбки бьются волной. Компания молодых людей сидит за большим столом в углу, пальмы в кадках создают подобие уединения. Подходящие к столу меняются, легко, почти неуловимо, растворяется уверенность, уходит ловкость, и вот два провинциала, неуклюжих, растерянных, ошеломленных блеском, появляются из-за пальм. - Леонид! Солнце мое, Леонид! Как славно, что вы к нам заглянули! – из-за стола встает молодой человек в очочках в тонкой золотой оправе. Он одет дорого и небрежно, на голове кудрявиться модный кок, блестит крошечными бриллиантиками крышка карманных часов, - Друзья, помните, я вам о Леониде рассказывал. Познакомьтесь, очень милый человек… Кудрявый церемонно представляет Леонида друзьям, друзей Леониду, тот раскланивается под насмешливыми глазами сидящих, потом Леонид начинает представлять Романа, и взаимные расшаркивания продолжаются. Сидящие улыбаются, кивают, но за стол с собой их не зовут, впрочем, знакомец Леонида почти сразу же объявляет: - Господа, а не пойти ли нам, не перекинуться картишками? Отодвинуты стулья. Официант, кланяясь и улыбаясь, ведёт гостей в угол зала, где за портьерой скрывается лестница на второй этаж. Тихо, сумрачно, несколько столиков, покрытых зелёным сукном, на которых лежат запечатанные колоды карт. - Борис, я, пожалуй, по маленькой, - смущенно улыбается Роман, кудрявый незаметно морщится. Леонид покровительственно хлопает приятеля по плечу: - Боишься? Не бойся, я вот прям чувствую, что сегодня мой день, - и воодушевленно потирает руки. Роман топчется у стола, мнётся и всё же садится за стол, последним. Играет осторожно, на Леонида поглядывает искоса. Леонид под этим взглядом тухнет, тоже осторожничает. Игра подходит к концу. К карточному столу официанты подносят бокалы и бутылку шампанского в ведерке со льдом. «Через пять минут наши актёры исполнят пьесу», - сообщает один из них. Роман встает из-за стола, следом за ним поднимается парочка друзей Бориса. Борис, подцепив нераспечатанную колоду, обращается к оставшимся: «Ещё по одной?». Романа не удерживают. Роман спускается вниз. В зале уже темно, загораются огни рампы, небольшой оркестр играет увертюру. Официант ведёт Романа к маленькому столику в уголке, тащит меню, но Роман отмахивается: - Пустое, милейший, темно меню читать. Принесите-ка мяска и гарнирчику. Пожалуй, на десерт безе. И вино, шардоне. Официант ускользает в тень. На сцене начинается оперетта: молодой рыбак попадает к Морскому Царю, влюбляется в царевну, в него самого влюбляется престарелая воспитательница царских дочек, за царевной волочиться старик-водяной. Впрочем, сюжет нужен лишь для того, чтобы придать хоть какой-то смысл танцам кордебалета. Пусть фальшивят скрипки, пусть главный герой не вытягивает половину нот, пусть морской царь откровенно пьян, но стройные ножки и костюмер спасают спектакль. Первое действие и голубые с белыми оборками юбчонки, открывающие ножки танцовщиц гораздо выше колен, но сзади волочащиеся шлейфами. Второй акт и девицы выходят в причудливом и весьма смелом наряде из бус и ракушек. Третий акт не оставил равнодушным даже Романа, девушки вышли в простых белых рубахах и с распущенными волосами. Рубашки длинные, простые и настолько тонкие, что становятся прозрачными, когда на них падает свет светильников. Девицы хороводом проходили по сцене, мелькали под белой тканью острые грудки, округлые бёдра, темнело женское естество, одни танцовщицы отступали в тень, на их место плавно выходили другие. Девушка с правого края была особенно хороша, вроде бы и точно такая же как все, не выше и не ниже, не полнее других, но что-то отличало её. Какая-то царственная уверенность в своей красоте чувствовалась в ней. Стольких женщин он повидал, столько его любили, что Роман по праву гордился своим умением читать в их душах, и сейчас ему хватило одного небрежного взгляда, чтоб понять, кто на сцене стыдится своей наготы, а кто с болезненной похотливостью выставляет ее напоказ. Девушка с краю не стыдилась и не кичилась, ее осанка была безупречна, движения спокойны, а губы были сложены в лукавую улыбку. Ту самую, разбивающую сердца улыбку «лук купидона». Боже мой, сколько жалких и смешных попыток изобразить эту улыбку видел за свою жизнь Роман, как много молодых и не очень прелестниц пытались ею его очаровать, с какой насмешкой в душе глядел он на их гримаски. Полуголая девка на сцене заштатного ресторанчика, которого и варьете-то назвать было нельзя, улыбалась так, словно меж ее полных губ была зажата великая тайна. Кончики губ слегка подняты, и не поймешь в одобрении или насмешке, страдает она или смеется. Роман дернулся: что за чёрт. Она не лучше других. Он вглядывался в танцовщицу, искал изъян, но не находил ни одного: от длинных волос до розовых пяточек она была само совершенство. Условленное время прошло, Роман поднялся на второй этаж. За зелёным сукном оставались трое. Роман устроил целое представление, пытаясь вытащить своего друга из-за стола, ворчал, журил, беспрестанно извинялся перед Борисом и ещё одним игроком с молодым, но болезненно желтым лицом, и всё же добился своего, вывел Леонида из зала, а потом и из ресторана. На крыльце Леонид вздохнул, покачался, изображая пьяного, и вернулся обратно. Роман неторопливо зашагал по дорожке к выходу. Темно, подъездная дорожка, где всегда стояли извозчики, дожидаясь поздних завсегдатаев, была пуста. Роман обогнул ресторан и подошёл к набережной. Под ярким фонарем стоял одинокий извозчик, стройная дама, одетая очень скромно и просто, собиралась сесть в коляску. Роман прибавил шагу, дама обернулась. Тонкая волнующая улыбка мелькнула на бледном лице. - Прекрасная незнакомка, простите за навязчивость, только ночь, только осень и эта ужасная погода заставляют меня столь бесцеремонно…- Роман начал шутливо раскланиваться. - Что вы хотите? – голос незнакомки низкий, немного хрипловатый, звучал спокойно и равнодушно. - Я напрашиваюсь к вам в попутчики, - признался Роман, - но вы так суровы. - Не возражаю, - дама была так же спокойна. - Любезнейший? – спросил Роман извозчика, но тот не повернулся, лишь пожал плечами. Роман вскочил в коляску, подал руку незнакомке. Коляска тронулась, по мостовой застучали копыта лошади. Деревья, дома, незнакомые улицы, чужие тёмные площади. - Вы не боитесь так поздно возвращаться? Вы так красивы… - Да. - Что да? – растерялся Роман. - Да, я красива. - Вы так уверенно об этом говорите. - Кому как не мне знать это. - Ваш жених наверняка вас ревнует. - Бросьте, вам это совершенном не интересно знать, так же как и мне не интересно, есть ли у вас невеста, – прохладная ручка легла на руку Романа.

Ночь. В подвале дома снова ругань. - Зима! Зима на носу, а двери не покрашены! - В начале лета красили… - Плитку во дворе почему не поменяли? - Так целая же… - Глупости! Всё проверить! Если скол, то поменять! И бордюры, бордюры поменять непременно!

Глава 5

Сказка пятая ВЫСТРЕЛ Солнце садилось. Ещё играли красные блики на глади воды, ещё не ушла дневная томная жара, но сиреневые сумерки уже наползали на землю и остро, по-вечернему, запахло тиной от пруда. Комариный писк сливался в сплошной звон, заглушавший и плеск играющей рыбы, и шорох камыша. Откуда-то издалека, от леса, послышалась печальное треньканье перепела. По берегу пробежали двое. - Расходимся, - прохрипел на бегу высокий, - я через плотину, а ты к мельнице. Встречаемся у хромого Петра. Волыну в воду кинь. Он подтянул мешок, в мешке что-то звякнуло. Длинный вздрогнул, оглянулся и припустил по топкому бережку. Низкий остановился, нырнул в кусты и через минуту выскочил обратно. Потоптался на месте, поозирался, смешно вытягивая шею, вытащил из-за пазухи что-то металлическое, тяжёлое и швырнул его в сторону воды. Рука сорвалась, предмет хлопнулся совсем недалеко от берега, да ещё и на кочку попал. Низкий задёргался, заметался по берегу, попробовал ногой илистое дно, почти сразу провалился по колено, выскочил, со злостью плюнул и помчался, прихрамывая, вслед за длинным. Пистолет остался лежать на кочке. - Глядь, что нашла! - серая лягушка выскочила на кочку, - блин, тяжёлый какой. - Ну, и что это? - томно протянула другая лягушка - покрупнее и позеленее. - Пистолет. Стреляют из него, дура. - Это что, лук такой? - лягушка-красавица брезгливо дотронулась лапкой до тёмного ствола. - Лук, латук, - передразнила бойкая подружка, - из пистолетов стреляют. И из этих, из пушек. А из лука пирожки делают. - А бабушка говорила, стреляют, - надулась лягушка, - принцы всякие и стрелу, чтоб прямо в лапы. А потом – ах! и свадьба, и бал. И платьишко такое... такое малахитовое, и чтоб оборочка была вот так по груди, а юбка отрезная. И поцелуй, а он такой симпооотный... - Угу, стреляют. Дураки всякие. Как дурак какой, так сразу и стреляет, - фыркнула серая. Но подруга её уже не слушала. Мечтательно уставившись на закат, она бормотала: "А колье должно быть из крупных изумрудов и маленьких сапфиров". Серая с сомнением покосилась на золотистые глаза товарки, на её травянисто-зеленую шкурку и решительно прыгнула на пистолет. - Наше счастье в наших лапах! Мы женщины современные, мы можем и первыми познакомиться. Пока этого принца дождешься, в болоте состаришься! - задней лапкой лягушка ударила по курку, грохнуло, пистолет отлетел в одну сторону, а лягушки в другую. Булькнув, оружие ушло под воду. - Умная, да? - из воды высунулась зеленая лягушка, - интересно, как ты его теперь искать будешь?

"Царьградский вестник". Криминальная хроника. "Вчера вечером на крыльце своего дома был убит младший сын известного предпринимателя и мецената Николая Царева, по прозвищу Царь. Снайпера по горячим следам задержать не удалось. Компетентные лица связывают происшествие с переделом сфер влияния в сфере продажи пеньки и осиновых дров, в котором активно участвует отец погибшего. Наш корреспондент выехал на место происшествия".

Глава пятая Осень. Тёплые дни и дни дождливые, утренний туман и горький запах упавшей листвы. Осень мчится, осень кружится, осень срывает как с календаря листья с деревьев, отмечая мгновенья. Рустам осень не любит. Целый день приходится мести листья, а не успеешь их убрать – намокнут в лужах и будут скользить под ногами. Старый профессор тоже не любит осень, она приходит к нему воспоминаниями, душит тоской. Он становится всё раздражительнее, всё печальнее. Ванда безропотно варит ему яйцо, и даже не рассказывает сплетни: всё равно профессор их не слушает. Дома он старается быть поменьше, он рано уезжает в университет, а оттуда в библиотеку, работать и вздыхать о том времени, когда он был помоложе и поздоровее, и можно было, невзирая на осеннюю распутицу, уехать в экспедицию. Ванда злится. - Не понимаю, за что такие деньги с жильцов дерут?! - возмущается она, перепрыгивая через выломанную плитку во дворе, - Уже месяц весь двор расковырянный стоит! А нам и горя нет, прыгайте дорогие жильцы, а мы полюбуемся! Рустам только молча пожимает плечами, и это заводит Ванду ещё больше. - Молчишь?! А ещё дворник! Ты вот мне скажи, когда это безобразие кончится! - Это к управляющему, - бурчит Рустам и уходит в дворницкую. Ванда ворчит ему в спину, спотыкается о разбитую плитку и попадает ногой в лужу. - Когда же эта осень кончится! Дни Романа пролетали пёстрой чередой. Утро он проводил на Бирже, среди людей торговых, предпринимателей, заводчиков, а как только наступало приличное время, отправлялся с визитом к Александре Павловне. Букет цветов, с орхидеями, а ещё лучше с чем-нибудь совсем экзотическим, странным, сложно выговариваемым, непременно в многослойной мудрёной упаковке, коробка шоколада или заморский фрукт - с пустыми руками он никогда не приезжал. Александра Павловна принимала приветливо, благожелательно, а вскоре и запросто. Всё чаще Роман оставался обедать в доме на Овражной. Бывало, выезжая по делам – осматривать лавки, на небольшой заводик, или с проверкой в доходные дома - Александра Павловна брала его с собой. Оказалась она умным и удивительно приятным собеседником, что было просто подарком. Сколько всего нового узнал Роман рядом с ней, сколько полезных знакомств он завел! Желай Роман на самом деле заняться торговым делом, цены бы этим знакомствам не было. Ах, если бы не внешность, ах, если бы не годы, то, Роман чувствовал это, он мог бы ею всерьез увлечься. Не сказать, что она была так уж стара, слегка за тридцать, но постарела она удивительно неудачно. Роман как-то увидал у нее дагерротип, на котором было ей лет четырнадцать - чудо как хороша она была когда-то, и ничего, кроме слов лань и серна, не приходило в голову, глядя на изображение. Тонкая, воздушная, хрупкая, с огромнейшими бездонными глазами. Прекрасный ребёнок, который не вырос в прекрасную женщину. С годами трогательная беззащитность ушла из взгляда, рот расплылся, женщина пополнела, изящные щиколотки и запястья остались, но плечи и спина раздались, талия пропала, чёткий овал лица испортил второй подбородок. Только нос, тонкий, породистый нос с пикантной горбинкой был таким же, как прежде, но теперь среди пухлых щёк он смотрелся карикатурно. Впрочем, Роман свои настоящие чувства никогда не показывал женщинам. С Александрой Павловной он был чуток, внимателен и романтичен. Так чуток и так романтичен, каким никогда не смог бы быть по-настоящему влюбленный мужчина. Каждое свидание было тщательно продумано, а всё завоевание спланировано как боевая операция. Сегодня Роман вёз спутницу в лучшую ресторацию, в которую попасть можно было только по записи за три месяца, а завтра угощал в тихой чайной на окраине Царьграда. То он приглашал её на премьеру в Большой, в ложу, да ещё в день, когда в театр приезжала Царская Фамилия, то уговаривал прогуляться по скверам города пешком. Александра Павловна таяла, восхищалась и влюблялась. В свою очередь она тоже пыталась очаровать поклонника, перевести отношения в более близкие: в ход пошли кокетство, модные наряды и искусство кухарки. Последнее поразило Романа в самое сердце. Но… он держался и каждый вечер, невзирая на томные вздохи хозяйки, поднимался и уезжал из гостеприимного дома в Овражках. Александра Павловна томилась и нервничала – прошёл месяц, но тонкую грань, отделяющую приятного знакомого от настоящего поклонника, которого женщина может уверенно назвать своим, Роман так и не перешел. Вроде бы и ухаживал, и комплименты говорил, и ручку целовал, но чего-то личного, показавшего бы, что Александра Павловна ему желанна как женщина, нет, этого не было. И хозяйка дома с тоской смотрела на закрывавшиеся двери, гадая, придёт ли милый рыжик завтра её навестить. А рыжик почти каждый вечер спешил в маленький ресторанчик на набережной. Обслуга привычно провожала его к маленькому столику в углу, подавала вино, десерт, и Роман смотрел спектакль. Визгливо вскрикивал шансонье, комики шутили пошло и низко, девицы громко топотали в танце, сбивая каблуками пыль со сцены. Роман пил и ждал … Она появлялась почти всегда во втором акте. Удивительно, как бестолковый антрепренер не понимал, что она на голову выше остальных танцорок! Насколько она изящнее, грациознее их всех, как выбивается она из ряда не движением, а молчаливым достоинством, безупречно прямой спиной. Анастасия! Она танцевала, бесстыдно вскидывая ноги, выставляя на всеобщее обозрение грудь с тёмными сосками, и улыбалась своей загадочной, будто приклеенной лукавой улыбкой. После спектакля Роман ждал её на набережной, усаживал на извозчика и они ехали недалеко, до маленькой гостиницы, содержатель которой сдавал номера клиентам на несколько часов. Проведя пару ночей в маленькой комнатке с тонкими стенами, скрипучими кроватями и клопами, Роман стал привозить Анастасию после спектакля к себе домой, на Старо-Садовую. Ночевать Анастасия у него никогда не оставалась, уходила затемно так тихо, что казалось, она просто растворялась в осенней ночи.

В букинистической лавке покупатели, их много, но за сонные летние месяцы от подобного наплыва отвыкли, и теперь все три продавца суетятся целый день. Колокольчик звякает. В лавку вплывает сияющий важный Антон. - Добрый день, господа, - солидно, неторопливо говорит Антон. - Антон, как приятно тебя видеть, давно ты к нам не заходил, - Маша даже из подсобки выскочила, услышав знакомый голос. - Работа, я теперь в штате, - слегка небрежно пожав плечом, произносит Антон, переходя к закрытой витрине, в которой Густав Карлыч хранит самые дорогие и редкие книги. - О! Поздравляю, поздравляю! – владелец лавки сразу же оказался рядышком с покупателем. - «Царьградский вестник», постоянный корреспондент, - Антон вытащил из кармана серебряную коробочку и вынул из неё визитки. Одну из них он вручил Густаву Карлычу, вторую протянул Наталье, а третью сунул Маше. «Антон Журавлянский» каллиграфически, с завитушками, вверху, чуть ниже, чеканным прямым шрифтом «журналист», и название редакции мелко. Ну, а в самом низу, почти неразборчиво адрес. - Антоша! Как здорово! Работы, наверное, много? – улыбалась Маша. - И не говори! Представляешь, убили тут одного…, - Антон замялся, подбирая слово, - молодого человека. Сына известного ... предпринимателя. Хотя, скажу вам честно, бандит он, а не предприниматель. И такое вот дело, никто не может понять, откуда пуля прилетела. Все силы сыскарского отдела брошены, такие следочки интересные вырисовываются, ахнуть можно… Я так думаю, что это дело тайный отдел сыскного приказа устроил, не иначе. Или даже сама Инквизиция, вот не удивлюсь! - Может, всё из-за несчастной любви, а ты уже про какой-то тайный отдел придумал, - покачала головой Маша. - Фу! Мариам! Несчастная любовь! Это дело наверняка политическое! Там такая статья выйдет, такая статья! – Антон мечтательно закатил глаза, и строго посмотрел на Густава Карлыча, - вы Цицерона не продавайте, вот точно, куплю на гонорар. Машуньчик, с меня ресторация! Машуньчик улыбаясь, соглашается, может, потому что не принимает приглашение Антона всерьёз. Приглашение всерьёз, это вечером, когда за пятнадцать минут перед закрытием в лавке появляется брат Иван. Хотя приходит он по-цивильному, и поэтому он просто Ваня. Иван рассматривает книги, ждет Машу… Первым сдается Густав Карлыч. - Мария, да ступайте уже. Ничего страшного, если вы сегодня уйдете на пять минут раньше. Маша мнется, извиняется, бормочет, что она обязательно, непременно отработает всё и убегает. - Вот, Наталия, - поучительно произносит Густав Карлыч, - каких ухажёров надо искать. Инквизитор – это жених, а не то, что твой… - Дядя! – вспыхивает Наталья, - вот накопит Васечка денег и посватается!

Сквозь листья клёнов светит фонарь. Листья колышутся, свет мигает, трепещет, ложится резными золотыми пятнами на землю. Разве может согреть свет фонаря? Но почему-то именно около таких светлых пятен бывает особенно уютно и тепло. Двое идут по аллее, ветерок подбрасывает им под ноги самые большие листья, но они не замечают шалостей ветерка, перешагивают кленовое золото, переходят от одного фонаря к другому. - А мне больше всего ведьма понравилась, - признается Маша, - вот что ни говори, а она лучше всех. Ну, хороша же! - Прям, ведьма хороша? – смеется Иван. - Зануда! – Маша на ходу разворачивается и идет спиной вперед, - ну хорошо, мне понравилась картина художника Ланского «Ведьма у колодца». И персонаж ведьма, ведь правда, правильнее сказать персонаж, мне понравился больше всего. Ну, слушай, какая сила! Ты видел её глаза! Мощь и сила! Пугает и завораживает! Это, это как гроза! Ну, скажи, хороша? - Хороша! – смеётся Иван. - Вот, а ведь ваши хотели её закрыть, - пальчик обвиняюще тычет в инквизитора. - Хотели, - соглашается Иван, - и сейчас многие хотят. - Почему? – Маша даже спотыкается, Иван подхватывает её под локоть и разворачивает правильно, чтоб шла, как положено, лицом вперёд. - Маша, на картине, кроме ведьмы ещё женщины были, селянки простые. Скажи мне, они какие? Маша молчит, нахмурившись, потом просовывает ладошку под согнутый локоть Ивана. - Не запомнила, - признается она, - были, но… они как ёлки, фоном. Мальчика запомнила, ужас на его лице, мужчину, этого с чёрной бородой … у него такое выражение… - Похоть. Это похоть, Маша, - Иван говорит неожиданно жёстко, - Как только появилась ведьма, все женщины отошли в тень. Есть только она, а они слишком слабые, слишком обычные, чтоб вызвать яркие чувства, чтоб на них обращать внимание. Их не видят, но на них ляжет бременем то отношение, что создала ведьма. Сколько мужчин будут женщин презирать, ведь они видели гадкую ведьму, сколько ненавидеть… а сколько будут искать в женщинах ту страсть, которую нормальная женщина никогда не даст. И презирать и ненавидеть их за это. - Никогда не даст… Может, потому что не может испытать - Маша зябко повела плечами, - Мы не можем гореть так страстями, как горит ведьма. Сил не хватает. - Испытывает. И сил больше. Только женщина, обычная женщина любит много кого - мужа, детей, родителей, братьев и сестер, кошку и козу. Не смейся, Маша! Знаешь, как крестьянки корову свою любят? Вышивку, цветочки, наряды, богов, дом, а ведьма любит только себя. Всегда и всюду только себя! Ради своих желаний она через всё переступит, - Иван помолчав, заговорил уже по-другому, мягко и виновато, - Машунь, разбудила ты во мне инквизитора- проповедника. Хотели запретить, боялись, что смутит юные умы, потому что уж очень ведьма привлекательна. Да, страшная, да, развратная, но сильная, а сила всегда влечёт к себе. Даже тебя эта ведьма заворожила, и ты начала думать, что ты чем-то её хуже. - А почему разрешили? - Из-за лиц мужчин. Чтобы нашего брата-мужика носом ткнуть и сказать, нечего на всякую падаль смотреть, лица от этого у нас становятся донельзя глупыми, - рассмеялся Иван. И Маша рассмеялась. Какая, в сущности, разница, из-за чего картину хотели закрыть, и какие глупые лица у мужчин, глядящих на ведьм. Ерунда, главное, у Ивана лицо умное, и смотрит он сейчас на неё. Падают листья, двое неторопливо бредут по аллее. Можно бы, взять извозчика и добраться до дома быстро, окунуться быстрее в тепло, в радостный свет ламп, но они сворачивают на бульвар и идут самой длинной дорогой.

В гостиной у Авдей Силыча перестановка. Теперь посредине комнаты стоит столик с граммофоном, рядом с ним кресло хозяина, а бестолковая ваза убрана куда-то далеко. Композиция нарушилась, стало теснее, но гораздо уютнее. Авдей Силыч задумчиво раскладывает пластинки, Тимофей, близоруко щурясь, рассматривает книги в шкафах, Элечка болтает. - Госпожа Петрова утверждает, что расходы на покупку канцелярии надо закладывать на один счёт, а если купить в контору мыло, то это будет совсем другой счёт, я ей говорю, госпожа Петрова, а если я куплю … - Элечка поступила на бухгалтерские курсы, и теперь чувствовала себя финансовым гением. Экономики было две лекции, ещё одну должен был прочитать профессор-юрист, а всё остальное время было занято бухгалтерией. Бухгалтерия с её звучными названиями, сложной системой счетов потрясла воображение Элечки, и она с радостью неофита делилась знаниями с окружающими. Окружающие слушали вежливо, но не очень внимательно. Элечка этого не замечала. Ах, эти курсы! Ради поступления пришлось отказаться от бурнуса, а как он был красив, и главное, как красива в нем была Эля. Белое сукно того приличного цвета топлёного молока, которое делает лицо светлее и чище, и отделка белым шнуром, а между завитками шнура яркая вышивка шёлком и бисером. И шнур вместо лент, и большой капюшон, и подкладка из шёлка нежного фиалкового цвета - совершенно сказочная вещь. Но курсы важнее. Во-первых, они сразу показывали купцу Горыне, что Эля серьёзная девушка, умеющая ценить своё время. Во-вторых, потом они точно пригодятся, Эля не собиралась сидеть дома и вышивать рушнички, нет, она хотела управлять своим делом, а дело Авдея она уже искренне считала своим. Дверь открылась. Прохор пропустил Фаину Ивановну. - Мамочка, ну, сколько можно тебя ждать! - Извините, - Фаина Ивановна виновато улыбалась, - вышла, а у лестницы лужа. Я к Любочке побежала, предупредить. А то опять на неё управляющий ругаться будет. - Мама, это дело управляющего, не твоё, за домом следить! – Эля даже покраснела от досады. Мама никак не хотела вести себя так, как подобает состоятельной жиличке, общалась с прислугой на равных и в приличном обществе позволяла себе рассуждать о всяких грубых вещах. - Удивительно, наверное, где-то протекает окно, - пробасил Авдей Силыч, - я тоже сегодня утром в лужу наступил. Надо всё же управляющего озадачить. - Как вы себя чувствуете, Фаина Ивановна? – Тимофей привычно схватил за запястье, Фаина Ивановна привычно заохала, отказываясь лечиться, потом началось обсуждение, что послушать. Опера! Римская опера, чудные голоса и волшебные мелодии, прекрасный оркестр, самый лучший из возможного! А ещё граммофон даёт возможность выбирать. Авдей Силыч поставил пластинку, и тенор запел песнь любви, запел мягко, нежно, переливчато, по-соловьиному. - Всё же лучший граф наш, царьградский, - уверенно заявил Авдей Силыч, - но я сегодня новинкой похвастаться. Римская пластинка, великий Фелозе в роли брадобрея. Лучшая его ария. А графа Томильдо поёт. - Томильдо хорош, говорят, поёт лучше Лазоревского, - заметил Тимофей. - Вот и сравним, - обрадовался Авдей, - кто лучше - наш или иностранец. Новая пластинка установлена, осторожно опускается игла, льётся музыка. Слушает Авдей Силыч. Сначала собирал он пластинки из блажи, каприза, потому что человеку состоятельному принято иметь хобби. Пластинки покупались за большие деньги, с них бережно стиралась пыль, был для них приобретён хитрый шкафчик из карельской березы, и даже иногда их доставали и устанавливали на граммофон. Но одному слушать было скучно, а вот так, в компании, и чтоб обсудить музыку после – это оказалось очень увлекательно. Авдей Силыч слушал с удовольствием. Слушает Тимофей. Музыку он любит. Наверняка любит. Но больше любит медицину. Толстый труд Бартоломео по проблемам желудка хотелось бы прочитать в оригинале. А журналы! Какое удовольствие было бы первым почитать на итальянском те статьи, которые в наших изданиях, дай бог, через полгода появятся. Нет, это невыносимо, что какие статьи читать Тимофею, будет выбирать какой-то неизвестный ему редактор. Проще и правильнее выучить итальянский самому. И Тимофей старательно учит: утром грамматику, по дороге в больницу слова, а вечером слушает язык и пытается понять, о чём поют певцы. Тимофей слушает внимательно, иногда даже записывает что-то в блокнотик. Элечка делает вид, что слушает. Ей скучно, слов она не понимает, музыка интересна первые десять минут, потом надоедает, от голоса певицы начинает болеть голова. Маменька вяжет тесьму крючком, нитка мелькает… Если бы Эля умела вязать, она тоже бы взяла с собой рукоделие. Вот обидно, что маменька отказалась брать с собой вышивание. Всё же вышивка это так аристократично, но маменька категорически отказалась тащить с собой корзинку, пяльцы, нитки. Элечка зажмурилась и представила, как маменька сидит с вышивкой у окна. Потом представила, как она одевает очки, как копается в корзинке, слюнявит нитку и вставляет её в иголку, и решила, что да, крючочек гораздо изящнее. Фаина Ивановна слушает оперу, ей она просто нравиться. Звуки затихают. Фаина Ивановна улыбается: - А вы заметили, что наша красавица поет сопрано, а в оригинале это почти контральто. Ведь, где опера написана, там и оригинал? - Точно, а я всё думаю, что же мне не так, - обрадовался Авдей Силыч, - а ведь точно, голос другой. У нас такая девочка-припевочка, а у них дама серьезная. Слушаешь её и понимаешь, что всё, быть ей графиней, не отвертится соблазнитель. А как вам Томильдо? - Мне кажется, наш не хуже поёт, даже, пожалуй, лучше! Тимофей протянул Эле книжечку в яркой обложке, с надписью: «Великие оперы» - Эльвира Арнольдовна, пожалуйста, помогите. Я пытался перевести текст сам. Специально не читал либретто. Сделайте милость, проверьте меня. - Вы хотите сказать, что не знаете сюжет? – удивилась Элечка. - Сюжет, конечно, знаю, но в этой книге подстрочник дан. Элечка неохотно взяла книгу, нашла «Брадобрея». Сначала проверяла недоверчиво и не очень внимательно, а потом увлеклась: - Неверно, он вовсе не о барашках говорил, а о франтах! И вот это – не просто красотка, а красотка престарелая! Авдей Силыч и Фаина Ивановна увлечённо выбирали, какую оперу будут слушать завтра.

Ночь. Разошлись гости купца, сладко спит Маша, вернулся домой Роман. Только в подвале стоит крик: - Ты совсем сдурел! Ты кого в дом пускаешь! - Да как не пустишь, имеет право… - Не имеет! Никаких прав! В шею гони, в шею, понимаешь, чем нам это грозит? Всякая мерзость лезет!

Глава 6

Сказка шестая Котик У скоробогатея Верстова, государственного человека Алексея свет Борисыча, был в Торжке терем резной, расписной - для сестрички родной. Да в Волхве дом кирпичный с колоннами и львами каменными, для маменьки любезной. Да в столице на первейшей улице каменный особняк с колоннами, со львами и балкончиками гипсовыми для супружницы законной. Да в заграницах далёких вилла белокаменная, у самого синего моря, где жила любушка-зазнобушка. И для себя тоже было поместьеце. От города недалеко, но не добраться туда лихому человеку, да прохожему перехожему случайно не забрести: за оврагом, за рекой, за лесом, за оградой высокой имение. И молодцы добрые с ружжами заряженными то поместьеце охраняют от супостатов. А вот если кто по приглашению приедет, то распахнуться перед ним ворота кованные, и поедет он по дороге мощёной средь дубов вековых, да и выедет к парку. Ах, парк! Не парк, а сплошной Версаль. Травка как наилучший персидский ковер, так мягка и ровна, кустики все в хитрые фигуры подстрижены, цветочки все по линеечке стоят, и ровным цветом глаз радуют. А кругом затеи разные: дорожки цветные, фонтаны, скульптуры заморские срамные, где и девки и мужики без исподнего, да беседки, да деревья в кадках, клетки с птицами певчими, клетки с пардусами хищными, мостики, арки, пруды. За парком дворец, и такой дворец, что императору не зазорно было бы там жить: ни одной коморки, или комнатки - одни залы. Полы мраморные, стены картинами расписаны, а где росписи нет, там вставки из малахита, яшмы, оникса, потолки все в лепнине и позолоте! И стены в позолоте, и перила, и балясины, и на полу золото и на мебели - нигде не пожалел золота Алексей свет Борисович. А где место какое свободное появилось, там зодчий вензель хозяйский вставил: "А" и "В" переплетённые. Хотел Верстов герб получить, но не дали, посмотрели на него недовольно там ... наверху. Алексей Борисович умён и догадлив, отступил, напоминать о своей просьбе не стал. А вместо неполученного герба вензель сделал, и так он его написал, так составил, так буковки переплел, что тот кто невнимателен, аль подслеповат, тот этот вензель от вензеля прошлого государя- императора не сразу отличит. Очень Верстов своим вензелем гордился. За дворцом службы: гостевые дома, бани, кухня, казармы для охраны, домики для прислуги, той, что поприличнее, шелупонь всякая и в бараке поживет, конюшня, псарня и голубятня. Большая голубятня. Потому как хобби имел Алексей Борисович, любил голубей гонять. Супруга его за это бранила, и даже позволяла себе над ним насмехаться. Тогда Алексей Борисович ей письмо от лорда англицкого прям в нос сунул: гляди, мол, дура, какие люди птицей интересуются, не чета тебе, шлындре, и со мной, простым чиновником, не гнушаются переписываться. И супруга замолкла, даже хвастаться стала подругам, рассказывая за какие деньжищи её муж птицу берёт. Кружится в голубом осеннем небе стая голубей, сверкает белым пером. Иногда один голубь взлетает над стаей, зависает в небе как прибитый, и вдруг кувыркается в воздухе. Тут же поднимается ещё одна птица, ещё выше, и кувыркается ещё больше. Свист, стая собирается, заходит на круг, опускается потихоньку на крышу голубятни. Одна, вторая, третья... вот и все голуби залетели, как вдруг мелькнул над деревьями парка голубок и нырнул в приоткрытые воротца. - От крику сейчас будет, - фыркнул конопатый мальчишка, - приманил чужого голубя! Исхвастается весь! - Как же, чужого, - сплюнул на землю старик-голубятник, - наш енто голубь, его четвертого дня в Царьград продали, такому же птицеводу. Видно не уследил. А ты, дурень, молчи! Барином восхищайся! - и отвесил внуку воспитательный подзатыльник. - Видели! Красавец! Как я его! Это ж точно породистый, вот сразу чувствуется, дорогой! Ты Тимофеич, посмотри, посмотри на голубя! Да, и отсади его пока отдельно, а то вдруг он заразный! - Алексей Борисыч с топотом сбежал с голубятни. Последние наставления прокричал уже на бегу. Некогда ему было, спешил. Умён был Алексей Борисович, умён. Много помнил, много знал, старался дела свои делать тихо, тайно, как говорила его зазнобушка заморская: не афишируя. Не видел никто, как с лапки прилетевшего голубка отвязал Алексей Борисович письмо, тонкий листик. А если бы и увидел, то ничего бы не понял: были на бумажке одни закорючки. А если бы даже и взял этот наблюдатель из потайного ящика секретера в кабинете Верстова нужную книгу, и расшифровал по ней записку, то ничего криминального бы в ней не нашел. Написано в ней всего лишь: "Жди к Покрову груздей с белорыбицей". Но Алексей Борисыч как прочитал, так и позеленел весь, и на кресло антикварное упал. Все потому, что был наш господин Верстов вор и казнокрад, а в письме человечек нужный его предупредил, что приедет к Покрову по его душу комиссия из сыскного отдела вместе с Инквизицией. Инквизиции Алексей Борисыч боялся. Хоть говорят, что заражённому Мару в себе не почуять и не признать, но Верстов себе никогда не врал. Понимал, что богатство такое, как у него, просто так не наживёшь, кроме ума и ловкости нужно марье везение иметь. Понимал, что не таков он как все, нет у него жалости к людишкам, что чужим, что к своим, не замирает у него сердце при виде красоты, не радует его ничего, кроме золота. И давно с ним так стало, так давно, что изгони из него Мару, может такое случиться, что души у него и вовсе не останется. Не с чем жить будет. Времени терять он не стал. Крикнул камердинера, приказал одеть себя по-столичному. Велел коляску заложить. Позвал собаку, суку легавую, страшно породистую и бестолковую до жути, захватил небольшой чемоданчик, и через полчаса коляска выехала за ворота. На воротах охрана кинулась было с хозяином ехать, но Верстов отмахнулся, двоих конных только и взял. Дорога попетляла по лесу, вывела на тракт, но Верстов крикнул кучеру: - Сворачивай, срежем. Коляска спустилась с дороги, свернула на просёлок, мягко покатилась по утоптанной земле. Час, два, слева пожелтевшее поле, справа лес, берёзовый, почти облетевший, уже по-осеннему прозрачный, сверху серое небо. Дорога пуста, ни встречного, ни попутного. Подъехали к ельнику. Верстов стукнул по облучку: останови. Коляска съехала на обочину, к лесу поближе. Охрана, ускакавшая немного вперед, вернулась. Пока Алексей Борисыч, кряхтя, вылазил из коляски, бестолковая сучка уже выскочила на землю. Завертелась, залаяла, бросилась под ноги лошадям и вдруг дернулась и помчалась в поле. - Тальма! Стой! Ко мне! Тальма! Держи её, держи поганку! - Верстов завизжал, - эта тварь дурная до городу доскачет! Остановите! Верните! Один из охранников сорвался и поскакал по полю за собакой, выкрикивая: "Тальма!" Второй замешкался, но Верстов шикнул: "Не вернёте собаку, из жалованья вычту!" И второй поспешил в поле. Звонкий собачий лай раздавался всё дальше, скоро и конных в поле не стало видно. Алексей Борисович задумчиво посмотрел на хмурое небо, пожевал губами и спросил кучера: - А что, голубчик, не поесть ли? Что там нам положили? Кучер послушно спустился, вытащил из ящика с задка коляски корзинку, поставил на землю, наклонился, чтоб отвязать закрепленный под коробом складной столик. Не любил Алексей Борисович есть на весу, от этого приключалось с ним колотье в боку, посему возил с собой обязательно складной столик и стул. Кучер почти влез под коляску, развязывая узел. Тогда Верстов подхватил с сиденья чемоданчик и с размаху опустил его на голову кучера так, чтоб острый край чемоданчика попал по своду черепа, над шеей, там, где голова кажется особенно беззащитно-уязвимой. Кучер странно квакнул и упал. Верстов подхватил тело кучера, затащил в коляску, туда же сунул корзину и ударил лошадей. Метнулся за ель, открыл чемодан, вытащил одежду, совсем другую, чем у него: бедную, рабочую. Говорят, что солдат должен одеться пока спичка горит, Верстов за это время успел всё с себя снять, новое одеть, и все свои вещи в чемоданчик упихнуть. Зашел за ель важный барин, вышел бедный старик. Мрачен еловый лес, темен, что летом, что осенью. Пахнет в нём прелью и грибами, висит паутина, шуршит хвоя под ногами. Верстов считает: час прогоняет собака охрану, час точно, и двое верховых её не остановят, сучка породистая, резвая. Потом устанет и сама придет к людям. Пока охранники вернутся к месту, пока найдут коляску. Час ещё накинуть можно. Потом поскачут за подмогой. Или нет, его поищут, точно поищут, не лежит ли он где за ближайшим кустом, а потом поскачут, это два часа. А может и три. Пока в ближайшем городе найдут людей, пока соберутся. Пять часов пройдёт, стемнеет. Его искать пойдут с утра. А он, он за пару часов пройдёт через лес к Елошкино, оттуда по тракту час и к Волхву, на окраину, там сядет на поезд и к утру...к утру он за границей будет. Ищите его, ищите. Пока до столицы дойдет, пока там догадаются, что он сам сбежал, он уже будет у тёплого моря вино пить. Ничего, деньги свои он выцарапает, а не получится, так не страшно, новые наживёт. Обязательно наживёт, потом, а сейчас надо как лисе, попавшей в капкан, отгрызть свой хвост и бежать. Документы в порядке, новые документы, хорошие, не придерёшься. Пока он по лесу пройдёт, одежда истреплется, испачкается. Хорошо бы овод какой укусил, тогда его точно не узнать. Верстов поглубже натянул шапку, словно кто-то в лесу мог углядеть модную стрижку на его голове, и опознать его по ней. Вперед, вперед... дорога знакомая, исхоженная в детстве вдоль и поперёк, сейчас из ельника на просеку, потом через овраг на горку, а там и до Елошкино рукой подать. Просеки не было. Заросла. Лес, молодой, густой поднялся на её месте. Верстов медведем, напролом полез через молодняк, где-то перешагивал, где-то раздвигал стволы, чаще обходил. В высокой пожухлой траве путались ноги, ветви больно били по плечам и лицу, норовя попасть в глаза, какие-то мухи кружились над ним, стараясь впиться в кожу. Два раза он падал, подвернул ногу и расцарапал до крови руку. Сколько прошло времени, пока он подобрался к овражку, он уже не знал. Вот только и оврага уже не было. Топь, трясина. Большие берёзы, что росли в овраге, погибли, и теперь над осокой и камышом торчали белые полусгнившие стволы. Алексей Борисович изо всех сил размахнулся и запустил в болото чемоданчик. Тот почти сразу же ушел под воду, казалось, вот-вот утонет совсем, но нет, торчит, сверкает, гад, лаковой кожей. Верстов потоптался на краю топи, сапоги с чавканьем стали уходить в болото, и он, махнув рукой, пошел в обход. Откуда болото? И вспомнил, был, был когда-то, бежал по овражку ручей, даже не ручей, так, след от улитки мокрый. Запрудился? Дорога, точно, новый тракт строили, дорога перекрыла ход ручейку. Тогда несколько проектов было, выбрали что подешевле, а потом тот, что подешевле ещё упрощали. Но вроде трубы были, в смете точно были. Верстов топал по краю болота и пытался вспомнить, заплатили ли ему за отсутствующие трубы или нет. Мысли о дороге отвлекали от усталости в ногах и от гадкого чувства, что время уходит, кончается, пока он шатается по бурелому. Вспоминался инженер-дорожник, пенсне у него на носу дрянное, он что-то бормотал про дренаж, и подсовывал Верстову документы. Алексей Борисович тогда на него накричал, у того лицо покрылось безобразными красными пятнами и он ушел и бумажки свои забрал. Рохля и мямля, с презрением подумал Верстов. Душно. Стволы кружились перед глазами. Лес кругом. Верстов брел через силу и думал. А лес тут откуда взялся? Почему просека заросла? Она же от пожара, она всегда была. Детство вспомнилось, как лесники собирались вырубать просеки, и деревенские все выходили на помощь. Все выходили и задарма работали, дома одни старики сидели. Дети собирали ягоды и грибы, веники резали, прутья, а взрослые... Верстов споткнулся и упал, и сил встать не было. Полежал, подполз к выворотню, оперся спиной о корни. Детство... лето и визг ребятни, и смех, вкус земляники. Дед крутит седые усы: "Лес чистить надо, если запоганится лес, жди беды, иль пожар, или волк, или погань какая заведётся". Ладно, лесников он сам сократил, осталось их трое, в конторе сидеть, печати ставить, но деревенские-то могли бы поднять свои задницы и поехать лес почистить. Ничего этому народцу не надо, только бы лишнего не пошевелиться. Быдло. Ленивое быдло. Ничего, ничего, там, за границей, где синее море, там леса нет. Там мощёные дорожки и виноградники. Было холодно, душно, накрапывал мелкий дождь, хотелось пить, сердце заходилось где-то в горле, ныли ноги. Не выйду, вдруг понял Верстов. "Мррррмяу?" На стволе выворотня сидел кот. Обычный деревенский кот, белый, с большими серыми пятнами. Откуда он? Деревня? Точно, Елошкино рядом, вот он и пришел. Верстов вскочил, забыв об усталости. "Мрррмяв". Кот оглянулся и пошёл вперед, спокойно пошёл, хвост задрав. Верстов кошек не любил, собак ещё терпел, нравилась ему их покорность, а вот кошек, наглых, себе на уме, терпеть не мог. А сейчас шептал: "Кисонька, не уходи, кисонька" и брел за котом. Заросшая просека кончилась, начался старый лес, с буреломом, с завалами, но кот находил дорогу, скользил между ветками, и Верстов проходил за ним легко. Кот выскочил на лесную полянку. На полянке холмик, две маленькие елочки растут. В сумерках ровный полукруглый холм, с хвойными треугольниками по углам показался жутким. Узкая щель-провал темнела как прищуренный глаз, пучок травы шевелился над ней от неощутимого ветра. Верстов шагнул вперед, и наваждение прошло. Это же просто землянка, и вовсе она не ровная, а щель это окошко над землей. Кот мявкнул и прыгнул вниз, в дверцу. Верстов подошел, потянул дверь на себя. "Кто есть?" Дверь открылась легко. Тихо. Пусто. Темно. Алексей Борисыч вытащил спички, хорошие спички, длинные, охотничьи, зажёг. Огонек осветил крошечную комнатку, печь, низкую лежанку перед ней. Рядом с печью дрова. Какой-то мусор в углу. Печь разжигал долго, печка дымила, гасла, но он справился, и дрова занялись. Дым пошёл в землянку, заполнил её, пришлось выйти и ждать, пока дым вытянет, на полянке. Совсем стемнело, дождь кончился, звезды показались на небе. Качались под ветром деревья, тянули ветки к человеку, то ли ударить хотели, то ли прогнать. Алексей Борисович замёрз и пошел в землянку. А там хорошо было, тепло. Снял сапоги, лёг на лежанку, курткой укрылся. Печка светилась красными угольками, кот пришёл, привалился теплым боком к ногам и замурлыкал. "Ничего, завтра будет день, вот утром встану и пойду. Деревня небось в двух шагах, я её по темну не заметил. Встану и пойду, и к Волхову выйду. Сяду на поезд и поеду далеко-далеко в тридесятое царство-государство, где реки молочные, а берега кисельные" ... Мурлычет котик, баюкает, снятся сны Алексею Борисовичу сладкие, будто приехал он в страну заморскую, далекую и гуляет там по саду. А в саду том яблоньки - листья серебряные, яблочки золотые, и идет навстречу Алексею Борисовичу девица красоты неописуемой, а из наряда на ней только ожерелье самоцветное. Девица улыбается, руки навстречу тянет. "Иди ко мне, мон шеррр, мон шерр" мурлычет. Котик поднимается и выскакивает в окно. Печка разгорается всё ярче, ярче, а потом начинает расти вширь и ввысь, лежанка дергается, приподнимается и сбрасывает лежащего человечка прямо в пламя. На поляне холм шевелит ёлками-ушами, открывает второй глаз и смотрит пламенеющими глазами на лес: нет ли где добычи. Топорщится трава усами - не слышно ничего. И кот-холм закрывает глаза, засыпает, зарывается в землю, только ёлки на поляне торчат, да маленький серый котик на пне свернулся, дремлет-мурлычет, лес баюкает.

Глава шестая Леонид приобрёл синий костюм такого бескомпромиссного синего цвета, который просто кричал обывателям: посмотрите, посмотрите на моего хозяина, он бодр, энергичен, наивен, и самое главное он уверен, что он хитёр и коварен! Если вдруг визави Леонида всё же начинал сомневаться, то в помощь костюму приходил оранжево-жёлтый шейный платок. Такой платок прилично носить юноше в шестнадцать лет или, может быть, повязывать его дома, когда грустно и болит горло, хотя…, нет, такой платок носить неприлично никому и никогда, если не хочешь прослыть дураком. А как чудно смотрелись на фоне этого костюма выигранные часики с бриллиантовой крышечкой. Пожалуй, не каждая блесна была так надёжна и привлекательна, как эти часики. Возвращался домой Леонид теперь чаще всего утром, когда только начинало светать, но сегодня он задержался, и в свою квартиру вошел, когда солнце уже вовсю светило. Он успел лишь скинуть надоевшие за длинную ночь лаковые туфли, когда в дверь постучали. - Роман? – удивился Леонид. - Прости, трудно тебя дома застать. Ты у нас птица ночная, - Роман зашёл в квартиру, но от двери далеко не отошёл, - а я все днем, порхаю аки стриж. Я долг принёс отдать. - Что, уже пощипал свою курочку? – фыркнул Леонид, - ты проходи, что стоишь. - Нет. До неё ещё не добрался, тут я хочу сразу и махом, - Роман плюхнулся в кресло, - ты удивишься, честные деньги. На Бирже играл. Вообще, оказалось бизнес - это вовсе не сложно. - Значит, все эти вопли о тяжком труде честных тружеников брехня? – Леонид с наслаждением избавился от яркого платка. - Полная брехня. Наше занятие сложнее и ума требует больше. Скучно только, вот и вся премудрость. Я вижу, ты процветаешь? Уже до жёлтого платочка дошёл? - Так не говори, - нахмурился Леонид, - удача дама капризная, сглазишь ёщё. Но, чувствую, что пора выходить на большую игру. Может быть, и на самую большую в своей жизни. Впрочем, всё это мечты. Что-то ты, друг мой, похудел. Честная жизнь не пошла тебе на пользу. Не иначе Александра Павловна выпила из тебя все соки. Вдовушки, дорвавшиеся до постельных радостей, бывают весьма утомительны. - Фу и фи! У нас с Александрой Павловной сплошная романтика и нежнейшие чуйства! А вы пошляк, сударь. Нет, я её промариную хорошенько, пусть потомится, пострадает, помечтает, и тогда замуж побежит вприпрыжку, не раздумывая. А для радостей плоти у меня есть милая девочка из варьете. Ах, какая у неё спинка, а какие ножки, чудные ножки. - Девочки из варьете - это славно. Конечно, в вопросах здоровья такая любовь опасна, но что говорить, они все красотки. Жаль, дорогие. - Это ты, мой друг, устраиваться не умеешь. Моя Настенька мне обходится в стоимость извозчика. Совершенно нетребовательное создание. Только и нужно, что немного искренней ласки. - Актёрка? Шутишь. Букетик после спектакля, ужин, гостиница, в конце концов, без этого не обойтись. - Букеты она не принимает, потому что это формальность, ужины категорически нет, потому что у нее фигура, и ночью есть никак нельзя. Гостиница - это клоповник. Пара ночей, и я понял, что никакая страсть не заставит меня отдаться этим зверям на заклание. Поэтому вечером мы едем ко мне домой. А утречком она уходит, даже меня не будит. Я ей на извозчика оставляю. - Роман, ты наглец! – восхитился Леонид, - привести любовницу в дом будущей невесты, это даже не наглость, это… - Это стиль, - торжественно согласился Роман, - и вообще, квартирку я честно снимаю, и вообще-то задорого. Так что это я к себе вожу. - А если кто увидит и донесет? Рустам или там управляющий? - Брось. Отбрешусь. И вообще, пусть будет в моей игре элемент риска, а то выходит до жути скучное обольщение. Ладно, бери деньги и побежал я. Да, осторожнее, когда выходить будешь, у меня под дверью опять лужа.

Расследование Маша забросила. Книжку убрала с глаз долой в тумбочку и постаралась забыть, очень уж неприятная история с ней случилась. Утром, когда Маша спешила на работу, к ней подошёл управляющий. Валдис Эдгарович мялся, подбирал слова и, наконец, попросил заполнить за него бланки для сыскного отдела. Обычное дело, каждый год такие списки подавались, вот только прежний управляющий этим сам занимался, а Валдис Эдгарович уверял, что из-за его неразборчивого почерка бланк у него не примут, и у них у всех будут ужасные проблемы. Маша бланк заполнила, там действительно работы было десять строчек. Убедилась, что и почерк и грамотность Валдис Эдгаровича ужасны, и узнала из этих документов, что Любаня родом из городка со странным именем Волчья Сыть. Полдня Маша вспоминала, откуда ей знакомо название, и вспомнила: это же один из городков между Мишкиной горой и Вертяйкой. На следующее утро, столкнувшись с Любаней, она спросила … Ах, какие слова были произнесены, Маша и не вспомнила потом. Спросила про название городка, есть ли у них речка Вертяйка, спросила, нет ли у неё знакомого инквизитора на родине … Любаня побледнела, страшно побледнела, так что губы стали совсем синие, поставила ведро и ушла. Вот так просто развернулась и молча ушла. А в обед, когда Маша вошла во двор, на скамеечке у яблонь Любаня сидела совершенно пьяная. - Отнеси платок кровавый милооооой любушке мооей, и скажиии, скажи она свобоооодна, мил женииился на другой! Ты скааажи… А Машенька, ты девочка хорошая. Услужливая, - всхлипнула Любаня, - ты это, Мария, не будь слишком уж добренькой. Не ценят это люди, не ценят. Ты согнулась, а они на тебя верхом, верхом! Вот смотри жиличка наша новая идет, и не на работу, на гулянку, а ведь она постарше тебя будет. Она не работу ищет, а мужа богатого, - Любаня криво махнула рукой на проходящую мимо Элечку, - И правильно делает, что эта любовь? - одни слёзы, богатство - оно надёжнее. Ты тоже сделай себе на голове такой же писькин праздник, надень красные чоботы и беги богатого старика искать. Черны боты для работы, красные для танца, гоп, гоп, гоп! Эля сделала вид, что не услышала слов Любани, молча прошла мимо. А Маша, Маша не знала, что ей делать. Остаться и слушать вопли Любани было стыдно, но и уйти так просто она не могла. И тут во двор вошел Рустам. Маша ждала, что он будет ругаться, браниться, а тот бросился к жене. - Любушка, джаным, что ты, Любушка! Пойдем, пойдем домой, пошли. Там хорошо, тихо, - Рустам поднял Любаню, обнял. - Всех ведь она извела, всех Рустамушка, нет теперь моих воробушков, Рустамушка, и Алёшки тоже нет! – Любаня смотрела на Рустама как ребенок, недоумённо, и плакала. Не кривила лицо, не рыдала, просто слёзы катились из глаз. - Пойдём, пойдём, джаным. Домой пойдём. Вечером к Маше подошел Рустам. - Не сердись на жену, - Рустам посмотрел на Машу виновато, - и управляющему не говори. Любаша не пьяница, напомнили ей. У неё другая семья была, муж был, дети были, девочки. Их ведьма извела, пока инквизиция её нашла, всех стерва высушила. Любаня уже успокоилась, уехали мы в столицу. А тут напомнили ей, она и сорвалась. А так она хорошая, не пьет. Ты управляющему не говори. И Маша отчаянно качала головой, не скажу, никому не скажу. И переживала, что это она напомнила Любане о том, что никогда не забыть. Управляющему нажаловалось Элечка. Про то, что Любаня была пьяной не говорила, а вот про разломанную плитку, и про кривые страшные яблони, и про вечную лужу в парадной высказала. И конечно, за всё, что можно исправить, и за то, что исправить было нельзя, попало дворнику. Всё, решила Маша. Читаю письма, если найду фамилию, имя, отчество и адрес, то вот по этому адресу и отправлю, а если нет, то …то отнесу книгу в лавку и брошу куда-нибудь в угол. Я про неё ничего не знаю и всё. Тонкий листок, летящий почерк. «Привет тебе, путешественник! Я приехал, а тебя нет, что за огорчение. Понимаю, служба состоит не только из поиска, сбора материалов, анализа и прочих приятностей, но и, как везде, ещё из отчётов перед столичным начальством. Но право, как это досадно! Я так сосредоточенно выглядывал тебя на станции, что чуть не проскочил мимо твоей матушки. Екатерина Петровна просто поймала меня за руку, отбила от Отца инквизитора и даже от местного трактирщика и повела к себе. Всё же твоя матушка – организаторский гений. Пока мы с ней чаёвничали, она нашла мне квартиру, подсказала портного и прачечную, рассказала все местные сплетни об Отце инквизиторе, о местом попе и даже об местном раввине. Только уйдя от неё вечером, я с восхищением понял, что и о себе я рассказал столько, сколько не рассказывал на исповеди. Удивительная женщина! На службе меня приняли очень тепло. Отец инквизитор, сразу видно, редкостный добряк. Старший помощник, брат Валерий, стар. Чувствуется, что он вздохнул с облегчением, когда понял, что на его место я не претендую. Я теперь второй помощник, и работа моя будет самая разъездная. Для меня это в радость, в новинку, всё же сидение в степи в затворе заставило меня страшно соскучиться по нашей природе, по нашим людям и даже просто по движению. Надеюсь к твоему возращению из Царьграда находиться на месте, и мы не будем подобно журавлю и цапле ходить кругами. Вчера на улице видел сестричек-лисичек. Ты настолько замечательно их описывал, что я их сразу узнал, но подойти сам, не представленным не осмелился. Они действительно очень хороши, и грустная Полина и веселушка Арина. Их сложно назвать красавицами, если говорить про тот типаж, что сейчас в моде, но какое очарование, какая грация, какие милые улыбки. Надеюсь, мы скоро встретимся, потому к началу следующего месяца я должен буду отъехать к Старым падям и думаю провести там недели три» Ещё листок, маленький, почти записка. «Серенький, прошу, будь ласка, извинись за меня перед Иваном Савельевичем и пред милыми барышнями - не смогу сегодня прийти к ним в гости. Отец инквизитор срочно отправляет меня во Мшанники, вроде бы там старое капище неспокойно. Это конечно, скорее всего, фантазии неудачливых охотников, но с приказами начальства не спорят. Будь осторожен, и не флиртуй с барышнями слишком явно. Не далее как вчера слышал я от Екатерины Петровны рассуждения о свадьбе. Береги свою холостяцкую волюшку! Всегда твой, Белый» Следующий листок был на другой бумаге. Жёлтой, грубой, чернила на нём почти выцвели, и если бы Маша не прочитала перед этим два других письма и не привыкла разбирать почерк, то она не смогла бы понять написанное. «Спасибо тебе за письмо и за посылку, а больше всего за книги, в скуке госпиталя они помогают более всего. Передавай мою благодарность Екатерине Петровне и нашим друзьям на Введенской.Твой больной» Удивительно, но Маша занервничала. Что случилось с инквизитором, который подписывался Белый. Заболел? Почему он писал из госпиталя? Интересно, Белый - это фамилия или прозвище? Вспомнилась детская песенка про бабкиных гусей, Серого и Белого, может, друзей поэтому так прозвали? Маша вытащила письмо, два листочка, исписанные со всех сторон. Такая же плохая бумага, в верхнем левом углу чернильный бланк госпиталя, но он уже выцвел совсем, и только «Hospitalis Inquisitio Protection Sanctum Officium» можно было с трудом угадать. «Ты спрашиваешь, не зазнался ли я. Нет, уверяю, я по-прежнему полон скромности и смирения. Хотя был момент, признаюсь, когда губернатор торжественно прикалывал мне бант, я ощутил в себе нечто возвышенное и даже героическое, но ...несносные медбратья со своими клистирами очень быстро вернули меня на грешную землю. Самое приятное в этой истории, что ко мне привезли самого Исаака Абрамовича, и он хорошо подлечил меня и так убаюкал мою ногу, что уже выхожу гулять в больничный парк. Парк прекрасен настолько, насколько может быть красив парк золотой осенью, и всё у меня хорошо. Прости, друг, вру тебе. Всё плохо. Тошно мне и тоскливо. Мой "подвиг” - всего лишь везенье, промысел божий. Что было бы, если бы я не поехал в Мшанники сразу? Отец Арсений договорился, что на старое капище меня отвезёт на лосях местный охотник Матвей. Но Матвей заболел, и на капище меня повёл старик Парамон. Шли мы медленно. Потом я долго обследовал идолов. Когда закончил, солнце уже повернуло к ночи. Мы попытались вернуться тем же путем, но леший закрыл дорогу. Тогда Парамон решил пройти через Великую Гарь. Мои злоключения начались с того, что я, как лис, поймал стрелу. Вместо того, чтобы идти за стариком след в след, я вышел вперед, и заряженный самострел разрядился мне прямо в ногу. Парамон смог только остановить кровь и оттащить меня на Гарь, на большее у него сил не хватило, да и я изнемог. Парамон устроил меня, развёл костер и отправился один в Мшанники за подмогой. Я, дурачок, сидел у костра и рассуждал сам с собой о нелепой привычке нашего народа давать пафосные названия всяким полянкам и опушкам. И уснул. Не знаю, что помогло: боль и усталость, или, что я весь день обследовал идолов, но в тот раз в доху я провалился неосознанно и сразу. Сперва я решил, что сны Акмара вернулись ко мне - снова вокруг меня узкоглазые лица, снова визжат кони, кричат люди, снова копья, мечи, зазубренные сабли, снова кровь, кровь, и мертвецы, много мертвецов. А потом пришло пламя. Я увидел крепостную стену, за ней город, город пылал, горел уже безнадежно, но защитники ещё бились, пламя освещало их - мужчины, женщины, дети, старики на стене. Стрелы, тучи стрел, несущихся на огонь, и стрелы, выпускаемые со стены, кипящие котлы, камни. Седая старуха с нелепой палкой в руке лезла под выстрелы - убила она врага? Нет, погибла, приняла на себя удар копьем, но тот, кого она закрыла своим телом, зарубил её убийцу. Вот он сам упал от удара мечом, покатился раненый под ноги своим и упал со стены в город. Вот женщина с грудничком на руках мечется вдоль стены, горящее бревно падает на неё сверху. Треск, крик, старик тянет сундук, беззвучно плачет маленький ребенок, мечутся собаки, коза с подпаленным боком пронеслась по улице. Город, огромный город, забытый потомками, показывал мне, как он умирал. И в давным-давно погибшем городе, среди мельтешения лиц, среди пламени и дыма, я увидел Мару... Она была там, она скользила меж домов, подкрадывалась к людям, трогала их чёрными руками. Она смотрела жадно провалами вместо глаз, трясясь, выплёвывала из горла сгустки черной крови, но добычи ей не досталась - другая Мара, Мара Войны собирала жатву. Чума бродила, Чума искала пристанище и не находила - огонь всё сожрал, Война всех поглотила. Война ушла, угасла, мелькнула страшным призраком, а Чума все бродила и бродила меж трупов, тормошила их, пытаясь найти хоть каплю жизни. Я увидел её лицо, злое, голодное... живое. Непогибшее за столько веков. И я проснулся. Из всего, что было мною сделано, самым трудным и важным было - проснуться. Хворосту мне Парамон притащил много. Я обжигал один конец лесины, на другой навязывал чёрную ленту, сделал из палок вокруг себя частокол и накрылся плащом. Только тогда я понял, как мудро сшита наша форма: чёрные штаны и рубаха, белый плащ - из этого легко сделать Марий Знак. Я сорвал повязку, так, чтоб шла кровь, и снова ушел в доху. Мара сама нашла меня... она была прекрасна. Чудовищна, отвратительна, ужасна и прекрасна, завораживающе, прельстительно прекрасна. Трудно описать то чувство, которое она вызывала, когда смотреть страшно, больно, когда душа рвётся в клочья от её вида, а глаз отвести не можешь. Она пела мне о дальних дорогах, которые мы с ней вместе пройдем, о богатствах, которые станут моими по праву выжившего, о пустых городах, о свободе, о полной свободе одиночества... Я пугал её, все же она чувствовала аркан, чувствовала, что я опасен, и Чума долго кружила вокруг меня, долго, долго пела, и только когда она поняла, что я умираю, что ускользает её последний шанс на воплощение, она бросилась. Аркан я кинул из последних сил. Страшно … что было бы, если бы на Великой Гари остался ночевать тот злой охотник, поставивший самострел. Разве понял бы он, проснувшись, что ночью в него вошла Мара, потерявшаяся дочь Великой Чумы... или если бы какой-нибудь землевед, вроде тебя, пошевелил бы городище и вытянул смерть наружу. Дальше случилось моё персональное везение. Парамон вернулся не один, а с братом Валерием, и приезжим Отцом инквизитором из Новгородской школы, да вместе с семью юными братцами, которых направили на практику. Брат Валерий решил попугать городскую молодежь трудностями инквизиторской жизни и потащил их среди ночи в лес. Знак он увидел, но решился и пошел в доху. Если бы охотник привел только своих сыновей, или брат Валерий пришел один, то лежать мне рядом с истлевшими костями защитников города. Брат Валерий уничтожил тело Мары, вытащил меня из доху, сам снял охранительный знак. И перевязал меня сам, не допуская ко мне братцев. И пока отцы не удостоверились, что мы с ним чисты, он вместе со мной был в карантине... но если я провел это время почти в беспамятстве, то он осознавал всё и на своей шкуре почувствовал прелести заточения. Лишь одно делает его участь легче моей, он не сталкивался с Марой, его не мучают сны. Я же снова, как после Акмара, всё время в полудреме, и постоянно, днем и ночью, слышу песнь-вой Мары, и запах, сладкий запах смерти сводит меня с ума... Прости, друг, что вывалил это всё на тебя. Это вещи, что не должны быть озвучены мирянам, но для меня важно, мучительно необходимо высказаться, выплеснуть это из себя, в надежде, что моя откровенность хоть на время даст мне покой». Маша аккуратно свернула письмо. Положила письма так, как они лежали, в книгу. Книгу впихнула в тумбочку. Нет, завтра, завтра же она отнесёт книгу и подбросит её в книжный. Пусть её найдет Густав Карлыч, пусть он решает. Но ни завтра, ни послезавтра она её не отнесла.

У Авдей Силыча шумно. Сам хозяин восторгался оперой: - Нет, это просто волшебно, волшебно! Ах, какая музыка! Фаина Ивановна охала:- Но либретто, как же всё закручено! Вот всё же вижу я в этой «Чудесной дудочке» влияние розенкрейцеров. Это у них всё так сложно и символично, что и вовсе непонятно. - Всё пустое! Бросьте, Фаина Ивановна, главное в опере - музыка и голоса! Мы вот с вами слушали оперу, и хоть пели на нашем, родном, но признаюсь, я половину слов не разобрал. А ведь по-правильному, надо слушать эту оперу в оригинале. А там, боюсь, я вообще ничего не пойму. - Ну что вы, зато мы слушали госпожу Ядвигу! Нет, нет, это прекрасно, что у вас есть именно эта пластинка! Её голос искупает всё, она такая чудная Ночь! - Знаете, а я у Климовича вчера был, и вот что он мне пообещал. Пластинку прям с берегов Дуная! Да, да! Правда, не оперу, а вальсы! Или вы против? Я просто знаю, у многих предубеждение против этого танца, - Авдей Силыч посмотрел на Фаину Ивановну. - Вальсы! – Фаина Ивановна прижала руки к щекам, - вы знаете, это конечно немного …вольно, но я слышала, что на этого года Отборе вальс будут исполнять. И если родители позволят, то их девочки будут танцевать. - А вы позволите Эльвире? - Позволю, отчего же, - Фаина гордо вздернула голову, - Элечка девочка не глупая, черту знает. - Да, я что, - замахал руками Авдей Силыч, - я и не думаю плохого. Я вот вовсе не умею танцевать. Хоть учителя танцев нанимай. И этак раз-два-три, раз –два-три, раз-два- три. - Так наймите! – смеётся Фаина Ивановна - Стыдно. Скажут, скачет, старый пень, трясёт пузом. То ли дело молодые. А у молодых были серьёзные разговоры. - На Царьграде свет клином не сошелся. Учиться, конечно, лучше в Царьграде. А вот практика в провинции не хуже. Я отправил запрос в несколько больниц, и как только получу приглашение… - Ах, что вы такое говорите! Царьград - это центр! Это жизнь, это интересные люди, это наука. Это деньги, в конце концов! Ах, если бы у меня была возможность, я бы ни за что не уехала из столицы. Только тут можно жить и работать! - Да разве деньги главное? - Может, и нет, но про то, что деньги не главное, говорят исключительно те, у кого их очень много. Вот те говорят убедительно. Или те, кто их заработать не может. - Ну, знаете Эльвира Арнольдовна! - Ах, не принимайте на свой счет! Вовсе я не имела вас в виду! Вы из другой категории – романтиков-альтруистов. Которым деньги в руки идут, а они ленятся их подбирать, боятся, что у них поза при этом будет не прекрасна! - Ну, знаете, Эльвира Арнольдовна! Лакей Прохор злился. Где те чудные времена, когда купец приезжал домой поздно, выпивал стопочку и сразу спать шёл. А теперь гости, посиделки каждый вечер, гостиную чисть, пол под креслом мой, на стол накрывай. Ночь на дворе, темно, а у них музыка! И Прохор, вздыхая, шёл ставить самовар.

Спят жильцы, спит дом, только в подвале вой. - Убери! Убери из дома эту гадость! Срочно убери, пока поздно не стало! - Кого убрать-то, батюшка? - Уберииии!

Глава 7

Сказка седьмая В избе натоплено до духоты, до запотевших окон. Густым облаком стоит в доме кислый запах промокших валенок, капусты, подгулявшей бражки. Запах так силен, что забивает даже аромат берёзовых веников, развешанных под потолком. Лежит на печи Емеля. Тепло ему, хорошо. Печь греет спину, старый полушубок – ноги, большой рыжий кот привалился к боку. В руках он держит книжку: с яркой обложки, сурово сдвинув брови, смотрит мужчина с острыми скулами, за его головой во все стороны торчат бердыши, и название «Стрелец», кажется, тоже состоит не из букв, а из пик и пищалей. Емеля перелистывает страницу, отхлёбывает из бутылки бражку и читает. Мурлычет кот, потрескивают дрова в печи, буквы сливаются, двоятся перед глазами, и вроде уже не храброму стрельцу, а ему самому приказывает толстый спальник: «Принеси-ка ты, стрелец-молодец, дичины к царскому столу. Да поспешай!». Лицо у спальника точь-в-точь как у Авдея, старшего братца Емели, и толстые губы так же смешно пришлёпывают. Емеля-стрелец гордо вскидывает голову, небрежно поводит плечом и молча уходит. А спальник вслед смотрит, заглядывает, нелепо вытянув шею. Вот Емеля бредёт по лесу, холодному, предзимнему, подмороженному, вот легко, оленем, перескакивает через припорошенные первым снегом поваленные стволы, отводит скупым ловким движением ветви, натягивает тугую тетиву. Белая горлица, курлыкнув, валится под ноги Емеле, и вдруг, раскрыв клюв, шепчет нежным девичьим голосом: «Емеля»… Стрелец подхватывает птицу за крыло и резко, не оглядываясь, бросает её себе за плечо. Мягкие, теплые руки охватывают сзади, прижимается к спине гибкий стан, тугие девичьи грудки давят под лопатки так, что сердце срывается и падает комом вниз, к коленям… «Емеля», - шепчет девушка-птица: «Емеля, Емеля!» - Емеля! Да, твою-то кочерыжку! - в сенях гремит упавшее пустое ведро, слышен топот и шум, разбухшая дверь визжит под сильной рукой, открываясь. Емеля подхватывается, пытается принять вид деловой и толковый, но только и успевает, что спрятать темную бутыль бражки за пазуху. Семья вернулась с ярмарки. Входят, затаскивают сумки, короба, корзины, переругиваются. - Ну, и вонища! – старшая невестка крутит головой недовольно,- ты что, опять старую овчину в избу запер? Дурак! - Капуста! – это средняя, поджав губы, тычет в Емелю маленьким кочаном, - ты что, дурень, не видел, что подмороженная она, гниет? Ты что, не только головой, но и носом разучился работать? Её сын фыркает и смеется. Обидно. Мать отвешивает мелкому подзатыльник, тот куксится … - Емеля! Ты воду в баню наносил? Да что ж это за наказание божье? Просили дурака всего одно дело сделать! И то не сделал! – Авдей злится. Емеля подхватывается с печи, просовывает руки в тулупчик, да так ловко, что умудряется, незаметно перехватив бутыль, прижать её к боку, и топает к дверям. Авдея Емеля злить не любит, побаивается. Невестки покричат и утихнут, Матвей, средний, тоже покричит, пообзывается, и - всё, а Авдей …Авдей стукнуть может. - Ща наношу, - бурчит Емеля, в сенях поднимает с полу опрокинутое ведро, выскакивает на крыльцо. Дверь бьётся об его спину, и из дому с мявканьем вылетает кот. Емеля ёжится. После душной избы на улице свежо и зябко до дрожи. Емеля смотрит на колодец, представляет, как придётся крутить ворот, как ледяная колодезная вода будет противно заливаться в рукава, и бредёт к речке. На речке лёд. Первый, тонкий, как стёклышко прозрачный. Емеля накланяется с мостков, бросает на лёд ведро. Лёд хрустит и крошится. «Вот бы лягушку зачерпнуть», - мечтает Емеля. Перед глазами рисуется картина, как младшая невестка набирает ковшиком воду из чана, а на ручку ковша прыгает лягушка. Невестка кричит и выскакивает из бани! А ещё лучше, если распаренный Авдей подхватывает ведро с ледяной водой, опрокидывает его на себя, и на его макушке остаётся сидеть зелёная квакушка. Ведро тяжёлое. Емеля останавливается, вытаскивает бутыль и отпивает бражки. Из ведра появляется щучья голова. -Емелюшка! – человечьим голосом говорит щука, - отпусти меня, Емелюшка, я тебя… Емеля не слушает, коршуном он кидается на щуку, подхватывает за плавник, бросает её через плечо. Тяжёлая щука падает на мёрзлую землю, ухает, подскакивает и прыгает к реке. Обернувшись, Емеля видит, как большая рыба падает плашмя на речной лёд, проламывает его и уходит в воду. Через мгновенье из полыньи высовывается щука: - Дурак ты, Емеля, вот просто дурак! Емеля долго смотрит на реку, потом на полупустое ведро, потом на бутыль в руке, и недопитая бражка летит в воду.

Глава седьмая Первый морозец побил цветы, первый снег засыпал ещё зеленую траву. Он стает, он весь стает к обеду, и даже лужи высушит солнце, но сейчас, утром, он лежит, напоминая всем: зима! Зима близко! Готовьтесь, люди! Скоро, совсем скоро завьюжит, заметет всё снегом, заморозит. Прохожие будут пробегать по улице торопливо, дворники будут сбивать сосульки с крыш и чистить лёд с тротуаров. Придут хмурые дни, с колючим снегом и ветром, придут дни ясные с лёгким морозцем и пышными сугробами. Взрослые будут выгуливать нарядные шубки, дети кататься с горок и играть в снежки… Скоро зима! Маша оделась не по погоде. Вчера пришла поздно вечером, сегодня проспала, доставать пальто уже не было времени, вот и выскочила в плащике да в ботиночках. С лестницы сбежала белочкой, проскочила двор, и уже выбежала из калитки, когда у дома остановилась пролётка. Серый конь затанцевал на месте. С высокой ступеньки неуклюже, бочком, слез Антон. Антон стянул новенький чемоданчик с сиденья, развернулся и видел Машу. - Машундрик! Как я по тебе соскучился! – Антон поставил на землю чемодан и порывисто обнял Машу. Маша от неожиданности аж присела. Кучер посмотрел с облучка на обнимающегося Антона, понял, что на чай ждать бесполезно, и молча отъехал. - Антошик, что случилось? Почему ты такой взъерошенный? Вроде на прошлой неделе виделись. Ты куда-то уезжал? - Ах, Манюня! Ничего ты не понимаешь. Это тут, в Царьграде, время стоит, а там, в полях… - Каких полях? – совсем растерялась Маша. - В командировке, Машенька, в краях глухих и неизведанных, и опасных для нашего брата журналиста. Вот там время течёт совсем по-другому. Волохов, леса дикие, люди дикие, даже чиновники и те совсем дикие. Представляешь, небольшой чиновничек из лесного хозяйства, а какую там власть взял! Нет, Манечка, ты даже и представить себе не можешь разгула преступности и корыстолюбия. А богатство! Маха! Там такое богатство! Варварское, дикое! Какая статья из этого получится! И представляешь, этот жулик как какой-то мафиози в последний момент перед проверкой успел удрать! Смылся! Ушел в леса, а оттуда, небось, и заграницу утек. И не нашли! Вот зашел в лес и не вышел! - Может быть, несчастный случай приключился с человеком? - Наивная. Эх, Мышь. Какая статья будет! Всё! И Цицерон мой и Геродот! Ты так Густав Карлычу и передай. - Передам, обязательно передам, - Маша начала дрожать. - Тимофея не видела? - Видела. Представляешь, он уезжает. Уже пришло приглашение из больницы, есть место врача, и даже вроде на заведующего отделением может претендовать. Поедет на юг, к тёплому морю, - Маша увидела, что Антон готов был задать следующий вопрос, и быстро выпалила, - Антошик, прости, я побегу, а то на работу опоздаю. - Манюня! Вечером в ресторан! Готовься! В самый лучший! И ничего не планируй! Я зайду в конце дня! Но Машенька уже забежала за угол, и Антон потащился с чемоданом домой.

Ресторанчик около Биржи - место знаменитое и очень странное. Какой другой ресторан может прославиться своей плохой кухней, тем, что очень дорого, что официанты дурно вышколены, а зал тёмен и заставлен колоннами? А между тем, от посетителей отбоя нет. Все столики постоянно заняты, и дела у владельца идут неплохо. За нелепыми колоннами и занавесями стоит множество столиков на двоих, на троих, половые едокам не докучают - вот и появилось место, где биржевые завсегдатаи могут без помех обсудить свои дела. А цены, цены пустяки, зато посторонние сюда не заходят. За маленьким столиком сидят двое, на столе бутылка шампанского, тарелка с куском пережаренного мяса напротив одного и чашка кофе для другого. - И тут, представляешь, аукцион! Смотрю – мой заводик выставили. Я глазам своим не поверил: он, не он? Спрашиваю Авдотку, а он говорит, точно в Торжке заводик… - Роман говорит, говорит, и не может остановиться. Только что он приобрел завод. Целый завод где-то в Торжке! Зачем он его купил, зачем потратил на него все свои деньги, как он будет им управлять – знает ли это сам Роман? Завтра он будет об этом думать, завтра, а сегодня он дрожит, он ещё весь в сделке, в аукционе, в борьбе. Заводик он приглядел уже месяц как. Вертелся с Александрой Павловной на Бирже, слушал торговых её приятелей, и нет-нет, да и всплывал в разговорах этот полотняный заводик, который ну очень неплох, и зря, зря хозяева его продают. Место хорошее, репутация известная, немного пригляду - и будет этот заводик кормить своего владельца сто лет. Странная мысль осесть, остепениться, стать предпринимателем, скучным буржуа всё чаще посещала Романа. И тут этот заводик! Ведь чистая случайность, что он зашёл с утра на Биржу, а на аукционе выставлена его мечта, и смог он сторговался выгодно, совсем выгодно, обойдя на какую-то сотню рублей ближайшего соперника. Пока оформлял бумаги, столкнулся с Леонидом. Тот зашёл на Биржу встретиться с одним молодым человеком, успешно проживающим состояние деда, и забрать карточный долг. Долг забрал, с Романом встретился, теперь спит за чашкой дрянного кофе в этой глупой забегаловке. - Рома, шампанского налей, голова раскалывается. Роман подскакивает, наливает в бокалы сам, не дожидаясь официанта. Шампанское пенится, переливается из бокалов на скатерть. - Ну, за успех! - За удачу! – морщит нос Леонид. После пары глотков головная боль отступает, и он уже спокойнее смотрит на мир, - Что-то ты, друг мой, похудел. Даже отощал. На драного мартовского кота похож, а не на заводовладельца. Или заболел? - Я? Ты что, я бодр и весел, - не соглашается Роман, - а похудел, да, немного похудел, бывает. А, ерунда это, главное - стабильность. Я теперь не какое-то перекати поле, я собственник! - И что же ты, собственник, делать будешь? Когда свадьба? Ты теперь не примаком пойдешь к Александре Павловне, а на равных. Роман задумался, покрутил бокал. - А зачем? Не хочу. Надоело. - Тебе надоело баб доить? – не поверил Леонид. - Надоело. Рожи их глупые надоели, телеса вялые, сюсюканье вечное. Глаза их собачьи. Надоело. Молодую и красивую себе найду. Теперь у меня будут деньги, и к чёрту этих старух. Выпьем! – и Роман провозглашает тост, - К чёрту! - К чёрту! - Вечером придёшь на прием в Собрание? Вроде там и игра будет? Приходи, познакомлю тебя там с несколькими типчиками, они мне чуть сегодняшнюю сделку не сорвали. При деньгах, - и Роман выразительно подмигивает. Леонид соглашается.

Фаина Ивановна грустила. Весь день просидела дома, ждала посыльного от модистки. Дождалась, и теперь смотрела на огромный короб, который занял весь диван. Элечки дома не было, убежала на свои курсы, а Фаина из дома уже боялась выходить. Выйдешь – потратишься. Столица оказалась дорога. Очень дорога. Каждый выход из дома обходился в кругленькую сумму, деньги исчезали, растворялись, улетали птицами из рук. Дома, в родном городке не было расходов на транспорт, всюду можно дойти пешком. И на прачку не было расходов - Фаина спокойно стирала сама, лишь что-то большое отдавала в стирку. А сегодня даже поломойку пришлось нанять, это было обиднее всего. Фаина вспомнила свой домик в Кукшине, как же там было просто! Зелень, морковка, яблоки со своего палисадника, грибы из соседнего леса – всё было таким подспорьем в её хозяйстве. Сегодня Фаина пересчитала деньги и поняла: если Элечка не найдет себе кого-то на Отборе, то это будет катастрофа. Зачем она уступила дочери, зачем поддалась её напору? Уверенность Элечки в своих силах была так заразительна; счастье, богатство, другая, интересная жизнь - всё это казалось доступным, только протяни руку, только позволь чуду случиться. Дома Фаина смотрела на свою дочь, и та казалась ей самой умной, самой красивой и веселой в Кукшине. Сомнений не возникало в том, что дочка легко добьётся желанного замужества, нужно лишь переехать туда, где водятся состоятельные женихи. Теперь эта уверенность пошатнулась. Авдей Силыч был любезен, галантен, внимателен, но не так он смотрел на Элечку, ох, не так. Зачем ему было собирать их всех у себя в доме? Приличия - это хорошо, но он ни разу не пригласил Элю на свидание, и вовсе не пытался остаться с ней наедине, поговорить в отсутствии матери. Пару дней назад он пригласил Фаину Ивановну с собой в музыкальную лавку, выбирать новые пластинки. Это было очень интересно, замечательно просто, но Фаина ждала, что Горыня заговорит об Эле… Ни слова… Словно не сидела каждый вечер перед ним красивая девушка. Фаина тогда подумала о том, что ах, если бы была она сама хотя бы лет на десять лет моложе, и красивее, и смелее... Хотя бы моложе, то не устоял бы перед ней Авдей Силыч, но тут же Фаина вспомнила об Элечке и со стыдом выбросила глупые мысли из головы. Хотелось дождаться Элю и вместе рассмотреть платье, но Фаина не выдержала ожидания, открыла короб. Шёлковая рубашка, белая как снег, нежно-голубое платье с широкими и длинными до полу рукавами. Как же оно называется? Вроде, летник. Платье было тяжёлым, из плотной ткани, со сложной и широкой вышивкой по подолу, и такой же вышитой широкой полосой от горла донизу. На полосе два ряда крошечных пуговок из серебряной проволоки для красоты пришиты. Вышивка была похожа на снежные узоры, что рисует мороз на окнах. Фаина поднесла подол к носу, близоруко сощурилась – вышитая серебром ткань была аккуратно пришита к платью. Хитро сделано – пообтреплется вышивка, или платье надоест, можно отпороть и новый наряд сочинить. Под платьем лежал украшенный жемчугом и камнями воротник-ожерелье, так же расшитые пристёгивающиеся манжеты, а еще ниже кокошник. Сказка, волшебство, а не кокошник! Жемчужный, сияющий, царский, с фатой снежной, с вспыхивающими искрами по её краям серебряными узорами-блёстками. На дне короба лежали смешные накладки на ботиночки, с загнутыми носиками, серебрёные, с ленточками. Удобно, на свои ботиночки одеть и новую обувку подбирать не надо, привязал ленточками и ходи, всё равно подол длинный, не увидит никто ничего под ним. Ах! Дождаться бы Элю, померить скорее! Эля пришла уставшая и расстроенная. Посмотрела на платье, но мерить не стала, отмахнулась. Фаина бросилась рассказывать новости: говорят, в этом году Отбор настоящий! Не просто праздник для толстосумов, а бал, на котором член царской семьи выберет себе невесту. - Говорят, младший царевич жениться будет! Представляешь, какой шанс. - Маменька, ну что вы, какие шансы? Царевич женится на царевне, иначе только в сказках бывает. Невеста давно приготовлена, лишь ждёт приглашения, - поморщилась Эля. Походила по квартире, приняла ванну, попила чаю, посушила волосы и только потом надела платье. Был наряд впору, не короток, не узок, но ей совсем не шёл. Фаина утешала себя, что это оттого, что дочь не в настроении, оттого, что волосы не прибраны и не высушены как следует, что когда Эля подкрасится, всё будет смотреться по иному. Надеялась, но понимала, что в таком дорогом сказочном наряде Элечка выглядит деревенской простушкой, и это ничем не исправить.

В Собрание Леонид поехал к вечеру. Тщательно выбрился, надел чёрный, вполне пристойный костюм, повязал белый шейный платок. Странное чувство, что сегодня Фортуна стоит за ним, дышит в спину, и нет больше нужды притворяться, изображать из себя дурочка, лёгкую добычу. Повертел выигранные часики, но всё же взял и их – кто знает, может, пригодятся. Опять лужа у двери. Он её легко перешагнул. Смешно, но то, что его лаковые туфли сегодня остались чистыми, показалось хорошей приметой, просто самой лучшей. Извозчик подъехал сразу, швейцар Собрания открыл двери с поклоном – казалось, Судьба стелила дорогу. Леонид поднялся по широкой лестнице и вошёл в зал. Свечи, зеркала, запах воска, духов, вина и лилий из стоящих у дверей ваз. Мужчины в строгих чёрных костюмах, женщины в дорогих платьях, лакеи … Толпа. Толпа нищих или толпа богатых, собравшихся для дела или для развлечения, толпа всё равно остаётся толпой, шумной, бестолковой, слепой. Нужно просто быть похожим на всех, спокойным, уверенным, и тогда она позволит слиться с ней, пропустит тебя внутрь, признает своим. Шаг, и шулер среди богачей, он рядом, он выбирает добычу. Леонид кружил и кружил по залу, выглядывая знакомцев, подбираясь ближе и ближе к игровым столам. Какой-то шум, потом резкие голоса, начало скандала, люди расступаются, и на Леонида буквально вываливается Роман. То, что Леонид заметил утром, теперь бросается в глаза – Роман нездоров. Он похудел, одежда болтается на нём, лицо пожелтело, вроде и волосы даже поредели. Казалось, что за пару месяцев в Царьграде он постарел лет на десять. Но не это испугало – испугало какое-то отчаянное, затравленное выражение глаз. Роман оборачивается, и по тому, как сдвинулась толпа, как заметались лакеи, Леонид понимает, что скандал связан именно с ним. - Роман? Рад, рад видеть, сколько лет… пойдём, нужно посидеть… как хорошо, что я тебя встретил… а не выпить ли нам, братец… Глупые, несвязные слова, но толпа ловит знакомые привычные звуки и успокаивается, утихает. Расходятся любопытные, отворачиваются заинтересовавшиеся, лакеи растворяются. Леонид затаскивает Романа за колонну. - Что случилось? - Я проиграл завод, - выдыхает Роман. - Как? Чёрт, не о том. Ты чего так загоношился? - Ты не понимаешь, это …это всё. Я думал, вот завод, я буду теперь … женюсь, любимая женщина, детишки, достаток, не мотаться по углам… не заглядывать, - Роман говорит, говорит, захлёбывается, проглатывает слова. На щеке, рядом с ухом что-то блестит. - На ком жениться собрался? – удивился Леонид, - на актрисульке своей? На танцовщице из борделя? Эй! Очнись! Леонид хватает Романа за лацканы пиджака, трясет. Голова Романа безвольно болтается, стучит об колонну, наверное, это помогает, потому что взгляд Романа становится осмысленным, он отрывает руки Леонида от себя и шипит. - Обалдел? - Ну что, пришел в себя? Что на тебя нашло? Первый раз, что ли, проигрываешь? Роман мычит, трёт лицо руками, лицо красное, а у уха блестит, как странно, что блестит прилипшая рыбья чешуя. - Ты Александре Павловне что сказал? Ты с ней расстался? Актрисульке что наобещал? Хотя актрисулька ерунда. Бабы вообще ерунда. Ты что, за столом сквалыжничал? От карточного долга хотел отвертеться? Почему там скандал был? - Нет, нет,… всё нормально. Нормально же всё? – Роман говорит это тихо, не веря сам себе, - я, конечно, повозмущался, но деньги отдал. И купчую на заводик. Отдал. Это я уже, когда выходил, тогда, но это пустое. Александра Павловна не знает, хотя … всё же это можно повернуть, повернуть в нужную сторону, а Настасья, ты прав, кто же шлюху в жены берет. Ничего. Женюсь и тогда опять закручу с ней. Я поеду. Домой поеду, а завтра к Александре, жениться буду. Сегодня домой. Отдохну. - Стой! Покажи, с кем играл! Отыграю я тебе твой заводик, не плачь! Роман тыкает пальцем в низенького толстячка с гвоздикой в петлице. Леонид вглядывается и кивает – жертва найдена. Когда-то давно в детстве дед-картёжник рассказывал об особом Дне. Дне, когда к Игроку приходит Фарт. Тогда игра идёт, и любую ставку можно сорвать, и невозможного нет. Вот только после, одарив щедрее не бывает, Удача уходит, и больше за стол садится нельзя, никогда и ни с кем, только если с женой в дурака сыграть. Последняя игра, великая игра, и хорошо, когда в этот день есть настоящий противник и настоящий куш. Леонид поправил платок, вытащил часики так, чтоб они были хорошо видны, и отправился к толстяку. Заводик он Роману вернет, это самое малое, он и себя обеспечит на долгие годы.

Зря говорят, что любовь слепа и глуха, зря. Только тот, кто любит, может увидеть как глубоко небо, как испугана осенью река, как сложен, как прихотлив опавший лист. Влюблённый слышит музыку в крике ворон и шёпоте дождя, влюблённый может различить запах весны в прелых листьях и запах розы в полынном аромате хризантемы. Мир, огромный, шумный, блистающий обрушивается на влюблённых, кружит их в звёздном хороводе, отвлекает от мелочей. Двое бредут по улице, огибают лужи, болтают. - Это просто чудовищно! Почему все пьесы про инквизицию. Издеваются они надо мной. Стоит идти в театр, чтобы смотреть на знакомые белые плащи! - Неплохая пьеса, ты просто капризничаешь! Я вот не пойму, почему все злодеи ведьмы. В смысле женщины. Всё же орден ненавидит женщин! – Девушка вспрыгивает на бордюр и, раскинув руки, идёт по ограждению. - Ага, это всё потому, что у нас власть только у женатых! Претерпевших и познавших, - смеётся юноша, протягивая руку, чтоб держалась, чтоб не упала, - Женишься, станешь Отцом, а не легкомысленным Братом, тогда и могут доверить управлять факторией где-нибудь в деревне! Конечно, ведьмаков больше, но про борьбу молодого инквизитора и страшной старой ведьмы пьесы писать удобнее. Зрелищнее. - Почему это ведьма старая? Молодой красотки и старого пня! Я и такие пьесы знаю. А что, женщин инквизиторов не бывает? - Мало. У женщин или маленький дар, зато почти у всех, или такой большой, что они сразу уходят в затвор, в высокие чины. - А как ты в инквизиторы попал? - У меня почти вся семья в Инквизиции, поэтому когда дар прорезался, меня сразу в орден. Маша, прости, а как ты оказалась в этом доме? Ведь ты не из Царьграда? А СтароСадовая… - О, страшный инквизитор! Не пытайте меня! – Маша спрыгнула вниз, - Всё очень просто, подозрительный взыскующий: Александра Павловна - моя родственница. Когда папенька умер, её родители приняли во мне большое участие, даже жениха нашли, но он мне не понравился. Не знаю, как бы я им объясняла, что замуж за этого человека я не пойду. А тут появилась Александра Павловна, и она … она такая… энергичная, решительная. Раз - и я в Царьграде. Она мне и к Густав Карлычу порекомендовала обратиться, и квартиру сдала. Я, конечно, ей плачу, но это совсем не те деньги, которых такое жильё стоит. Я узнавала, Антон и Тимофей в три раза больше платят за такую же квартиру. Скажи, а почему ты в казарме живешь? Ты же царьградский? - Так положено. В больших городах казармы есть, и все братья живут там, а если отправят в провинцию, тогда Капитул оплачивает частную квартиру. - А можно инквизитору завести собаку, если он живет на частной квартире? Ты собак любишь? Как хорошо бродить по улицам вдвоём и болтать обо всем на свете. О собаках и кошках, о детских страхах и начальстве, о лекциях в университете и новом вокзале. Уже темно и холодно, но как не хочется домой, хотя почти пришли. Стоило подумать о доме, как настроение Маши испортилось. Валдис Эдгарович, управляющий, принципиально не пускал Ивана в дом. Каждый вечер будто специально торчал во дворе, и у двери подъезда скрипел: «Время проверки ещё не наступило, вам входить не положено». Иван отступал, молча сжимая кулаки, а управляющий пропускал Машу в подъезд и поднимался за ней по лестнице, до самой её двери. Всё это было достаточно унизительно, да ещё всю дорогу он шипел и пыхтел разные гадости. Тихо шипел, и Маша делала вид, что не слышит все эти: «Дурочка провинциальная, ясно, что не за ней такой красавец ухлёстывает, это точно у него план какой-то есть… Верят всяким, а они только в служебных целях…Не мог же он на эту мышь…». Про мышь он пыхтел особенно тихо и особенно противно. Маша шла, злясь на себя. Остановиться и устроить скандал? Или по-прежнему делать вид, что ничего не слышишь? - Домой не хочется. Неуютно у нас стало, - призналась Маша, - во дворе никак плитку не уберут, в подъезде вечно лужа. Ты знаешь, я эту лужу боюсь. - Почему? Подожди, как это боюсь? - Не знаю. Какая-то она неправильная. Не пойму, откуда она, и ещё мне кажется, у нас стало пахнуть противно. Не знаю… тухлой рыбой. Если специально принюхиваться, то никакого запаха нет, а в подъезд входишь как на болото. Вчера вечером мне вообще показалось, что вода светится. Люба ругается, она эту лужу три раза на дню убирает, - Маша жалуясь, вдруг поймала себя на том, что она совершенно невоспитанно ябедничает на управляющего, поэтому вздохнула и оборвала себя, - Ваня, ты во двор не ходи, все равно тебя управляющий не пустит. Я сама… - Теперь пустит. Маша посмотрела на Ивана и растерялась. Совсем другое лицо у него стало. Сосредоточенное, настороженное и отстранённое. Это уже был не её милый Ванечка, а брат Иван, такой, каким она его увидела в первый день. У подъезда Иван велел Маше: «Оставайся здесь». Валдис Эдгарыч привычно попытался заступить дорогу, но Иван просто отодвинул его. Управляющий начал было: «Не имеете право…», но Иван, не глядя на него, заскочил в подъезд. Вид анха в руках Ивана Валдиса Эдгаровича испугал. Он побледнел, прижался к стене подъезда и с тоской посмотрел на выглянувшую из-за туч луну. Маша прислушалась. В подъезде было тихо, даже шагов Вани слышно не было, и вдруг резкий, переливчатый свист раздался прямо над головой. Маша вздрогнула от испуга. Издали послышался свист ответный. Маша не выдержала, заскочила в подъезд, управляющий забежал за нею. Слышно было, как хлопнули двери квартир. На лестничной площадке мертвенным лунным светом светилась лужа. От входной двери, по лестнице, к ней вели маленькие, светящиеся следы, будто ребёнок бежал в испачканных ботиночках, а от лужи к квартирной двери шёл другой след, широкий, неровный, словно что-то волочили. Иван стучал в дверь. Тихо. - Надо ломать! Оглянулся. Почти все жильцы были тут. Прохор и Авдей, рядом с ними Фаина Ивановна, за спиной Тимофея спряталась Эля, сверху спускался взлохмаченный Антон, около лестницы стоял профессор. Прохор и Антон сцепили руки и с размаху ударили плечами в дверь. Дверь крякнула, но устояла, управляющий застонал. Прохор потёр плечо, поморщился, а Антон быстро развернулся к поднимающемуся Рустаму. - Надо бы выломать! Помогите… - Да зачем ломать? – Рустама обошла Любаня, потрясла связкой ключей в руках, - запасные ключи есть. Иван подхватил связку, вставил ключ. Дверь, видимо от удара, слегка перекосилась, поэтому открылась с трудом. Если бы она еще и заскрипела, то Маша бы точно завизжала со страху. Иван зашел внутрь, а Маша посмотрела на тёмную дверь, на бледные перепуганные лица соседей, и стало ей так жутко, что она следом за Иваном проскочила в квартиру. В большой комнате, рядом с незаштореным окном стояли двое. Как странно, но в этот миг Маше показалось, что комната в лунном свет волшебно прекрасна. Тени от веток яблонь за окном плясали на полу змеями, чертили загадочные иероглифы на стенах; высокий широкоплечий мужчина, нежно прижимающий к себе хрупкую женщину; сама женщина с чёрными удлинёнными глазами, выглядывающая из-за его плеча - всё удивительно красиво, красиво настолько, что замирало сердце. Иван что-то выкрикнул, и вспыхнул такой яркий свет, будто летний полдень заглянул на миг в дом. В грязной и пыльной комнате, рядом с разворошенной постелью, стоял Роман. Стоял лишь потому, что его держала женщина. С ужасом Маша поняла, что ноги Романа не достают до пола, а его голова безвольно свисает на плечо. Женщина посмотрела на Ивана и отшвырнула тело Романа на пол. Вся нижняя половина её лица и грудь были залиты кровью. Женщина зашипела, закинула голову, сейчас она не была красавицей, она даже не походила на человека. Какая-то ожившая коряга, заросшая зелёными водорослями, наряженная в женское платье и парик. Даже лицо казалось маской. Свет стал меркнуть, женщина дёрнулась и бросилась к выходу, прямо на Машу, но Иван успел ударить тварь внезапно удлинившимся анхом, и та упала. В комнату ворвались несколько белоплащников. Кто-то из них запел высоким голосом псалом, кто-то кинул на упавшую женщину чёрную сеть. Тварь в сетке задёргалась, и вдруг всё резко изменилось: сеть исчезла, а по полу прыгала то ли рыба, то ли гигантская пиявка. Пиявка выгнулась, развернулась к нападающим, и тут Маша увидела, что у этого чудовища лицо прекрасной девушки - светлая кожа, чуть удлинённые тёмные глаза, пухлые розовые губки. Губки изогнулись в улыбке, кокетливой, загадочной, блеснули острые рыбьи зубы, и Маша потеряла сознание. Маша пришла в себя почти сразу, сама. На полу сверкали осколки стекла, из разбитого окна дуло. - Ушла! Ушла зараза! - Что, молодёжь, думали Настасью поймать так просто? - Нет, ты видел! Я думал на меня, а она в окно! Маша попыталась подняться, и к ней сразу же развернулись все белоплащники, развернулись так слаженно, что Маша в страхе замерла. - Маша? Как ты тут оказалась? – к ней бросился Иван, - Врача! В квартиру вбежал Тимофей, а следом и остальные зашли. Потихоньку, прижимаясь к стене, но вошли. Тимофей бегло взглянул на Машу и бросился к Роману. Тимофей останавливал кровь у Романа, Эля на удивление хладнокровно ему ассистировала. Авдей притащил из своей квартиры большую простынь, и Фаина быстро рвала её на бинты. Старший патруля белоплащников прижал Валдис Эдгарыча в углу и выговаривал ему громко и безжалостно: - Вы понимаете, что вас под трибунал отдать надо! Ваши игрища с покойным управляющим привели к тому, что в доме нежить развелась! - Я…, - блеял Валдис Эдгарович. - Вы! Ваша трусость и лень! Неужто вы воображали, что призрак прежнего управляющего может существовать в этом доме бесконечно долго? Что это все останется тайным? Вы удерживаете его душу в доме! И создали тем самым вход для нави. - Я…- управляющий побледнел. - Вы! Ваша лень и нерешительность! Ваши постоянные просьбы помочь, ваша готовность выполнять все его распоряжения! Вот он и не может уйти на перерождение! А не специально ли вы это делали? Может вы, батенька, домового решили завести? - Я…? – управляющий покраснел так, что казалось, вот-вот его хватит удар. К счастью Валдис Эдгарыча сурового Отца позвал кто-то из молодых инквизиторов, и тот отвлекся на мокрый след на подоконнике. Валдис Эдгарович тихо выполз из квартиры, но уйти далеко не смог, сел на ступеньку лестницы и замер. Кровь Роману остановили. Тимофей перебинтовал раны, больного отнесли к профессору, а в квартире Романа жильцы затеяли уборку. Пусть инквизиторы утверждали, что тварь больше не страшна, что всё можно сделать утром, но Любаня заявила, что убираться она будет прям сейчас, потому что утром она к этой мерзости прикоснуться не сможет. И Фаина Ивановна сказала, что она спать рядом с этой гадостью не будет. Так и получилось, что в квартире Романа полночи двигали мебель, мыли полы, сыпали соль и курили полынь.

Роман очнулся к следующему вечеру. Рядом с его кроватью дежурил Леонид. - Что же ты, дружище, так подставился? Я ведь тебе заводик отыграл! Всю ночь играл, и добил-таки твоего толстяка! Прихожу, а тут такое, - Леонид говорил преувеличенно бодрым голосом, каким, как ему казалось, и нужно говорить с серьёзно больными, улыбался. Роман пытался улыбаться ему в ответ. У двери квартиры Романа дежурил молоденький братец. Самого Романа, к огромному неудовольствию Ванды, оставили в квартире у профессора. Два раза в день приходил отец-инквизитор и проводил отчитку. Леонид привёл из соседнего собора попа, тот тоже молился, махал кадилом. Роман не спорил, не сопротивлялся, на все попытки помочь улыбался слабо и благодарно, говорить не мог. Встал он на третий день, пост сняли, и Роман вернулся домой. На четвертый день Леонид нашёл его повесившимся в той самой комнате.

Глава 8

Сказка восьмая -Ой, и гой еси… нее… а, вот…! Дочери мои любезные! Что вам из краёв заморских привезти? Купец был хороший. Ну, совсем хороший, тёпленький, весёленький и добрый. Отъезд праздновался долго, со вкусом, с расстановкой, с друзьями-товарищами, с теми, кто поедет, и с теми, кто остаётся. И правильно! Потому как в дороге Тимофеич не пил никогда. Сразу приключалась у него язва, и икота, и сыпь, и множество других болезней, и даже от маленькой чарочки падал наш купец навзничь и сразу же засыпал. Вот так на него заморское питьё действовало. Совершенно чудесным образом. А в последнее время он вообще зарекся пить на чужбине, даже если и из своих запасов. - Папенька, - меньшая, любимая дочь подошла, обняла отца и твёрдо сказала, - милый папенька, вы главное сами возвращайтесь, живой и здоровый, а большего нам и не надо. - Да. Папенька, ничего не надо привозить, - поддержала её средняя, - некогда вам там будет подарки выбирать. Вы лучше это время отдохните, или потратьте для дела толкового. - А если так вам нас порадовать захочется, - поддержала старшая, самая рассудительная, - то, как вернётесь, так нас и побалуете. Чать, в стольном граде всё можно купить, а что не купишь, то по каталогу выпишешь. Вы свои силы поберегите. - Ну, как оно можно, без подарка-то?.. - купец растерялся, огорчился, даже слегка обиделся, но мысль о том, что можно будет не носиться бешеной белкой по лавкам чужеземным, не покупать втридорога всякую дрянь, а главное не говорить, да и не глядеть даже на продавцов всяких женских приблуд, запала в душу. Купец постоял, подумал, что лучше: настаивать на подарке, или откупиться по приезду, и не выдержал, сгреб в охапку сразу троих дочек, расцеловал, - а и правда, расторгуюсь, и выбирайте, что вашей душеньке угодно. Все эти ваши чулочки-платочки! Батюшка уехал. В девичьей светлице тихо, тихо в тереме. Во всём большом купеческом доме тишина. Ни гостей, ни подруг. Маменька пускает только в церковь съездить, и то в воскресенье, и под надзором. Девы скучают. Мечтают. - Как хорошо, что мы в этом году решили деньгами взять, - говорит старшая. Взор её невольно обращается на застеклённый поставец, где на шёлковой подушечке стоит золотой венец, украшенный каменьями. Золото жёлто и тускло, всё в чеканных узорах, камни огромны, посверкивают загадочно, когда падает на них солнечный луч. Красивый венец, большой, как раз старшей купеческой дочери до плеча достаёт, и в обхвате больше любимого батюшкиного бочонка с квашеными огурцами. - Да уж,- вздыхает средняя, - твой-то подарок хоть людям показать можно, а мой «тувалет хрустальный»… срам один. - Кто ж знал, что там, за морем, они такие затейники, - захихикала старшая. - Смешно ей! – средняя кинула клубком шерсти в сестру, - это не затеи, это разврат и блудилище, такое место зеркальным делать! Младшая сидела у окошка и сестер не слушала. Большой каталог, глянцевый, нарядный с чудными картинками занимал всё её внимание. Садовые цветы, цветы летние, цветы весенние, ночные, цветущие кусты. Рука, листающая страницы замерла. Роза, сорт «Bellе», создатель А.Д’Monstre. Цены не было, это значит писать надо, договариваться. Как бы точно узнать цену? Надо бы написать…Интересно, когда папенька приедет, можно ли будет черенок выписать?

Глава восьмая. Романа похоронили через три дня. Леонид бегал, суетился, бумагу в Инквизиции справил, что Роман не по своей воле на себя руки наложил, а по наущению твари. У Тимофея в лечебнице взял заключение о психическом помутнении, произошедшем у Романа. И добился-таки у настоятеля ближайшего монастыря разрешения хоронить самоубийцу, как порядочного покойника, в церковной земле и даже отпевать его. А может, и не сам добился, а добилась Александра Павловна, которая, как ни странно, приняла во всём этом неприятном деле живое участие. Она съездила, поговорила, даже на похороны пришла; все жильцы дома пришли. И Леонид, который думал, что за гробом приятеля пойдёт один, был этим всем ужасно тронут. - Вот представляешь, Настасья-то эта, оказывается, уже лет двести лютует, и никак её извести не могут. Выбирает она себе не абы кого, а обязательно, чтоб мужичок хорош был, и непременно, чтоб о богатстве мечтал, и богатстве таком, чтоб через брак. - А разве наш Роман хорош был? - удивлялась Фаина Ивановна, - мне кажется, что там и посмотреть особо не на что: рыжий, да лопоухий. - Да ты что, в мужике разве наружность главное, главное, чтоб глаз горел! Так вот, была эта Настасья дочкой крестьянской, но из богатых. Папенька первый на селе богач был, и дочка красотка, от женихов отбоя не было. И всем она от ворот поворот. А потом влюбилась в купчика. Тот к ней и так и эдак, девицу совратил и вроде как свататься ходил, а потом раз и в отказ, - Любаня шепчет тихо, чтоб никто не слышал, кроме Фаины, но до Маши долетали слова. Было ужасно любопытно, но и неприятно, совсем не хотелось, чтоб этот разговор услышала Александра Павловна, идущая почти сразу за гробом, и Маша старалась идти тише, и тише шли последние в процессии Фаина с Любаней. - Жуть какая! Так девушку ославить! - Он богатой барыне приглянулся, у той приданое большое, деньги вольные. Вот купчик и пятки взад. А девица не промах была, всё узнала и к нему. Говорит, женись, а то я к твоей барыньке пойду, сутягу найму и так ославлю, что тебя к церковной кружке не допустят, не то, что в приличный дом. А тот тогда молодчиков нанял, из её бывших поклонников, чтоб они, значит, её ославили гулящей. Похоронная процессия дошла до ограды церкви и остановилась. Вышедший священник о чём-то тихо пошептался с Леонидом и махнул рукой, разрешая зайти внутрь. Отпевание. Похороны. Сосредоточенные лица. В самый последний момент присутствующий отец-инквизитор уложил на грудь покойного фулу, исписанную иероглифами, и разрешил закрыть гроб. Холодно, как же холодно всегда на кладбищах. Дождь сыпется с неба, мелкий, острый. Дорога домой. - Люб, про Настасью доскажи, - слышит Маша за спиной. - Ой, да там совсем ужас был… подкараулили…четверо… потом сказали, что сама утопилась… может, и сама, после такого любая в омут кинется, - шёпот неразборчив, паузы бьют по нервам, - а лица вовсе не было, всё разбили… Сначала не искали, потом как-то замяли дело, хоть отец и ярился. Говорили, ведьма она. Потом оказалось и, правда, ведьма, потому как стали пропадать парнишки… тут-то всё и вскрылось… - А может от обиды большой… бывает и так. Что ж не остановили-то? Я про таких заложных слыхала. У нас в Кукшине тоже было… Мальчик, совсем молоденький, у часовщика работал подмастерьем, так он всё видел барышню, она на углу улицы танцевала. Она так уже лет пятьдесят танцевала… и столько было из-за неё столкновений, засмотрятся возницы, и всё…- Фаина Ивановна говорила тоже очень тихо, - а он с ней станцевал, и всё, пропала. Ей, оказывается, партнёр для танцев нужен был. А этой Настасье чего надо было? - Надо было обидчиков в том же омуте притопить, ан нет, не успели, или они откупились, тогда с этим проще было… а вот она совсем озверела. И с каждым изведенным всё сильнее и страшнее становится… - Ужас. Нет, не может так просто. Я вот что думаю, если Роман на ней решил бы жениться, то, наверное, она бы и истаяла. У них всегда условие стоит. - Ой, ну тогда ей тыщу лет по свету бегать… На поминках не задержались - съели по блину, запили взваром и разошлись. Иван на похороны не пришёл. Он вообще с того страшного вечера больше не приходил. Уходя, шепнул торопливо: «Эх, я, наверное, встрял с этим делом» и пропал.

На следующее утро после похорон Романа в доме собралась дюжина белоплащников, а всех жителей попросили из дома уйти и лавки все закрыть. Ловили призрак прежнего управляющего, уговаривали его уйти. Валдиса Эдгарыча рассчитали, об этом рассказала всё знающая Любаня. Приехал старший приказчик Александры Павловны, осмотрел на дом, поговорил с Рустамом. На следующий же день двор привели в порядок, окна в квартире Романа, заложенные на время досками, застеклили. Леонид уехал за город проверять теперь уже совсем свой заводик. В квартире купца снова зазвучали итальянские арии. Профессор, казалось, ещё больше постарел. Работало кафе. Густав Карлыч получил большое поступление, и в лавке прибавилось работы. Антон пропадал целыми днями в Ордене, собирая информацию по старой нежити, до сих пор смущающей покой царьградцев. Всё стало как прежде, будто и не было ничего. Только Иван не приходил.

Не пришел он и через неделю. В квартиру Романа заселился молодой брат-инквизитор, теперь он подходил каждое утро к яблоням, и вечером их проверял. Яблони Рустам побелил, оградку обновил. Как-то Фаина Ивановна при Маше спросила нового жильца о брате Иване, но тот только надменно процедил: «Теперь это мой участок» и ушел. Маша совсем загрустила. Что же с ним случилось? Наказали из-за того, что вовремя не обнаружил нежить? А может, эта тварь его оцарапала. А может, просто заболел? Но тогда он смог бы ей сообщить о себе, прислать записку, написать письмо. Иногда приходили мысли совсем противные и мелочные, о том, что может, прав был гадкий управляющий, и вовсе не Маша-мышка была нужна красавцу инквизитору. К тому же, что, ну что она могла поставить Ивану в упрёк? Они даже не целовались ни разу. Да, гуляли, разговаривали, но… От этих мыслей, или от дождя, или от осенних сквозняков, но Маша заболела. Чихала, кашляла, пока Густав Карлыч не отправил её домой, пить чай с малиной и лечиться. Книжки наскучили на второй день. Вышивание надоело, и как-то само получилось, что книжка с письмами снова оказалась в руках Маши. И вовсе не мысли о другом инквизиторе заставили Машу открыть письма, а просто решила она это дело завершить, вот и вся причина. Маша вытащила из книги прочитанные письма, аккуратно положила на одеяло. Дальше лежал свернутый пополам белый листочек. Хорошая бумага, тонкая, но плотная, слегка шероховатая. «У Петровичева обещали мне с нового поступления отложить три словаря, сходи, будь добр, к нему, и выкупи их. Обещают выпустить меня в среду. Кланяйся маменьке и нашим друзьям на Введенской». Ещё листочек, и ещё. Маленькие записочки, благодарности за обед, с обязательными поклонами хозяйке. Это было так правильно, так по-старинному: после дружеских посиделок написать спасибо хозяину дома, даже если с этим хозяином запросто. Записочки-договоренности о том, что кто покупает: каждую пятницу друзья шли в гости к Ивану Савельевичу, покупали маленькие подарки барышням - букетики, ноты, мёд или конфеты. «Вызывают в Городец. Пожалуйста, подумай, что купить Ивану Савельевичу на юбилей, всё же выбор там гораздо больший, чем у нас в лавках. Я и сам похожу, повыбираю. Полагаю, если найду подарок большой, хороший, и, соответственно, дорогой, то уместнее нам будет его подарить от двоих. Чтобы именинника не ставить в неловкое положение, и самим не тратиться на ерунду. Думаю, несессер его порадует, впрочем, если решишь иначе, сообщи. Тогда буду искать от себя». Записочка со списком книг. Записочка с просьбой забрать у портного пальто. Записка с просьбой передать деньги квартирной хозяйке. Маленькие листочки рассказывали о дружбе. Да, пожалуй, об искренней дружбе, хотя Маше показалось, что равенства в этой дружбе не было, чувствовалось, что инквизитор в этом союзе был старше, опытнее и эгоистичнее. «Как тебе новый знакомец? Конечно, Ивану Савельевичу решать, для кого открывать дом, однако нахожу этого юнца весьма скучным и нестерпимо правильным. В этой зажатости я чувствую больше спеси, чем скромности, и, хоть ты и будешь меня бранить за скоропалительный выводы, скажу, что этот Петруша вовсе не так прост, как представляется. Да, да, вот такое бранчливое у меня настроение. Посплетничать нам не удалось, потому присылаю тебе письмо со своими жалобами. Теперь о не очень весёлом: пришло предписание от Госпитальера ордена, и мне надлежит явиться в Орден для освидетельствования. Приходится поспешать. Вполне может случиться, что завтра к вечеру я уже отправлюсь. Передавай привет матушке, и извинись за меня перед сестричками. Право, меня бы огорчило, если бы они сочли меня непостоянным. Мой Лука отдаст тебе альбом с новыми стихами, передай, будь любезен, их Арине. Кажется, она сомневалась, что в англицкой поэзии есть что-то достойное. Надеюсь, этот альбом её убедит в обратном.» Рядом ложится новый. Удивительно, как много их поместилось в книгу. «Какое горе! Иван Савельевич! Царствие ему небесное. Я постараюсь приехать к похоронам, быть может, удастся отпроситься, должны же мне пойти навстречу. Передай мои соболезнования Арине и Полине. Крепись. P.S. Хоть и не уместно в такой момент о презренном металле, но живем мы в миру, а мир любит золото. Смерть Ивана Савельевича была так внезапна, что, скорее всего, сестрички будут в затруднении, где взять средства на похороны. Прилагаю к письму вексель, обратись к купцу Митрошкину, получи с него деньги, и используй их смело.» Ещё записочка с благодарностью за приём, записочка с пожеланиями Серенькому удачной поездки на учёбу. Письмо. Совсем другая бумага, желтоватая, дешёвая, но тот же летящий, угловатый почерк. «Пишу тебе с постоялого двора. Какая досада, что я тебя не дождался. Буквально пара дней до твоего возвращения, но ждать более невозможно. Снег уже засинел, верные приметы обещают тепло, и тогда санный путь встанет. Можно бы переждать пару месяцев, этот вызов в Городец не так срочен, но прости, если обижу твои патриотические чувства, дым Отечества стал мне горек. Всё стало мне грустно и тошно, всё вызывает раздражение, хотя я прекрасно понимаю, что причину моего недовольства всем и всеми стоит искать в себе. Городок, как и прежде, стоит, купцы торгуют, бравые полицмейстеры наблюдают за гражданами, инквизиция бдит за навью. Ни денег, ни происшествий наш городок не производит, да и слава Богу. Жаль только, что он не производит ещё и ничего самобытного и оригинального, ничего, что способно воодушевить или хотя бы развлечь. С твоим отъездом я понял, как важен человек близкий тебе по духу, человек с которым можно обсудить всё на свете, и какой пустыней становится мир без дружеской поддержки. Одна Катерина Петровна служит мне утешением. На Введенской имел пренеприятный разговор. Явился я туда запросто, так, как привык приезжать во времена Ивана Савельевича. Хозяйки встретили меня ласково. Арина и Полина были милы и грустны и больше молчали, что конечно и неудивительно. Почти сразу же появился Петруша, и я был неприятно поражён, видя, как уверенно он ведёт себя в этом доме. Беседовать с ним я не имел ни малейшей охоты, да и затягивать визит, когда хозяйки ещё в трауре, я счел неприличным. Распрощался, получил приглашение приходить ещё, и ушёл. А на улице меня догнал этот мальчишка и посмел высказать, что мои визиты компрометируют дам. Мои! Он заявил, что получил согласие Полины Ивановны, и теперь как официальный жених! да, да, он на правах жениха опекает семью Ивана Савельевича, и он требует от меня отказаться от визитов, если мои намерения в отношении Арины Ивановны не предполагают брак. Экая наглость! Какой-то мальчишка смеет мне указывать! Признаюсь, я был с ним резок. Заснул разозлённым, а вот утро принесло мне совсем другие мысли. Может, этот Петруша прав? Нет, человеку образованному, интеллигентному его соображения кажутся дикостью, но в этом мещанском болоте мысли о дружбе между мужчиной и женщиной непонятны, и отношениям придаётся самый пошлый и вульгарный смысл. Другое: хочу ли я видеть Арину Ивановну своей женой? Я думал об этом весь день, и к своему стыду понял, что я вовсе не желаю переходить в разряд Отцов. Быть Братом, смело рисковать собой, не оглядываясь на явь уходить в доху – вот что меня сейчас привлекает. Назначение на Балканы вполне возможно, опыт общения с живой Марой у меня есть, намёки мастера вполне ясны, а брак, увы, разрушит все мои честолюбивые планы. Иное, что может быть и не стоит озвучивать, но всё же… Арина Ивановна достойнейшая особа, но я не вижу её своей супругой. То, что кажется милым в провинции, вся эта непосредственность и живость, будет нелепой в столице. Всё же моя семья занимает определённое положение, которое накладывает свои обязательства. Сможет ли эта очаровательная девочка быть достойной хозяйкой моего дома, сможет ли она не уронить себя в свете и потом, сумеет ли она правильно воспитать детей? Увы, в этом у меня нет уверенности, как говорит моя тётушка: «эта барышня не нашего круга». Три дня раздумий, и я решил, что визиты к сёстрам стоит прекратить, а мне пора двигаться дальше. Душа моя томится и ворочается, как медведь весной в своей берлоге, голова занята глупостями. Всё это от безделья. Так что я ответил согласием, постарался завершить как можно быстрее свои дела и поспешил в Городец. Надеюсь, ты заедешь ко мне весной? Совершенно точно, что до начала лета я просижу в городецком управлении. Буду рад видеть тебя! В ожидании встречи, твой Беленький» Маша отложила письмо. Как смешно, но ей стало так жалко эту незнакомую Арину. И себя тоже. Какой ужасно глупой и наивной она себя почувствовала. Всё, что касалось брака, раньше ей казалось простым: когда-нибудь она встретит хорошего человека, будет любить и уважать его, и он тоже будет любить и уважать её, они поженятся, а если возникнут какие-то трудности, то вместе они их преодолеют, ведь главное - это любовь. Нет, она знала, что есть люди, что ищут в браке выгоды, денег, но они… они не были ей интересны, пожалуй, она презирала их. Знала, что бывают родители, для которых важны сословные отличия, и они пытаются за счет детей реализовать свои амбиции. А оказалось, что женихи тоже выбирают жён, руководствуясь своими, непонятными ей правилами. Ты можешь быть красивой, умной, доброй, но если «не своего круга», то женой тебя не назовут. Маша выбралась из постели и пошла ставить чайник. К письмам вернулась вечером. Письмо на красивой бумаге. И почерк торжественный, аккуратный. Нет, и до этого Маша только завистливо вздыхала, читая чужие письма, но это письмо было написано просто каллиграфически. «Друг мой! Позволь тебя поздравить с помолвкой. Арина Ивановна чудесная девушка и будет тебе прекрасной женой. Передай и ей мои поздравления, я знаю тебя довольно и уверен, что ты можешь составить её счастье. По делам службы я буду в нашем городке в начале следующего месяца, так что у меня будет ещё возможность поздравить вас лично. Всегда твой» Подпись неразборчива. Значит, Арина стала женой Серенького. Как хорошо! А этот индюк пусть ищет себе необыкновенных барышень своего круга! Интересно, а нашёл он себе невесту или нет? Может вполне, что и нет. Вот остался старым холостяком, или женился на какой-нибудь фифе по выбору тетушки. А у Серенького и у Арины наверное, уже внуки. Маша заглянула в книжку. На дне лежал исписанный листик, а под ним запечатанное письмо. И всё. На письме было знакомым почерком написано: «С.П.Т., лично в руки», Маша повертела, но открыть не решилось. Взяла листочек. Листочек из школьной тетрадки, порыжевшие чернила, круглые, размашистые, старушечьи буквы. Видимо, был это последний листочек, брать следующий писавший не захотел, и поэтому в конце письма начал писать меж строк и на полях. И начиналось оно с середины слова: «онова как уехала с мужем, так и не появлялась. Всё же зря они младшую оставили в доме одну. Я вот сразу им сказала, что негоже девице одной жить, пусть и пару месяцев, а всё равно, оно для беды и часа хватит. Стоило им уехать, так повадился к ней Брат Андрей ходить, и каждый день заходил. Вечером, как служба пройдёт, так и к дому её, и всё с цветочками. Она его в доме не принимала, во дворе за столом, а в дом ни-ни. А потом как вечер, так соседку зовет, чайку попить. Соседка ходила, да только ей тоже свои дела делать надо, а не чаи распивать. Ну да Брат Андрей видимо понял, что ему в доме не рады, и стал на улице её подкарауливать. Как та идет из конторы, так и он тут как тут, и под ручку её. А потом вроде как поссорились они, но это не точно, это мне Ирка-булошница рассказала, а она врёт, как дышит. Вот только зря Арина это сделала, он её стал к себе вызывать. Вызывал, вызывал, да и пропала она. Я, было всполошилась, всё же родня, к Отцу-инквизитору сунулась, а он мне, что мол всё знаем, и ничего такого страшного нет, а я тогда к супруге его подкатила, а она на меня, не суйся, мол, старая. Нет тут Арины, и Брата Андрея нету, уехали они. А Брата Андрея действительно нет, уехал. И так глухо всё и неясно. То ли на Балканы уехал, то ли в Городец, а потом стали говорить, что в Покровском его видели, где Полина, старшая живет. Я и Полине писала, про Арину спрашивала, а она мне только в ответ написала, что за судьбу Арины теперь Андрей отвечает. Видимо, всё же уговорил он её. А ты передавай приветы Екатерине Петровне, и скажи, что мы за её здоровье молимся и свечки ставим. Царьградские врачи это хорошо, а искренняя молитва великую силу имеет. Целуй матушку и от всех наших ей привет передавай». Маша растерялась. Как? Что случилось? Почему? Выходит бедный Серенький потерял и невесту и друга. И всё равно не верится, что Арина вот так просто могла поменять жениха. Маша долго смотрела на запечатанное письмо. О чем писал инквизитор обманутому другу? Открыть бы. Маша вздохнула и спрятала все письма обратно.

На лестничной клетке двое. Поцелуи и шепот. - Скажи, ты же меня не забудешь? Будешь помнить? - Да, да, милый, - нежный шёпот в ответ, и тут же не такой нежный, - что значит, будешь помнить? - Ну, так я же уезжаю, направление получил… - Ах, он уезжает! Он уезжает, а я его помни! Знаешь ли, порядочные мужчины так не поступают! Да за кого ты меня… Подлец! Рыдания и быстрый стук каблучков. Оставшийся мнётся, топчется и хватается за голову: - Ну, я и осёл

Глава 9

Глава девятая. Ветер гоняет листья, мало их осталось на деревьях, почти все уже лежат на земле, пожелтевшие, пожухшие. Ветер вытаскивает листья из травы, ворошит собранные дворниками унылые кучи, бросает лиственную карусель под ноги прохожим. Резная трость чёрного дерева небрежно отпихивает налетевшие листья, сбрасывает с лакированных ботинок. - И оказался я в совершенно патовой ситуации, Александра Павловна! Завод не плох, и деньги у меня есть. Ещё вчера мне казалось, что у меня достаточно денег, чтоб привести в порядок усадьбу, начать какое-нибудь дело, да что говорить, можно просто положить эти деньги в банк и на проценты вести пусть умеренную, но вполне достойную жизнь. А теперь… заводик весь в долгах. Пока я не заплачу налоги, я не могу его даже продать, но налоги съедят все мои сбережения, а о том, чтоб запустить завод, и речи нет. Ох, боюсь, путь мне вслед за беднягой Романом, в петлю. - Не шутите так, Леонид Борисович! - Какие шутки, Александра Павловна, я серьёзен как никогда. Я, видите ли, по большому счету неуч и неудачник. Профессии, ремесла у меня нет. Были карты, что меня кормили долго, а теперь всё, моё везение кончилось. Завод заберёт все мои средства и потребует ещё. И я не представляю, как от него избавится. Попробовать проиграть этот несчастный заводик? Только чую, с моим теперешним везением нарвусь я на какой-нибудь канделябр. - А почему, простите, вы ко мне с этим пришли, Леонид Борисович? - Вы единственный мой знакомый предприниматель. Настоящий, не шулер. Это, во-первых. А во-вторых… так ваш же это заводик, Александра Павловна. Чёрная трость припечатала бойкий листок к тротуару, рядом белая трость-зонт поворошила листву. - Говорил мне мудрейший Иван Соломонович: не умножай сущностей! Не работает это в личной жизни, всегда вылезет какая-то безделица и сломает всю интригу! - К чему вы, Александра Павловна? Я вас не понимаю! Александра Павловна вскочила со скамейки и зашагала по дорожке, отошла несколько шагов и обернулась: - Ну, где же вы, Леонид? Идёмте. Я замёрзла. И вообще не умею откровенничать сидя, сидя я могу расслабиться и расплакаться. Идёмте! Леонид подхватывается со скамейки, в несколько шагов догоняет Александру Павловну, предлагает руку, и по дорожкам парка они идут нога в ногу. - Вы были откровенны со мной, ну что ж, получите в ответ мою исповедь. Мои родители любят деньги, а мой покойный муж любил деньги и молоденьких девочек. Поэтому замуж меня выдали непростительно рано; священник, что венчал нас, полагал, что мне шестнадцать, но за взятку на это глаза закрыл. А мне и пятнадцати не было… - Александра Павловна помолчала, но продолжила, - вы только меня не перебивайте, и не спрашивайте. Хорошо? Я сама вам всё расскажу. Я не для того, чтоб жаловаться, я просто хочу сказать вам, что мужа я не любила, и для этого у меня все основания были, я даже больше вам скажу - я вообще мужчин не люблю. Уважаю, дружу, но замуж не хочу. И я была счастлива, как это не ужасно звучит, когда мой муж умер. Он вел очень много дел незаконных, тёмных. Я осталась его единственной наследницей. Много его наследства я уступила, просто уступила его партнёрам, но за эту покладистость получила от них поддержку и совет. Поэтому мне удалось преумножить тот капитал, что остался, и завести несколько новых предприятий. Вот, доходные дома, например. Всё очень законно и прилично, за этим я особенно слежу. Но… раньше мой супруг, и я с ним, мы были не вхожи во многие дома. Была я вдова какого-то мутного типа, особа неподходящая, а стала купчиха, дама состоятельная и свободная. Во многих торговых домах есть неженатые сыновья и братья… Свахи бывают крайне назойливы... Последнее сватовство меня напугало, там семья такая, и жених… совсем неприятный жених. И не откажешь им, разрушишь бизнес. Поэтому я решила очень быстро выйти замуж за человека совсем не нашего круга, и такого, чтобы все поверили в мою внезапную страсть. - Но … Роман, он … - Роман – альфонс. Я это прекрасно знала, конечно, я о всех знакомцах собираю сведения. Сначала думала, он так клюнет на моё богатство, но он колебался, и я решила подсунуть ему этот заводик. Он у меня для другого дела был «припасён», конкурента разорить хотела. Кто же знал, что альфонс влюбится, проиграется и погибнет так жалко. - Мне кажется, что это крайне неразумно, выходить замуж за такого человека, как Роман. - Зато как убедительно! Все вокруг решили бы, что я дурочка! - Да вы действительно дурочка! – Леонид остановился и обхватил Александру Павловну за плечи, - неужто вы полагаете, что Роман был таким уж зайчиком! Хоть и был он мне другом, но поймите, он был опасен! - Вы просто не знаете, кого мне сватают. Вот там свекровь – это по-настоящему опасно! - Ни слова больше! – Леонид снова подставил локоть, и парочка снова чинно пошла по бульвару, - Я красив и из старого рода, если уж вам так срочно надо замуж… разумеется, я буду к вам свататься. Вас же без присмотру оставить нельзя, с вашими матримониальными интригами…

Снег выпал мокрый и рыхлый, облепил ветки, укутал землю, спрятал траву. Маша первый раз вышла после болезни на улицу и не узнала город. Пусто, тихо, светло. С яблонь облетела вся листва, только четыре яблочка, маленьких и пронзительно красных, болтались на ветвях. Густав Карлыч обрадовался - работы было много, книги шли нарасхват. Студентам нужны книги серьёзные, детишкам книги полезные, взрослым интересные. Густав Карлыч взял на реализацию несколько популярных дамских романов, и теперь в лавке всегда были покупатели, и касса звенела часто-часто. Делец в душе Густав Карлыча потирал руки, сноб и книгочей сотрясались от праведного гнева. - Боже мой, боже, вы читали это? Нет, и не вздумайте открывать эту мерзость, увижу, сразу уволю, - противоречил сам себе Густав Карлыч, - вы представляете, он и она. Он не молод и страшен как черт, она молода и красива, и наверняка глупа как пробка. Что между ними может быть общего? Ну что их может объединить? Кроме его богатства, конечно,– возмущённо шипел Карлыч. - Общие увлечения? - предположила Маша. - Любовь! – уверенно ответила Наталия. Густав Карлыч только фыркнул. Но тихо, чтоб не услышали покупательницы чудо-романа. Маша простояла за прилавком три часа, и силы её кончились. Густав Карлыч посмотрел на побледневшую Машу и разрешил уйти в подсобку, попить чаю. Только Маша поднялась из-за прилавка, как тяжёлая дверь лавки дрогнула и медленно, с трудом отворилась. В лавку важно зашел мальчишка. Дверь, закрываясь, стукнула его по спине, да так, что он сделал пару торопливых шагов, но мальчика это совсем не смутило. Он важно поправил на голове шапочку, отороченную собольим мехом, поддёрнул парчовый кафтанчик, и медленно, неторопливо запустил руки за широченный красный кушак, которым был обмотан вместо пояса. Покупательницы при виде дворцового скорохода дружно ахнули и расступились. Мальчишка торжественно вытащил плотный конверт, поднял его к глазам и звонко, громко так, что зазвенело плохо закрепленное стекло витрины, зачитал: - Приглашение на царский Отбор для благонравной девицы Марии Сергеевны Ивушкиной. Маша замерла, Наталия ахнула и с удивлением на неё уставилась, покупательницы зашушукались. Скороход без сомнений вручил конверт Маше. Маша сидела в подсобке перед кружкой чая и только головой качала: - Нет, нет… ну как я и во дворец? - Машунь, очень просто, по приглашению. Ну что за капризы, ты как ребёнок! Ты видела, как все на тебя смотрели в лавке! Да любая на твоем месте мечтала бы быть! - Вот, они так смотрели. И Отбор… это... - Маша, я не пониманию, что это? Ты что, рассчитываешь, что на тебе царевич женится? Вот прямо на балу увидит и сразу хвать и замуж? И ты отказаться не смей? Вот вручит тебе золотой цветок, и будешь ты царевной? Маша слабо улыбнулась и замотала головой, нет мол, в такие глупости не верю. - Тогда о чём думать? Приличный человек приглашает тебя на Отбор. Если он так тебе будет не мил, то на пару свиданий сходишь, а потом откажешь и всё. А вдруг окажется, что именно этот мужчина твоя судьба? И он давно за тобой ухаживал, просто предложение решил сделать так? Маша покраснела и отвела глаза. - Что случилось? – в тесную подсобку заглянул Густав Карлыч, пройти внутрь у него уже не получилось бы, не стеснив совершенно Машу и Наталию. - Да вот, наша Маша сомневается, идти или нет? – наябедничала Наталия. - Мария! – торжественно произнес Густав Карлыч, - поверьте, мужчина, который мог заплатить за билет на Отбор, очень достойный мужчина с очень серьёзными намерениями. Это такие траты, что ваши сомнения идти-не идти выглядят просто неприлично. Я вот тоже в молодые годы…, - и закончил решительным, - а вот и не жалею об этом ни разу. И моя супруга до сих пор этим хвастается. Лучше потом на свадьбе сэкономите. К тому же, на этом отборе будет представитель царской фамилии. И кстати, так как царевич-то младший, и значит точно в инквизиторах, то там наверняка будут и его друзья. Коллеги, так сказать… Маша покраснела, смутилась и закивала. И думала о том, кто бы мог прислать приглашение, и боялась думать, боялась ошибиться. И снова впадала в панику, потому что замечательное приглашение, и отказываться стыдно, но как, как быть, если у неё совсем нет платья? Выходной день Маша решила посвятить поиску наряда. Пересчитала все сбережения, отложила деньги на квартиру, на еду, на непредвиденные расходы… пересчитала ещё раз и сгребла всё вместе. Всё равно получилось очень мало. Хоть по магазинам Маша ходила редко, а у портнихи была ещё реже, но всё же она понимала, что даже самое простенькое платье нужно шить месяца за два до бала, и стоить оно будет гораздо больше, чем она могла себе позволить. Шить самой? Маша шила неплохо, но она прекрасно понимала, как будут наряжены другие гостьи, и как жалко и нелепо она будет выглядеть в самодельном платье. Страдать дома было бесполезно, и Маша побрела на улицу. - Маша! Солнце мое, как хорошо, что я тебя встретил, ты так нужна! Ну пойдем, пойдем быстрее! – не успела Маша выйти во двор, как на неё налетел Тимофей, обнял, подхватил, потащил. - Тимоша! Куда ты меня тянешь? - Так в ратушу! Брак заключать! - Что?!- бежавшая за Тимофеем Маша остановилась, да так, что каблучки пропахали в снегу борозду. - Мы с Тимофеем женимся! – к Маше подбежала сияющая Элечка, подхватила её за другую руку и потащила дальше, - пожалуйста, быстрее! Нам нужно брак заключить, а потом у нас всего пара часов, и поезд. Маша помогите, нам свидетель нужен! - Ой! Поздравляю вас! А как же гости? А Фаина Ивановна где? Пока Маша оглядывалась, Тимофей уже подогнал коляску. - Мама с Авдей Силычем уехала в Новгород на пару дней смотреть новый дом. Всё так неудачно получилось, нет, - поправилась сразу Элечка, - удачно, но жалко мамы не застану. Тимоша только сегодня предложение сделал, тянул, тянул и решился, - она взглянула лукаво на Тимофея, - И надо ехать сегодня же, ввечеру. Тогда ему сразу квартиру выделят, а если он один приедет, а я потом, то ему только комнату дадут. И попробуй тогда у них вытребуй! Площадь перед ратушей заставлена каретами, колясками, пролётками. Люди спешат, суетятся, бедные и богатые, молодые и старые, в нарядах свадебных и в трауре. - Останови тут! – Тимофей суёт извозчику деньги, выскакивает из коляски и протягивает руки девушкам. Быстрее, быстрее. Тимофей сначала держит и Элю и Машу за руки, но это неудобно, их толкают, они мешают, и Маша пристраивается за Элей, и так цепочкой они пробираются в огромный холл ратуши. Лестница вверх, по коридору направо, вниз, снова вверх. Зал со множеством людей. Невесты в белом, в алом, в розовом, нервные, заплаканные, весёлые. Смущённые и растерянные женихи. Суетящиеся друзья. Тимофей ввинтился в толпу, быстро пересек зал и оказался у стены со множеством дверей. - Справа комнаты побогаче и стряпчий помоложе, ну и книги с золотым обрезом, а слева для простых. Если направо идти, то надо будет в очереди постоять. - Никаких очередей! Мне ещё вещи собирать, - Элечка потянула Тимофея и Машу налево. Сидящий за большим столом суровый лысый дядька, посмотрел на Тимофея и Элю и без вопросов вытащил красную реестровую книгу, открыл закладку. Страница попалась чётная, счастливая. Под напечатанными витиеватым шрифтом словами «Обыск брачный» в графе «Жених» он стал вписывать каллиграфическим почерком имя Тимофея, беспрестанно сверяясь с паспортом, потом так же медленно и внимательно вписал имя Эли, потом сурово взглянул на Марию, покачал головой: свидетельница одна, маловато, но всё же и её вписал. Когда все пустые места были заполнены, лысый развернул книгу, ткнул пальцем в графы, где нужно расписаться, и только после этого обратил внимание на молодых. - Объявляю вас мужем и женой! Поздравляю вас и желаю счастливой жизни, – преувеличенно радостным голосом просипел он, и добавил уже нормально, - Справку сразу будете брать? Смену фамилии молодой оформлять у нас будете? - Справки сразу, и три. А смену фамилии в другом городе оформим. - Сорок сабельников, и без сдачи, - пока Тимофей рылся в кошельке, серый молодой человек за соседним столом вытащил три листа, проложил их копиркой и застрочил, старательно нажимая на бумагу. Маша была ошеломлена. Вот так быстро, так просто. Ей казалось, что Тимофей и Эля были едва знакомы, и вдруг такая поспешная свадьба, на грани приличий. Без торжества, без родителей и даже без платья. Платье! На улице ошалевший Тимофей предложил: - Девочки, а пойдемте в кофейне посидим? Успеем мы вещи собрать, ну хоть как-то отметить свадьбу надо, - улыбался Тимофей,- и вообще, надо свидетелей задабривать, кормить – поить. Элечка нахмурилась, но промолчала. Маша замялась. - Не обижайтесь, но мне тоже ужасно некогда, мне ещё платье искать, а где его сейчас найти, ума не приложу, - пробормотала она смущённо. - В магазине Бердянского? Там скидки сейчас. - Тимош, мне приглашение на Отбор пришло. И совершенно внезапно. А денег у меня только на Бердянского хватит. Придется, наверное, у Густав Карлыча занимать. - Платье? На Отбор? – Эля смерила Машу взглядом, - а мы роста одного. И платье у меня есть. И муж есть, значит, платье не нужно! - Ну, что ты! Это же так дорого! Но Эля уже не слушала. Извозчик помчал домой. Через полчаса, Тимофей уже вносил в комнату Маши короб с платьем. - Элечка, ну как так можно, это же дорого! – ахала Маша. - Дорого. Но не совсем. После бала платье портнихе сдашь, ну если жених не захочет его выкупить, так бывает, - Эля вздохнула, - это так романтично, когда жених платье выкупает! Да, если не выкупит, не страшно, по этому адресу отнесёшь, там тебе вернут часть денег. Вот смотри, меньше чем на вот это, не соглашайся, - Эля ткнула пальчиком в строчку, - это меньше малого. Если заупрямиться, иди… а, я сейчас тебе напишу к кому, подожди… Элечка заметалась по комнате, подскочила к столу и бойко застрочила на подсунутой бумажке адрес. - Ты тогда деньги маменьке отнесешь. - Элечка, давай я тебе хоть расписку напишу! - Маша, если уж тебе не верить, то надо вообще тогда в леса уходить, в скит. И там жить, - отмахнулась Эля, звонко чмокнула Машу в щеку и проговорила, - пусть это платье принесёт тебе счастье! Маменьку мою поцелуй за меня, скажи, что я её люблю! И убежала, только каблучки звонко застучали по лестнице.

Фаина Ивановна вернулась утром. Открыла дверь и обомлела: квартира была разгромлена, вывернуты вещи, открыты шкафы, какие-то бумажки, пакеты, сор валялись на полу. - Элечка! – слабо позвала она. Тихо. Фаина не разуваясь прошла в комнату. На круглом столе лежала записка. Фаина схватила, прочитала, охнула и осела на пол. Как же так! Как же так, даже не позвала на свадьбу, не дождалась. Уехала. А благословение? А вся эта возня с переездом в столицу, с Отбором? Фаина заплакала. Сквозь слезы рассмотрела, что на столе лежит ещё и справка из ратуши о браке, и записка от Тимофея. «Простите… долго не решался, но возможная разлука… поезд уходит в ночь, и я не посмел предложить… серьёзные намерения… обещаю, что сделаю вашу дочь счастливой, я буду много трудиться… пока нам можно будет писать по адресу больницы, а как только мы получим квартиру, так я сразу же сообщу…» Господи, а что же Эля взяла с собой? Фаина вскочила и бросилась к шкафам. Эля забрала оба чемодана, взяла вещи, ботиночки, пальто, Фаина немного успокоилась и стала ходить по дому, собирая разбросанные вещи. Ну что она плачет. Ведь за тем и ехали в Царьград, чтобы Элечка нашла себе жениха. И Жених из Тимофея Степановича хороший, гораздо лучше старого Авдея. Господи, боже мой! А что же сказать Авдею? Фаина вспомнила, как оглядывала дом в Новгороде, лавки Горыни, как прохаживалась по светлым комнатам почти хозяйкой и охнула. Что сказать? Под ноги попала байковая рубашечка Эли, Фаина схватила её и снова заплакала. Что делать? Как хорошо было представлять, как Горыня будет жить с Элечкей, а она рядышком, потихонечку, и внуков нянчить, а по вечерам слушать оперу, и, быть может, выезжать на Итиль по выходным, и… а теперь. Как теперь жить? И тут Фаина с ужасом поняла, что жить ей негде и не на что. Она бросилась к шкатулке, где хранились деньги – пусто. Эля забрала всё. На что же ей жить? Она легла на диванчик, свернулась клубком и плакала, пока не заснула. Проснулась она в совсем другом настроении. Вспомнилось, как она осталась одна, да еще с крохотной Элечкой на руках, но ведь смогла тогда она устроиться. И на домик заработала, и на воспитание Элечки. Месяц она еще в Царьграде проживет, за квартиру плачено, платье на Отбор продаст, а там видно будет. А может, и не надо ей из столицы уезжать, тут можно устроиться. И Фаина твердо решила, что она продаст платье, кажется, Эля писала, что отдала его Маше, потом свяжется с Александрой Павловной и попросит у неё работы. Только надо предупредить Авдея. Перед Авдеем было безумно стыдно, и решила Фаина не откладывать разговор, вот прямо сейчас и пойти. Встала, умылась, расчесалась. Посмотрела на себя в зеркало, переоделась, ещё раз умылась, прибрала волосы, нашла полупустой флакончик Элечкиных духов, капнула на запястья. Снова на себя в зеркало посмотрела – и понравилась себе. Вот так и пойдет, не клушей-ватрушей, а воспитанной дамой. Только бы Авдей не уехал, а то ещё раз объясняться у неё духу не хватит. У квартиры Горыни Фаина оробела. Руку к молоточку протянула и опустила. Как сказать купцу, что его невеста за другого замуж вышла? Может, и не говорить ничего, сам узнает, и сам всё поймет? Фаина уже шагнула в сторону, но тут дверь открылась, и вышел ей навстречу Авдей Силыч. - Фаина Ивановна, душенька, что случилось? Вы расстроены? - Элечка замуж вышла и уехала, - выпалила на одном дыхании Фаина. И расплакалась.

В гостиной на диване сидела Фаина Ивановна и плакала, пряча лицо в белый платочек. Прохор с недовольным видом расставлял на столе чашки, ложки, пирожные, сердечные капли и коньяк. Авдей Силыч сидел на корточках у дивана и заглядывал в лицо плачущей Фаине. - Ну что вы, что вы, не плачьте, - беспомощно повторял он. От этих слов Фаина Ивановна только горше рыдала. - И на свадьбу не пригласила, - всхлипывала Фаина, - обидно-то как, будто я и не родная ей. - А мы её тоже на свадьбу не пригласим, - выпалил вдруг Авдей. Фаина вздрогнула и удивлённо посмотрела на Авдей Силыча. Тот крякнул, неловко вывернулся и оказался на одном колене перед диваном. - Глубокоуважаемая Фаина Ивановна, сделайте честь, согласитесь стать моей женой, - уверенно начал Авдей, но последние слова пробормотал совсем смущённо и зашарил неловко в кармане брюк, - ой, в сюртуке. Как же славно получилось, что Авдей Силыч отвлёкся на поиски колечка, и Фаина за это время смогла полностью овладеть собой. А ведь и правда, чем она не невеста? И Авдей мужчина очень приятный! Фаина Ивановна протянула обе руки и, улыбаясь сквозь слезы, помогла Авдей Силычу подняться с колен. - А как же ваши дети? Не будут ли они против? – всхлипнула Фаина. - Что вы! Вы им очень понравились, они мне и кольцо выбирать помогали. Прохор! Да где же ты? Прохор уже стоял рядом, торжественно держа на вытянутых руках пиджак. Авдей нашарил в кармане коробочку, попытался было снова опуститься на колени, но Фаина не позволила… Свадьбу решили отмечать в Новгороде, там же и жить, а в Царьград приезжать только зимой, когда в опере начинается сезон.

Выходной. Странное чувство – времени много. Домашние дела сделаны, платье, чудесное платье готово, и Маша не могла найти себе места. Завтра вечером бал. По этому случаю у неё еще один выходной. Густав Карлыч дал ей день на «почистить перышки». Волнение не давало сидеть на месте, и Маша решила прогуляться. Двор был бел и пуст, снег покрывал землю тонкой шалью, белой, пуховой. Скоро, скоро стает этот первый снег. Каждый год на Орденский день снег таял, и земля оставалась голой, черной, пустой. Как твердилось в читанных ещё в школе наставлениях: «дабы как снег и трава не прятали Истину от солнца, так и надежды и сожаления не прятали душу от взыскующего взора». А может, и наоборот. Маша к стыду своему наставления помнила не очень твёрдо, но зато точно знала, что через пару дней завораживающая белизна сменится чёрной грязью. Бело-чёрные знамёна инквизиции будут повсюду, будет пахнуть мёдом и полынью, будут звучать пронзительные напевы псалмов. Вот тогда и закончится Осень. Маша почти ушла со двора, когда послышался тихий всхлип. На скамейке под яблонями сидела Ванда и плакала. Снег большими хлопьями падал вниз, ложился ей на плечи. Маша растерялась: она представить не могла, что Ванда вообще может плакать, а уж тем более на улице. - Что с вами? Ванда только взвыла в платок. Маша нерешительно потопталась рядом, осторожно дотронулась до плеча. - Семь лет! Семь лет на этого козла старого убила! А он мне – вон пошла! Как собаке! - Ванда всхлипывала, - я ж для него, достало смотреть, как он каждый год эту книгу вытаскивает! Да ладно бы читал, а то нет, вытащит письма, соберет, вытащит, соберет, а потом ходит, как чумной. В прошлом году язва открылась. Сжечь бы их, испугалась приметы глупой! Я их в книжный подкинула, а он сегодня их искать! Ну, поорал, так нет: я тебя ославлю, я в сыскной тебя сдам! Я ж для него!- и она заревела совсем жалобно, а потом требовательно посмотрела на Машу, - вы же в лавке работаете, да? Вы мне найдите их, хорошо? Может, их ещё не продали? Знаю я Густава, он пока разберёт. Поищите! Серая такая книжечка! Небольшая! Маша пошла домой, вытащила книгу, спустилась вниз. Звонок звенел долго, очень долго, послышались шаркающие шаги, дверь открыл сам профессор. Казалось, со дня похорон Романа он ещё больше постарел. - Здравствуйте, Маша, проходите, - профессор был удивлён. - Добрый день, Степан Пантелеймонович. Мне кажется, что это ваше, - Маша протянула книгу профессору. - Моё, - его руки немного дрожали, когда он взял томик. Не хотел, но не выдержал, раскрыл книжку, посмотрел на письма. - Простите меня, я искала, чьи это письма, поэтому я все их прочитала. Только запечатанное не трогала. - А … это…, - профессор печально усмехнулся, - это такая история моей молодости. Почти забытая. Наивный юнец, коварный друг и неверная возлюбленная… Где вы их нашли? - В книжной лавке. Я пойду, - Маша уже взялась за дверную ручку, но всё же сказала, - а я не верю, что Арина не верна. - Андрей прислал мне письмо, приглашение на их свадьбу. Я его сразу сжег. - А я всё равно не верю. Может, он в последнем письме написал, что пошутил? Или Арина другая, мало ли девушек с эти именем? Маша ушла, профессор долго стоял в коридоре, смотрел на дверь, потом прошёл в гостиную, вытряхнул из книги все письма на диван, схватил последнее и распечатал его. «Прости меня Стёпа, сам я себя простить не смогу. Что я натворил! Как бы мне хотелось сказать «невольно», но нет, сам во всём виноват. Я во всём сам виноват. Одна надежда, что успеешь ты прочитать, приехать и исправить. Я был повторно отправлен в Брекетово с проверкой. Последняя проверка своих же собственных дел после небольшого перерыва - обычная практика. Кто лучше бывшего сотрудника знает все тонкости и все слабые места, кто сможет дать самую объективную оценку, заодно и самого проверяющего испытают: готов ли он покрывать друзей или способен ради карьеры загубить благополучие бывших сослуживцев. Хотел или не хотел я навещать дом Ивана Савельевича, тут уж было не в моей власти: должен был. Милые сестрички отмечены в списках Святой Инквизиции как внучки ведьмы, страшной ведьмы. Кроме возможных способностей, что вполне вероятно дремлют в них, есть еще одно, и тут раскрываю я тебе служебную тайну – когда арестовывали ведьму, она не сопротивлялась. Она проявила смирение, и за то ей сделали большое послабление: два Дара разрешили ей передать своим внучкам. Условие было только, чтоб Дары эти ранее не служили ко злу, и пришлось ей долго вспоминать. Эти Дары, увы, у них. Я пришёл в знакомый дом, где наш знакомец Петенька стал хозяином, но пришел не гостем, пришел белоплащником. С Петеньки началось моё падение, с него. Так мне нравилось смотреть, как кривится его лицо, как он принуждён быть любезным и вежливым. Я видел, как бледнеет Полина, как склоняет она передо мной и перед мужем голову. Угодливо склоняет, она боялась меня и боялась, что муж отвернётся от неё из-за моих визитов. И это мне нравилось. А Арина, Арина сияла счастьем и меня не замечала. Она осталась прежней. Изменился весь город, братья по Ордену смотрели на меня с опаской, бывшие знакомцы здоровались теперь наперебой, всячески демонстрировали свою любезность и спешили от меня прочь, а она всего этого не замечала. Я по-прежнему был для нее милый Андрюша, с которым можно поговорить о любимом Стёпочке. Если бы ты был в городе! Если бы ты был… но ты уехал, и я погиб. Сначала я счел её поведение наглостью. Как она смеет улыбаться мне и шутить, когда трепещут все! Потом решил, что она глупа. Потом, потом родилось уважение, и даже восхищение. На них косился весь город, шептались, что девицы ведьмы, Петенька бесился, Полина несколько раз устраивала истерику при моём появлении, а Арина была всё так же весела и любезна, так же доверчиво склоняла голову под анхом. Я мучал их и мучился сам. Я намекал на возможность высылки и даже пугал монастырским надзором. Её поведение не менялось. Она хмурилась на мгновение и снова улыбалась, оставаясь любезной хозяйкой. Я понял, что ни одна из моих столичных знакомых не смогла бы держаться в подобных обстоятельствах так ровно и так мужественно. Я понял, как сглупил, отказавшись от брака с ней. Что, что на меня нашло, когда я с таким презрением отвергал мысль о женитьбе? Балканы, карьера – всё это такая ерунда. И я открылся… Она отказала. Она была вежлива, но холодна, она сказала, что она твоя жена. Я не поверил. Больше она не оставалась со мной наедине ни на минуту. Я пошёл в ратушу, и не нашел записи о браке, и решил, что Арина просто обманывает меня. Я стал преследовать её. Я подкарауливал её на улице, я ждал её у дома. Я забыл о службе, я забыл о тебе. Арина снилась мне ночью, все мои мысли были только о ней… Тем вечером, что привело её на маленькую улицу на окраине городка? Я ехал в Пустошку, когда увидел её. Остановился, заговорил, пообещал довести до дома. Я не помню, не помню этот вечер… только запах черемухи остался со мной. Она вырывалась, билась в моих руках, наверное, я задел её лицо запонкой… или это ветка. Вид её крови меня отрезвил. Я остановился, разжал руки. Испуганная, одежда разорвана, и огромные глаза, на полнеба были её глаза. Она не бежала, не плакала, схватилась за горло. На шее у неё висела цепочка, тоненькая, латунная, я и не замечал её никогда, а на цепочке палочка – сухая веточка. Тонкие пальцы на ветке, я почувствовал беду, но не успел. Она сломала её, и вместо женщины стала арысь-поле. Ушла. В Пустошке я увидел реестровую книгу и запись о вашем браке. А ещё… мне показалось, а может и нет, но зверь в боках очень кругл. Если арысь–поле родит, то она снимет шкуру, чтоб ребёнка кормить. И тогда любящий и верный сможет сжечь её шкуру, развеет колдовство. Ты сможешь? Я верю, сможешь. Надо просто держать шкуру руками в огне и не отпускать. Это больно, но если не отпускать, то останешься цел. Если испугаешься, разожмешь руки, то сгоришь заживо, а шкура вернётся на человека. Поспеши! Спаси её». Сердце схватило. Профессор разжал руку, письмо упало на пол. В себя он пришел только в воротах… куда побежал он в домашних тапочках, без пальто? Поздно, всё поздно. Он медленно побрел домой. - Ну, я ж говорю, уехал. Вот вчера и уехал с молодой женой. - Ох, ну как же быть! Как же он так, внезапно! И не сообщил ничего. - Да не правда ваша, Рустамчик ещё третьего дня на почту вам письмо носил. Не дошло, наверное? - Не дошло. Выехала я уже. Как же быть… Степан Пантелеймонович замер. Удивительно знакомый голос. Не бывает таких совпадений! Вот совсем не бывает! Но рядом пухленькая дама в немного провинциальном драповом пальтишке сверкнула знакомыми глазами, и ахнул Степан. - Полина!

На плите кипел чайник, свистел, захлебываясь паром. Профессор сидел за кухонным столом, сжав руками голову, рядом сидела его гостья и сосредоточенно разглаживала платочек на коленях. Чайник как-то особенно отчаянно всхлипнул и плюнул на огонь кипятком. Полина не выдержала, поднялась, чайник отставила и снова уселась за стол. - Маменька болела, - глухо пробормотал профессор. - Она Арину не любила, - Полина теперь сложила платочек пополам и загладила складочку, - вообще нашу семью не любила. - Не любила, - согласился Степан, - но действительно заболела. В столице врачи лучше… а потом письмо от Андрея, он приглашал меня на свадьбу с моей женой. Я оставить маму не мог. Пометался, Арине писал, тебе писал… - Не получила. Не получали мы писем… И Арина тебе писала - И я не получил. Писал мне Андрей, его письмо я только после смерти матери нашел. А открыть не смог, только сегодня прочитал, - Степан поёжился,- трусил столько лет. Я же, как мама умерла, приехал в Брекетово. Но никого и ничего не нашел. В доме другие люди живут, на месте бани пепелище, про Андрея молчат, про Арину молчат. Я вас кинулся искать – вы как сквозь землю провалились. Искал, пока Инквизиторы не погнали из города… Полина молчала. Потом встала, собрала на стол, чаю в чашки налила, и снова уселась, разложила платок на коленях и стала наглаживать уголочки. - Арина стала приходить, вечером, в сумерках - Петеньку боялась, пряталась. Вообще людей боялась. А ко мне пошла, в баньке я её устроила. Она шкуру скинула и родила, и снова зверем стала, Тимошку оставила. Я уж тут от Петеньки скрывать не могла. Он… помог он. Не рад был, но не упрекнул ни разу. Арина приходила ночью, кормила и уходила, а я днём с Тимошей. Андрей выследил, дождался, когда Петя уедет в объезд, и пришёл. Как проскочил, не знаю, я с Тимошей когда к бане подошла, он там уже был и шкуру держал… - голос Полины задрожал, - огонь горит, Аринка на него бросается, а подойти не может, бьётся как об стенку, а Андрей шкуру в огне держит … Она кричит «В глаза смотри!» Он, пока смотрел, держал шкуру, а потом глаза отвёл, шкуру выпустил… И вспыхнул. Будто не человек, а чурбан березовый. Я из бани бегом, Тимошку к себе прижимаю, пламя выше крыши, смотрю арысь-поле выскочила… дотла банька сгорела, ничего не осталось. - Дальше. - Что дальше… Петенька вернулся, инквизиторы приехали. Ох, и муторно всё было. Я, Стёпушка, уж всего и не упомню. Уехали мы, быстро уехали, помог нам Орден. И Петеньке перевод устроили в хорошее место, и с повышением, а про то, что было, попросили не говорить лишнего. Мы и молчали. Петенька усыновить Тимошу хотел, да я в тягости тогда была. Не может меж детьми разница в четыре месяца быть… Всё равно Петя не хотел тебе говорить о сыне. Я тебя поискала, да не нашла. Не буду врать, что хорошо искала и долго, нет, не нашла и рада была. Тимошу Петя как своего сына любит, у нас-то все девки. И снова тихо. Стоит нетронутый чай на столе, тихо разглаживает платок на коленях немолодая женщина. - Тимоша вырос, я про тебя не скрывала, он сказал, что найдёт тебя. На ноги встанет, добьётся, и тогда найдёт. Не хотел, чтоб ты подумал, что ему от тебя что-то надо. Гордый. Глупый. Я и не знала, что вы так вот рядом жили и не познакомились… Пойду я, Стёпушка, пора мне. На поезд спешу. Грузно поднялась и пошла к выходу. На пороге кухни задержалась. - Я, Стёпа, что приезжала... Арина прибегала. Срок её подошел, может она скинуть шкуру. - Что?! - Да, Степа. Тридцать лет и три года как один день. Теперь и сжечь её шкуру можно. Если кто любит больше жизни и верен, то колдовство можно разрушить… а кто ж любит пуще сына. Я так думала. А сейчас нет, вырос Тимоша, молодая жена у него. Глупость это моя была, сейчас понимаю, что глупо было на Тимошу рассчитывать. Он же Арину и не знал… Хотела за его плечами отсидеться, а придется видно самой. - Постой! Постой, говорю тебе! Ты её видела?– Степан схватил за плечи Полину, хоть та и не рвалась никуда. - Видела, - Полина повела плечами и вздохнула, - вернулась я в Брекетово. Петенька против, но не послушала я его. Одна вернулась, у соседки старой нашей поселилась. И неделю назад увидела её. Вертится за околицей. Страшно ей к людям подойти, а тянет. Потом меня увидела, и подбежала поближе. На полнолуние скинет шкуру, и тогда её можно в костер кинуть. Пойду, поезд скоро. - Не спеши, - профессор усадил гостью опять за стол, - на вечерний успеем, а нет, так наймём коляску. Не спеши. Вместе поедем. Я ей муж, мне и жечь шкуру. Может, и был я и труслив и глуп, верил не тем, защитить её не смог, но я все эти годы был ей и верен и …, - Степан потер лоб, - Сейчас к нотариусу, как дело повернётся, не знаю, а чтоб и сомнений не было, что всё, что нажито мной, ей досталось. Я уж думал всё Университету оставить, а тут семья у меня сыскалась. Сын хороший, да сын сам справится, а ей нужна будет поддержка. Поедем … Паспорт, документы и чемодан собрать. Ты садись пока чай попить, я соберусь. - Стёпа, Аринка…, - Полина замялась, - Арина, она молодой будет. Такой, какой шкуру одела. И глупой, наверное. Она же как дитё, столько лет без людей. Профессор обернулся на пороге кухни. - Господи, спасибо тебе! Хорошо, что у неё будет ещё жизнь впереди человеческая, счастливая. То, что мы, два дурака, сломали, к ней вернется. Я ей на первое время помогу, а потом… если встретит кого-нибудь подходящего, то я ей развод дам. А может и не придётся, само устроится, - пробормотал старик последние слова тихо-тихо, - Всё у неё будет хорошо, Полина, не сомневайся.

Опустел дом, разъехались почти все жильцы... И только Рустам с Любой увидели, как в распахнутые ворота въехала золочёная коляска, запряжённая парой редких белогривых вороных. Соскочил с подножки наряженный в красный кафтан лакей, раскатал по первому снегу алое сукно. Мальчик скороход, с лаковым сундучком в руках выскочил из кареты и побежал по дорожке в дом. Переступают с ноги на ногу нетерпеливо кони, звякает золочёная сбруя. Открылась торжественно дверь, и на крыльцо вышла Маша. Глаз от неё не оторвать, так хороша она была. И платье узорчатое, и ботиночки нарядные и ожерелье сверкает. Ярко сверкает, да не ярче глаз Маши. Лакей тут как тут, набросил на плечи шубу песцовую, белую, подхватил под руки и усадил в карету. И помчалась карета по городу, большим кругом, по всем набережным, по бульварам, мчалась, а рядом такие же золоченые кареты, и в каждой тоже сидит девица, испуганная, нарядная, взволнованная. Кареты подъезжают к Кремлю, к Расписному Терему, не торопясь, но и не мешкая, высаживают гостий и отъезжают в сторонку. Паж выскакивает первым, опускает приступку и за руку выводит Машу. Он идет неторопливо, держит руку Маши высоко и только за кончики пальцев. Так идти не очень удобно, и немного смешно, но паж так уверен, так важен, что Маша терпит. Когда и как с неё сняли шубку, Маша не заметила, … лестницы, переходы… наверняка они были, но Маша не запомнила дороги, настолько волновалась. Паж остановился у огромных резных дверей, и так ловко рассчитал время, что Маша только и увидела, как мелькнул в проёме край синего платья ещё одной гостьи. Паж остановился на мгновение на пороге. - Прекрасная гостья бала, благонравная девица Мария Сергеевна Ивушкина! – выкрикнул зычный бас, и паж потянул Машу за руку в зал. Праздник обрушился на Машу лавиной. Блеск, свет, запах свечей и свежесть хризантем. Нежная музыка, та, что ещё не танец, но уже кружит мелодией голову. Нарядная толпа, множество девиц в старорусских нарядах: шёлковых и парчовых, расшитых жемчугом или яхонтами, с собольими оторочками и тяжёлыми воротниками-ожерельями. Проплыла невысокая, слегка раскосая девица в ярких многослойных шелках, мелькнул на другом конце зала огромный кружевной чепец - в последние годы позволил царь-батюшка иноземок на Отбор приглашать, и разрешил им в своё наряжаться. А для кавалеров послаблений не вышло. Все как один в мундирах Воздвиженского стрелецкого полка, все рядовые, у всех маски на лице, чтоб не узнала барышня, кто с ней танцует, кто её на праздник пригласил. Хотя, тайна, если и была, то только для кавалеров - как узнать в нарядной красавице, насурьмлённой и нарумяненной свою избранницу. Каждый Отбор непременно случался скандал, большой или маленький, да всё по одному поводу – не той девице кавалер вручил серебряный цветок по окончании праздника. Одна радость, цветок серебряный, значит, пара свиданий и можно разойтись к обоюдному удовольствию. Поэтому волнуются барышни, вглядываются внимательно в кавалеров, а вдруг не тот, вдруг ошибка. Только Маша не волнуется – она просто не знает, кто её пригласил. Кто подойдет? Кто её поклонник? Маша оглядывается, и вдруг натыкается взглядом на Антона. Тот наряден, во фраке. Маша улыбается знакомцу, и Антон радостно улыбается ей, спешит на встречу … невысокий мужчина с лицом, похожим на хорька, торопливо проскакивает мимо Антона, спешит в соседний зал, и погрустневший Антон как приклеенный следует за ним. Только и успел кивнуть Маше. Ох, он же не в маске, не в кафтане – не кавалер. Видимо, проник по своим журналистским делам на бал. Распорядитель вышел в центр зала, стукнул резным посохом об пол и прогудел низким басом: -Танец! Выдохнули трубы, взвились скрипки, гости отошли поближе к стене. На середину бального зала одна за другой выплывали пары. - Позвольте вас пригласить, - знакомые синие глаза смотрели из прорезей маски. Маша верила и не верила. Неужто, Он! Он, конечно, да кому кроме него и быть, но повернул голову кавалер, и чудится Маше, что нет, не Иван это, незнакомец ведет её в танце. - Интересно, а раньше тоже на Отборе танцы были? – не то, чтоб Маше было это так интересно, но надо было же начать разговор. - В первом нет. Царь Василий никаких праздников не устраивал, он просто велел привезти подходящих боярышень во дворец. Осмотрел, выбрал, а остальных в монастырь. - Всех? За что? - Всех. Как негодных. Только получилось, что через пару лет, когда пришла пора жениться его сыну от первого брака, отбора не вышло. Все как одна девицы подходящие занедужили. Или замуж вышли. Тогда царица придумала: на год Отбор перенесла, и объявила, что первым царевич жену выберет, а уж потом и царские родичи и ближники из оставшихся девиц супругу себе возьмут. Тогда и танцы появились. А уж лет сто назад царица Екатерина решила, что можно из этого и казне выгоду поиметь, и стали на Отбор билеты продавать. Не всем конечно, и не для всех девиц, но праздник перестал стоить как маленькая война. А голос знакомый, совсем знакомый голос. И походка. И глаза. И Маша снова идет танцевать, а потом в другой зал, где фокусники развлекают публику. Высокая девица в алом платье подходит к одному из фокусников, что-то шепчет на ухо, он кивает и уступает место за столиком. Вот уже в руках красавицы расцветают взявшиеся из неоткуда цветы, мелькают яркие платки и веером раскрываются карты. Иван ведёт дальше, к накрытым столам, где непривычно и странно: люди едят и пьют, приходят и уходят, не обращая на соседей особого внимания, неподалеку стоят столы и несколько открытых очагов, где что-то режут и варят гостьи. - Зачем? – растерялась Маша, - это нужно всем делать? - Просто им хочется похвастаться уменьями. Тем, кто участвует в конкурсах, положен приз. - Лучшим? - Здесь все лучшие, – смеется Иван, - каждая для кого-то самая лучшая. Он ведёт Машу дальше, в маленький зал, стены которого обшиты тёплым дубом. Там кто-то поет, очень хорошо и звонко. Певица замолкает, зрители аплодируют, новая певица с тяжёлым, низким голосом начинает петь романс. Следующий зал, полностью завешанный картинами, толпа у маленького фортепьяно, волшебная мелодия, которую подхватывает невидимый оркестр. Оранжерея, влажный запах земли и зелени, журчание фонтана, и снова бальный зал, и снова танец. Бокал шампанского кружит голову… А, возможно, кружит вальс... А, может быть, всё проще? И это кружит счастье… Смолк танец, погасли люстры зала, за окнами громыхнул фейерверк. Алые, зеленые, синие цветы расцветали в небе, осыпались мерцающими снежинками, струились к земле серебряными водопадами. Парочки, держась за руки, собрались у окон, замерли, очарованные блеском огня в тёмном небе. Вот огни погасли, всё затихло, несколько мгновений тишины, и кажется, что фейерверк закончился. Но вдруг вновь в небо с рёвом устремляется фонтан огня. Фейрверк всё длится и длится, и когда, наконец, он заканчивается, поверить тишине очень трудно. Но снова зал заливается светом, снова звучит музыка, и все гости втягиваются в танец. Мелодия обрывается внезапно. Несколько минут тишины, и громко- громко начинают бить куранты. Так громко, чтоб услышали все присутствующие на балу, чтоб все замешкавшиеся, увлекшиеся успели подойти в главный зал. Куранты замолчали, распорядитель стукнул огромным посохом об пол и возвестил: - Отбор закончен! И тут все кавалеры опустились перед своими дамами на одно колено. У кого-то это получилось изящно и бесшумно, кто-то сделал это неловко и громко, но вышло это так слаженно и дружно, что показалось, что это одна из фигур отзвучавшего танца. Кавалеры так же дружно запустили руки за пазуху, к сердцу и вытащили по цветку. Серебряному, тонкокованному, изящному цветку. И вот так, стоя на одном колене протянули его своим избранницам. Взволнованные барышни принимают цветок, и мужчины встают. Миг, и на пол летят маски. - Ванечка! – обрадовано прошептала Маша. И только тут поняла, что цветок у неё в руках золотой. Золотая лилия царевича.

Темно в Царьграде. Осень и мрак. Сидят жители по домам, не бродят по ночным улицам. Двое стоят обнявшись в маленьком дворе доходного дома. - Почему? - Так принято царевичам свататься. Давно уже, от царя Василия пошло. Если не люб тебе, скажи … Я …я смогу, и тебе обиды не будет… - Люб. Тихо стоят двое, никак им не расстаться сейчас. - Я хочу показать тебе одну тайну. Смотри… Что смотреть? Темно, не горят фонари, не горят окна, даже звёзды закрыло тучами. И тихо-тихо. Слышно, как поскрипывают старые яблони, да перескакивают с ветки на ветку большие вороны. Слышно, а потом вроде и видно. И становится понятно, что не так просто прыгают вороны, нет, они пытаются яблоки склевать. И чем больше они клюют, тем ярче вокруг становится. Или это не вороны? Разве бывают у ворон такие длинные хвосты, такие изящные шеи? Разве могут так ослепительно сиять, словно пламя, их перья? - Жар-птицы! – охает Маша. Птицы взлетают с веток, машут огромными крыльями и летят прочь. Летит перо с крыла волшебной птицы, падает между двумя, прорастает любовью, становится судьбой. Летят птицы, спешат, разбрасывают перья. Упало перо на дворницкую, прошло сквозь крышу, попало на супружескую постель, подарило надежду. Будет летом в дворницкой шумно и весело, будет Любаша хлопотать около младенчика, а Рустам вечерами будет мастерить для сына игрушки. Кружат птицы над городом, роняют перья. Вот упало перо в богатый дом, в нарядную гостиную. Некрасивая женщина и очень красивый мужчина сидят за столом и играют в дурака. Почему бы двум умным людям не перекинуться в картишки. Почему бы из взаимного интереса и уважения не прорасти любви. Кружат птицы, кружа, поворачивают на север, к купеческому новому дому. Там в тонких чашках крепкий чай, там звучит граммофон, там подарит перо тихую радость и заботу немолодым людям. Разворачивают птицы на юг, к теплому морю, к не облетевшим ещё садам. Пусть в маленьком домике кипят страсти и желания, пусть шумят ссоры и раздается смех, пусть там всегда светит любовь. Летят жар-птицы, спешат на восток. Туда, где у речки Вертяйки, под Мишкиной горой, в чёрной степи горит костер. Сидят у костра двое: старик и арысь-поле. Не нужно им уже перо, не прибавить им больше любви, несут жар-птицы для них другой подарок – яблочко. Не простое яблочко, наливное. Осеннее, красное, молодильное. Съест его больной – выздоровеет, съест старик – помолодеет. Будет жить-поживать и добро наживать. Исправлять старые ошибки, новые делать, как и положено молодым да глупым. Вот и сказочке конец, а кто слушал молодец.