Осенние листья

Глава 1

"Пусть годы проходят – живёт на земле любовь.

И там, где расстались, мы встретились нынче вновь..."

Татьяна

Сквозь приоткрытое окно весенние солнечные лучи вольготно заливают нашу уютную комнатку. Свежий ветерок слегка колышет лёгкий оконный тюль. С улицы доносится радостное пение птиц и негромкий шум проезжающих машин.

- Танюш, пойдём, поможешь пельменей налепить, - заглядывает в комнату свекровь.

- Сейчас, мам Галь. Генкины рубашки только доглажу, - отзываюсь я, проводя рукой по ещё горячей гладкой ткани воротничка.

Я обожаю гладить рубашки мужа. Делать острые стрелки на рукавах. Отглаживать как следует манжеты. А потом вешать стройным рядом в шкаф, каждую рубашку на отдельную вешалку.

Большой дубовый шкаф в нашей с Генкой комнате поделён ровно пополам. В одной половине висят Генкины рубашки и костюмы, а в другой мои платья. Мне нравится, как запахи нашей одежды смешиваются друг с другом. Точно так же, как и запахи наших тел смешиваются друг с другом каждую ночь.

Мы с Генкой всегда спим в обнимку, прижавшись друг к другу тесно-тесно. И это несмотря на то, что у нас уже двое детей! Да, я родила двух мальчишек. Даже не верится, что старшему уже почти тринадцать.

Я родила нашего Сашку сразу после окончания института, в двадцать три года. Страшно подумать, что мне самой уже скоро тридцать шесть. Кошмар какой. Хорошо, что выгляжу я лет так примерно на двадцать пять, даже поменьше. Ну, я надеюсь. Но фигура у меня точно осталась такой же, какой и была в день нашей свадьбы.

Как же давно это было. И как хорошо, что наша свадьба была. Что я не передумала, и что тот парень… Тот самый парень, про которого я давно забыла… Что он, узнав, что я выхожу замуж, не стал… Ах, да что сейчас вспоминать… Я даже лицо его забыла. Наверное, если встречу, и не узнаю…

Да и потом, он же был иногородний. Где бы мы жили… Пришлось бы с моими родителями. А с ними ещё мой брат со своей семьёй… Что же это было бы, общежитие? А так, Генкины родители выделили нам целых две комнаты в своей квартире. Очень удобно.

Да и потом, если бы я расстроила свадьбу, как бы я в глаза тёть Гале смотрела? Да и самому Генке? Ох, представляю, как гудел бы весь наш дом. Ой. Нет, это был бы полный кошмар, сталкиваться с Генкой и его родителями. Не могу даже представить, как бы это всё было. Как бы я сказала Генке, что свадьбы не будет… Как бы он посмотрел на меня… А потом, наверное, дрался бы каждый день с тем парнем… Не знаю…

Когда-то наши с Генкой родители одновременно получили квартиры в том самом доме, где мы сейчас живём. Тогда, в советские времена, людям давали квартиры просто так, от предприятий, на которых те работали.

Так что можно сказать, мы знакомы с Генкой всю нашу жизнь. Хотя, конечно, до моих тринадцати, а до Генкиных семнадцати мы внимания друг на друга не обращали. У каждого из нас была своя жизнь. Я училась на отлично, ходила в музыкальную школу и на гимнастику, и мальчики мне были как-то так, без надобности.

Всё изменилось на рубеже моих тринадцати лет.Вообще я всегда осознавала, что я симпатичная, даже красивая. Но класса с шестого я стала пользоваться повышенным вниманием мальчишек.

Мальчишки писали мне записки с признаниями в любви, даже сочиняли стихи. Носили мой школьный портфельчик. А на наших немногочисленных школьных вечерах я никогда не подпирала стенку во время медленных танцев. Всегда меня приглашали сразу несколько мальчишек! А я выбирала, с кем бы пойти потанцевать. Однажды…

Глава 2

Татьяна

Однажды на одном из таких вечеров ко мне подошёл Генка из соседнего подъезда. Отодвинул в сторону других мальчишек и галантно протянул руку, приглашая… Я так удивилась тогда… Ведь Генка был старше на целых четыре года и уже оканчивал школу. До сих пор помню наш первый танец. Как осторожно Генка прижал меня к себе… И потом проводил до моего подъезда, а после до самой двери в мою квартиру…

С этого и начались наши встречи. Нам и на свидания ходить друг к другу не надо было, мы ведь жили в одном доме. И в один прекрасный день Генка стал моим первым мужчиной. Первым и по сей день единственным. Я так сроднилась с ним. И до сих пор каждый день жду ночи.

Жаль только, что последние несколько лет Генка работает на другом конце города. Уезжает ни свет ни заря и приезжает поздно, уставший, как он выражается, как собака, и выжатый, как лимон… Поэтому жаркие ночи у нас теперь случаются всего лишь раза два-три в неделю, а не каждую ночь, как раньше.

Генка шутит, что чудо, что он вообще ещё что-то может, с такой-то работой. Нелимитированный рабочий день, как это у них называется. Ну да, частенько мужу приходится выходить на работу даже по выходным. Ну, а что делать…

Конечно, когда мы оба работали рядом с домом, в нашем знаменитом районном НПО, было совсем другое дело. Да мы даже на обед ходили домой. И иногда, если дома никого не было… Ах…

А потом грянула перестройка… Наш НПО медленно, но уверенно начал загибаться… Зарплаты стали по две с половиной копейки… А у нас уже было двое детей…

В общем, довольно скоро пришлось увольняться. Мне удалось пристроиться почти сразу, и очень хорошо. Подружка помогла, Ленка. Она уже работала к тому времени в одной из строительных контор, которые в первые же годы перестройки начали появляться как грибы после дождика.

Вот Ленка, когда у них появилась вакансия бухгалтера, и предложила мне попытать счастья. До сих пор удивляюсь, как меня взяли без профильного образования, но взяли!

Работа бухгалтера оказалась делом нехитрым, по крайней мере для меня, обладательницы диплома хорошего технического вуза. Так что более-менее прилично зарабатывать я начала быстро.

А вот у Генки долго не ладилось. Сначала он взялся, как и все в то время, пытаться продавать партии компьютеров, как сейчас помню, белой сборки. Но эти сотни и тысячи компьютеров только витали где-то в воздухе, а Генка проводил часы и минуты, пытаясь впарить, как он говорил, эти мифические компьютеры новым компьютерным фирмам, которые тоже плодились в те времена как кролики.

Потом, после неудач с компьютерами, Генка пробовал толкать партии иномарок, потом ещё что-то. Всё это денег не давало, а время отнимало. Между тем все наши советские накопления, как и у всех в то время, обратились в пыль.

Так что деньги в семью практически приносила только я, пенсию Генкиных родителей я даже не считаю. И это, конечно, не давало покоя Генке. Поэтому, когда подвернулась неплохая работа на другом конце города, Генка даже не думал, ухватился за это место сразу.

Их фирма продавала всего понемногу, хватались за всё, что продаётся и покупается. Генку взяли менеджером. И сначала дело у него вроде пошло, стал приносить хорошую зарплату, мы все вздохнули с облегчением.

Правда, последнее время Генкину фирму совсем задавили конкуренты, работать приходится больше, а денег Генка приносит меньше. Но в целом всё равно хватает. Да и пенсию свёкру недавно повысили. Так что всё хорошо, живём не хуже, чем в советские времена. В общем, как говорит Генка, мы выплыли. В отличие, кстати, от многих, кого перестройка как выбила из колеи, так до сих пор люди оклематься не могут.

Так что всё у нас хорошо. Мне очень, очень повезло в жизни. И то, что свёкор со свекровью для меня с детства дядь Егор и тёть Галя, тоже здорово. Они для меня как вторые родители. Никаких скандалов, ничего такого в нашей семье не знают. А как Генкины родители помогают нам с детьми! Я могу работать спокойно с таким тылом. В общем, всё здорово!

Я последний раз оглядываю плоды своих трудов, любовно смахиваю невидимые пылинки с Генкиного парадного пиджака.

Ладно, пора к тёть Гале, на лепку наших фирменных пельменей. Аккуратно подвязываю волосы, потуже затягиваю любимый ситцевый халатик. Напоследок с удовольствием оглядываю себя в зеркало.

Мне нравится то, что я вижу. Очень нравится! Да я больше похожа на девочку, чем на почти что тридцатишестилетнюю мадам! Моя кожа по-прежнему нежная, почти без морщинок. Спокойные чистые серо-зелёные глаза.Русые с золотинкой волосы, без всякого намёка на седину. Аристократические черты лица. Дааа! Я очень даже хороша, кто бы что ни говорил!

Ну да, завистниц и у меня хватает. Ещё бы, с таким мужем! Генка у меня такой… Высокий, как это говорят, справный, ещё и лицо как у голливудского актёра. Конечно, любая обзавидуется.

Помню, я как-то раз подслушала, как нас с Генкой обсуждали на нашей прошлой работе, в НПО. «Какой роскошный, какой холёный мужик у этой Кольцовой! – захлёбывалась слюнями одна, так, невезучка, почти что старая дева, Тамарка там одна, - она рядом с ним как какая-то серенькая птичка просто. Так, мышка. В пупок ему дышит. Конечно, ему не такая нужна…»

Ой, мне так хотелось подойти и сказать этой Тамарке, что, мол, а это ничего, что у нас двое детей? И ещё спросить, а что, какая же ему нужна? Такой грудастый бочонок на спичках как Тамарка, что ли? Но я не стала, конечно. Сдержалась. Не хватало ещё до скандала опускаться не пойми с кем.

Так что… Ах… Сегодня суббота, Генка доделает что-то там на работе и приедет пораньше. Не уставший! И ночью… Ночь будет наша! Наша, наша, наша!!! Нет, лучше сейчас не думать, как это будет… Как Генка заполнит собой просто всю меня… Как от его сильных глубоких толчков я буду качаться на сладких тягучих качелях наслаждения снова и снова…

Ааах… Всё. Я сейчас домечтаюсь, бельё придётся менять, хм. Всё-всё-всё, руки прочь от живота и ниже и бегом на кухню! Татьяна!!!

Я выхожу в наш небольшой холл, направляясь на кухню, на призывный стук тёть Галиной скалки. Но не успеваю сделать и пары шагов, как раздаётся звонок в дверь…

Глава 3

Татьяна

Звонок звенит звонко и весело, рассыпаясь лёгкой озорной трелью под стать моему настроению.

- Ну вот, как всегда вовремя. И кого там только принесло? – слышу беззлобное тёть Галино ворчание.

- А, это, наверное, опять заказ на распашонку! – весело угадываю я.

Ну да, ещё в первом декрете я пристрастилась вязать всякие малышовские вещички. И с тех пор подружки время от времени присылают ко мне клиенток, всяких криворуких молодых мамочек. Ну, а то каких же, если они собственному ребёнку не в состоянии связать ни кофточку, ни носочки? Я с такими заказиками справляюсь за вечер. И удовольствие получаю, и деньги, неплохие, кстати, да.

За дверью, действительно, очередная клиентка. Типичная молодая мамочка, я таких сразу вижу. Есть в них что-то такое, в этих девочках, у которых вдруг появился свой крохотный человечек. Во взгляде, в выражении лиц. Какое-то особенное счастье и умиротворение, что ли…

Эта мамочка миленькая. Похожа немного на японочку. Красивые миндалевидные глаза загадочно поблескивают в полутьме нашего подъезда. Блестящие чёрные волосы свободно падают на точёные плечики.

- Вы Таня? – спрашивает японочка.

- Да, - отвечаю я.

- Можно вас на минутку? – японочка слегка отступает вглубь подъезда, приглашая выйти вслед за ней на улицу.

Я не против прогуляться, хотя немного коробит, что японочка не сочла нужным поздороваться. Ну, может, растерялась, не подумала. За это возьму с неё подороже, хм.

- Мам Галь, я сейчас приду, - накинув лёгкий плащик, я выскальзываю за дверь.

Японочку нахожу уже во дворе, около дальней скамейки под раскидистым клёном. Она стоит, опёршись о спинку скамьи, и задумчиво смотрит на меня. Наверное, решает, что заказать в первую очередь. Интересно, кто у неё? Мальчик или девочка?

- У нас с Геной сын. Ему полгода, - говорит японочка…

Глава 4

Татьяна

Сын. У них с моим Генкой сын. Ему полгода. Я смотрю на симпатичную девушку передо мной. И никак не могу сложить шесть и девять. Ну да, полгода это ведь шесть месяцев, правильно? Правильно. И девять. Девять плюс шесть… Девять плюс шесть это сколько?! И ещё до этого… И ещё до этого… Сколько же всего нужно сложить месяцев и дней?!

- Мы уже три года вместе, - отвечает на мой невысказанный вопрос похожая на японскую куколку девушка, - вы… - немного мнётся она, - разве ни о чём не догадывались?

Я молча отрицательно качаю головой. Мой язык словно прилип к нёбу. Она явно удивлена, эта молодая мамочка. Смотрит неверяще. В миндалевидных глазах мелькает боль. Боль и разочарование.

Она явно разочарована, глядя на меня. Наверное, думала, что я старая и от старости уже стала страшная, как баба Яга, что ли? И что для Генки я теперь не более, чем мать его детей?

Ну да, ей-то самой на вид не дашь больше двадцати с небольшим. Может, двадцать три - двадцать четыре где-то. Конечно, тридцать шесть лет - для неё это глубокая старость.

Она говорит ещё что-то. Слова вылетают и вылетают чёрными птицами из её красивого, чётко очерченного рта. Что-то про любовь, что-то про судьбу, ещё что-то… Я не в силах слушать звуки, порождаемые её речевым аппаратом.

«Я всё поняла, - спокойно говорю я. И удивляюсь сама, что я могу говорить, что я могу даже радоваться вновь обретённому дару речи… - Вы можете идти», - добавляю, как могу, нейтрально.

Она осекается на полуслове. Молчит пару секунд, буравя меня изучающим взглядом. Потом, кивнув, разворачивается и уходит.

Я смотрю ей вслед. Она идёт по нашему двору легко и свободно, с полным сознанием своей молодости и красоты. Красивая фигура. Красивая девушка. У них есть что-то общее с Генкой во внешности. У Генки тоже немного восточные черты лица. Мой самурай. Мой самурай, называла его я…

Моя малышка, говорил мне он. Я не достаю ему даже до плеча. Дышит в пупок, вспоминаю я презрительные слова. А она нет. Она не дышит ему в пупок. Она высокая. Наверное, ровно до плеча Генке. А, может, ещё чуть повыше.

Они оба тёмненькие, как это называется, когда волосы тёмные, шатен? Или брюнет? Я не помню. Я никак не могу сообразить, она кто? Брюнетка или шатенка? А Генка? У Генки тёмно-коричневые волосы, как шоколад. Шоколадка ты моя, говорила я ему. Шоколадка. Горькая…

Ему не такая нужна, опять всплывают в памяти обидные слова. Как уверенно, как непререкаемо это было сказано. Может быть, потому я и запомнила... И вспомнила сейчас. Про неё, про эту японочку, никто не сказал бы так. Никто.

«Вот! Вот такая ему нужна! Такая!» - вдруг слышу в своей голове мерзкий торжествующий голос, словно сообщающий о небывалом научном открытии. Ты ещё заори: «Эврика!!!» - горько думаю я…

Глава 5

Татьяна

Эврика, эврика, эврика, повторяю я про себя, тихо оседая на пол в нашей прихожей. Как я здесь очутилась? Как я вообще оказалась дома? Я ведь нормально прошла по двору? Не упала и даже не пошатнулась? Правда же?

- Таня! Ох. Таня! Да что случилось-то, Таня?! – тёть Галя.

Что она здесь делает? Ах, да. Свекровь. Тёть Галя моя свекровь.

- Да что с тобой, Таня? Что? Скажи, что? – хватается за сердце моя вторая мать.

- У Генки есть ребёнок на стороне. Мальчик. Ему полгодика, - произносят мои непослушные задеревеневшие губы.

- Ах ты ж поганец, а… - потрясённо произносит свекровь.

- Ятишь твою налево… - вторит ей вышедший на шум свёкор.

Я поднимаюсь и, пошатываясь, иду в свою комнату. Здесь все свои, и мне не нужно держать лицо. Могу даже поплакать, свернувшись клубком на застеленной пушистым покрывалом тахте. Но слёз нет. Я застыла как будто. Заледенела.

- Так, может, она приврала, баба-то эта? А ты уж сразу и поверила, - доносится голос свёкра.

- Не приврала, - тускло отвечаю я, отворачиваясь к стенке.

- Пойдём, отец. Пойдём. Чего ты впёрся со своими рассуждениями. Придёт Генка, и узнаем всё. А сейчас пойдём, дай ей покоя, - тёть Галя накрывает меня своим пуховым платком, подтыкая концы. Я маленькая и скрюченная, поэтому платок укрывает меня всю.

- Полежи, полежи так, дочка, - приговаривает тёть Галя, гладя меня по голове, - может, и прав дед-то. Может, и правда, брехня всё…

Не брехня. Не брехня, вертится и крутится в моей голове, отзываясь эхом от осторожно прикрытой тёть Галей двери.

Не брехня. Коричневая помада на губах японочки. Ей идёт. Очень.

Коричневый след на рубашке мужа. «Ген, во что это ты вляпался?» - спрашиваю я. «А, это на работе шоколадный торт хавали», - отвечает он. Это было давно. Я и не помню точно, когда. Года два, а, может, и все три назад. Помню только, что рубашку жалко было. След так и не отстирался…

Небольшая инфекция у меня. Так, ничего серьёзного, но достаточно дискомфортно, чтобы пойти к врачу. К гинекологу. Тогда я спросила у врача, откуда это могло взяться у меня, если я только с мужем. И возможно ли, что муж принёс это извне. Да, я спросила именно так. Извне. Меня затрясло тогда как в ознобе, и голос задрожал. Я помню.

Я была близка к истерике и ждала вердикт врача с ужасом. Пожилая врач посмотрела на меня немного странно. Я не поняла тогда, что было в её взгляде. Но она, повидавшая на своём веку всякое, успокоила меня.

«Ничего серьёзного, это же не венерическое заболевание, - сказала тогда врач. – Конечно, причины могут быть разными, но, возможно, ваш муж просто вовремя не помылся… А, может, вы или он немного простудились. Инфекция ведь живёт внутри нас и при ослаблении иммунитета вылезает наружу. Ничего серьёзного…»

Ах, какая же радостная я вышла тогда из кабинета этой мудрой женщины! Какая радостная… Мир вокруг сиял новыми красками…

«Ген, у меня тут инфекцию обнаружили. Ничего серьёзного. Врач сказала, может, просто кто-то из нас не помылся вовремя. Ну, или простудился, а организм дал сбой. Давай на всякий случай оба выпьем, тут всего-то одна таблетка нужна. Ну да, вот эта… Да нет, ты что, глотать не надо, не пугайся, ха-ха…»

Я развела тогда эти большие шипучие таблетки в двух стаканах воды, и мы даже чокнулись с Генкой этими стаканами… «На газировку похоже», - сказал Генка. Газировка. Газировочка…

«Фу, чем это у тебя от костюма несёт? Что это, Ген? А, бабы на работе на себя брызгали, и на тебя случайно попало? Вот сучки. Нарочно, наверное. Фу, какие духи похабные. Откуда ты знаешь, что французские? А, ну да, ты же флакон видел. Вряд ли это французские. Подделка, наверное…»

Подделка… Три последних года были подделкой, вдруг понимаю я… Не так как-то всё было. Генка как-то вёл себя так… Вроде и придраться не к чему, а что-то невесомое и необъяснимое было не то. Не так, как раньше. Я чувствовала это, но слишком страшно было копаться в этом. Слишком страшно. Я списывала на возраст, на усталость, на то, что мы уже давно в браке,на собственную мнительность…

Хотя в целом всё вроде бы было как раньше. Всё. Да не совсем. Ну да, я всё ждала, когда вот это не совсем закончится. И всё опять станет как прежде. Станет как раньше, когда Генка с жадностью набрасывался на меня каждую ночь…

Ааах… Как же больно! Почему ж так больно-то мне!

Глава 6

Татьяна

Время словно остановилось для меня. Маленьким жалким сгустком я будто застыла под натиском боли. Она засасывает меня будто в болото, боль. Я пытаюсь подумать про что-то другое, но не могу. Перед глазами Генка с младенцем на руках. Рядом эта изящная куколка, вьётся вокруг, словно ядовитый плющ.

И опять Генка, и опять розовощёкий младенец на его руках! Опять! Опять! Опять! Я чувствую, что потихоньку начинаю сходить с ума.

Это отрезвляет меня. Мне нельзя. У меня дети. Мои дети. Щёлкает входная дверь, и я слышу их голоса. Я хватаюсь за голоса своих детей, словно за надёжную спасительную ветку, которая вытащит меня из болота ужаса и боли.

- О, пельмени, бабуль! – слышу я их беззаботные смешливые голоса.

Мальчишки. Пришли из школы. С шумом распахивают дверь, забегают ко мне.

- Ой, а что это с мамой? – растерянно спрашивает старший.

- Мама спит. Устала. Не нужно её будить. Давайте, ребят, пообедаем, а потом в парк с дедом пойдём, на аттракционы.

- О, а на американские горки пойдём, дедуль?

- Поглядим на твоё поведение…

Наш старший, Сашка, похож на мужа. А младший, Алёшка, на меня. У нас хорошие, красивые дети. И нормальные, без всяких закидонов, без всяких приводов в милицию, не то, что у некоторых. Учатся неплохо. Всё у нас хорошо. Было.

Было, было, было!!! Я зажимаю рот рукой, чтобы не услышали дети. Мне хочется громко выть белугой; мне хочется лезть на стенку, ломая ногти.

Хлопает дверь. Все ушли. Я понимаю, тёть Галя с дядь Егором хотят дать мне поговорить с Генкой спокойно, наедине, без них. Но Генки всё нет.

Я вдруг ловлю себя на безумной надежде. А может, всё-таки прав дед? И всё неправда? А всё то… Всё то действительно было ерундой, просто дурацкими совпадениями… И мне всё просто казалось, что стало не так. Просто ушла острота чувств, вот и всё. Так бывает в браке. Это нормально даже.

Надежда, зародившись, всё крепнет и крепнет во мне. В коридоре звонит телефон. Вернувшаяся свекровь разговаривает с кем-то тихо.

- Генка звонил. Сказал, что завал на работе, попозже будет, - вздохнув, докладывает мне тёть Галя.

- Мам, а мам, ты уже проснулась? – вихрем врываются вслед за тёть Галей мальчишки.

- А мы в парке были! Белку видели! Я первый увидел, мам!

- Нет, я! Я первый увидел, а не ты! – пихает Сашка локтем младшего брата.

- А ну-ка, пошли уроки делать, ребятня! – командует дед.

Звонкие голоса мальчишек; звуки телевизора с очередной серией любимого сериала тёть Гали; командный бас деда. Все эти такие привычные родные звуки словно говорят мне, что всё нормально, всё хорошо. Это просто сон. Дурной сон, который скоро закончится…

На улице становится уже совсем темно, когда наконец в коридоре громко хлопает входная дверь. Генка пришёл…

Глава 7

Татьяна

Генка… Я слышу, как он скидывает ботинки, слышу его уверенные шаги. Слышу, как он берётся за ручку двери, как поворачивает её. Как скрипит слегка дверь, закрывается потом. Щёлкает выключатель. Загорается свет. Резкий. Яркий. Мои глаза закрыты, но свет режет их как ножом.

- Ты спишь, что ли? – Генкин голос.

Шелест одежды. Генка снимает пиджак. Бросает его на стул. Нет, чтобы сразу повесить в шкаф. Всё время бросает. А я обычно подбираю, встряхиваю, смотрю, не испачкался ли где. Мало ли, что. В дороге. В метро. В автобусе. Мало ли, что.

- У тебя ребёнок есть, Ген? – приподнявшись, сама того не желая, спрашиваю я.

Слова вылетают сами, как вольные птицы. Генкины руки, расстёгивающие рубашку, замирают. Опадают, словно крылья птиц, попавших в силки.

Он стоит передо мной какой-то… беспомощный, что ли. Какой-то такой… Будто вор, внезапно схваченный за руку.

- С чего. Ты. Взяла… - медленно проговаривает он. Даже не спрашивает. А просто говорит. Его губы двигаются при этих словах как будто сами по себе.

- Она приезжала сегодня. Ко мне, - я делаю неопределённый жест рукой, пытаясь описать её.

Показать её рост, изящные изгибы. Моя рука движется плавно, словно шея лебедя. Подстреленного лебедя.

Генка открывает было рот, но замолкает, словно поперхнувшись.

- Как ты мог, Ген? – тихо спрашиваю я. – Что же, ты думаешь, я так не могла, что ли? Ещё как могла. Но мне и в голову не приходило такое! Мне и в голову не приходило…

- Прости, Тань… - Генка берёт пиджак и кулем кидает его в шкаф.

Потом снимает-таки рубашку. Рубашка летит туда же. Мне почему-то становится жаль идеального порядка нашего шкафа. Теперь всё пропахнет потом от его рубашки. Он же ходил в ней целый день. А ещё к этой рубашке прикасалась она. И её запах теперь тоже поселится в нашем шкафу.

- Прости, Тань… - Генка хлопает дверцей шкафа и наконец неловко встаёт передо мной.

Он… Ему не хочется подходить ко мне. Ему сейчас явно хочется оказаться где-нибудь за тридевять земель отсюда. Ему некомфортно.

Он явно не может найти слов. Сработал эффект неожиданности. Он не готов. Он не ожидал от своей куколки, что той надоест ждать, когда отец её ребёнка разродится на развод. Или чего там ещё она от него ждала…

- Прости, Тань, - вновь как попугай повторяет он. – Она не захотела делать аборт, - с какой-то самцовой гордостью, от которой меня тут же мутит, объясняет он.

Генка пытается взять меня за руку. Я отползаю по тахте от него как от отвратительного насекомого. Как от паука. Мне отвратителен он. Отвратительно его объяснение насчёт аборта. Мне предельно гадко всё сейчас.

- Всё будет как прежде, Тань. Ты успокойся и просто не думай об этом. Всё будет, как всегда, - вырабатывает его речевой аппарат бесполезные идиотские слова.

Он хочет оставить как прежде. Как будто ничего нет и не было. Чтобы мы с мам Галей по-прежнему вылизывали его тут. Обслуживали. Вкусно кормили. А туда он будет ходить как на праздник. Поиграть с малышом. Они же такие сладенькие, эти маленькие. Отвлечься. Развлечься со своей куколкой. Трахануться с ней.

Меня начинает трясти. Я на могу смотреть на него. На его лицо. Оно такое… Выражение лица у него такое… Он жалеет лишь об одном. Что носит с собой паспорт. В котором указана прописка. В котором есть штамп о заключении брака. А в штампе том указана жена. Как её зовут, жену эту.

Она просто открыла его паспорт. И переписала адрес. И узнала моё имя. Пока он был в туалете, например. Или тетёшкался с их сыном. Носил его на руках. Разговаривал с ним. Играл с ним. А она просто залезла в его пиджак и достала его паспорт. И приехала по месту прописки. Всё просто.

- Тань… Тань, я же не мог насильно гнать её на аборт… Тань… - его голос глух и невыразителен, словно у переводчика левых заграничных фильмов

- Да при чём здесь она?! – срываюсь на крик я. – Её чёртов аборт?! При. Чём. Здесь. Она?! Если это ты не удержал свой… - я запинаюсь на миг, - свой хрен в штанах! Ты… Ты! Ты просто свинья, Ген, - наконец-то нахожу нужное определение для него я.

Генка дёргается от моих слов. Что-то меняется в его лице. Да он обиделся! О, какой пассаж! Он обиделся!

А я… Меня начинает нести. Злые, обидные, унижающие и его, и его куклу слова вылетают и вылетают из меня стаями жалящих пронзительных ос.

Я припоминаю всё. И тот случай, когда он… ну, когда он не смог продолжить, то есть закончить то, что начал в постели. Да, это было один раз. Видимо, он был выжат досуха тогда. Но я со злобным удовольствием называю это по-другому. Так, как ни при каких обстоятельствах нельзя говорить мужчине. И о чём никогда нельзя напоминать ему. Ну да, ну да.

Только это уже не мой мужчина. Я никогда не смогу больше лечь с ним в одну постель. Потому что на нём. Потому что в нём. Потому что везде теперь будет она. И эту таблетку. Которой мне пришлось протравить себя, я тоже вспомнила. Припомнила. «Ты совал свой хрен в эту грязную гнойную шлюху! – не помня себя, сквозь зубы проговариваю я. – И она заразила меня! Заразила через тебя, скотина!»

В своём бешенстве я даже вдруг вспоминаю наш первый раз. Как дрожали у него руки. И как быстро он кончил тогда. Я, стараясь вновь не сорваться на крик, кидаю ему в лицо, как больно и противно мне было.

Мне хочется сделать ему как можно больнее. И я в больном запале вру ему снова и снова, разными словами. Что я была с ним лишь из жалости. И что потом, потом я была с ним лишь только по привычке, лишь только из всё той же жалости, лишь только…

Я запинаюсь, останавливаюсь. Потому что лицо у Генки вдруг становится какого-то белого-белого цвета. Не глядя на меня и держась за сердце, он опускается на тахту и начинает шумно дышать открытым ртом.

- Ой. Мам Галь. Там Генка. Ему плохо… - растерянно говорю я мам Гале, которая так вовремя оказалась в коридоре. Подозрительно вовремя…

Глава 8

Татьяна

- Ничего страшного. Покой. Поменьше стрессов. До свадьбы заживёт! – жизнерадостно говорит врач скорой, гулко захлопывая переносной мобильный кардиограф.

- Да. У него как раз скоро свадьба, - на автомате отвечаю я.

Врач скорой, сочная пышная женщина в годах, недоумённо смотрит на меня.

- Спасибо, спасибо вам, - провожает доктора тёть Галя.

И чуть ли не сталкивается в дверях со мной на обратном пути.

- Куда ты? Поздно же, Тань.

- Я к своим. Не волнуйся, мам Галь, – я сжимаю её сухую ладошку и выхожу за дверь.

Дверь захлопывается. Я прижимаюсь спиной к холодной стене подъезда. Я вся словно плотина, которую вот-вот прорвёт водопадом слёз. Вот-вот исторгнется истерика, что бьётся во мне смертельно раненым, истошно воющим зверем.

Нет. Не сейчас. Мне нужно домой. Мне нужно к маме. Мама, мамочка! Помоги…

Мне нужно ещё немножко сил, чтобы дойти до дома. Это же близко. Всего лишь соседний подъезд.

Генка не пошёл меня проводить, вдруг понимаю я. Так и остался валяться на тахте бревном, над которым хлопочет тёть Галя. Остался валяться бревном, которое очень жалеет себя. Он всегда жалел себя, когда болел, Генка. Меня так умиляло это раньше.

Ну как же, такой большой, сильный, и так трогательно болеет. Я всегда возилась с ним. Старалась приготовить, что повкуснее. Соки ему делала всякие. Морсы. Тёрла морковку, посыпала её сахаром. Клала сметану туда, в морковку. Сметанку. Взбитая с сахаром сметана… Похоже на сперму. Которую он спускал. В неё.

Я прислоняюсь к стене дома. И, радуясь, что успела выйти на улицу, щедро изливаюсь рвотой в палисадник…

- Да что же это такое?! Опять эта алкашня чёртова напилася, и блюют тут, супостаты! – слышу голос нашей соседки с первого этажа, тёти Кати.

Тётя Катя с грохотом распахивает настежь окно и высовывается чуть ли не по пояс, пытаясь разглядеть, кто опохабил блевотиной её палисадник.

- Счас милицию позову! – грозно кричит она. - А ну кыш отседова! Ой… Танька… Ты чего это? – её голос, взметнувшийся было визгливым крещендо, теперь затихает недоумённым диминуэндо.

- Чего это ты, Тань? – круглое лицо тёть Кати, обрамлённое модной причёской перьями, участливо склоняется в мою сторону. – Чё, Генка наш третьего скоро качать будет? – догадливо, по-доброму, на правах соседки интересуется она.

- Не скоро. А уже. Ваш Генка уже третьего качает, тёть Кать, - бесцветно отвечаю я. Просто констатирую факт.

- Ты чего это говоришь такое, Тань? Разве ж можно такими вещами-то шутить? Смотри, дошутишься. Генка у тебя мужик видный.

- Это не шутка. У Генки ребёнок на стороне, тёть Кать, - отвечаю я.

И ухожу, ухожу подальше от удивлённо раскрытого рта тёти Кати, от её ошарашенных этой новостью глаз. Почему-то мне стало легче немного. Словно я переложила часть своего непосильного груза на чужие плечи…

Глава 9

Татьяна

Из квартиры моих родителей доносятся слаженные голоса, которые выводят любимую песню моей матери: «Калина красная… Калина вызрела… Я у залёточки характер вызнала… Характер вызнала! Характер ой какой!»

Всё ясно. Опять гости из деревни нагрянули. Мать не успевает проводить одних, как уже на пороге другие. Ну как же, в деревнях-то нет ничего, а в городе, хоть и с очередями, но закупиться можно. И потом ходить по деревне в обновках, ловя завистливые взгляды односельчан.

Вот и едут те счастливцы, у которых есть родственники в крупных городах, в эти самые города. За покупками. Нашим бесчисленным родственникам повезло. Когда-то давным-давно мои родители сами приехали из деревень и смогли закрепиться в городе.

Сначала, конечно, жили в общежитии на правах лимиты, ну а потом, когда поженились, получили квартиру от предприятия. Так что я родилась уже в квартире. А вот мой брат Сашка до своих двух лет жил в комнате общежития.

Деревенские родственники приезжают не с пустыми руками. Везут соленья, варенья, деревенскую картошку, душистый мёд, вкусные семечки.

Но, честно сказать, не знаю, как мама всё это выдерживает. Их ведь всех надо кормить, начнём с этого. И с каждым ещё и поговорить. А если болеешь, например, или просто не хочется? Так что моя мама, можно сказать, в этом плане герой.

Сегодня, судя по голосу, у нас тётя Лена из маминой деревни. Тётя Лена единственная, кого я всегда рада видеть. Какая-то она такая, домашняя вся, что ли. Уютная какая-то. И очень добрая. И привозит всегда больше всех всего.

Ведь некоторые как не соображают, что вообще-то мало того, что еда денег стоит, так её ещё и достать попробуй! Мясо то же самое. Иди, постой в очередях! Да ещё и неизвестно, выкинут то мясо или нет. И неизвестно, если выкинут, успеешь ли ты ухватить себе кусок! Всё равно уже какой, естественно.

Так стоишь, стоишь у пустого прилавка, стоишь себе, ждёшь. В толпе стоишь, естественно. В тесной толпе. Каждый хочет поближе к прилавку-то протиснуться. Прилавок пустой сначала. А может пустым так и остаться. Тогда все расходятся, разочарованные и изощрённо матерящиеся в душе.

Но если день удачный, то где-то в глубине магазина через какое-то время раздаётся грохот железной тележки. Все уже знают, что в тележке той мясо! Вот показалась сначала тележка, а следом её рулевой, тётенька продавец. Всегда крепкая и сильная тётенька. Нарядная. В белом халатике и белой шапочке с кружавчиками, похожей на кокошник.

И швыряет гордая тётенька в беленьком халате и кокетливой белой шапочке куски мяса ну прямо как собакам. Бабах! Ударяются мясные кусманы об стенки и дно железных прилавков! Бах! Бах! Бабах! Кому повезло, кто уже стоит у прилавка, те хватают, хватают, что под руку попадётся. Хватают быстро, толпа же сзади напирает.

А осанистая красавица продавец в кружевном кокошнике смотрит. Как расхватают всё мясо, она ловко кидает следующую партию, кусок за куском. Следующую… Но раз на раз не приходится. Запросто может быть и так, что привезут всего на один выброс, и всё. Кто успел, тот и съел. И тогда оставшийся народ расходится ни с чем. Расходится с вопросиком: что жрать?

В нашем случае, что жрать самим и чем кормить гостей из деревень. Естественно, их же надо кормить! А как же! Завтраком, обедом и ужином! А некоторые считают: привёз банку мёда, и всё, расчёт окончен. Так что жизнь городских жителей тоже имеет свои нюансы. Но тётя Лена не из таких, не из халявщиков. Всегда столько привезёт, что как только у неё руки не отваливаются, такие сумищи тягать.

- О, Танюшка! – раскрывает объёмистые объятия тётя Лена. – Ну иди ж скорее сюда, красавица ты наша! Леди! Истинная леди ты у нас, Танюх! А где ж благоверный-то твой? Чего ж одна так поздно рассекаешь? Да ты что, Тань? Чего плачешь-то? Случилось что?

- Что такое, Таня? С тёть Галей чего? Или, спаси и сохрани, с дедом? – вступает мама, встревоженно глядя на меня. – И чего одна, правда? Где Генка-то твой?

- Всё. Нету Генки! – вою я. – Нету! – Я действительно вою, словно волчица; с удовольствием и в полный голос.

Слёзы текут наконец вольной рекой, словно прорвав невидимую плотину, вымывая и вычищая всю ту грязь, которой Генка обляпал меня. Обгадил с ног до головы. Окунул в дерьмо общественного туалета, а теперь всего лишь жалеет, что не смог скрыть свои похождения! Ах, как же больно! Как же обидно! Как же плохо мне! Как плохо! Аааа!

- Генка… Помер?!

- Да как же… Батюшки! Да как же? Таня? Как случилось-то? Батюшки!

- Да не помер он! Не помер!

- А чего ж ты тогда… Таня… Да что же это делается! Батюшки! Таня! Чего же ты… Да что ж ты плачешь-то так, аж сердце разрывается, на тебя глядя!

- Ребёнок у него. На стороне… На стороне! Аааа! – я захлёбываюсь и захлёбываюсь в рыданиях, которые душат меня. Душат и дают наконец облегчение.

- Ах ты ж гад! Ах ты ж кобелина какой! Да лучше б помер, честное слово! – сгоряча выпаливает мама, крепко обнимая меня, прижимая к себе, желая защитить свою кровиночку от беды, что обрушилась так внезапно.

- Ах он гадёныш какой! – вторит матери тётя Лена, обнимая меня с другого бока. – Ах, гадёныш, а! Пакостник какой! А мне ведь он сразу не понравился! Я ещё говорила тебе, Любаш, не нравится он мне, помнишь? Я ещё говорила, что глаза у него блудливые как у кота мартовского, помнишь? Помнишь, Любаш?

- Да помню я, помню, - всхлипывает в унисон со мной мама.

- Что ж вы мне-то ничего не сказали тогда? Почему не сказали-то? – всхлипывая остатками слёз, что вылились из меня, словно майская гроза, спрашиваю я.

- А чего же тебе тогда говорить-то было? Разве ж ты послушала бы?

- Да и семья у него хорошая, приличная. Думали, остепенится; думали, образуется всё. Всё ж хорошо было!

Ах, всё хорошо было. Всё! Было! Хорошо!

Потом я шумно сморкаюсь, довсхлипывая; потом долго умываюсь ледяной водой из-под крана; а потом тётя Лена щедро брызгает меня святой водой, которую она всегда привозит из нашей деревенской церкви.

- Всё хорошо будет, Танюх. Всё будет хорошо, не сомневайся даже, - приговаривает она, умывая меня напоследок мягкой церковной водой, немного пахнущей ладаном и васильками.

Всё хорошо. Всё будет хорошо. Я повторяю и повторяю про себя как молитву. Пусть! Пусть всё будет у меня хорошо! А у него… А у него пусть всё! Всё будет плохо! Всё!

Глава 10

Татьяна

Ночью, когда в родительской квартире наконец всё затихает, я долго лежу без сна, бездумно глядя в ночной прямоугольник окна. Мне кажется, что всё, произошедшее сегодня, это иллюзорный дурной сон. Не может это всё быть правдой, ну просто никак не может!

Как же так? Мы с Генкой перед тем, как зачать наших мальчишек, мы же так долго готовились к этому. Правильно питались. Занимались спортом. Старались слушать хорошую музыку. Много гуляли. О, да у нас была целая система!

И что же… С ней он тоже так же?! Так же?! Горестный стон вырывается из моей груди. Да как же так-то?! Как так?!

У него ребёнок. Мальчик. Ему полгодика. Ах, какие они сладенькие, в эти полгодика. Ползает ли он уже? Улыбается, наверное, Генке всякий раз, радуется ему. И зубики, наверное, уже есть. Ох, да конечно же, есть. Беленькие смешные зубики, парочка. Генка приходит к этому своему малышу по вечерам после работы. Перед тем, как ехать домой. Играет с ним. Носит его на руках, такого хорошего, тёплого, плотненького. И целует её. Свою японскую куколку.

Злость. Ревность. Обида. В душе моей кипит, бешено булькая, ядовитый огненный коктейль. Мне так плохо, так плохо! Какое же ты горькое оказалось на вкус, предательство. Предательство. Я наконец нахожу это слова. Предатель. Он предатель. Генка просто предатель…

- Ох ты ж кобель сраный! – высказывается вернувшийся с ночной смены отец.

- Дааа уж, ну и козлина! – вторит ему приехавший с дачи Сашка, мой брат.

- Так ты теперь здесь, что ли, жить будешь, Тань? – интересуется Сашкина жена, противная Аделька.

- Это её дом. Жить будет, где захочет, - отрезает мама.

- Да, перейдём с мальчишками, наверное, - на корню стираю я надежду в Аделькиных глазах.

Аделька недовольно морщит свою хитрую рожу.

- О, здорово, тёть Тань! Мы с пацанами в поддавки резаться будем! – радуется мой племянник, веснушчатый Севка.

- А поехали со мной в деревню, Танюш! Ой, как же у нас хорошо-то сейчас! Вишня цветёт! Красота необыкновенная! – обнимает меня тётя Лена.

Слова, что произносятся сейчас вокруг меня, кружатся серым фоном надо мною. Отец, разгорячившись, обзывает Генку последними словами. Мама тихо утирает слезу. Круглое лицо тёти Лены полно сочувствия.

В хитрых глазах Адельки я вижу огоньки радости. Аделькапротивная и завистливая. Я знаю, она завидовала мне все эти годы. Завидовала, что у нас с Генкой всё хорошо, что мы не ссоримся каждую минуту, как они с Сашкой. Да мне многие завидовали. Вот теперь будет им всем радость, завистникам. А я узнаю, кто мне на самом деле друг, а кто так.

А слова всё кружатся и кружатся. И чёрные мошки перед моими глазами кружатся тоже…

- Таня, Танечка! – голос матери это последнее, что я слышу, окунаясь с головой в вязкую тошнотворную тьму забытья…

Глава 11

Татьяна

- Ох, ну и напугала ж ты нас, Танюшка, - мама быстро обмахивает меня импровизированным веером из газеты.

- Да ты не беременная часом, Танька? – тётя Лена осторожно кладёт мне на лоб мокрое полотенце.

- Да что же это такое… Вот и правда, кобель проклятый! – вздыхает мама.

- Да не беременная я, не волнуйтесь, - приподнимаюсь на локте я.

- Может, переволновалась… На почве стресса, - с надеждой говорит тётя Лена. - Но ты всё же сходи, проверься, Танюш. Если и правда третьего ждёшь, может, и наладится у вас всё.

- Что наладится, тёть Лен? Что наладится-то?! – я начинаю хохотать.

Мне совсем не смешно, но истеричный хохот сотрясает меня всю. Мама крепко обнимает меня, прижимает к себе, гладит по голове. Тётя Лена пытается напоить меня из стакана, который трясётся в её руке. Вода расплёскивается, выливается холодными брызгами.

В проёме двери я вижу рожу Адельки. Её глаза сверкают любопытством и умиротворённостью. Ей страшно нравится, что я, доселе всегда спокойная и счастливая, теперь бьюсь в приступах хохота вперемежку со слезами.

- Уберите её! Уберите её отсюда! – кричу я в промежутках между приступами истерики, указывая трясущейся, как у старухи, рукой на жену брата.

Подбежавший Сашка рывком уводит жену от двери.

- Ох ты ж, злыдня какая, правда, - бормочет мама. – Хорошо, что мы её не прописали!

- А зачем вам её было прописывать? У ней свой дом есть, - рассудительно говорит тётя Лена. – А ты не смотри на неё, Тань, нужна она тебе больно. Ты у себя дома, а она в гостях. На-ко, попей водички лучше, попей…

Они с матерью тихо говорят что-то простое и понятное. Их слова не задерживаются в моей голове, но постепенно я успокаиваюсь, перестаю смеяться и плакать. В конце концов я затихаю, свернувшись клубком на кровати.

- Вот и хорошо. Вот и славно, - мягко говорит мама. – Поспи немного, дочка. Ведь не спала ночь-то, небось.

- От этого и обморок. Конечно. Нервы и вся ночь без сна. Вот тебе и обморок, - говорит тётя Лена.

- Конечно. Конечно, из-за этого, - хочу сказать я.

А может, я и говорю это, наконец-то проваливаясь в тягучие воды спасительного сна…

Я сплю весь день. Время от времени я выныриваю было из сна, но тут же загоняю себя обратно. Я не хочу просыпаться. Я не хочу вспоминать.

Я встаю только под вечер.

- Мальчишки твои прибегали, Тань, - говорит мне мама.

Мальчишки. Мои мальчишки. Сыновья. Я вдруг понимаю, как соскучилась по ним. Мальчишки. Это главное. Мальчишки. А Генка… Да пошёл он. К своей этой…

А я выдержу. У меня есть мальчишки. Всё будет нормально. Всё будет хорошо…

Глава 12

Татьяна

- Мама! – бросается ко мне младший, Алёшка, стоит мне переступить порог.

- Наша мама пришла! – вторит ему показавшийся на пороге нашей комнаты Генка. Генка в домашней клетчатой фланелевой рубашке, лёгких спортивных штанах, весь олицетворение домашности, как будто и не шастает по чужим домам, как дикий весенний кот, – Наша мама пришла, молочка принесла, правда, сынок?

Я в оцепенении смотрю на него. Да как он может? Как… Как он может выглядеть так… Так по-домашнему, так… Как-то так свежо, что ли, как-то даже беззаботно и весело? Да как он вообще может вести себя так, словно ничего не было! Не было «вчера». Не было всего этого?! Он, что, думает, мне отшибло память и я всё забыла?!

- Будешь ужинать, Танюш? – вытирает руки полотенцем вышедшая из кухни тёть Галя.

- Не, мам Галь, я дома поела, - машинально отзываюсь я, не отрывая взгляда от Генки.

Под моим взглядом Генка сдувается, словно воздушный шарик. Его глаза бегают, он хочет продолжать своё напускное веселье. Генка открывает было рот, пытается сказать ещё что-то, но я обхожу его по широкой дуге, обняв Алёшку.

- А где Сашка? – спрашиваю я у показавшегося в дверях своей комнаты дядь Егора.

- А Сашка наш с девочкой гулять пошёл, - отвечает вместо отца Генка.

Генка хочет сказать ещё что-то, наверное, свою вечную шуточку про то, что такими темпами Сашка скоро сделает нас дедушкой и бабушкой.

Но я не слушаю его. Меня дико раздражает он. Меня дико раздражает взятый им тон. Как будто ничего не было. Как будто всё нормально. И мы по-прежнему одна семья.

- Дядь Егор, достаньте, пожалуйста, раскладушку с антресоли, - прошу я свёкра, не глядя в Генкину сторону.

- Достанем, чё ж не достать, - покладисто отвечает дядь Егор, подтаскивая стул к антресоли.

Вид у свёкра почему-то виноватый, как будто это он заделал ребёнка на стороне.

- Да зачем тебе раскладушка, Тань? – спрашивает Генка, глядя, как я аккуратно застилаю своё шаткое ложе.

- Да ладно тебе, Тань, - продолжает Генка, подходя ко мне и пытаясь обнять, - да ладно тебе, ну с кем не бывает…

- Не подходи ко мне. Не смей меня касаться, - цежу я сквозь зубы.

- Тань… - вновь приступает к своему разговору Генка, плотно прикрыв дверь в нашу комнату.

- Что «Тань»? Что «Тань», скотина?! – словно подожжённая петарда срываюсь я, глядя в его бесстыжие, нисколько не виноватые глаза.

Он жалеет только об одном, в который раз понимаю я. Что всё это вскрылось, что он не сумел сохранить втайне от меня свою вторую семью. И что его жизнь, налаженная жизнь кота в сметане, которому рады и там, и тут, похоже, делает вираж. Вираж, который ему совсем не нравится.

Он стоит передо мной сейчас в своей уютной фланелевой рубашке, полностью отошедший от вчерашнего. Такой здоровый, холёный весь. Такой сытый, нажравшийся тёти Галиных пельменей. И смотрит на меня как-то так…

Он, видимо, изо всех сил старается изобразить передо мной раскаяние и вину. Но я ясно вижу, что и раскаяние, и вина напускные. Эту стену не пробьёшь. Даже упади я тут замертво, он по-прежнему будет жалеть лишь о случившейся огласке своей шалости. Шалость. Кажется, именно так это называется у гулящих мужчин. Бесстыдного и беспринципного шалуна я с ужасом угадываю в глубине его глаз цвета горького шоколада, когда он выжидательно и бесстыдно смотрит на меня.

Как я любила его глаза. Ресницы. Длинные и загнутые, как у девчонки. Любила целовать его закрытые глаза. Любила дотрагиваться легонько до его ресниц. Ночами смотреть любила, как он спит. Какой он красивый. Мой. Мой, думала я. Уверена была.

Блудливые глаза, вспоминаю я определение тёти Лены. Блудливые. И сам он такой. Блудливый. Блудливый пёс, как сказал кто-то из моих. Брат, кажется. А, может, отец. Я не помню.

Я хватаю уже застеленную раскладушку. Бельё скомканной белой птицей слетает на пол.

- Да Тань! – пытается остановить меня Генка, когда я с остервенением тащу эту раскладушку к двери, прочь из нашей комнаты. Из нашей бывшей комнаты…

Глава 13

Татьяна

- Ой, мам… - растерянно смотрит на меня Алёшка, когда я с грохотом втаскиваю раскладушку в детскую.

- Я с вами спать буду. Всё нормально, сынок, - я аккуратно ставлю раскладушку между кроватями своих сыновей.

- Мама пошутила, - Генка стоит в дверях детской в своей чёртовой уютной рубашке, - мама просто пошутила, - спокойно продолжает он.

- Пошёл вон, - забыв о сыне, хриплым от бешенства голосом говорю я. – Пошёл вон! – я вижу краем глаза испуганное Алёшкино лицо, я вижу, как темнеют глаза Генки, но я не могу удержать в себе этот крик.

Будто что-то взбесилось где-то глубоко внутри меня, что-то, над чем я не властна.

- Да что ты хочешь, Таня? Что я должен сделать теперь, что?! – срывается в ответ Генка.

Наши крики мечутся над головой нашего сына как чёрные вороны в вихре чёрной бури.

- Я хочу, чтобы ничего этого не было! Я хочу, чтобы она никогда не приезжала в наш дом! Я хочу не знать! Никогда не видеть эту грязную шлюху! Эту грязную шлюху, в которую ты совал свой… - я осекаюсь на полуслове.

Потому что слышу тихий плач Алёшки. Сын. Мой маленький Алёшка. Ему всего восемь лет. Да что же я творю такое?! Что же я за мать после этого?

«Что же ты за мать?» - спрашивают меня измученные глаза тёть Гали, которая, примчавшись на шум, застыла в дверях, глядя, как я, крепко обняв Алёшку, шепчу ему что-то. Что-то успокаивающее, что-то извиняющееся. Что-то, отчего Алёшка перестаёт всхлипывать, поднимает на нас с Генкой испуганные глаза, полные неверия и надежды.

Надежды, что папа с мамой просто… Просто поссорились. Но обязательно помирятся. И всё будет как раньше. Всё будет, как и было в нашей хорошей благополучной семье.

Потом я, стараясь, чтобы мой голос не дрожал, читаю Алёшке книжку. Читаю долго, пока он не засыпает, вздыхая и чуть вздрагивая во сне.

- Ой, мам, это чего? – весело спрашивает вернувшийся Сашка.

Губы мальчишки распухли, от него попахивает духами. Ох ты ж, вырос. Вырос.

Я улыбаюсь ему в ответ. Улыбаюсь искренне, а не просто растягиваю губы в улыбочном оскале. Я даже забываю на миг всё то. Всю ту грязь, в которую с головой окунул меня Генка.

- Да ничего такого. Просто решила поспать у вас.

- Прикольно, - отвечает Сашка.

Он ещё весь там, на улице, с той девочкой, которую провожал только что.

И меня когда-то так же провожал его отец. Всегда до квартиры, до самой двери. И целовал всегда у этой самой двери, не в силах отпустить. Нет, не нужно думать об этом. Не нужно вспоминать ничего. Потому что тёмная душная волна вновь накатывает на меня.

Мне хочется ворваться в нашу комнату, в нашу бывшую комнату, где так хорошо мне было всегда. Распахнуть с грохотом дверь. Чтобы она с шумом грохнула об косяк. Ворваться и сделать Генке больно. Сказать ему что-то такое, чтобы его проняло, чтобы ему стало больно. Чтобы ему стало плохо. Так же плохо, как плохо сейчас мне.

Ненависть к Генке захлёстывает с головой. Неудержимой волной, что вот-вот вынесет меня из детской туда, к нему, к предателю. Чтобы мстить; чтобы отомстить ему так больно, как только смогу.

Я удерживаю себя в последний момент. Так нельзя. Дети. Тёть Галя с дядь Егором. Так нельзя. Моё поведение ненормально. Это просто ненормально, так срываться при детях. Так срываться при тёть Гале с дядей Егором, от которых я видела только хорошее.

Это. Ненормально. Я вздыхаю глубоко-глубоко, потом начинаю считать про себя. До ста. До тысячи. И обратно. Это ненормально. У меня что-то с нервной системой. Сбой какой-то. Но нервная система, это ещё ладно; мои срывы, в принципе, ситуация оправдывает. Нужно просто взять себя в руки. Я смогу.

Но обморок! Ну да, мама сказала, что я потеряла сознание всего на несколько секунд, что быстро очухалась. Все даже испугаться толком не успели… Но. Сам факт. Что это было? Ещё и эти серые мошки перед глазами. Я никак не могу быть беременной. У меня не было контактов с Генкой после этих дел. Как раз собиралась, готовилась, как дура, бельё красивое припасла, идиотка. Хотя и при моих двух беременностях ничего подобного и близко не было!

Тогда что? В чём дело-то… Я до этого никогда в жизни не теряла сознание, никогда, что бы ни происходило. Я же не дореволюционная девица, которые из-за своих тесных корсетов валились как снопы просто ни из-за чего. Я современная здоровая молодая женщина. В наше время в обмороки просто так никто не падает.

Просто стресс? Или… Или что-то похуже? Мне вдруг становится по-настоящему страшно…

Глава 14

Татьяна

Наступившее утро такое странное. Я первый раз за много лет не встаю проводить Генку на работу. Генке далеко добираться до работы, поэтому он всегда вставал раньше всех. А я, как дурочка, вставала ещё раньше.

Чтобы успеть приготовить ему вкусный завтрак. Чтобы ответить на бесконечные Генкины вопросы, где его синие носки или голубая рубашка. Чтобы помочь ему застегнуть запонки. Чтобы подать всякие мелочи, которые вдруг стали нужны в самый последний момент.

«У тебя есть мелкие деньги? Дай, пжалста…» «Принеси мне из комнаты… нужное вставить, а то я уже обулся». «Дай на дорожку водички хлебнуть», – а это уже почти из дверей… И так далее и тому подобное…

И так далее. И тому подобное. Я относилась к этому нормально. Бегала, как собачка, по первому Генкиному призыву. Искала для него то, что и так лежало на виду. Считала это нормальным. Да что там, у нас на работе частенько заводятся разговоры на тему, какие наши мужики беспомощные в быту, всё им найди да подай…

И я с удовольствием принимала участие в этих разговорах. Мы чуть ли не старались перещеголять друг друга в рассказах, как наши мужчины ухитряются в упор не видеть того, что лежит на виду, под самым носом. И хихикали над этим, и умилялись даже.

И умилялись. Думая каждая про себя, что зато во многом другом мужчина есть мужчина. Что он защитит. Что он успокоит. Что он подарит ночную страсть, в конце концов!

Вот тебе и защита. Вот тебе и покой. Вот тебе и страсть наконец, Танюша…

Этим странным утром я всё равно по давней привычке просыпаюсь раньше Генки. И хорошо слышу все перипетии его сборов. Как он чертыхается, когда не может чего-то там найти. Как ставит, громыхая, на кухне чайник. Как у него вываливается что-то из рук. Как, стоя уже в дверях, он возвращается за чем-то. Обутый, между прочим.

Я слушаю всё это и жалею лишь об одном. Что я, как дура, нагладила ему кучу рубашек. Идеально постиранных, свежих рубашек. В которых он будет обнимать её…

Потом… Потом, проводив мальчишек в школу, я иду на работу. Иду, сама не понимая, зачем. От меня ведь не будет сегодня никакого толка. Но нужно. И я иду как запрограммированный солдатик.

- Ой. Танюш. Чего это с тобой? Не заболела? – встречает меня на пороге нашей комнаты Марь Петровна, наш главбух.

Сначала я хочу отделаться общей фразой. Сказать что-нибудь такое. Голова болит. Или живот. Тогда Марь Петровна, конечно, скажет что-то типа, иди, мол, домой. Или сходи к врачу. В любом случае отпустит меня с работы на сегодня.

Но мне придётся прийти на работу завтра. Всё с тем же лицом, на котором, я знаю, застыло отчаяние, которое не смоешь просто так, быстренько-быстренько. Всё с теми же глазами, в которые мне самой заглядывать страшно.

Мне страшно смотреть в свои глаза! Весёлые раньше. Спокойные. С полным достоинства взглядом. Теперь… Теперь там плохо, в моих глазах. Боль от предательства теперь живёт там. Унижение. Обида. Страх.

Страх перед будущим. В котором больше не будет нас. В котором больше не будет каменной стены в лице законного мужа. Который защитит. Который не обидит. На которого я всегда могла рассчитывать в случае чего. И которым я гордилась всегда. Всегда! Я так гордилась…

- Ну чего ты, Танюш? Чего ты? Случилось чего? – доброе лицо Марь Петровны склоняется надо мной. – Тааань… У тебя умер кто, Тань? – тихо и сочувственно, почти уверенная в своей догадке, спрашивает она.

- Нет. Не умер. Наоборот, - отвечают мои непослушные губы.

Марь Петровна с недоумением смотрит на меня. Ещё решит, что я не в себе, вдруг пугаюсь я.

- Не умер никто, Марь Петровна. Наоборот. Родился. У Генки ребёнок родился. Полгода ему уже…

- Батюшки… У Генки… Да лучше б помер! – в сердцах выпаливает Марь Петровна.

- Да нет. Не лучше. Всё же отец мальчишкам моим, - тускло отвечаю я.

- Это ктой-то у вас тут лучше б помер? – весело спрашивает впорхнувшая Ленка. Подружка свежа после выходных как майская роза. – Да вы про что? – не успокаивается Ленка, глядя на наши лица.

- Генка у Татьяны подгульнул, - скупо отвечает Марь Петровна.

- Генка? Как это, Генка? Может, ты спутала чего, Тань? – Ленка удивлённо округляет пухлые губы с нюдовой розовой помадой. – Да оговорили мужика, небось, а ты и поверила! На Генку твоего многие заглядывались, сама знаешь. Вот и решила сучка какая-то внести, так сказать, разнообразие в вашу счастливую семейную жизнь. Не верь ты никому, Танька!

- Да и правда. Может, набрехали про ребёнка-то? – засомневалась и Марь Петровна.

- Не набрехали. Он сам не отрицал, - сухо говорю я.

- Не отрицал… - медленно садится на стул Ленка, не отводя от меня взгляда. – А, может… А, может, это он так пошутить решил? Тань? Ну мало ли, мужику сороковник! Они же все, как сороковник, так и начинают беситься, мама не горюй! Может, ему адреналина по жизни не хватает, Генке твоему! Вот и… - Ленка замолкает, осознав всю глупость своего предположения.

- Сороковник это да. Это диагноз, - вздыхает Марь Петровна. – Ближе к сороковнику и дальше, они лет десять, как кони необъезженные жеребятся, это уж точно. Тут глаз да глаз, конечно, - ссутулившись, Марь Петровна пробирается на своё место у окна. – Уж сколько я со своим пережила в своё время, девчонки… Тьфу, и вспоминать неохота. Правда, ребёнка на стороне ему хватило ума не заделать. А, может, я просто не знаю, - невесело хохотнула женщина.

- Да уж, да уж, это точно. Так живёшь, живёшь, а потом наследники не пойми откуда набегают! – с бывалым видом подхватывает Наталья, только что вошедшая и плавно заходящая в разговор. – А чего случилось-то, девчонки? Опять какой-то козёл блудливый наворотил чего?

- У Татьяны. Муж, - скупо отвечает Ленка.

- Ой. Ничё себе. С любовницей поймала, что ли, Тань? – сочувственно спрашивает Наташка.

- Да если бы только с любовницей. Ребёнок у него на стороне объявился, - пасмурно отвечает за меня Ленка.

- Ё моё… - тянет Наталья. – Да ё моё ж! Прямо слов нету, честное слово! Ну вот скажите, девчонки, ну какого рожна этим мужикам надо, а? Если уж у Татьяны беда такая, а? Ну вот чего, спрашивается, этому козлу не хватало, а? Ну вот чего? Не, ну не козёл, а?

- Доброе утро, дамы! Что это у вас за страсти с утра бушуют?

- Ой. Доброе утро, Кирилл Игнатьич…

Глава 15

Татьяна

Кирилл Игнатьевич – наш новый шеф. Ну как, новый. Около года уже. Наш женский коллектив от него дружно млеет. Он ничего такой, справедливый как начальник. А как мужчина… Даже не знаю. Я ведь, живя с Генкой, всех остальных мужчин всегда воспринимала просто как людей. Не как мужчин. А как людей.

Вот и Кирилл Игнатьевич этот. Ну да, симпатичный. Представительный. Но просто человек. Я толком и не замечала его никогда. Зачем мне другие мужчины, когда я замужем, зачем…

Была. Я была замужем. А мой муж, мой любимый муж, растоптал походя мою хрустальную женскую гордость и вышвырнул её в вонючую навозную кучу.

Кирилл Игнатьевич здоровается со всеми нами, но смотрит почему-то на меня.

- Что с вами, Татьяна? – мягко спрашивает он.

- Семейные неприятности, - скупо отвечаю я.

Не хватало ещё Кирилла Игнатьевича посвящать. Мужчина. Не поймёт. Ещё и одобрит Генку, подшутит, что-нибудь типа «хороший левак укрепляет брак». Да уж, левак высшей пробы. С довесочком.

Я жду, что Кирилл Игнатьевич уйдёт уже из нашей комнаты, но он продолжает стоять. И смотрит на меня. Смотрит не с любопытством, нет. Как будто с желанием помочь смотрит?

- Может, нужна помощь, Татьяна? – спрашивает он.

Странно. Какое ему дело до обычной рядовой сотрудницы? Да и чем он может помочь? Ничем.

Мою мысль по простоте душевной на правах главного бухгалтера озвучивает Марь Петровна: «Муж у ней изменяет. Чем уж тут поможешь…»

- Ваш муж имеет глупость вам изменять? – не отводит от меня взгляда Кирилл Игнатьевич. – Ну тогда он или дурак, или слепой, - продолжает он. - Жалеть надо его, Танечка. Не вас…

Кирилл Игнатьевич давно ушёл из нашей комнаты. Но мои сослуживицы никак не могут успокоиться.

- Ой, я не могу! Как он тебя назвал, Танька! Танечка! Надо же!

- А я давно замечаю, как он на тебя поглядывает, когда ты не видишь, Танюшка!

- Да подождите вы, девчонки! Шустрые какие! Он же сам женатый! Что же, теперь Татьяне, в свою очередь, мужика из семьи уводить?

- Да с чего вы взяли-то, что женатый? Кольца-то нету!

- Ну, то, что кольца нету, это ещё ничего не значит вообще-то!

- Ну не знаю, девчонки, женат – не женат, а детей точно нету!

- Да откуда ты знаешь, есть или нету?

- Лидка сметчица спрашивала!

- Как это, так и спросила, что ли?

- Да не так. Не так, конечно. Она по-хитрому спросила. Насчёт детского лагеря подкатила к нему. Помните, льготные путёвки были? Ну вот, Лидка у него и спросила, а ваши, мол, детки не поедут?

- Ну, и чего он?

- Чего-чего, сказал, нет, мол, некому ехать.

- Ой. Бедненький. Это чего же, мужику сороковник, а деток нету.

- Да ладно тебе, бедненький. Думаешь, желающих нету ему деток наклепать?

- Сам не хочет, наверное.

- А, может, жена не может.

- Да, может, и нету у него жены-то никакой!

- Жены-то, может, и нету! А девка какая-то есть! Его как-то раз Машка Кротова видела с девкой. В центре где-то, около ресторана.

- Ну и чего, какая девка-то у него?

- Какая – какая. Шикарная, Машка говорит. Не чета нам, простым.

- А чёй-то мы простые-то? Мы тут все с высшим образованием, между прочим.

- Больно мужикам это твоё высшее образование сдалось! Им другое образование подавай. Постельно-кроватное, ха-ха.

- Ага, точно. Высшее постельно-кроватное, хи-хи.

- А что, Тань, ты шалаву-то эту видела? Ну, Генка с которой…

- Да отстаньте вы все уже от Таньки! Не видите, что ли, лица на девчонке нет!

- Ой, Тань, ты и правда аж зелёная какая-то. Подташнивает, что ль?

- Ох ты ж батюшки - святы! А ну как беременная?! Вот это фокус – покус будет для Генки твоего! Нет? Да ладно, это наверняка никогда сказать нельзя. Я вот с третьим ходила, так, веришь, до последнего месячные шли.

Болтовня сослуживиц, доселе доносившаяся до меня лишь звуковым фоном, вдруг обретает смысл. Беременная… Невозможно… А вдруг?!

Глава 16

Татьяна

Беременная…

Это единственное, что хоть как-то всё это объясняет. Единственное. Мой обморок. Тошнота. Серые противные мошки перед глазами. Раньше такого не было, но возраст может дать о себе знать… Как любят говорить врачи, «раньше не было» это не аргумент. Всё когда-то случается впервые.

Или, например, с мальчишками не было, а с девочкой может быть по-другому… С девочкой… Генка давно просил третьего. Я всё отшучивалась, хотела отдохнуть после мальчишек. Хотела настроиться, подготовиться, чтобы вступить в период вынашивания новой жизни спокойно и с радостью. Вот тебе и настроилась. Вот и подготовилась.

Но как же так? Разве так может быть? Я же вот, вот только вот, отмучилась со своими месячными. Как же может быть беременность? Хотя вот и Марь Петровна говорит. И ещё я читала, что во время беременности всё, что хочешь, может быть. Да это и так всем известно.

Представить не могу, как я буду ходить беременной, как рожать, даже если это и так. Но. Малыш ни в чём не виноват. И потом, это, наверное, всё-таки девочка. Девочка. И пусть приход её в этот мир будет совсем не таким, каким бы должен быть, пусть. Зато у меня будет своя маленькая принцесса. Девочка. Только ради того, чтобы мой ребёнок появился в законном браке, теперь придётся отложить развод.

Но это не будет значить ровным счётом ничего. Наш брак окончен. Назад дороги нет. Противен мне Генка стал. Отвратителен. Всё время представляю себе, как он с ней. Как он в ней. Родители, подруги, все! Даже обматерив Генку, все как один в итоге советуют: простить – забыть - сохранить семью. Ха – ха – ха. Не смешно.

При этом ругают, конечно, Генку, но как-то так, что, мол, мужику под сорок, чего с него возьмёшь, он же не контролирует своё либидо. У него же взрыв гормонов в связи с возрастом, типичная же история. И что же, мол, теперь отдавать своего законного мужа какой-то шлюхе, да ты что?! Ты в своём уме, Тань?!

У многих, как выяснилось, бывали подобные случаи. А у одной женщины с работы, оказывается, у мужа таки есть ребёнок на стороне. Большой уже.

А есть и вообще какой-то прямо-таки рвотный случай. Мне рассказали, наверное, с намёком, историю Майи Геннадьевны из отдела кадров. Майя Геннадьевна в своё время выгнала мужа, а замену ему так и не нашла. Не то что нового мужа не нашла, а даже и любовника!

Ну, она, как говорят наши тётки, замуж-то чудом вышла, с её то внешностью. А вот, взыграла женская гордость, и выгнала эта Майя Геннадьевна своего изменщика. Ну, выгнать-то выгнала, но так и осталась одна. А природа своё требует.

Так теперь эта Майя Геннадьевна, оказывается, ходит по нашим стройкам, якобы по работе, и зазывает к себе в гости молодых и не очень разнорабочих из стран ближнего зарубежья. Вот так. Никогда бы на неё не подумала… Такая вроде интеллигентная всегда, французскую литературу в оригинале читает. В рабочее время. А в нерабочее, значит... Ну надо же…

Столько тайн чужих мне открылось на волне всеобщего сочувствия. Никогда бы не подумала, что в таких благополучных внешне семьях столько всего, столько грязи всякой.

Ох, даже мои родители, и те, отойдя от первого шока, даже они поют мне на тему, что ничего нет дороже семьи. Даже они.

И тёть Галя с дядь Егором. И они туда же. Что, мол, семью разрушить легко. Что разбить вообще всё легко. А склей потом, попробуй.

Как будто это я нашу семью разрушила. Как будто это я подгульнула где-то и принесла в подоле в семью чужого ребёнка. Этот чужой ребёнок. У меня нет ненависти к нему, он ни в чём не виноват. Но как же я ненавижу её, эту его куколку. Только я знаю всю глубину моей ненависти к ней.

Конечно, она никакая не шлюха, нет. Просто молодая девка, которая подлезла под моего мужа, прекрасно зная, что у того двое детей. Она просто непорядочная дрянь. Хотя. Я уже ничему не удивлюсь. Может, это Генка поначалу скрывал, что он женат?! И сам залез на неё, и тёрся об неё своим… Тьфу… Ох, голова моя бедная, идёт и идёт кругом. За что? Где, в чём я нагрешила? В чём…

- Ну что, девочка моя, - говорит мне врач женской консультации, заканчивая бесконечно заполнять мою карту, - нет у тебя никакой беременности, но…

Нет… Я даже не сразу могу осознать. Я уже распланировала свою жизнь вперёд на все девять месяцев!

Но что там ещё говорит врач? Почему она так странно смотрит на меня? И протягивает мне бланк поликлиники, на котором напечатано слово «направление» …

Куда направление? Зачем? В онкодиспансер?!

Глава 17

Татьяна

Солнце светит. По-прежнему. Дома стоят, как и стояли. Мир. Мир не рухнул, мир остался прежним. Как это. Как это возможно, что всё остаётся прежним, когда я… Когда я вхожу в эти двери, над которыми написано: «Онкологический диспансер».

Как много здесь людей. Людей, похожих друг на друга как близнецы – братья. Братья и сёстры. С одинаково пустыми глазами. С одинаковой обречённостью и бесконечной тоской в глазах. Я не различаю их лиц, я не различаю даже их пола и возраста. В моих глазах они все одинаковые здесь. Они все как будто едут в одном поезде и выйдут на одной остановке. И там останутся. Потому что обратных билетов нет ни у кого.

Я сижу в бесконечной очереди, послушно сложив руки на коленях, как старушка. Тоскливое болото ожидания колышется мутным киселём от серого тусклого шума. Шум доносится от двери врача, где возникает небольшой водоворот скандала. Кто-то пытается пролезть без очереди. Какая разница. Какая, к чёрту, разница, когда попадёшь в ад?! К врачу, задача которого всего лишь…

Какая может быть задача у врача, который лечит болезнь, которая не лечится? Я не знаю. Я не знаю и не понимаю, зачем я здесь. Для чего. Если это не лечится. Если. Это. Не лечится!

Отчаяние кошмара целиком поглотило меня. Я забыла о Генке, о его предательстве, обо всём этом. Страх. Лишь всеобъемлющий животный страх владеет мною.

Врач. На удивление весёлый. Молодой. Да как он может работать здесь? Как он может улыбаться и даже шутить?

Он даёт мне бумажки. Это направления. На анализы. На обследование. Надо сдать то и это. Явиться туда и сюда во столько-то. Он осматривает меня. Говорит зачем-то раздеться до пояса. Пальпирует мою шею тёплыми даже сквозь перчатки пальцами.

- Перестраховщики у нас сидят на местах, конечно, - говорит он, - думаю, кроме небольшого нарушения в работе щитовидной железы и солидной анемии у вас ничего нет. Но убедиться мы обязаны. Так что со всеми результатами жду вас через неделю. И выше нос! Рак, обнаруженный на ранней стадии, не приговор!

Не приговор. Не приговор. На ранней стадии. Значит, он допускает, что у меня всё же может быть она, эта самая ранняя стадия…

Дни, что я делаю всё то, что назначил мне этот весёлый доктор, я живу как автомат. Я мало что понимаю из происходящего вокруг. Я, конечно, ни одной живой душе не рассказываю о той трагедии, что происходит со мною. Трагедия. Это трагедия. Это. А вовсе не то, что мой похотливый муж засунул свой мокрый отросток в какую-то грязную лужу.

Но все окружающие считают, что это я так сильно переживаю Генкину измену. Да плевать я хотела и на измену, и на самого Генку! Плевать!

Ах, как смешно. Как же смешно. Ещё вчера мне казалось, что Генкина измена и этот его ребёнок это конец света. Да плевать мне на них! Пле-вать…

Труднее всего с моими сыновьями. Не показать виду, как черно у меня на душе. Улыбаться им и даже смеяться хриплым каркающим смехом, говоря, что это у мамы просто побаливает горло. Ничего серьёзного…

Глава 18

Татьяна

- Ну что, барышня, нет у вас ничего серьёзного, - улыбается мне врач, когда через неделю, ни жива ни мертва, я жду его вердикта. – Ничего серьёзного. Щитовидка работает не совсем правильно. Но с этим живут. И живут долго и счастливо. Вам прямая дорога к эндокринологу; запишитесь по месту жительства. Ну и к терапевту. Анемия у вас, конечно, будь здоров. От этого и усталость, и ваши мошки перед глазами, и даже обмороки. А у нас вам делать нечего.

Я застыла перед ним, перед этим весёлым доктором, не в силах поверить. Я так накрутила себя за эту неделю. Я уже приготовилась ко всему. Я… Я не жила эту неделю. Я существовала в ужасе и страхе. И вот теперь мне трудно осознать, переварить те простые слова, что он говорит мне сейчас.

- Всё, барышня. Всё у вас хорошо. Можете идти, - улыбается мне врач.

- Идти? – тихо переспрашиваю я.

- Идти, идти. Жить. Радоваться. Детей рожать. Есть дети-то?

- Есть. Двое. Мальчики, - тонким голосом послушно отвечаю я.

- Ну вот и хорошо. Ещё и девочку родите, какие ваши годы.

- Спасибо. Спасибо. Спасибо!

Я не помню, как я вылетаю из дверей со страшной надписью «онкологический диспансер». Я не помню, как иду по улице. Я помню только синее-синее небо. И ещё зелень листвы, такую чистую и яркую! И воздух города, который вдруг стал столь вкусен и свеж!

Мне хочется, широко раскинув руки, закружиться в вальсе среди людей, идущих по своим делам! Мне хочется ликующе крикнуть всем и каждому: «Ничего серьёзного! Ничего! Просто анемия! Просто щитовидка что-то там! Ничего серьёзного! Я буду жить! Долго! И счастливо, я знаю! Я знаю! Я знаю! Я знаю!!!»

- О, ну вот, совсем другое дело! Вот что отгулы животворящие делают! – улыбается мне Марь Петровна, когда я появляюсь на работе.

Не появляюсь, нет. Я впархиваю как бабочка, вот! Вот! Ах, как здорово!

Я с удовольствием делаю свою нудноватую работу. Я с удовольствием пью с девчонками кофе в перерыве. Да я всё делаю с удовольствием! И самое главное, я больше не думаю о Генке. Я перестала представлять себе беспрестанно, как он с ней… Всё!

Онкологический диспансер убрал мою острую боль, филигранно вырезав её тонким скальпелем отчаяния. Я больше не тону в своей горькой боли, в своём унижении. Мне не стало всё равно, конечно. Но я отношусь теперь к этому так, словно всё это произошло давным-давно и время просто вылечило меня…

- О, Татьяна Николаевна, да вы сегодня прямо светитесь! – делает мне комплимент один из наших поставщиков, Андрей. – Праздник у вас сегодня?

- В некотором роде, да, - улыбаюсь мужчине, - я подала на развод.

Я действительно подала на развод. В тот же день, как вернулась из онкодиспансера…

Генка удивился. Очень. Не мог поверить. Думал, наверное, что всё обойдётся, образуется. Не обошлось. Не образовалось. Он пытался ещё раз поговорить со мной, Генка. Но был послан. Грубо и резко. Он отпрянул от меня, как… Не знаю, как от кого, но он был в шоке.

Генка. С этой стороны он меня не знал. Да я и сама не знала, что могу вот так. Матом. Послать к одной матери того, кого любила. Любила. Это прошедшее время, любила. Только и всего. Прошедшее время…

Глава 19

Татьяна

- Ну что, Танечка, с началом новой жизни! – Андрей поднимает бокал с кроваво-красным вином.

Андрей пригласил меня в кафе. Сразу, как услышал о разводе. Я согласилась. Почему бы и нет. Он симпатичный. Примерно моего возраста. Язык подвешен. Сыпет шуточками. Я его знаю довольно давно. Но раньше я не особо обращала внимание на его комплименты, шутки, попытки завязать разговор. Раньше он для меня был просто человек. Как и все остальные мужчины.

Но сейчас, сжав пальцами бокал, я смотрю на него по-другому. Он ничего такой. И смотрит на меня так… Как-то так, что я вдруг вспоминаю, как долго я уже сплю одна. Как это, когда с другим? Как это? Как это будет, если я отвечу на его взгляд? Как?

Я не знаю. Мне дико, что я сижу в кафе с чужим мужчиной и раздумываю о том, как это будет с ним. Не с Генкой. Мне дико. И немного страшно. И очень странно. Как же это, не с Генкой? Как?

- Может, продолжим вечер в более тихом месте? – смотрит на меня потемневшими глазами Андрей…

- Может, и продолжим, - откровенно отвечаю я. – Только не сегодня. Попозже. Тогда, когда наступит день моего развода, - немного высокопарно заканчиваю фразу я.

Мне кажется, что за этой высокопарностью не так явно выпячивается смысл. Смысл простой. Я согласилась переспать с ним в день своего развода, вот и всё. Но за затейливой вязью слов грубый смысл не столь явен. Как будто мы просто обмениваемся фразами. Пинг-понг…

- Буду ждать, - поднимает бокал Андрей…

Развод. Развод. Развод. Бьёт набатом развод. Без проблем. Когда причиной супружеская измена, – развод без проблем.

Генка. Генка собрал вещи и уехал. Пока я была на работе, уехал. В нашей бывшей комнате меня ждёт распахнутый шкаф. Пустой. Только в углу валяется старый Генкин свитер.

Всё забрал. Всё собрал. И уехал.

- Я уйду с мальчишками к матери, мам Галь…

- Зачем, Таня? Зачем ты будешь детей травмировать? Живите с нами…

- Ребята, мы будем жить, как прежде. А папа будет приезжать к вам. Всё будет хорошо…

Но Генка не приезжает. Даже когда дядь Егор тяжело заболеет, и тогда Генка не приедет к нему, к родному отцу. Мальчишки ждут его первое время. А потом… Потом перестают ждать.

Наверное, она не пускает его сюда. Боится, что я перетяну его назад? Зря боится…

В день моего развода мы продолжили вечер с Андреем в более тихом месте, чем кафе…

Почему у меня такое чувство, будто бы я изменила мужу, почему? У меня ведь нет больше мужа…

Но мне так странно, так странно. Другой. Другой мужчина. Другой мужчина оказался умелым. Мне хорошо с ним было. Моё истосковавшееся тело получило своё. Моя потребность была полностью удовлетворена.

Ах, как прекрасно забытое чувство наполненности и удовлетворения… Как восхитительно плавиться от желания в умелых руках… И как безумно хорошо, когда это желание наконец удовлетворяется… Жаль только, что нужно вставать и идти. Хочется сладко уснуть, прижавшись к сильному мужскому телу. И быть разбуженной от ощущения мужчины внутри… Но нет. Нужно домой…

- Моя… Наконец моя… - прижимает меня к себе Андрей.

- Нет. Не твоя, - возражаю я.

- Не моя? – потерянно шепчет он.

- Конечно, не твоя. Сам-то ты тоже не мой, - говорю очевидные вещи я.

Надо же, какой. Моя. Ну да, конечно, его. Меня передёргивает. Он же женат, я знаю.

- Да я не сплю с женой. Давно уже, Танюш. У нас даже кровати порознь стоят. Я на одной сплю. Она на другой, - пытается заявить-таки права на меня, на мою верность, Андрей.

Да, да, да, конечно! Не спит он с ней. Ну да. Генка, наверное, то же самое заливал своей этой. Кукле этой.

Мне становятся неприятны прощальные объятия Андрея. Мне больше не кажутся необычными его синие глаза. Обычные глаза. Никакие не синие. Обычные голубые. Ну, может, тёмно-голубые, какая разница. И мне больше не хочется растрепать рукой его русые волосы.

Пусть жена запутывается руками в его волосах. Скотина. Не спит он с женой. Все они скоты. Вот и та, кукла. Как она спросила… Мол, не догадывалась ли я… Что-то в этом роде. Нет, дорогая! Он спал со мной вовсю!

Дома я долго-долго стою под душем, не решаясь выйти. Мне кажется, что стоит тёть Гале увидеть меня, как она сразу прочтёт всё по моим глазам. По моему довольному сытому виду. Я сейчас, наверное, похожа на кошку, что объелась сметаны, забравшись в чужой погреб. Чужой. Погреб. Чужая. Семья. Чужой. Мужчина.

Что же, я залезла в чужую семью? Да нет. Это он, Андрей. Это же он проявил инициативу, не я. Он, как это называется, шагнул налево. Но всё равно гадкое чувство, что я лезу разорять чужое гнездо, не оставляет меня. А моё тело, моё расслабленное, наконец-то получившее мужчину тело, говорит об обратном.

В конце концов, я же не собираюсь рожать от него ребёнка, как та. Как она. Другая. Я просто использую его. Как таблетку. Как терапию. Секс-терапию. Ничего он, кстати, оказался как секс-терапевт. Высшее постельно-кроватное образование в наличии, как сказали бы наши девчонки.

Какое там высшее, я бы ему и научную степень в этом деле присвоила. Кандидат лизально-постельных наук, ха-ха. Я жарко краснею, вспоминая, с каким старанием Андрей вылизывал меня всю там, воспламеняя мою застоявшуюся без мужчины кровь. С огоньком лизал, я бы сказала. И тихонько хихикаю над своей же шуткой, подставив лицо горячим струям.

А потом виновато, как застигнутый на горячем воришка, улыбаюсь тёте Гале, которая словно поджидает меня в коридоре. Да на самом деле поджидает, кого я обманываю.

- Ты осуждаешь меня, мам Галь? – тихо спрашиваю у своей второй матери.

- Нет. Ты в своём праве, - поджав губы, отвечает свекровь.

- Не сердись, мам Галь, - я обнимаю её и тихо улыбаюсь, почувствовав слабое объятие в ответ…

Глава 20

Татьяна

Время идёт незаметно. День за днём. Месяц за месяцем. Генка не приезжает. Только звонит иногда тёть Гале. К себе не приглашает. Тётя Галя до сих пор не видела своего нового внука.

- Как околдовала она его, - вздыхает, пряча слезинки, Генкина мать.

Я хмыкаю. Как же. Околдовала. Просто Генка ваш бессовестный, вот и всё. Бессовестная скотина ваш Генка, тёть Галь.

Обида. Она до сих пор живёт во мне, где-то глубоко-глубоко. Хочется отомстить Генке. Сделать ему больно.

Тогда моя обида перетечёт к нему. А я забуду. Забуду, как дурацкий дурной сон. Но боли больше нет. Пропав раз, боль ушла навсегда. Осталась обида. Уязвлённое самолюбие. И желание мести. Ах, как же я хочу этого!

Уход Генки снял с меня массу забот. Как много времени и сил, оказывается, уходит на обслуживание мужчины! Вип-обслуживание, как сейчас говорят. Эти чёртовы рубашки. Эти чёртовы костюмы. Эти чёртовы ранние вставания по утрам. Эта бесконечная готовка, это вечное желание угодить своему мужчине.

Эти его бесконечные вопросы, где что лежит! И ему всегда, всегда было плевать, что я прилегла, что у меня болит голова, в конце концов! Вынь да положь ему ответ на его дурацкий вопрос! А потом уже болей. Потом уже лежи, сколько хочешь. Но сначала обслужи его, будь добра. Почему я раньше не замечала этого? Почему…

Только сейчас начинаю осознавать, что меня как бы не было. Был Генка. Были его потребности. А меня не было. Я ведь совсем, совсем толком не занималась собой. Хотя совсем рядом с нашим домом неплохой бассейн. Есть даже тренажёрный зал.

Ну ничего, теперь-то я найду время посещать всё это, обязательно! Ну а самое главное, теперь я наконец-то могу высыпаться! Мне не нужно больше ждать, когда придёт Генка с работы! С работы… Скотина…

- Слушай, Танька, а ты прямо расцвела у нас после развода! – в который раз говорит мне Ленка.

Да я и сама знаю, что стала немного другой. Выгляжу моложе. Из глаз ушла вечная дурацкая озабоченность. Я стала часто улыбаться! Да и регулярные встречи с Андреем явно идут мне на пользу.

С Андреем я не стесняюсь ничего. Не таю своих желаний. Ведь в любой момент, если мне что-то не понравится в ответ, я просто брошу его.

Перестану приходить в крошечную квартирку гостиничного типа, которую он снимает специально для нас. Ну, может, и не только именно для нас. Мне без разницы. Андрей нужен мне только для разрядки, только для удовлетворения потребности. Я не привязана к нему эмоционально.

С моей стороны наша связь держится всего лишь на тонюсенькой ниточке физиологии, ни на грамм больше. Он чувствует это. Поэтому старается. Всякий раз придумывает что-то новое в наших постельных утехах. Лучше бы, конечно, он так старался в своей супружеской постели, скотина.

Но Андрей сделал своё дело. Он вылечил меня от страха перед чужими мужчинами. И показал, как это ни смешно, что, в принципе, с любым мужчиной можно получить удовольствие. А не только с Генкой. Да Андрей ещё и получше Генки будет в этом деле! Генке до него ещё расти и расти, хм.

И чего я так переживала… Не понимаю теперь. Ведь казалось, что всё, мир рухнул! Да не рухнул он, мир этот. Мир, в котором живёт много мужчин. Много. И они смотрят на меня. А я… А я смотрю на них. Мир снова поделился на мужчин и женщин.

В нём живут, оказывается, мужчины! Да! Их взгляды, которые я теперь вижу, доставляют мне удовольствие. И я мысленно перебираю их. Сравниваю каждого с Андреем. Рассматриваю потихоньку возможную альтернативу. Естественно, я не особо дорожу Андреем. Что мне Андрей. Женатый. Всё-таки бывший многолетний статус законной супруги не даёт мне в полной мере уважать Андрея.

В глубине души я даже немного презираю его. За его гульки. За обман жены. Которая готовит ему ужины и гладит рубашки. Я… Я никогда не дотрагиваюсь до Андрея, когда он одет. Пусть сначала разденется.

Я аккуратно повешу его выглаженную чужими заботливыми руками одежду на отполированную спинку старого деревянного стула. И только тогда. Только тогда позволю себе присвоить чужого мужа. На время. Только для удовлетворения потребности….

Глава 21

Татьяна

Обычный рабочий день. Я погружена в расчёты и потому не сразу вижу, что в нашу комнату зашёл Андрей. У нас строгий уговор, что наши отношения это исключительно наше дело. Поэтому на людях мы их не афишируем.

Причём, что смешно. На этой конспирации настаивала именно я. Хотя женат Андрей. Ну, может, он рассчитывает на то, что далеко живёт? И у его жены нет шансов узнать? Но я-то живу рядом! И многих знаю не только по работе.

- Привет, - вдруг слышу интимное, и чья-то рука заправляет за ухо завиток моих волос.

Я в шоке вижу перед собой лицо Андрея! Нет! Не лицо! Морду Андрея! Его классически правильные черты лица, которые раньше мне так нравились, искажены какой-то мерзкой гримасой. Я не успеваю, да и не имею желания вникать, что выражает его рожа! Здесь люди! Мы же договорились! Он же позорит меня! Выставляет какой-то… Какой-то доступной разведёнкой!

Я вскакиваю, резко отпрянув.

- В чём дело? – сухо и враждебно спрашиваю у нашего поставщика, Андрея Леонидовича, чтоб он подох!

Вся! Вся наша комната с огромным интересом наблюдает за этой доморощенной сценкой.

Вся наша комната и наш шеф. Кирилл Игнатьевич, что застыл на пороге, небрежно сунув руки в карманы дорогущих, как я совершенно не к месту замечаю, брюк.

Надо признать, что Андрей тоже потрясённо застыл, глядя на меня. Что, дорогой, ненависть в моих глазах для тебя сюрприз? Ты что же, считаешь, что наши вечерние посиделки строго два раза в неделю дают тебе преференции прилюдно предъявлять на меня права?

- Я вас больше не задерживаю, Андрей Леонидович, - бросает Кирилл Игнатьевич, глядя сквозь Андрея. Глядя как на некое насекомое у себя под ногами.

- Я позвоню тебе, Тань, - глухо говорит напоследок Андрей, вызывая у меня прямо-таки приступ бешенства.

«Какая я тебе Таня, тварь ты поганая!» - хочется закричать ему в лицо. Как он смеет называть меня прилюдно столь интимно, да ещё и на ты, тварь женатая!

Под моим ненавидящим взглядом Андрей медленно поворачивается и покидает наконец нашу комнату.

Девчонки с удивлением смотрят на меня. А я не знаю, что сказать!

- Андрей Леонидович, видимо, попутал берега на почве изгнания из нашей организации, - спасительно звучит голос Кирилла Игнатьевича.

Я брезгливо передёргиваю плечами.

- Наглый какой. Он давно на тебя смотрит, Тань, - обнимает меня верная Ленка.

- Фу, - брезгливо говорю я, - пойду умоюсь.

- Я тоже терпеть не могу, когда до меня дотрагивается непонятно кто, - поддерживает меня Ленка.

- А они больше не будут поставлять нам цемент? А кто теперь вместо них? – слышим, выходя, деловитый голос Марь Петровны.

- Да уж. Лишился твой Андрей лакомого кусочка, - хихикает Ленка, вертясь в туалете перед огромным, во всю стену, зеркалом. – Не, ну наглый какой, а. А у тебя с ним ничё не было, Тань? – поворачивается ко мне подружка.

- Конечно, ничего, Лен. Он не в моём вкусе, - безразлично отвечаю я.

- Ну и правильно, на фига тебе женатик. Кстати, вот можешь меня убить на месте, но наш Кирилл тааак на тебя смотрел! Мне ещё показалось, что он сейчас этого Андрейку размажет по нашей бедной комнате.

- Да ладно тебе. Ему-то какая разница. И вообще. Пожалей нашу комнату, - растерянно улыбаюсь я.

Потому что я тоже увидела. Потому что от мимолётного взгляда Кирилла Игнатьевича вдруг закружилась у меня голова, словно у молодой девчонки, и враз пошли, пошли и побежали наперегонки сладкие мурашки по всему телу.

Как будто мне снова двадцать лет… И снова целует, целует меня в волосы тот парень так нежно. Тот парень. Лицо которого надёжно смазано густым туманом времени. Встречу, - не узнаю…

Глава 22

Много… Много лет назад…

Татьяна

- Мам, у нас летняя практика будет в другом городе. В общежитии жить будем. В заводском, представляешь?

- Да как же, Таня? А к свадьбе готовиться? Как же?

- Так я на выходные приезжать буду. Тут недалеко. Часа четыре на электричке.

- Да что ж, у нас в городе заводов, что ль, не нашлось? Надо обязательно прямо у чёрта на куличках практику эту делать. Тем более, ты всё равно на наше НПО работать пойдёшь. Отец уже договорился.

- Ну, мам. Это ты нашему куратору скажи…

,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,

Летний пропылённый город. Совсем небольшой. Градообразующее предприятие – завод. Без него город, наверное, вымер бы. Здесь, кажется, все работают на этом заводе. Завод напоминает живой организм, который не останавливает свою деятельность ни на минуту.

Сутки напролёт живёт завод. Текут реки раскалённого металла в огромных цехах. Да и как остановишь огромную доменную печь? Остановишь металлическую реку, поблёскивающую глубоким тёмно-малиновым цветом? Она завораживает, эта рукотворная река, что течёт и течёт бесконечным сплошным потоком.

Наша группа студентов-практикантов напоминает стайку пичуг, припорхнувшую на огнедышащий берег этой реки. Мы все в касках согласно технике безопасности. И ещё в защитных костюмах из какого-то грубого материала, ой, чуть ли не из брезента!

И смотримся мы все даже не как пичуги, а как небольшая бестолковая толпа пингвинов. В каске и защитном костюме и наш главный, единственный, кому это облачение, можно сказать, даже идёт. Это старшекурсник, которого институтский куратор прикрепил к нашей группе. В его обязанности входит ознакомление нас с деятельностью завода и общее руководство.

А если сказать по-простому, толку от нас на этой практике никакого, а занять чем-то надо. Вот и ходим гурьбой по цехам, смотрим. Потом, говорят, будем сидеть в отделе оборудования, бумажки перекладывать да старые отчёты изучать.

Всё это нам как раз и объяснил доступным языком тот самый старшекурсник, который сейчас, поблёскивая из-под чёрной каски весёлыми серыми глазами, объясняет нам весь процесс производства чугуна и стали. На наглядном, так сказать, примере.

Но слушаем мы его плохо. По крайней мере, девочки. Теорию мы и так знаем, и без него. А вот таких классных ребят никто из нас раньше не встречал. Поэтому мы, девочки, все как одна, просто смотрим, как заворожённые, на этого красивого, как зарубежный киноактёр, парня.

Он такой красивый, парень этот, что рядом с ним других ребят просто нет. Хотя все они стоят рядом. Я не хочу сравнивать с ним своего Генку. Мой Генка ведь тоже очень даже ничего. Высокий. Симпатичный, даже красивый тоже. Но… Но как-то плохо мне признаваться самой себе, что появись здесь мой Генка…

Появись здесь мой Генка, и его тоже не было бы рядом с этим парнем. От осознания этого мне плохо. И больно. И стыдно. Как будто я предаю Генку. Верного надёжного Генку, с которым я проживу счастливую жизнь как за каменной стеной, я знаю это.

Девочки уже разузнали, что живёт наш экскурсовод, как и все мы, в заводском общежитии, и что постоянной девочки у него нету, есть только кратковременные, и их, этих кратковременных, немало. Ну ещё бы. Хорошо их понимаю. Какой он красивый на фоне этой огненной реки из стали… Какой разворот плеч… Никогда не замечала, чтобы у парня был такой красивый разворот плеч…

Казалось бы, плечи и плечи, чего такого. А нет, вон, у наших мальчишек… У одного какие-то узкие плечики… У другого какие-то квадратные… Ой, а у третьего вообще покатые, как у бабы! Хм… А мой Генка… Мой Генка ничего так. Но у Генки обычно всё. А, может, я к нему просто привыкла… И какой-нибудь другой девчонке мой Генка покажется не хуже этого… Принца… Да, наши девочки уже успели прозвать его принцем.

Ну да. Ему бы ещё мантию накинуть на эти шикарные плечи… Я стараюсь не глазеть на него, как наши девчонки. Что же я буду, я же невеста! У меня свадьба скоро. С любимым. И Генка меня любит как сумасшедший, я знаю. Вон, как набрасывается на меня, стоит нам остаться вдвоём! Любит…

А этот парень, что он… Да и не посмотрит он на меня. Как он голову держит… Как красиво. И поворачивается. И ходит… Да что же он красивый-то такой! Я злюсь сама на себя, закусываю губу и специально отворачиваюсь, чтобы не смотреть на него!

Вечерами во дворе нашего общежития мы, студенты, устраиваем импровизированные дискотеки. Местные обитатели смотрят на нас из окошек, но не приходят, стесняются. Только парочка совсем молоденьких девчонок робко жмётся у самого края волейбольной площадки, которую наши ребята используют в качестве дискотечного зала на открытом воздухе.

Старшекурсники привезли даже цветомузыку! И разноцветные шары носятся как оглашенные перед ошарашенными окнами общаги. Заводная иностранная музыка вольготно гремит под ясным звёздным небом. Мы танцуем от души. Так здорово подвигаться прохладным вечером под красивую музыку после жара заводских цехов! Так здорово…

В воздухе носится запах лета. Тёплый запах травы и жасмина, кусты которого окаймляют нашу площадку, кружат голову и дарят ожидание чуда.

Белый танец. Ооо… Некоторые наши девчонки, как дурочки, прямой наводкой идут к нему. К этому принцу. Интересно, что он будет делать? Кого выберет из нескольких девчонок? Ооо… Да никого! Достал сигарету и пошёл курить с кем-то из старшекурсников! Мне становится смешно. Наши девчонки выглядят дуры дурами! Вон, даже местные девчонки, и те явно подсмеиваются над опростоволосившимися студентками.

Я нравлюсь некоторым мальчишкам из нашей группы. Конечно, кто-то из них обязательно позовёт меня потанцевать, как только зазвучит медленный танец. Но я не пойду, конечно. Зачем мне. Я невеста. Вот мой Генка, окажись он в такой же ситуации, ни за что не стал бы танцевать с другой девчонкой, я знаю. Мой Генка никого, кроме меня, не видит, я знаю.

- Можно вас пригласить? – передо мной он.

Принц…

Глава 23

Татьяна

Передо мной он. Он смотрит на меня, чуть улыбаясь. Протягивает приглашающе руку. Сильную руку с гладкой даже на вид кожей, покрытой ровным золотистым загаром. Он в простой чёрной футболке и потёртых джинсах. И всё равно выглядит как принц крови.

И он протягивает мне руку! Я робко подаю в ответ свою, задыхаясь от счастья и напрочь забыв о своём статусе невесты… Его тёплые пальцы касаются моей дрожащей ладони. Он слегка поворачивает мою покорную ладонь и целует в пересечение линий жизни горячими сухими губами…

Земля плывёт под моими ногами. Но я не упаду. Потому что он бережно держит меня. А музыка гремит, гремит над нами. Что-то красивое. Нежное. Торжествующее… Мы медленно кружимся в такт… Он склоняет голову, вдыхает запах моих волос…

А потом целует меня в корни волос. Эти поцелуи короткие, лёгкие… Я не отстраняюсь, не сопротивляюсь. И сама подаюсь ему навстречу, когда он притягивает меня ближе. Я хочу сейчас только одного. Чтобы музыка не заканчивалась. И наш танец длился и длился… И кружилась и кружилась так волшебно голова…

Потом… Потом мы не торопясь бродим по тихому сонному городку, взявшись за руки. Его ладонь крепко обхватывает мою. Его ладонь тёплая, сильная и очень надёжная. Хочется так идти и идти, не думая ни о чём. Ни о чём!

- Ты… Ты скоро выходишь замуж, Таня? – спрашивает он вдруг.

Я… Откуда он знает? Значит, он спрашивал про меня… Интересовался мною…

Что? Что мне ответить ему?

Генка… Генка вдруг всплывает в моей памяти. Верный Генка, которого я знаю всю мою жизнь. Мы уже почти подготовились к свадьбе. Я сшила в ателье платье. А Генка купил костюм… Как же… Как же Генка? Как же Генка… И как же всё это будет тогда… Что же ответить, что…

- Да… - словно очнувшись, отвечаю я.

Да. Я скоро выхожу замуж. Замуж – замуж – замуж…

Он… Он продолжал держать меня за руку… И мы так же медленно бродили по сонным улицам. Но я знала откуда-то, что больше его губы не коснутся моих волос. Даже если он и пригласит меня на танец. Ведь дискотеки ещё будут! Будут…

………………………………………………………………………..

- Чтой-то ты совсем перестала приезжать домой со своей практики, дочка, - говорит мать, смотря на меня каким-то новым хитроватым взглядом.

Огоньки светятся в её глазах, в глазах моей матери. И вся она какая-то… Какая-то такая, как будто вновь стала молодой.

- Почему перестала, мам? Вот же, приехала, - небрежно отвечаю я.

- Приехала… Всего-то раз за всё время… - мать пытается поворчать, но ворчать ей совсем не хочется.

Если бы это не было так невероятно, то я бы подумала, что моей матери хочется поозоровать!

- Генка твой каждые выходные приходит, всё спрашивает про тебя, - докладывает мать, смотря на меня своими новыми озорными глазами.

Генка! Я совсем забыла! Да, да, пойду к нему! Вот он соскучился, наверное! И тёть Галя с дядь Егором сейчас на даче… Генка. Свой. Родной. Надёжный. Я с ним буду как за каменной стеной, я знаю…

Я схватываюсь и убегаю к Генке. Почему мне кажется, что у матери, глядящей мне вслед, потухли огоньки в глазах?

…………………………………………………………………………

Потом… Потом, после практики… Потом я видела его всего лишь раз, издали. Был какой-то вечер в институте. Я пришла с мужем. Он… Тот парень… Он тоже был там. Разговаривал с кем-то. Не смотрел в мою сторону. Но почему-то я всё время чувствовала его взгляд… Почему…

Потом… Потом побежало, побежало время. Столько всего произошло в моей жизни... Время неслось и смывало бурлящим потоком его облик. Да и зачем мне было помнить о нём? Ведь я жила счастливой жизнью замужней женщины. И посторонние мужчины были для меня лишь просто людьми…

Глава 24

Татьяна

- Начинаем концерт по заявкам «В рабочий полдень»! Сегодня по просьбе Паршиной Марии из города Чебоксары прозвучит русская народная песня «Помню, я ещё молодушкой была…»

Песня рассказывает о прекрасном моменте в жизни женщины, о самом её задушевном воспоминании, которое, по видимости, и придавало ей силы для последующей тяжёлой крестьянской жизни. И не только тяжёлой! Но и относительно счастливой!

Ведь вдумайтесь, наши дорогие радиослушатели, в эти строки: «а потом уж, когда вдовушкой была, пятерых я дочек замуж отдала…» Ведь вот о чём говорят эти простые строки? Вслушайтесь, не вдовой, а вдовушкой! О чём же это говорит? Да о том, что мужа своего героиня любила! Видимо, умер бедняга от непосильного крестьянского труда. Да… Любила. Но красавца барина не забыла!

И вот, оставшись совсем одна, наша героиня сумела вырастить и поставить на ноги как минимум пятерых детей! И это только дочери! А сколько же у неё деток было всего? Мы с вами можем только догадываться. Одно понятно, жизнь нашей героини была нелёгкой, до краёв заполненной тяжёлым трудом без конца и без края.

И через всю её жизнь чистым светлым лучиком протянулось воспоминание юности. Красивый молодой барин, когда-то поцеловавший нашу девушку…

И ведь, обратите внимание, дорогие радиослушатели, спустя годы и десятилетия наша героиня узнала-таки этого человека! Узнала! А многих ли мы с вами можем узнать спустя годы? Ведь время безжалостно. Оно зачастую меняет облик людской до неузнаваемости!

Наверняка и внешность нашего красавца барина тоже претерпела существенные изменения! Об этом нам ясно говорят следующие строки: «Посмотрела, встрепенулась я душой, Это тот же, тот же барин молодой! Та же удаль, тот же блеск в его очах, Только много седины в его кудрях…»

То есть что мы видим, что мы наблюдаем, наши дорогие радиослушатели? Душой! Наша героиня узнала душой! Душа встрепенулась! Удаль, блеск в глазах, ведь это личностные качества героя песни, а вовсе не конкретные приметы внешности.

И наша героиня вновь, несмотря на прожитые годы, ощутила себя молодушкой! Как же это прекрасно, вернуться в свою молодость! И как искусно показана история в песне. Всего несколько четверостиший, а мы видим события как наяву…

Летний душистый вечер… Всё вокруг светится радостью жизни, молодостью и красотой героини. Конечно же, красотой! Ведь к некрасивой тот барин не подъехал бы. Наверное, не одна же наша героиня стояла у ворот. Наверняка все девушки высыпали на улицу в тот такой далёкий вечерний час. И смотрели, смотрели девушки на красавцев кавалергардов, проносившихся мимо… И вдруг к одной из них… Итак, слушаем песню!

- «Помню, я ещё молодушкой была.

Наша армия в поход далёкий шла.

Вечерело. Я стояла у ворот…» - льётся и льётся вольной рекой из репродуктора песня. Простая, без изысков.

Но почему же так сладко и так больно на душе? Почему я вынуждена опустить голову, чтобы скрыть от коллег свои слёзы? Сладкие и горькие… Вперемешку…

Глава 25

Генка

Запах. Первым звоночком стал запах. Запах, блин… Чёртов запах.

Но нет. Я не с того начал.

Элка. Чёртова Элка. Я обратил на неё внимание сразу же, стоило ей появиться у нас в офисе. Высокая. Тоненькая. Вся какая-то экзотичная, яркая как тропическая бабочка. Грудь колышется при каждом движении. Без лифчика ходит. Это сразу отметили все. И мужики, с одобрением. И бабы. С раздражением.

Далеко не каждая баба может позволить себе ходить без лифчика. Так, чтобы это не смотрелось жалко или похабно. А Элка ходила. Ходила с полным правом, её мать! С её-то яблочками. Наливными. Порхала по нашему офису с бумажками своими. Туда-сюда, туда-сюда. Я работать не мог из-за неё, твою мать!

Подойдёт, вернее, подпорхнёт, обдаст духами своими, наклонится к тебе. А потом: «Подпишите, пожалуйста, Геннадий Егорович…» А грудь её упругая перед глазами так и ходит, так и ходит, блин… Блин…

Блин…

Потом, на первом же корпоративе… Когда уже как-то расслабились все, общаться начали неформально, без экивоков всяких… «Геннадий Егорович, мне не очень одна позиция в прейскуранте понятна. Вы объясните мне в понедельник?» - спросила, глядя на меня доверчиво, эта… Эта… Ох, как же сжал я грудь её упругую в своём кабинетике, куда пригласил ответственную сотрудницу тут же, предложив не откладывать до понедельника столь животрепещущий вопрос…

Ох, как же застонала она, всем телом тут же прижавшись, всем телом тут же завозившись по мне… Только и хватило благоразумия дверь в кабинетик запереть, только и хватило… Я впечатывался в неё как сумасшедший, в эту податливую, горячую, влажную плоть. Ох, блин… Как же она стонала… Так сладко. Хорошо, что в офисе музыка гремела…

Потом… Честно, не помню, как домой-то доехал. Помню только, что ехал и ещё хотел. Элку. Элку хотел. Так бы и сожрал её всю.

А дома Танька. Жена. Знакомая до последней родинки. Понятная. И… Понял вдруг, что нету в Таньке моей того, что в Элке есть, нету, блин! Нету вихря этого эмоций, водоворота, в котором утонуть хочется. Нету!

Но потом приспособился, привык со временем. Трахал Таньку свою и представлял Элку. А потом вообще, одновременно и Таньку под собой видел, и Элку. Сливались они для меня в одно целое. Чувствовал себя отвязным героем порнофильма иностранного, не меньше. Только гнусавого голоса за кадром не хватало.

С Элкой на работе, конечно, больше ничего такого не позволял себе. Да и Элка умница, всё поняла. Даже лифчик стала носить, блин. Скромница такая стала. В гости к себе пригласила. Борщом накормила. Собственного приготовления, как она сказала. Покраснела при этом так мило…

Какая же она милая была поначалу, эта Элка…

Н-дааа, борщ… Ну а после борща… На десерт… Ох, ты ж, ё моё, блин… Дурман, туман и морок… Всё вместе… С Элкой этой… Я рычал как дикий зверь, накидываясь на неё снова и снова. Я и чувствовал себя диким зверем, нашедшим наконец свою самку. Диким зверем, не меньше, блин…

Но потом, когда за мной захлопывалась дверь небольшой Элкиной квартирки, дикий зверь во мне утихомиривался. Засыпал. Я приезжал домой. Ерошил волосы мальчишкам. Вполуха слушал их. А потом ложился к своей Таньке под бочок. К уютной, тёпленькой Таньке. Меня всё устраивало, твою мать!

Элка была праздником и шухером, сносившим крышу. А Танька была просто домом. Просто правильной и понятной матерью моих мальчишек. Такая забавная со своими вечными поделками. Вязала всё время что-то. Что-то пушистое. Что-то уютное.

Потом… А потом… Потом, короче, случилась следующая ситуация. Ситуёвина… Прям как сейчас помню…