Осеннее таинство

Часть 1. Письмо, зеркало и деревянный осел

Началось все на одной из виноделен, что разлеглись на каменистых склонах кантона Вуле, аккурат между деревушкой Дюли и городком Ле Брасю. Винодельню окружал дивный сад, где среди деревьев, подсыхающих после долгого осеннего дождя, укрылась старенькая беседка. Крыша ее прохудилась, и капли теперь стекали прямо на пол, где в луже покачивались пожелтевшие листья, а между ними барахтался громадный черный жук. Лужа плавно огибала ножки стола и подступала к лавочкам, под которыми притаился ящик с инструментами. На лавочках лениво развалились двое рабочих с винодельни, но по их беззаботному виду нельзя было догадаться наверняка, что привело их сюда какое-либо дело; а сытный обед и вовсе их разморил, и теперь они сидели в покое, чтобы не растрясти съеденное и выпитое.

Первого, еще не старика, но уже седого, звали Сигурт. Славился он медвежьим сложением, шумным нравом и безоглядной тягой к выпивке. От неустанных возлияний его мясистое лицо оплыло до безобразия, нос покрылся алыми змейками, а в глазах поселилась нездоровая желтизна. В свое время Юхи Хансен — хозяин винодельни, — пытался, разъяснить ему, как получать от вина не только плотское наслаждение, приводящее порой к непредсказуемым последствиям, но и душевное, при котором плоть всегда остается в дружном равновесии с разумом. Но вся эта замысловатая терминология, так любимая знатоками, в Сигурте не прижилась, потому пил он без лишних церемоний, называя любое вино добрым. Многие замечали, что под влиянием этого напитка в нем открывалась небывалая артистичность и словоохотливость, а порой и тяга к подвигу.

Второго рабочего — помоложе и посвежее — звали Вилли. Отличался он худобой, и легкой сутулостью из-за высокого роста. Вина не сторонился, но употреблял в меру, хоть и давал, бывало, жару. В такие дни он мог запросто влезть на телегу и на всю округу распевать песни, пока его не прогоняли те, кому они казались слишком уж фривольными. Молоденькие девицы, впечатленные его концертами, подмечали что в нем разом сочеталась рыцарская стать и крестьянская простота. Рыцарем он, конечно, не был, ровно, как и замка своего не имел. Всего-то у него было — дом в Дюли, доставшийся от деда, пустой сарай и прогнившая лодка со сломанным веслом.

* * *

Пока Вилли увлеченно читал книгу, Сигурт задумчиво наблюдал за жуком в луже и изредка погонял того веточкой яблони. Вилли не то, чтобы много читал или был ярым поклонником книг, но эта увлекла его с головой. Сигурт же, не склонный к долгому пребыванию в тишине, то и дело его отвлекал.

Лавочка протяжно заскрипела, значит, Сигурт вновь заскучал и пошевелился.

— Скажи-ка, Вилли, — глубокомысленно начал он своим раскатистым как гром голосом, — есть ли на свете наука такая что жуков изучает? У кого спросить, что на уме у этого дьявола рогатого?

— Да откуда ж такой взяться? — ответил Вилли, не отрываясь от книги, — у наук и без того забот хватает.

— Вот и я так думаю, — огорченно выдохнул Сигурт и вновь заводил веточкой по луже.

Послеобеденное молчание вернулось. Слышно было как подвывал ветер, и как позади беседки садовник обрубал ветки сухой яблони.

Минуту спустя Сигурт оставил жука в покое и вернулся к разговору с Вилли.

— Гляжу, ты никак за поэзию взялся? — спросил он, игриво причмокивая языком, — поди дочку кузнеца соблазнить удумал? Бойкой рифмой, таксказать, пробить брешь в непреступной обороне. Ну ты и прохвост! —лукаво подметил он и добавил, — куда глаз навострил!

— В плечах она больно широка, да и нос от папаши достался, — нехотя отозвался Вилли.

— Да, — протянул Сигурт, — пожалуй широка будет. Такая жена спуску не даст. Придешь вечером на рогах, весь дух из тебя вытрясет, а то гляди и в кандалы закует, будешь знать как по трактирам шляндать.

— Мне такой жены никак не вынести.

— А какую ж тебе подавай?

— Мне б какую помельче. С такой и страху не знаешь, и об искусствах поговорить можно.

— Это еще как понимать? — ухмыльнулся Сигурт, — о каких таких искусствах?

Вилли вздохнул и отложил книгу в сторону, зная, что, если Сигурт завелся болтовней, его уж ничем не унять.

— Припомни, как на той неделе мы помятого барда из трактира выносили, воздухом подышать.

— А то ж, славный был денек, — радостно кивнул Сигурт.

— Он тогда книжку с нотами позабыл. Хочу теперь на лютне играть научиться! — гордо заявил Вилли.

— Ишь чего удумал, — ухмыльнулся Сигурт, — тут гармония внутренняя требуется, природный настрой, так сказать, а у тебя оно откуда? Да и на кой тебе сдалась эта лютня?

— А не ты ли в тот славный денек отплясывал, да так что пол на левый бок просел?

— Было дело, спорить не стану, — с достоинством ответил Сигурт, — так этот прохвост так по струнам туда-сюда, что и на стуле не усидишь. Знает подлец как человека из равновесия вывести.

Вилли взял книгу, ткнул пальцем в первую попавшуюся страницу и протянул Сигурту.

— В том она и есть гармония, чтобы таких как ты со стульев подымать, — заявил он, — почитай, чего в книге пишут.

— У тебя ж инструмента нету, — брезгливо отмахнулся Сигурт, — как ты без него обучаться собрался? Тут одной книжонкой не обойтись, в таком деле упражнения требуются, практика.

— Как это нету? Бард тогда и лютню свою позабыл.

* * *

Как верно подметил Сигурт, денек тогда выдался славный. Никто уже и не вспомнит с чего все началось, но веселье к ночи разошлось до того, что слово за слово, и завертелась лихая заварушка с мордобоем. Лютню в щепки разбили о чью-то спину, а заодно и заезжего барда поколотили до потери сознания; а когда все улеглось, те, кому посчастливилось уцелеть, принялись за уборку. Вилли с Сигуртом досталось выносить павших на свежий воздух. Среди них оказался и бард. Ночи в то время стояли прохладные, и приятели, не желая заезжему гостю простудиться и околеть, оттащили в свинарник. Вернувшись в трактир, Вилли прихватил книгу вместе с покалеченной лютней и унес домой. К утру бард исчез, и в деревне о нем больше не вспоминали.

Вилли часто менял увлечения, и порой они доставляли немало хлопот окружающим. Вспомнить хотя бы ходули, которые он смастерил, насмотревшись на циркачей, беспутно слонявшихся по винодельням. Тогда местный бродяга отнял их у маленького Вилли, чтобы научить того, как он выразился, основам циркового ремесла. Он и впрямь сумел взгромоздиться на ходули и даже прошелся немного, пока с криками и проклятиями не покатился вниз по крутому склону. А пока бродягу собирали по частям, Вилли узнал от него немало новых слов и искусных выражений.

Лютня стала для него очередным увлечением. Струны и то, что осталось от грифа пошли на новый инструмент. Заместо в щепки разбитого корпуса он приспособил обструганное полено для растопки, к нему прибил гриф и четыре пары гвоздей для примотки струн. Так получился неказистый, но вполне сносный инструмент для начинающих. Оставалось научиться его настраивать и освоить пару нот для успешного начала.

Вечерами он корпел над книгой и даже пытался что-нибудь исполнить; но вскоре одних вечерних упражнений ему показалось мало, и, чтобы лютня всегда была при нем, он смастерил заплечную сумку из старого холщевого мешка. С тех пор он с ней не расставался.

* * *

Вилли достал из сумки воскрешенную лютню и с гордостью предъявил Сигурту. Тот небрежно взял ее за гриф, повертел, щелкнул по струне и в конце концов объявил:

— Эдакой бандурой только людей пугать, а не музыку играть. Не валяй дурака.

— Пока обучаюсь, и такой хватит, — уязвленно ответил Вилли и спрятал лютню в сумку, — а как подзаработаю, сразу в Бирн поеду и новенькую оттуда привезу. Бард, когда еще говорить мог, рассказывал, что, есть там лавки особые, с товаром музыкальным.

— Хо-хо! — протрубил Сигурт, — видали там тебя, ждут не дождутся. Ты, Вилли, во что одет?

— Как и ты, в штаны рабочие да рубаху. У меня вон белая, у тебя серая.

— Прокисшим виноградом рубаха твоя пропахла, а в штанах заплатка на видном месте. Как поедешь, не забудь у прачки Бригитты прищепки взять, будешь девицам тамошним раздавать, чтобы нос затыкали от запаха твоего.

— Сдалась им моя рубаха. Неужто в Бирне и посмотреть не на что?

— Всякого в столице полно, — поучительно ответил Сигурт, — а рубаху твою в раз на смех поднимут.

— Да хоть совсем без нее туда заявлюсь. Кому какое дело? — отмахнулся Вилли и задумался, где бы ему одежду поприличней достать, если и впрямь соберется в город.

— Брось ты эти глупости, а попросись лучше к Юхи в ученики. Виноделие у нас издревле занятие почетное, а этот дурачок Оке бросил отцовское дело и умотал невесть куда. Так что теперь тебе у Юхи знания принимать, как изготовить бальзам для тела и души. А бренчанье твое для тех, у кого ветер в голове. В книжонке об таком поди не напишут, уж поверь, я в этом деле знаток первостатейный.

— Да много ли ты в виноделии понимаешь? — с упреком спросил Вилли, — это тебе не забор покрасить.

— Болтай больше, — надулся Сигурт.

— В винопитии ты знаток первостатейный. Еще солнце светит, а уже об душе и теле разговоры завел.

— И что c того? — уязвленно спросил Сигурт, — отчего не хлопнуть в час обеда, раз Юхи позволяет.

— Пару бокалов он позволяет, для настроения праздничного, да и то, когда виноград собирать будем. А ты, брюхо бездонное, средь бела дня уже бутылку опрокинул безо всякого повода.

— И половины из ней не вышло, — хмуро возразил Сигурт, — а если по календарю смотреть, еще с прошлой недели должны были сбор начать. Чего ж мне теперь, и не пригубить, пока дожди хлещут?

Сигурт достал из-под лавочки бутылку, вытащил пробку, и после пары глотков в ней осталось уже меньше половины.

— Да, — протянул Вилли, глядя как полилось вино в глотку Сигурта, — благородный напиток пропадает в неблагородном теле. Между прочим, об тебе уж по всему кантону слава ходит. Разве что афиши не клеят: «Хочешь увидать наикраснейший нос в Сюрляндии[1], приезжай в Вуле на виноградники».

— Так уж и ходит? — поперхнулся Сигурт и спешно вернул бутылку под лавочку.

— Как соседские гуси по огороду Вите Брюхена. А в трактире только и говорят, что об носе твоем.

Сигурт угрожающе прищурился.

— Кто говорит? — спросил он и так резко поднялся со скамейки, что чуть не опрокинул пузом стол. Ну-ка!

— Не помню. Кажется, Йорген с фермы Кеннета, — ответил Вилли, едва сдерживая смех.

— Тьфу, так и знал, — прорычал Сигурт и треснул кулаком по столу, — вечно на людей наговаривает этот бродяга Йорген. А не думал ли ты, Вилли, что устал я? То крышу почини, то тебя, прохвоста, уму разуму учи. Нервы в голове размотались, что обратно не смотать!

Сигурт схватил со стола уцелевшую после обеда виноградинку и запустил в садовника, который проходил мимо беседки и тащил за собой обрубленный ствол яблони. Тот обернулся, погрозил кулаком, после плюнул в сердцах и поволок дерево дальше.

— Это как еще понимать? — сквозь смех спросил Вилли, — чего ты концерты опять устраиваешь?

— Знаешь, чего я думал, пока жука этого проклятого разглядывал? — решительно спросил Сигурт.

— Чего?

— Плавает себе это создание дьявольское и забот не знает, а нам — человеческому брату — не отдохнуть и не вздохнуть спокойно. Только и знаем, что работать. А сколько, по-твоему, человек работы может вынести, пока кости в пыль не сотрет?

— Сколько, сколько… — задумался Вилли, — и ты от жука не отставай, иди до озера и плавай сколько влезет. Тоже мне забота.

— На озеро хоть каждый день могу ходить, а мне особое расслабление требуется. Отпуск мне нужен!

— Это еще что за явление? — не выдержал Вилли и рассмеялся, — чего ты опять выдумал?

— Ну, — протянул Сигурт и кисло улыбнулся, — темный ты как угольная шахта, где дружок мой Понтус чуть под завалами не сгинул. Каждому отпуск положен, кто трудится, не жалея сил… Да что с тобой говорить раз законов королевских не знаешь. Этак тебя простака по-всякому облапошить можно.

— Уж не тебе беззаконнику деревенскому законы выдумывать.

— Опять не верит! Отдых это, если по-другому. Отпускают тебя на все четыре стороны, и иди куда глаза глядят, да только как срок выйдет, чтоб потом обратно вернулся.

— А сейчас, чем тебе не отдых?

— То обед, — развел руками Сигурт, — а отпуск аж на две недели дается.

— Так какая тогда разница, раз ты и так неделями прохлаждаешься как тюлень на берегу? Куда уж тебе еще отдыхать? Только во вред пойдет.

— А такая разница, что не положено оно тебе, оттого что ты молодой еще и глупый что твое полено! — вскипел Сигурт и выскочил из беседки.

Вилли посмотрел ему вслед и, убедившись, что тот ушел, вернулся к книге.

* * *

«А винцо-то, у него, будто ангел разливал!» — поговаривали местные выпивохи всякий раз, как починали бутылочку с винодельни Юхи Хансена. На весь кантон славился этот мастер. Детство его прошло далеко отсюда: в фамильном имении, где веселые застолья и шумные гуляния с танцами не прекращались ни на день. Гости появлялись так часто и пили так много, отчего маленькому Юхи казалось, что все они непременно объелись пересоленой картошки и никак не могли напиться. На радость ненасытных гостей, на кухне с утра до вечера что-нибудь готовилось наливалось и булькало; а в прохладных погребах, укрывшись в чарующем полумраке, ютились несчетные ряды дубовых бочонков. Внутри тех пузатых хранителей плескался сбродивший сок винограда, готовый утолить жажду самого капризного любителя изысканного градуса.

Со временем Юхи проникся нежнейшей симпатией к тем самым бочонками и в конце концов свернул на путь винодела. Много лет прошло с тех пор, как он перебрался в Вуле, но как многие подмечали, почти не изменился: все так же невысок ростом, добр лицом и широк душой. Только некогда густая шевелюра поредела и поседела, да одежду он стал носить чуть просторней. Одевался он всегда неброско, но практично. Осенью носил черные брюки с начесом, вязаный свитер в клетку, сапоги до колен и неизменные подтяжки, одна из которых то и дело слетала с плеча.

Юхи любил людей и дверь держал открытой для каждого. Редко кто видел, как он сердится, но если оно и случалось, то всегда за дело. Работал он много, но отдыхал мало, а на обед и вовсе тратил не больше минут двадцати. Минуты те по обыкновению проводил в своем кабинете, на втором этаже винодельни. Любил слегка вздремнуть на мягком кресле или поразмышлять, глядя в окно на виноградные террасы; тайком от жены выпить бокальчик белого и повздыхать любуясь, как плавают рыбацкие лодки по бескрайним водам Хрустального Озера; и как выглядывают из тумана Аливийские горы, что охраняли его дальние берега.

* * *

В тот день Юхи не изменил своим привычкам. На этот раз он сидел за письменным столом и c мечтательной чуть заметной улыбкой писал двоюродному брату. В то время как он передал бумаге почти все чем хотел с ним поделиться, а в голове вертелись лишь последние слова, в кабинет ввалился Сигурт.

Юхи хватило одного полувзгляда на него, чтобы улыбка развеялась. Сигурт слегка помялся на пороге и медленно пошуршал к столу. Проходя по кабинету, он едва не опрокинул на себя шкаф, забитый научными трудами о садоводстве и виноделии, но вовремя придержал его и оставил мудрые знания на своих местах.

— Обожди немного, позволь только письмо закончу, — тихо проговорил Юхи, когда Сигурт подошел поближе.

Пока гость томился в ожидании, Юхи закончил письмо такими словами:

«…безмерно огорчен вестью о пропажах из погреба. Вот уж не подумал бы что на такое могут отважиться. Но раз это случилось, не теряй времени и прикажи проверить весь свой персонал, если ты еще этого не сделал. Можешь не сомневаться среди них найдется немало хитрецов и мошенников. Знаю, как тщательно ты выбираешь людей, но, те кто желают работать у тебя, пойдут на любые уловки, чтобы скрыть свое темное прошлое. Главное не забудь усилить охрану! Следующая неделя предстоит нелегкая как бы там ни было.

Да, чуть не забыл! Ты же помнишь мою дивную беседку в саду? Все-таки та яблоня, как ты и предсказывал, свалилась прямо ей на крышу. Нужно было срубить ее, а я, как всегда, не послушал. Наши жены, скажу я тебе, гораздо умнее нас. Все что ни скажут — истинная мудрость. После того случая моя так мне и сказала: Юхи, твое упрямство неизлечимо!»

Юхи на секунду отвлекся и мельком взглянул на Сигурта.

«За неимением людей получше, починить крышу я поручил моим бездельникам, боюсь дело затянется. Но позволь тебя утешить, что к тому дню как вы приедете, крыша будет как новая, и мы вновь насладимся звонким смехом наших мудрых жен, пока они сплетничают, попивая чай в беседке.

С наилучшими пожеланиями твой любящий брат Юхи!»

— Что тебе? — спросил Юхи, запечатывая письмо.

— Я, вот чего хотел то, — неуверенно начал Сигурт, — и после короткой паузы продолжил, — скажу прямо, без ужимок вот этих, виляний. Ты же знаешь, я так не умею.

— Был бы весьма признателен, если без ужимок.

Прежняя уверенность будто бы вернулась к Сигурту, он уселся в кресло, закинув ногу на ногу.

— Встретил я давеча дружка своего, — начал он, — Йоргена — плотника с фермы Кеннета той, что по соседству. Сразу скажу, беседа у нас вышла не из приятных, — предупредил он и поморщился, точно проглотил кусок маринованного лимона.

— Неужели? — тревожно спросил Юхи.

— Все так и было. Такого мраку навел, аж голова кругом пошла.

— В таком случае рассказывай скорей. Вижу, дело непростое.

— А то! Встретил, значит, я его и спрашиваю. Куда это ты, Йорген, намылился? Чистые портки надел и всё ухмыляешься, противно даже. А он мне и отвечает: иду, говорит, навстречу законному отдыху, что хозяин мне с милости своей выделил. Целый год пахал как буйвол, и теперь мне за это две недели гулять не перегулять. Отпуском, говорит, у нас на ферме это зовется. Врешь! Ему отвечаю. Дурака из меня делаешь! А этот негодяй рассмеялся мне в лицо, говорит, мол твой Юхи Хансен и слыхом не слыхивал о передовой эм…эм…Как же он завернул-то? Передовой букве, так сказать.

— Передовой букве закона ты имел в виду?

— Верно, — кивнул Сигурт, — они самые — законы.

— И что из этого следует? К чему эти пылкие воспоминания о дружках?

— Неспроста они взялись, воспоминая эти, — хитро проговорил Сигурт и для верности подмигнул, — а то бы и нам не отставать от всех этих новшеств? А то каких еще глупостей разнесет этот непочтенный Йорген? Ну а я готов за испытания взяться. Прощупать, так сказать, что же это за законы такие малопонятные в Сюрляндии выдумывают. А то дружок мой один тоже закона не ведал, сидит теперь в темнице. А жена ему передачки носит, вернее сказать, носила. А все потому, что в одно время с ней и любовница ему передачки таскала. Кончилось то счастливое времечко после того, как однажды они обе у камеры повстречались. Конфликт интересов, так сказать. А встреча, как говорят, вышла похлеще чем у двух бравых армий на поле брани.

— Значит, в отпуск захотел? — догадался Юхи.

— Ты же знаешь, я человек простого покроя, и все эти новомодности... Только одни сомнения от них. Но с законом шутить — только себе во вред. Прощупать его нужно, пока не поздно.

— Сложно с тобой спорить.

— К тетке в Бьех поеду, — не унимался Сигурт, — озерца там с солью, что для моих костей в самый раз. Вернусь как новый. По всему кантону слух пойдет, как старый Сигурт лет на двадцать помолодел. Вот такие там озерца!

— Как бы с погодой не прогадать, — тревожно заметил Юхи.

— Я в любую погоду не пропаду, — самодовольно ответил Сигурт и подмигнул еще раз.

— Надеюсь.

— Значит, пошел я? — осторожно спросил Сигурт.

— Конечно иди, — спокойно ответил Юхи, — по тому закону тебе и оплата полагается. Включу в месячное жалование.

— Вот тебе раз, — обрадовался Сигурт, — значит… пошел? — для уверенности переспросил он.

— Да-да, иди, — подтвердил Юхи и указал на выход, — тетка тебя ждет не дождется.

Сигурт поднялся с кресла и тихонько, стараясь не поднимать шума, подошел к двери. Юхи терпеливо дождался, пока тот взялся за ручку и тут же вскрикнул:

— А ну стоять! Что же это ты, пьяная образина, удумал!?

— Юхи… — обиженно протянул Сигурт и обернулся.

— Сколько раз тебе говорил, что запрещаю пить на работе? А ты заявляешься сюда навеселе и к тому же требуешь отпуск. Или это тоже записано в твоих новых законах? А ну позови сюда этого Йоргена, и мы у него спросим!

— Пожалуй, не стоит его звать, — промямлил Сигурт.

— Я, кажется, велел починить эту чертову крышу! Потому, будь любезен, ступай в сад и займись делом! А отпуск — это ты хорошо придумал, — тут же смягчился Юхи, — отправлю отдыхать садовника вместе с женой. Прямо в Бьех к твоей тетке. Они заслужили.

— Пойду обрадую садовника, — пробормотал Сигурт.

— Не смею тебя задерживать, ступай и, если не затруднит, позови ко мне Вилли. У меня для него важное поручение.

— Как скажешь. Только боюсь, последние дни он сам не свой.

— Это еще почему? — удивился Юхи.

— С бродячими музыкантами что ли связался? — пожал плечами Сигурт, — хочет теперь из Дюли уехать и по городам разъезжать, песни петь. Кто его знает? Не шибко смышленый он, этот Вилли. Одну глупость другою перемалывает.

— Не волнуйся, я выясню в чем дело. Теперь ступай.

— Пойду, — пробормотал Сигурт и, махнув на прощанье, скрылся за дверью.

* * *

Вилли сидел в беседке и читал книгу. Вернулся Сигурт и, не проронив ни слова, полез под лавочку. Он вытащил оттуда ящик с инструментами и с шумным перезвоном гвоздей, молотков и стамесок водрузил на стол.

— Где этот садовник? — недовольно прогудел он, — поди уже все цветы перерезал, душегуб.

— Чего ты к нему привязался? — ответил Вилли и отложил книгу, — лучше скажи, откуда ты такой мрачный пожаловал?

— От Юхи, — хмуро ответил Сигурт.

— Выглядишь, будто с его похорон вернулся. Все ли с ним в порядке?

— С ним-то все в порядке, да только с отпуском моим обождать придется, не захотел Юхи меня отпускать.

— Чего вдруг, в настроение не попал? — с притворной мягкостью спросил Вилли и тут же поймал недовольный взгляд Сигурта.

— Нет, — прищурился тот, — слишком уж я ценный оказался. Не могу, говорит, тебя отпустить. Совсем, говорит, без тебя хозяйство пропадет. На Вилли-то никакой надежды: ему и грабли доверить невозможно.

— Неужто так и сказал?

— Так и сказал. Ни слова от тебя не утаил.

— Раз ты такой ценный, может, тогда и крышу починишь? Заодно и меня чему обучишь.

— Научим еще… — ответил Сигурт и добавил, — Юхи расстроился самую малость, как про отпуск услыхал. Надо бы его теперь как-нибудь успокоить. Умаслить, так сказать, а то мне без отпуска никак нельзя.

— Что предлагаешь?

— С неделю назад забор я чинил, тот, где малина растет, и пока чинил, вещицу нашел больно занятную. Тут она у меня в инструментах лежит. Смотрю чего-то блестит в грязи, так я и поднял. А как протер почистил, гляжу вроде как зеркало, да только чудное. Смотришься в него, а не видать ничего. Чернота сплошная и будто на свету переливается, зараза. Что за дьявольская бездна?

— Ты сегодня сколько выпил, помимо той, что под лавочкой припрятал?

— Да чтоб тебя! — вскрикнул Сигурт, — сам посмотри, если не веришь.

Сигурт достал из ящика небольшое овальное зеркальце в серебряной оправе и резными кружевами по ободку. В точности такое перед которым обычно крутят носиком девицы в поисках чего-то необычного, чему, по их мнению, там совсем не место.

— И вправду не видать, — изумился Вилли, взяв его за тоненькую ручку, — что за явление природы?

— А кто ж знает? — пожал плечами Сигурт, — испортилось поди?

— Видно, до того умная вещица, что не хочет твою рожу медвежью показывать.

— Нос твой длиннющий тоже в нем не видать!

— Вот ты его и попортил. Не для твоих толстенных пальцев красоту такую мастерили. Выбросить теперь его, да и только.

— Как это выбросить! — всполошился Сигурт, — выбросить. Находка сразу видно ценная. Так что ступай к Юхи и зеркало ему отдай, скажешь, мол, Сигурт нашел да вернуть всё некогда. Так и скажи! — настойчиво повторил он, — что с крышей возится он, некогда, мол, ему.

— Чего это? — заупрямился Вилли, — ты его взбаламутил, а мне иди? Будто сам не знаешь, как он это дело в миг распознает, хоть одну каплю выпей?

— Знаю, — грустно ответил Сигурт, — звал он тебя зачем-то, заодно и отдашь. А я пока за лестницей схожу. Вожусь тут с тобой, а работа стоит.

— Опять придумки твои? С чего ему меня звать?

— Мне почем знать, — ответил Сигурт, поглядывая на дыру в крыше, — но только шел бы ты скорее, нечего ему тебя зря дожидаться. Срочное там чего-то.

— Побегу, раз зовет, — сдался Вилли, — и зеркало отнесу.

— Вот тут лестницу и поставлю… — вдумчиво проговорил Сигурт уже не обращая на него внимания.

* * *

Минуту спустя запыхавшийся Вилли стоял перед Юхи.

— Звали? — спросил он.

— Здравствуй, Вилли, — улыбнулся Юхи в ответ, — еще как звал. Возьми письмо и сходи к почтальону. Сам, боюсь, не дойду, нога с самого утра ноет, как плаксивая баба.

— Дед, когда жив был, сенной трухой колена мазал, — предложил Вилли, — а после того весь день мог по деревне круги наматывать, приятелей навещать. Под конец дня его, конечно, шатало по сторонам, да только уж не от больных колен.

— Возьму на заметку, — улыбнулся Юхи.

Вилли схватил со стола конверт и удивленно пожал плечами.

— Никак в голову не возьму, — задумчиво проговорил он, — что же это за адрес такой невиданный? Болотные Луга, третий дом справа от Гнилой Канавы.

— Не обращай внимания, — отмахнулся Юхи, — письмо передай почтальону Нюбергу прямо в руки и скажи, что от меня. Он парень шустрый, дня за два куда надо доставит. И это ему дай, так он еще быстрей доберется, — он достал небольшой позвякивающий мешочек и передал Вилли.

— Уже бегу, — отсалютовал он, — Ох! Чуть не забыл. Вещица у меня ваша. Ее Сигурт под забором нашел. Лежала себе в грязи, точно безделушка какая, а она, сразу видно, ценная. Ей в музее место, а уж никак не под забором.

— Охотно заберу, раз такое дело, — заинтересовался Юхи, — показывай, чего там у тебя?

— Зеркальце. Чудное с виду.

— Зеркальце? — удивился Юхи, — боюсь среди моих вещей такого быть не может. Ничего не перепутал?

— Может и перепутал, сами посмотрите.

Вилли достал из сумки зеркальце и протянул Юхи.

— Это тот забор, что в конце сада? — задумчиво спросил тот, вглядываясь в зеркало, — там еще малина растет?

— Он самый. Его Сигурт чинил на прошлой неделе. Дело он свое знает, забор теперь как новенький. Вы бы поглядеть сходили.

— Так я и думал, — кивнул Юхи, не обращая внимания на льстивые похвалы, — это старика Упилия зеркало. Он страсть как малину любит и бывает заходит нарвать корзиночку другую, а зеркало завсегда с собой таскает, видать и обронил через дыру в кармане.

— И какая ему надобность с собой зеркало таскать? Никак чудит старик.

— Простим старику его причуды, — ответил Юхи и вернул зеркало, — как закончишь на почте, сходи к нему и отдай прямо в руки. Понял?

— Понял.

— Точно? — насупился Юхи.

— За всю жизнь ничего проще не делал. Считайте старик уже при зеркале! — торжественно пообещал Вилли и скрылся за дверью.

На выходе из дома его уже поджидал Сигурт.

— Ну, — прищурился он, — чего он тебе сказал?

— Попросил письмо почтальону снести.

— Тьфу ты, про меня что сказал? Зеркало настроение ему поправило? — нетерпеливо проворчал Сигурт.

— Поправило да только не его оно, а старика Упилия. Я перва к Нюбергу загляну, а потом и к нему наведаюсь.

— А я, пожалуй, с тобой прогуляюсь, — радостно заявил Сигурт, — стребуем у разбойника бутылочку за доставку ценности.

— А не лучше б тебе крышей заняться?

— Никуда она теперь не денется. Дождя уж до вчера поди не будет, так что пусть оно тут все подсохнет, а на сухую и дело легче пойдет.

— Ты, что же, и погоду наловчился предсказывать?

— А то! И тебя научу. Гляди вон, — Сигурт махнул рукой на домик ниже по склону, — Эдвин брюхо свое на улицу вывалил и следит, как благоверная белье вешает. Значит, все, дождю уж до вечера не быть.

* * *

Приятели вышли на виноградники, где кусты ломились от ягод, изнеженных теплом летнего солнца; прошлись вдоль каменных стенок, подпирающих террасы и спустились по узкой тропинке к берегам Хрустального озера.

По прибрежной дорожке приятели неспеша добрались до окраины Дюли, где деревенские домики стояли в ряд, прижавшись друг к другу, как замерзшие воробьи на ветке. Людей на улицах встретилось мало, но всякий, кто проходил мимо непременно справлялся у приятелей о том, куда это они путь держат. Сигурт, пребывая в хорошем настроении, каждый раз отвечал по-разному.

Приятели заглянули к почтальону, а затем отправились на другой конец деревни, где жил Упилий. Сигурт трещал без умолку всю дорогу, а Вилли только и оставалось что кивать в ответ. Но, бывало, когда Сигурт заканчивал одну историю и вспоминал новую, ему все же удавалось вставить словечко.

— А Упилий никак уж лет девяносто землю топчет? — спросил Вилли.

— А то и больше. Вот мне сколько лет?

— Еще весной сорок пять отмечали.

— Точно! Я еще когда совсем молодой был, он уже стариком седым ходил. Поговаривали, будто бы его в болоте нашли. Один только нос и торчал из черной жижи. Хотели было похоронить, а он раз и очухался. Как привели его в деревню полуживого, бабы сразу перепугались. Обратно, мол, в болото нечистого несите. А мужики за него вступились. Приличный, говорят, старик, зачем же его в болото? Так и остался тут жить.

— Брехня, — усмехнулся Вилли, — веришь всему подряд.

— Может и брехня. Только откуда ж он, по-твоему, взялся?

— Ты сам-то откуда взялся?

Сигурт задумался.

— Матушка меня родила, а ее матушка ее, а ее…

— Знаю, как оно происходит, читал, — остановил его Вилли, — но чтоб люди оживали после того, как их мертвыми из болот доставали, не было такого.

— Откуда бы он не взялся поговаривают, он из… Как их звать-то? — Сигурт на секунду задумался и, стукнув себя по лбу, воскликнул, — лесных!

— Из каких еще лесных?

— Чудаков, что в чащах дремучих живут, людей сторонятся. Травки, грибы собирают да коренья всякие выращивают.

— Чего ему вдруг в лесу было жить, да еще и коренья выращивать?

— Тьфу! Опять не верит, — прогудел Сигурт, — а от чего думаешь его первач[2] таким славным выходит? Точно тебе говорю, добавляет он в него травинку особую. В лесу он когда жил, там ему леший рецептик-то и нашептал.

— Сейчас и спросим, что он там за дружбу с лешими водил. Вон его мануфактура.

* * *

Дом Упилия, или «самогонная мануфактура», как ее многие называли, неприглядно выделялась среди остальных домов, как единственный сорняк на цветочной поляне. Бревенчатые стены просели; усеянную сухой листвой крышу покосило набок, а черную от сажи трубу еще с лета облюбовала крикливая ворона.

За двором старик не следил и оставил природе самой тут хозяйничать. Все вокруг затянуло лопухом, да крапивой, а деревья с кустами разрослись до того, что дом за ними едва было видно. Вдобавок ко всему забор прогнил и волною повалился на дорогу.

Соседи уже давно пытались образумить Упилия и заставить облагородить владения, но капризный старик их не слушал, только ворчал да бранился.

Приятели миновали забор, прошлись по поросшей бурьяном дорожке и поднялись на крыльцо.

Вилли несколько раз постучал в дверь.

— Есть кто живой? — прокричал он, — это Вилли с Сигуртом, зеркало ваше принесли.

Никто не ответил, и Вилли постучал посильнее.

— Набрался этот разбойник каши с потрохами и дрыхнет себе на здоровье. Давай уж так войдем, без спросу, — нетерпеливо проворчал Сигурт.

— Войдем, — согласился Вилли.

Старик, как известно, хоть гостей и не жаловал, но дверь никогда не запирал, а потому приятели зашли внутрь без препятствий. Единственная в доме комната хоть и была просторной, но выглядела тесной и загроможденной. У двери лежала охапка дров, приготовленных для чугунной печки у противоположной стены. Справа от печки стояла кровать, а слева письменный стол. Слева от двери теснились обеденный стол с парой стульев, и шкаф, набитый всяким барахлом, ценным, разве что для самого хозяина. Все остальное свободное место занимали многолитровые бутыли с брагой и мудреный агрегат для дистилляции.

— А ароматы какие стоят! — принюхался Сигурт, пробираясь среди бутылей к обеденному столу, — старик даже окна не открывает, чтобы драгоценный запах не терять.

Вилли живо протиснулся к письменному столу, чтобы оставить там зеркало и поскорей вырваться на свежий воздух.

— Гуляет он где-то. Только шапку с тулупом оставил, — заметил он, кивая на пустующую кровать.

Вилли уже было потянулся за сумкой, но засмотрелся на книгу столе. На ее истертой странице обнимались два нарисованных жука, схожих с тем, что плавал в беседке. Надпись под рисунком гласила: «Два молодых самца рогача отчаянно бьются за самку».

Он бегло пролистал книгу и обнаружил там других жуков: начиная с тех, что самоотверженно катают шарики из навоза во много раз, превышающие их собственный вес и заканчивая теми, кто не прочь полакомиться ягодами и листьями картошки. После того как начался раздел о плотоядных насекомых, Вилли закрыл книгу и отодвинул подальше, на всякий случай поставил сверху деревянную ступу с перемолотой травой.

Другие вещи, небрежно разбросанные по столу, пробудили в нем еще большую тревогу. То были ножи от мала до велика, весы с двумя чашами, мерные стаканчики со следами порошка, стеклянные пробирки с колбами и много чего другого, чему место как казалось, только в ведьминой избе.

— А насобирал-то, никак в брагу подмешивает? — прошептал он, глядя на склянку, доверху набитую мелкими сушеными жуками.

Тем временем сзади послышался звон посуды и радостный возглас Сигурта:

— А Упилий-то, проныра старый, гостей принимал!

— С чего ты взял?

— Да тут будто рота солдат в разгул пустилась, а кружки-то две всего: одна вон у кровати, а другая под столом. Литров десять высосали, ненасытные. А малину в корзинке поди на закусь пускали. Гляди-ка, еще и в карты резались.

— Может и так.

— Вот тебе раз! А тут у нас кое-чего потеплее овчинного тулупа, — восторженно заявил Сигурт, — ты, Вилли, на винодельне работаешь, а знал хоть, что многое о вине можно рассказать, едва на этикетку глянув?

— Могу представить.

— Вот и представь себе, — назидательно проговорил Сигурт, — что бутыль эта особенная. Видишь знак снизу? Такие только для королевского стола разливают. У нищего-то старика откуда такое богатство? Как думаешь?

Вилли промолчал.

— Ты чего там возишься? — продолжил Сигурт, — давай-ка лучше его испробуем. Продегустируем, как Юхи скажет.

— Узнать бы сперва, чего он с жуками этими делает, — ответил Вилли и полез в ящички стола.

— Жуки — это еще что! А вот этот драгоценный тулит[3] стоит дороже чем все хибары в деревне. Такое вино не пить нужно, а в сокровищнице запереть.

— Так и оставь его в покое.

— Еще чего, — насупился Сигурт, — незачем такому доброму винцу зря пропадать, и открытым его нечего держать, выдохнется. Сделаю глоток другой, не убудет со старика. У него и так этого добра, хоть упейся.

— Пойдем лучше отсюда, — не успокаивался Вилли, но из любопытства подвинул поближе весы. На одну чашу положил склянку с жуками, на другую — гирьку.

Сигурт присосался к бутылке, как младенец к материнской груди, позади послышались его жадные глотки.

Пару секунд спустя он вдруг тяжело задышал и болезненно закряхтел.

— Вилли, чего-то мне… Нехорошо… — промычал он и тут же замолк.

— Что там у тебя? — спросил Вилли, услышав, грохот и звон посуды, — говорю же, в покое оставь, — проворчал он и обернулся.

— Ох! — вскрикнул он и рассеяно огляделся по сторонам, — куда ж ты подевался?

На месте, где только что стоял Сигурт, лежали сапоги, рубаха со штанами и панталоны. Самого Сигурта как волною смыло.

— Что за фокусы? — ужаснулся Вилли.

Перепрыгивая через бутыли, он подбежал к одежде, суматошно раскидал ее и обнаружил там резную деревянную фигурку с телом осла и головой человека. Он пристально вгляделся в ее лицо, и тогда сомнений не осталось, что это и есть Сигурт.

— Эй? — тихо промямлил Вилли, — ты как там?

Фигурка не ответила.

— Довела тебя до безобразия отрава стариковская, говорил же.

Вилли трясло одновременно от испуга и гнева. Не в силах побороть сразу оба чувства, он сел на пол и поставил перед собой фигурку.

— Не сдержался, пригубил? — с укором спросил он у нее. Что ж мне теперь женушке твоей говорить? Или панталоны ей предъявить, как от павшего в бою солдата? Да только растерзает она меня за такие шутки.

Вилли всегда опасался жены Сигурта и имел на то немало оснований. Удивительно, но она будто заранее знала о всех выходках мужа и всякий раз оказывалась поблизости. В моменты гнева эта маленькая хрупкая женщина в вечно перепачканном мукой фартуке, ежесекундно выпускала из себя столько ругательств, что даже здоровенный Сигурт пасовал перед ее напором. А если Вилли к тому моменту не успевал спрятаться, то всякий раз объявлялся виноватым и узнавал о себе много нового и крайне обидного.

Глядя на фигурку, Вилли не знал, чего боится больше — того, что случилось с Сигуртом, или какой скандал устроит его жена, когда обо всем прознает.

— И куда этот душегуб старый подевался? — не успокаивался он, — знаю теперь, какие он с лешими дела водил!

Вилли посидел еще немного, а затем положил в сумку фигурку вместе с отравленной бутылкой и отправился на поиски Упилия.

* * *

Соседи заверили, что не видели его с позапрошлой субботы. Вилли рысью оббежал все места в деревне, где старик обычно ошивался, но нигде его так и не встретил. После долгих скитаний он решил, что пора все рассказать Юхи. Раз хозяин старику приятель не разлей вода, то наверняка знает, куда тот внезапно подевался. К тому же Юхи человек мудрый и рассудительный и обязательно придумает, как быть дальше.

В это время он обычно осматривал виноградники, и Вилли немедля поспешил обратно к террасам. Юхи сидел на скамеечке и, поглядывая на спелые ягоды, делал карандашом пометки в тетрадь.

— Как нога? — осторожно начал Вилли.

— Плохо, — утомленно проговорил Юхи, — кое-как доковылял. Посмотри, какой цвет замечательный.

Юхи отложил тетрадь и нежно взял за стебель гроздь белого винограда. На листьях и ягоде поблескивали капельки воды.

— Хороший цвет, — согласился Вилли.

— Отнес письмо?

— Нюбергу вручил, как и просили. Он как звон монет услышал, сразу ускакал, только его и видели.

— Рад слышать. Знаешь, что за сорт? — спросил Юхи, кивая на гроздь в руке.

— Если верить табличке на подпорках — то Шасла.

— Да, прекрасный Шасла! Сорт несложный, но и вино выходит не таким скучным, как многие болтают. Вите Брюхен частенько его берет. А кто посмеет спорить, что вино мое недостаточно дерзкое, глядя на то веселье, что иной раз творится в его трактире. А, Вилли, что скажешь? — рассмеялся Юхи.

— Знает Брюхен, как народ развлечь, — согласился Вилли, — а ведь немалая жажда человека мучала, отчего он вино выдумал? Неужто ему воды мало?

— Верно. Такова уж человеческая природа, — поучительно ответил Юхи, — жидкость для него важнейшее вещество. Это уж, как хочешь, но человеку без нее никак не прожить. Спать не ляжет, если хоть каплю не употребит. Выпить любит, одним словом, вот и изобрел себе напитков на любой вкус. Выбирай, что называется, к чему душа потянет. Только, Вилли, не забывай, что к выбору стоит отнестись со всей прилежностью и благоразумностью, с опасливой оглядкой на то, к чему он может привести, а если побрезгуешь моим простым советом, не ищи потом оправданий в своей ветренной голове. Жидкость, как ты знаешь, камень точит; ровно, как и на живой материи свой отпечаток оставляет. Посмотри на того, кто без меры потребляет, — Юхи кивнул на веточку с виноградом, — а после на того, кто меру знает. Не сложно распознать кто есть кто.

— Как раз об этом и хотел с вами посоветоваться, — неуверенно проговорил Вилли и пугливо улыбнулся.

— Неужели? — приятно удивился Юхи.

— А Упилий, он что за человек? Говорят, из лесных?

— Старик своеобразен, но не более, — несколько разочарованно ответил Юхи, —скажи лучше, ты отдал ему зеркало?

— Про него я… забыл.

— Что значит забыл? Зачем же ты к нему ходил, позволь спросить?

— Хотел отдать, да только не до того нам было...

— Что значит не до того? И кому это нам? — нахмурился Юхи, — впрочем, не отвечай, догадываюсь о ком речь.

— Вы все верно догадались, но Сигурт случайно неподалеку оказался. Даже не узнал его сразу. Привет, говорит, Вилли, а я ему и…

— Все ясно, — прервал его Юхи, — оказался случайно за милю от беседки, где ему наказано было находится. Так?

— Сколько от мануфактуры до беседки сказать не ручаюсь, но Сигурту вдруг чего-то от Упилия понадобилось. Не уверен, чего именно, но…

— Можешь не утруждаться догадками. Вполне очевидно, что ему было нужно от этого самогонщика.

— Понимаю, но после всех этих жуков я и близко к его самогону не подойду. И Сигурт надеюсь тоже.

— Не морочь голову и расскажи, что произошло. Где он? Только не говори, что Упилий его так опоил, что опять от жены нужно прятать.

— Прятать на этот раз не придется. Он вроде бы как тут, — ответил Вилли и потянулся к сумке.

— Что значит тут? — вскипел Юхи, — опять спит на террасах? Я же ему запретил!

— Так сразу и не скажешь, спит он или нет, — ответил Вилли и протянул фигурку.

— Вилли, ты всегда казался мне достойным юношей, — хмуро поговорил Юхи, глядя на довольное лицо Сигурта, — забери эти глупости и не вздумай в такой же манере разыграть кого-нибудь еще. А в особенности его жену. Слышишь меня? В особенности ее! И не забывай, что я тебе рассказал о неумеренной жажде и ветренной голове, и ему то же самое передай.

Юхи постучал карандашом по голове фигурки.

— Постараюсь.

— Еще что-нибудь? У меня и без того много дел.

— Нет.

— Тогда продолжу, если позволишь. Нужно будет проверить новые бочки и еще раз убедиться, что все готово к сбору. Только бы дожди поскорей прекратились. Давненько такой осени не было… — задумался Юхи, — что ни день то ливни. Не балуют нас наверху погодкой хорошей[4].

— Не хотел мешать, только…

— Что еще?

— В мануфактуре, — начал Вилли, на что Юхи устало выдохнул, — бутылка стояла, с королевским знаком. Сигурт ее с одного маху осушил. Он это ловко умеет, — продолжил он и достал из сумки пустую бутылку, — говорил ему, не трогай ничего, а он упрямый как осел взял, да и выпил. А там еще книжка с жуками. Кто знает, чего туда старый разбойник намешал. Вот она, та самая, королевская.

— Выпил и выпил. Он все время пьет. К чему ты ведешь? — настороженно спросил Юхи и не без интереса посмотрел на бутылку.

— А к тому, что не дело человеку в таком виде находится. Надо его обратно превращать. В нормального… В старого доброго Сигурта, и как можно скорее, пока его жена не прознала.

— Вилли, ты хочешь сказать, что наш Сигурт и этот уродливый осел одно и то же… Существо?

— Точно! Породу дерева сложно понять, но думаю, это сосна. Я в деревьях плохо разбираюсь. Дуб вроде тот, что с желудями, а сосна с шишками. Думаю, это что-то среднее между сосной и дубом. Посмотрите поближе, — предложил Вилли и горлышком бутылки постучал по крохотной голове фигурки.

— Полагаю, что сейчас неважно, какой породы древесина. Как же Упилий? Он был с вами в доме?

— Тулуп с сапогами были, а самого как ветром сдуло. Я подумал раз вы с ним приятели, может, знаете, где его теперь искать.

— Повтори еще раз, ты меня не дурачишь?

— Нет, — ответил Вилли и посмотрел Юхи в глаза.

— Пожалуй, не врешь. Такое и выдумать непросто, даже с твоими навыками, но допустим. Заходил он… — задумался Юхи, — день в день до того, как дожди начались, это я хорошо помню. Мы тогда уже и сбор начать планировали, а вместо этого ливни зарядили да ветер поднялся и яблоню на беседку свалил. А Упилий опять за малиной заходил и все о приятеле своем рассказывал и что будто навестить его хочет. Густав, если память не подводит.

— Соседи его давно не видели, — подхватил Вилли, — может, и впрямь в гости отправился?

— Возможно, но расскажи сперва, что же все-таки произошло?

— Мы как на крыльцо поднялись, то никак докричаться до него не могли. Подумали, что спит он после обеда и без спросу зашли. Сигурт, понятно, сразу к бутылке потянулся, а я тогда на книгу засмотрелся, что на столе лежала. Сразу мне все это подозрительным показалось.

— Отчего же?

— Жуки у него там в склянках засохшие. Для чего они по-вашему?

— Он увлечен их изучением, — неуверенно предположил Юхи, — коллекцию собирает.

— Вот так увлечение! Еще и книги об таком пишут. Кто знает, может, он сам то вино и сделал, а потом и отравил вдобавок. Жуков туда насыпал — вот тебе и яд. А они, если бы вы знали, навозом питаются.

— Оставим эти домыслы и сосредоточимся на вине. Оно очень редкое, — подметил Юхи, пристально разглядывая бутылку.

— Только для короля.

— Именно, — согласился Юхи и осторожно понюхал горлышко, — из этого нетрудно сделать вывод, что не Упилий его изготовил. Старик, несомненно, тончайший ювелир в своем искусстве, но его продукция слишком уж бесхитростна для королевского стола. Главный вопрос: откуда оно у него? Просто так его не достать. К тому же, я лично знаком с виноделом, что его изготовил, и более пристойного человека трудно встретить. Если в вино что-то и подмешали, то сделали это за пределами его винодельни.

— Сигурт, говорил, что старик гостей принимал и выпили они там больно много. А кружек-то при том всего две нашлось. Вторым-то, кто был? А может, это и вовсе дама была? — задумался Вилли, — неужто сама королева к нему с подарком явилась? — опешил он от такой невообразимой мысли.

— Что за глупости тебе в голову лезут?

— После всего не удивлюсь, если так оно и было.

— Оставь этот вздор. Да и не пристало столь достойное вино пить из кружек, даже Упилию это известно.

— Старик бесхитростен, как и его продукция. Он бы его и без посуды выдул. Вон, как Сигурт.

Юхи с натугой поднялся со скамейки.

— Итак, подытожим, — вдумчиво произнес он, — в доме находились двое: Упилий и его таинственный гость. Может, это и был тот самый Густав? — воодушевился Юхи от своей же догадки.

— Может и так.

— Значит, они там хорошенько нарезались, а затем и в путешествие отправились, как и планировали. А было это, по всей видимости, несколько дней назад. Как ты сказал, ни соседи, никто другой его с тех пор не видели, так? И пока его не было кто-то пробрался к нему в дом, что сделать несложно поскольку дверей старик не запирает, и подмешал яд в вино. А Сигурт по случайности и по своей же глупости его выпил. Верно ли я рассуждаю?

— Похоже на правду. Только вот кому в голову пришло старика травить? Ему и без отравы недолго осталось.

— Вот что, Вилли, тебе сейчас же нужно ехать к Густаву. Если верить рассказам Упилия, то он один из его, — Юхи устало выдохнул, — соратников, если так можно выразиться. Пускай наш старик и не с ним сейчас — Густав наверняка поможет в его поисках. Но я практически уверен, что он у него в гостях.

— Значит, точно, из лесных он! И вы об этом знали? — воскликнул Вилли.

— Он что-то такое рассказывал о знахарях с их чудесами, но я всегда полагал, что выдумывает старик. Истории рассказывать он мастер, знаешь ли, а я никогда не откажусь их послушать.

— Вот так историю нам подсунул этот нечестивый ювелир!

— Прекрати, Вилли. Сейчас нужно думать о Сигурте. Мы обязаны его выручить. Он, конечно, неисправимый пьянчуга, но и работник неплохой, когда того желает и, как ты помнишь, в дальнем родстве с моей женой. Ему нужно помочь пока не поздно.

— Что значит, не поздно? — ужаснулся Вилли.

— А вдруг его превращение необратимо, чем дольше мы ждем, тем хуже.

— Верно, — тревожно согласился Вилли, — только бы его жена не прознала.

— С ней будет трудновато, но я попробую уладить.

— Только про меня ей не говорите.

— Ни в коем случае! Но пока это меньшее, что я могу сделать. Сейчас идем в дом, я дам тебе немного марок. Мы не знаем сколько времени у нас в запасе, потому немедля отправляйся в Ле Брасю. Если воспользуешься Лошадиным Экспрессом, то через день будешь в Муари. Все понял?

— Да… Только…

— Знаю, что далековато. Но это отличный повод прогуляться. Нельзя же всю жизнь безвылазно сидеть в деревне. Тем более Сигурт говорил, что ты в странствие собрался с бродячими музыкантами. Так ведь?

— Не было такого. Всего-то хотел в Бирн съездить за новенькой лютней. Только пока не по карману мне поездка.

— Вернешься с живым и здоровым Сигуртом, куплю тебе самую лучшую в Сюрляндии. Если захочешь, куплю тебе пианино и скрипку в придачу. Главное сделай все как договорились.

— И как же мне Густава там разыскать? — слегка приободрился Вилли.

— Точно не могу сказать. Помню, что дом его на холме стоит, недалеко от Муари. Сперва доберись до деревни, а там видно будет. Уверен, что Густав не менее оригинален и знаменит, чем наш старик, а значит, и найдешь его без труда.

— Буду надеяться.

— Ты справишься. И еще, Вилли, запомни. Не стоит всем подряд рассказывать о том, что случилось. Не каждый готов в такое поверить, и хорошо, если тебя примут за дурачка. А если вдруг у тебя развяжется язык, попробуй перевести сказанное в шутку.

— Постараюсь.

* * *

Вилли и в самом деле провел в Дюли всю жизнь и редко выбирался даже до соседней деревни, не считая виноградников, до которых рукой подать. Как и все местные он предпочитал тихую размеренную жизнь, и единственной значимой переменой для него стал переезд из родительского дома в дом деда на соседнюю улицу.

Он хоть и не был бездельником, но и заниматься чем-то серьезным особо не стремился. Весь год он перебивался непыльной работенкой с сопутствующими тому ленью и бережливым к себе отношением, а осенью обычно подрабатывал сборщиком винограда. Но пару лет назад его школьный приятель Оке, сын Юхи Хансена, все же уговорил его устроиться к отцу на винодельню, Сигурту в помощники.

В тот же год после событий на празднике урожая, они с Сигуртом крепко сдружились, и с тех пор слонялись повсюду как лучшие друзья. Вилли тогда вызвался на традиционное состязание «Глотни и смотри не упади» и, к изумлению собравшихся, одержал убедительную победу. Участникам всего-то нужно было отпивать по очереди по глотку пойла особой рецептуры и пробежать после этого три круга вокруг бочки. Побеждал тот, кто держался дольше всех. Приготовил пойло местный трактирщик, известный основательным подходом к вопросу. Силы оно оказалось наистрашнейшей. Мальчик-помощник потерял сознание от одних только паров, пока разливал его в кружки участников. Кузнеца эта крепчайшая жидкость срубила наповал после первых же глотков, а он был главным претендентом на победу. После него один за другим выбыли и другие, но Вилли остался на ногах и победил. Правда, вскоре Вилли тоже потерял равновесие и свалился на землю. Сигурт не бросил его в беде и отнес на сеновал, чтобы он проспался.

Поэтому Вилли не смог бросить приятеля в беде. Возможность же заполучить лютню поновее только добавила решимости.

Юхи дал денег на дорогу — Вилли отправился в путь.

[1] Сюрляндия - королевство на северо-востоке, разделенное на пятнадцать кантонов. Когда-то на его месте находилось целых два королевства, но с очень уж похожими названиями, до того что путали их меж собой все кому не лень. Бывало, что объявят войну одному королевству, а отдуваться по ошибке приходилось ни в чем не повинным соседям. С тех пор короли хлопнули по рукам; границы меж своих государств стерли, и жизнь кое-как пошла на лад.

[2]Первач - самогон, получаемый в самом начале перегонки.

[3] Тулит - розовый минерал, часто имеющий вкрапления драгоценных камней. Есть поверие что амулеты из него обладают защитными чарами и улучшают память.

[4] Собирать виноград после дождя, как известно, недопустимо поскольку вода смывает драгоценные дрожжи; а некоторые виноделы и вовсе считают это дурной приметой.

Часть 2. Экспресс до Муари

Вилли поднялся на вершину склонов и спустился к дороге на Ле Брасю. Он неторопливо шагал через бескрайние луга и размышлял под звуки хлюпающей под ногами грязи. Какова расплата за неоправданное легкомыслие в обращении с вином он знал не понаслышке, но то, что случилось с Сигуртом казалось ему слишком уж жестоким. Вместе с тем, как из головы не выходили мрачные мысли, разладилась и погода. По небу поплыл серый дымок облаков, и по лицу забарабанил мелкий назойливый дождь. Вилли заторопился в надежде поскорее добраться до города.

Как только показались первые дома, ветер принес с собой нестерпимый смрад, от которого помутнело в глазах. То была вонь от фильцевских конюшен, присосавшихся к городу на самой его окраине. Называли их так по имени владельца: Ионы Фильца. В свое время этот предприимчивый малый родом из Жюсси наделал немало шума своими смелыми идеями. Дело он задумал великое, но по мнению многих, излишне авантюрное. Виделось ему, что не должно жителям города пешком добираться до ближайших селений. Кто-то сторонился любых путешествий, наслушавшись рассказов о дорожных разбойниках. Другим здоровье не позволяло; а остальных, кто посмелей и телом покрепче, ждала другая напасть: сапоги их после долгих странствий не многим отличались от пережеванной бумаги. Фильц разумно рассудил, что тратиться всякий раз на новую пару все равно что слепо бросать деньги в реку. Тогда для сохранности сапог и избавления людей от неумеренных трат он основал «Лошадиный Экспресс», где всего за пару марок предлагал с ветерком прокатиться от Жюсси до Бирна. Его новаторский подход к путешествиям постепенно полюбился горожанам, спустя время новость о нем разошлась по всей Сюрляндии.

Вскоре длинная рука прогресса добралась и до Ле Брасю. Горожане, поначалу неуверенно, но все же начали заглядывать на конюшни. А когда интерес возрос, к конюшням пристроили зал ожидания, почтовое отделение и небольшой трактирчик с дешевой едой и комнатами в наем. С утра до ночи одни пассажиры отправлялись в путь, другие прибывали, третьи выстраивались в кассы за билетами.

Однако не всем пришлось по вкусу такое зловонное соседство. Обеспокоенные горожане непрестанно обивали пороги мэрии, с просьбами прекратить это безобразие. Но конюшни приносили немалый доход в городскую казну, отчего чиновники неуместных запахов как бы и не замечали.

Постепенно носы принюхались, возмущения приутихли, и конюшни прижились окончательно. Уже никого не удивила бы история о том, как молодой кавалер изъясняется в любви своей даме, в то время как цветы в его руке вянут от навозного зловония. А впрочем, может и не было никаких цветов с дамами, а все это россказни городских выдумщиков.

* * *

Вилли нечасто приходилось видеть, чтобы в одном месте скопилось столько людей. Обычно такое бывало на ярмарке или на пожаре, но сейчас ему казалось, что все они носятся, чуть ли не по колено в грязи, безо всякого на то повода и какого-либо порядка.

Толпа подхватила его, пронесла мимо конюшен и бросила у входа в зал ожидания. На стене висела исчерченная мелом доска с расписанием рейсов. Он только поморщился, глядя на эти мудреные письмена, махнул рукой и решил пройтись вокруг, разузнать что к чему. Он немало растерялся, как и любой деревенский, впервые оказавшийся в подобном людском водовороте. Все попытки кого-либо остановить не приносили успеха, а когда шансов вырваться из этой западни уже не осталось, на помощь пришла бойкая женщина с двумя увесистыми мешками за спиной. Она вынырнула из толпы и остановилась, чтобы перевести дух. Вилли на секунду зазевался и чуть было в нее не врезался, но вовремя заметил.

— Простите, — с улыбкой обратился он к ней.

— Чего тебе? — безо всякой улыбки ответила женщина.

— Вот так народу собралось! Всё едут куда-то?

— Едут, — подтвердила женщина, — чего они, по-твоему, тут делают? Поди не ягоду собирают.

— А как бы и мне куда поехать? Билет что ли купить сначала?

— Гляди на него! Кто ж тебя повезет без билета! Видишь кассы? Там и купишь, а потом к дилижансам ступай.

— Ясно. Может вам с мешками помочь? — сам не зная зачем предложил он.

— Куда уж тебе помогать, — ухмыльнулась женщина, — тебе корзинку с хлебом не поднять, а тут лука два мешка. Иди-ка ты лучше куда шел! — предложила она, затем водрузила на спину мешки и зашагала прочь.

* * *

С виду кассы походили на длиннющий скворечник, наспех сколоченный из необтесанных досок. Возле каждого окошка тянулась очередь, и Вилли пристроился к одной из них. Двигалась очередь невыносимо медленно, и заметив, что у крайнего окошка людей отчего-то не было он, недолго думая, переместился к нему. В окошке мелькала голова спящего кассира. Вилли не хотел его напугать и аккуратно постучал по прилавку. Стук не подействовал, и он постучал чуть посильнее. После двух трех попыток он понял, что стуком делу не помочь и действовать нужно куда решительней. Тогда он схватил с земли еловую ветку что служила настилом от грязи и через окошко ткнул ею кассира в ухо.

Меры подействовали, и тот зашевелился.

— Ах ты конский волос, — пробормотал кассир и почесывая ухо грубо спросил, — чего надо?

— Как чего? — удивленно переспросил Вилли, — билет.

— Билет, — проворчал кассир, — всем вам билеты подавай. Ехать куда, спрашиваю?

— Мне бы до Густава, что в Муари живет. Да поскорей бы.

— Да хоть до самого лешака! Остановка какая требуется?

— До Муари бы доехать, а там…

— А там пересадка! — прервал кассир и зашуршал бумагой, — один билет на междугородний экспресс до Муари. Отправление через двадцать минут с одиннадцатым дилижансом. С тебя четыре марки.

— А с билетом чего делать? Кому предъявить?

— Расплатись сперва, а там на станцию иди и жди пока Брулий не позовет. Ему и предъявишь.

«За такую цену мог бы и повежливей, конский волос», — подумал Вилли и полез в карман.

В кассе он оставил половину того, что дал ему Юхи и отправился искать дилижанс, а заодно поглазеть на лошадок.

* * *

Рейсовые дилижансы Экспресса представляли собой длинные деревянные повозки, навроде обыкновенных карет, только покрупнее. В каждую повозку были впряжены по две лошади, необыкновенно здоровые и крепкие. Чтобы отличить один дилижанс от другого, все они были помечены цифрой, намалеванной белой краской на двери.

Вилли подошел к одиннадцатому и принялся поглаживать мохнатую морду лошади дымного окраса. Неподалеку прохлаждался шустрый мужичок в синем камзоле нараспашку. Его круглая как кочан капусты голова мерно покачивалась, маленькие глазки хитро щурились, а губы насвистывали какой-то вальс. В одной руке он покручивал связку ключей, а другой отгонял назойливых мух от оголенного пуза. Время от времени слышался шлепок, и их бездыханные тушки падали на землю.

С мухами сражался возница Брулий, ожидая, пока носильщики грузят вещи пассажиров. Заприметив Вилли, сразу подошел и без долгих раздумий начал разговор по старинке: с недовольства погодой. От него исходил сочный пивной душок.

— Парилка-то какая, — присвистывая проговорил он, — как бы дождь опять не зарядил. Все дороги размоет, черт. Кому мы там не угодили, чтоб такую осень терпеть? — кивнул он наверх.

— А если размоет? — забеспокоился Вилли, — застрянем ведь?

— Да ты не боись, — самодовольно ответил Брулий, — у меня тут колеса особые, с рессорами. По любой грязи пролетят — не заметят. Мне только пачкаться не по нутру, — поморщился он, поглядывая под ноги, — кузов потом не отмоешь. А глаз у меня в любую тьму как у совы! И дождь мне ни по чем, как по маслу проедем. Ну а лошадь так и вовсе за родного почитает и все что ни скажи делает. Скажешь ей левее, она влево берет, крикнешь правее, вправо смотрит. А прямо гаркнешь…

— То прямо и скачет? — подхватил Вилли.

— Точно! Со мной не пропадешь! Нравятся лошадки? В наше время такую на улице опасно оставлять. Зайдешь за угол отлить, в миг уведут. Потому, чем крепче замок в конюшне — тем спокойнее спится. Я в Экспрессе давно служу, всякого навидался. Один такой уснул на лошади в седле, а проснулся без лошади, седла и штанов.

— Хороши лошадки, — согласился Вилли, — да больно здоровенные. Откуда ж такие взялись?

— А, — заулыбался Брулий, — ломовые они! Раньше груз тяжелый таскали, да почту развозили, а нынче груз для них не оттого тяжелый, что весит много, а оттого, что верещит по чем зря. Трудный пассажир пошел: и то ему не это, и это ему не так! Но ты не думай, я пассажира в узде держу. А они меж тем знают, что со мной ругаться себе дороже и потому с уважением со мною обходятся. Говорю же, со мной не пропадешь!

Тем временем носильщики закончили погрузку, и Брулий позвал пассажиров в салон.

— А ну, быстро по местам! — скомандовал он, — и на пол не плевать, здесь вам не свинарник! Куда сапожищами грязными! — крикнул он кому-то, — а ну протри сперва, черт бы вырвал твои ноги немытые!

Вилли, не желая попасть под горячую руку возницы, по-быстрому протер сапоги еловой веткой и только после этого ступил в салон.

* * *

Под руководством опытного Брулия пассажиры быстро расселись, сам он занял почетное место на передке; устроившись поудобней, накинул фуражку, застегнул камзол и с присвистом дернул поводья. Послушные лошади тронулись и неспеша повели дилижанс по дороге на Муари.

Через несколько часов стемнело и, как предсказывал проницательный Брулий, зарядил ливень. Дорогу порядком размыло, но лошади того не замечая, уверенно тянули вперед и уже к полуночи доставили дилижанс до первой остановки в Морпье. Там лошадей напоили, а пассажиров накормили в станционной закусочной.

После недолгого отдыха путешествие возобновилось. Иной пассажир вовсю спал; другой молча сидел или, как Вилли, читал книгу при свете стеариновых фонарей; а остальные разбавляли поездку болтовней.

— Йосеф! Неужто ты? Гляжу себе и размышляю. Рожа вроде твоя, а брюхо как бы и в размерах меньше стало, — спросил долговязый мужичок в красной жилетке у соседа, подсевшего на остановке.

— Вне всяких сомнений это я! — самодовольно пробасил широкоплечий Йосеф, облаченный в такую же жилетку, но только зеленую.

Брюхо его заняло почти всю скамейку, отчего сидевшему рядом Вилли пришлось прижать колени и втянуть плечи.

— Держу себя в форме, — продолжил Йосеф, — да и ты, Якоб, гляжу — не стареешь и как прежде небеса макушкой подпираешь.

— Чистая правда! — ответил Якоб, пригибая голову чтобы не задеть потолок.

— А правду ли говорят, будто бы у вас в Ле Брасю запретили в публичных местах в ухе пальцем ковыряться? — поинтересовался Йосеф.

— Правда как то, что сосед мой Уве Хелдунд круглый дурак! — увлеченно ответил Якоб, — а запретили такую гигиену сразу после того, как в забегаловке, где любила перекусить супруга нашего мэра, произошло событие — великое по масштабу бедствия. Знал ли ты, Йосеф, что в незапамятные годы на нашу Сюрляндию варвары напали? Только то был переполох в яслях, по сравнению с тем пожаром, что устроила эта обезумевшая баба! Пока сидела она и уплетала тарелку супа с клецками, мимо проходил поваренок с кухни и теребил мизинцем в правом ухе, до того он увлекся тем занятием, что все вокруг замечать перестал. И как только извлек из уха излишки серы, ногтем прищелкнул и супруге мэра прямо в тарелку отправил. Взревела она от такой острой приправки как раненая лошадь. Благо что суп не шибко горячим оказался, и поваренка не сильно прижгло, когда запустила она тарелку ему прямо в харю.

— Мерзкое дело, — заключил Йосеф, — так и глаз недолго выбить. Слышал я еще, что славный бордель в Морковном переулке прикрыли. Будто бы заместо него банк теперь стоит, а сотрудниц тамошних сохранили в штате, чтоб клиентуру старую не терять. Было такое или врут, мерзавцы?

— Чистая правда! Как то, что лавочник Юнас Улсон ходит теперь по улице точь-в-точь моя коленка. Лысый и непрезентабельный.

— А с этим, что вышло?

— Цирюльник в том злодеянии виновен. Захаживал Улсон к нему на днях с такими словами: «Побрей-ка ты меня, братец, по-модному, мол, событие важное намечается». А тот ему отвечает, мол, волноваться незачем, в Бирне в свое время побывал и там все тонкости профессии усвоил. Сделаю тебе прическу с какой в розовом дворце первые головы страны по шелковым коврам в лакированных туфлях разгуливают.

— Прямо-таки головы в туфлях и разгуливают?

— Да еще как! Ну, а Улсон видя какая пред ним весомая фигура, ответил, мол, делай со мной все что требуется. Да только пожалел потом, что с ним связался. Такого на голове накрутил, что чуть не пришиб горе-цирюльника.

Якоб пригнул голову и попытался показать, что именно накрутил цирюльник.

— Вот тут выбрил, тут оставил, а тут как бы и в пробор пошло, — объяснил он.

— Никуда такое не годится! — возмутился Йосеф.

— Чистая правда, что не годится! Брей уж совсем начисто, сказал ему Улсон. Вот и ходит теперь как яйцо куриное.

— Ему бы теперь в Бирн наведаться. У меня там свояк парики продает.

— На такую репу найди парик, — задумался Якоб, — а ты Йосеф куда вдруг намылился?

— Женюсь вот теперь. За кольцами в Муари еду, к ювелиру знакомому. Ну а раз ехать то с комфортом, благо что цена позволяет.

Позади них сидела старушка, закутанная в серые лохмотья, и почесывала ячмень на левом глазу.

— Тоже мне комфорт! — прохрипела она, — всю задницу себе отбила. Эй, Брулий! Что же это у тебя седлушки опять такие жесткие? — прикрикнула она в окошко.

— А оттого, что эконом-класс. Не положено тебе на мягком рассиживать, — ответил заскучавший Брулий, — а хочешь, чтоб твоя задница костлявая в уюте ехала, покупай билет подороже.

— Вот уж подороже, чай не богачи. Себе то небось шелка с мехами расстелил, как в будуаре. Никак билет подороже купил? — не унималась старушка.

— Я, лицо казенное, мне билеты не требуются. Лучшее место по праву занимаю! — гордо отчеканил Брулий.

— Чучело ты огородное, а не лицо! — едко подметила старушка.

Она еще недолго побранила возницу, обвинила его в нарушенном покое на год вперед, затем благополучно уснула. Вслед за ней задремал Вилли и остальные пассажиры.

* * *

Все бы ничего, и провели бы они ночь в сладких сновидениях, да случилось одно малоприятное событие в то время, как дилижанс проезжал мимо леса. А предпосылки к тому случились еще в Морпье, когда подуставший Брулий заскочил в закусочную и залил в себя три кружки крепкого пива для бодрости. Уже в дороге сон все-таки настиг Брулия, и его спящее тело поначалу дало крен в бок, а после выпустило из рук вожжи и свалилось вниз в придорожную канаву.

Уснул он крепко и не проснулся даже от падения. Лошади остановились не сразу, а только футов через сто, когда повозка наглухо увязла в колее. Так они простояли часа два пока кто-то из пассажиров не проснулся. Проснувшийся сразу заметил неладное и поспешил разбудить остальных. К счастью, среди них нашелся бывалый полицейский и сразу взялся за дело. Он велел пассажирам разделиться по парам и хорошенько прочесать местность, обо всем подозрительном докладывать ему лично.

Вилли в пару достался сонный старик в теплом овчинном тулупе. Тот не горел желанием колобродить по округе и предложил не отходить далеко от дилижанса и понаблюдать за происходящим в сторонке. Вилли поддержал старика и вместе с ним укрылся на полянке за кустами.

Пока старик сидел на пеньке, Вилли от нечего делать прохаживался вокруг в поисках грибов и ягод.

— Как, по-вашему, найдут? — спросил он, проходя мимо старика.

— Найдут. Заснул небось да с передка свалился, подлец. Давно уж пора им запретить лошадьми управлять пока в пьяном сознании находятся.

— Это еще как же? Всю ночь глаз не сомкнуть, как тут без градуса обойтись? — с ухмылкой спросил Вилли, глядя как в лунном свете блеснула бутылка в руке старика. Тот видимо и сам был не прочь взбодриться в дороге, что, впрочем, для пассажира ни в коем случае незазорно.

— Если бы этот дурак горло в сухости держал, то и мы бы сейчас не здесь сидели, а дальше ехали. Так что лучше совсем без градуса, чем так, — прохрипел старик, занюхивая выпитое еловой веточкой.

— Пожалуй и запретят после такого.

— Куда там запретят! Вот когда произойдет что-нибудь пострашней чем спящий Брулий, тогда, может, и возьмутся за дело. Сорвется этот олух в пропасть со всеми пассажирами, вот тогда-то и станут меры принимать.

— Не хотелось, чтоб до такого дошло, — с грустью произнес Вилли и пошел к подлеску, где среди высокой травы притаились крохотные кустики, усеянные красными ягодами.

Он остановился возле них и хотел было присесть; но даже при свете луны он не смог заметить за травой крутого обрыва. Земля под ногами размокла, и правая нога предательски заскользила вперед. Он попытался отпрыгнуть назад, но левая нога соскользнула вслед за правой. Он в последний миг ухватился за траву, но только вырвал ее с корнем и кувырком покатился вниз. Пролетел он так футов тридцать и врезался головой в трухлявый пень. От удара дерево рассыпалось, а Вилли потерял сознание. Сумка развязалась, и все что в ней было разметало по земле.

* * *

Луна тем временем затерялась в облаках, и пассажиры, вооружившись стеариновыми фонарями, продолжили поиски. Они как призраки бродили взад-вперед и проклинали возницу за испорченный сон. Громче всех возмущалась неугомонная старушка в лохмотьях.

После долгих поисков один из пассажиров в отчаянии вызвался занять место возницы; но вдруг кто-то услышал храп в канаве и обнаружил там сапоги, а вместе с ними и самого Брулия. Его спящего выволокли на дорогу и разбудили, окатив водой из лужи; а после того, как тот очнулся, провели с ним воспитательную беседу и пригрозили неминуемой расправой за такие номера. Затем его по уши вымазанного в грязи и без фуражки вернули на передок, и дилижанс вскоре отправился дальше.

Про Вилли никто и не вспомнил. Никто не вспомнил и про мятежного старика, который так и остался сидеть на пеньке, уснув в ночной тишине.

* * *

В подлеске неподалеку от канавы, где минутой ранее отдыхал Брулий, появились двое путников в шерстяных плащах. Они шли чуть поодаль друг от друга и, держа перед собой масляные лампы, что-то искали в траве. Один вдруг остановился и крикнул второму:

— Ты погляди-ка! Еще один на ночлег устроился. Лежит в опилках как у себя дома на перине.

Второй тут же подбежал к первому.

— Спит зараза. Давай, забирай, — велел ему первый.

— А чего я-то?

— Плечи у тебя широкие. Тебе и нести.

— Да он весь грязный как свинья. Не прикоснусь я к нему. Неси сам!

— Не под силу он мне и рука маловата, не ухвачусь.

— На все у тебя отговорка найдется!

— Да чего ты опять кичишься? Корзину ягоды тебе наберу, если дотащишь.

— А наберешь?

— Наберу, подымай.

— Беда с ними, — успокоился второй, — живой он там хоть?

— Пульс есть, — ответил первый, прислонив два пальца к шее спящего, — и лицом на бродягу не похож, а одет как оборванец распоследний. А тут чего? Бревно какое-то со струнами…

— А ведь точно! Ну ты и голова, все подметишь! Он, видно, из плясунов что по трактирам выступают. У них организмы никогда не просыхают, а этот так совсем от вина одурел, — радостно воскликнул второй и добавил, махнув на пустую бутылку, — не наш груз.

— Не наш, — с облегчением согласился первый, — жалко только его. Давай сюда плащ, хоть от дождя прикроем. Человек искусства как никак, пускай и дальше песни поет.

— Плащ-то не казенный, — забрюзжал второй, — я его на мясо конфискованное выменял.

— Давай не жмись, замерзнет ведь. Это у тебя кожа с салом в пять слоев, а то плясун. Ранимая душа.

— Ягоды наберешь?

— Да черт с тобой, утром наберу, если не отрублюсь в дороге. Спать охота аж туман в глазах. Накрывай давай!

— Не замерзнет, так медведь сожрет, — проворчал второй, неохотно снимая плащ. Он укрыл им плясуна, а заодно прихватил пригоршню монет, выпавшую у того из кармана.

Затем путники оставили спящего в покое и вскоре скрылись в лесу.

* * *

Вилли очнулся, почесал ссадину на лбу и ощупал невесть откуда взявшийся черный шерстяной плащ с капюшоном. Он подумал, что без лешего тут не обошлось, и плащ нужно поскорее накинуть, чтобы не огорчать древнего стража леса. Он без сожаления выбросил изодранную рубаху и, переодевшись в обновку, стал похож на лесного отшельника.

Среди трухи и мокрой листвы лежали книга и фигурка Сигурта в обнимку с разбитой бутылкой. Сигурт с книгой вернулись в сумку, а острые осколки Вилли присыпал землей. Затем он проверил карманы и с досадой обнаружил, что все монеты бесследно пропали; но случившееся с лютней расстроило его куда больше. Струны лопнули, гриф покосило набок, а торчащие из полена гвозди и вовсе превратили ее в изуверское орудие для пыток. Вилли горько вздохнул и устроил ей достойные похороны, ласково прикрыв листвой.

Затем он подошел к обрыву в надежде поскорее вернуться к дороге. Забраться наверх не вышло: ноги то и дело соскальзывали обратно, едва ступив на размокшую землю.

Он суетливо огляделся. Ночной лес будоражил в голове жуткие мысли, из темноты доносились пугающие звуки и приумножали подступающую тревогу. Каждый треск и уханье ночных птиц заставляли тело вздрагивать, а сердце замирать.

Он не стал выяснять, что там так зловеще трещит в кустах, а решил пройти чуть вперед, туда, где обрыв не такое крутой. Он осторожно ступал по мягким коврам из мха и опавшей листвы, не забывая поглядывать наверх, чтобы не потерять дорогу из виду. Но коварный обрыв постепенно уводил его все дальше в лес и в конце концов завел в самую чащу. Когда обрыв внезапно кончился, а кругом остались лишь деревья и непроходимые заросли, Вилли понял, что заблудился.

Ничего не оставалось кроме как забыть о страхе и идти дальше. Бродил он так до рассвета. Когда сил почти не осталось, натолкнулся на спасительный ручей. Он вдоволь напился и устало присел на бревно чтобы передохнуть и насладиться первыми лучами солнца.

* * *

Вскоре совсем рассвело, Вилли заметил, что впереди лес не такой густой и решил направиться туда, но не успел подняться, как чьи-то пальцы крепко вцепились в плечо.

— А ну не вставай. Шумишь как колокол в пожар, — вполголоса проговорил незнакомец.

Вилли вскрикнул от неожиданности.

— Да тише ты, чума лесная. Зверя спугнешь, а мне по лесу за ним бегай.

— Ты еще кто такой? — не успокаивался Вилли.

— Фульк я, на зверя охочусь, а ты своими воплями без ужина меня оставишь.

Фульк убрал руку с его плеча и бесшумно присел рядом. Под его весом бревно просело, так что Вилли слегка подпрыгнул. Для невысокого роста Фульк был излишне полноват, но при этом на удивление ловок. Его бежевый суконный жакет без воротника и брюки того же цвета казалось вот-вот разойдутся по швам. В руках он держал длинный охотничий лук, а за спиной болтались колчан со стрелами и сумка для припасов.

— Утро только задалось, а ты за ужин беспокоишься, — прошептал Вилли.

— Утро не утро, а об ужине загодя думай.

— Может и так, — грустно согласился Вилли. Разговоры о еде напомнили ему, что он и сам еще не завтракал.

— Ты чего, чума, тут бродишь? — не унимался Фульк, — на опушку теперь ступай, не беспокой зверя. Благо лес подсырел, и ветки не сильно трещат.

— Знал бы, где она опушка, сразу б туда и пошел. Скажи лучше, как до Муари добраться, до дома Густава. Знаешь, может, такого?

— А то ж не знать, знаю. Ты никак тоже знахарь? Такой же чудной.

— Знахарь, — кивнул Вилли, — за грибами прогуляться вышел. Потом из них зелье целебное сварю или настойку какую.

— Чума лесная, — удивился Фульк, — какие же тут грибы, одни поганки кругом. Ты бы лучше в низинку шел, где пеньки сосновые с вешенками. Хотя… обожди пока, а то зверя спугнешь.

— Так, где говоришь зверь твой? — спросил Вилли и осторожно поднялся.

Фульк поднялся следом и пальцем указал вперед:

— Вон там смотри. В траве, у подлеска.

— Нету там никого, — ответил Вилли, вглядываясь вдаль, — учуял нас, да сбежал.

— Лучше гляди, притаился он. Чуть заметным стал.

— А ведь точно сидит чего-то, ну у тебя и глаз, — восхитился Вилли, — заяц?

— Он самый, — вдруг засиял Фульк, выражая на лице одновременно ностальгию и радость, — Вот вы, знахари, всё в лесах живете или рядышком где. Травками питаетесь. А в лесу-то меж тем всякую пищу найти можно, а заяц среди того — главное сокровище. К осени он мяском хорошенько обрастает, а оно у него такое, — мечтательно принюхался он, — нежнее женской ласки. Ты его разделай для начала, затем нарежь полосочкой и на сковородку. Поперчи, посоли, морковки туда же чуток, про чеснок забыть, не вздумай. А как закипит, зашипит, заливаешь настоечкой уксусной или вином сухим, а после тушишь не больше часа. Запомнил? Сверху лучка молодого брось. Чуть укропа — лишним не будет. Только не мелко режь. Зелень она блюдо украшать должна. Хочешь с яблоками его запекай, хочешь суп вари. А пироги? Да пусть меня лешак на части разорвет, если пироги с зайчатиной не лучшее лакомство на свете…

Фульк, казалось, мог продолжать вечно, но треск и топот за спиной прервал его чувственные мечтания.

— А ну стоять законопреступники! — послышался женский голос, тоненький, но волевой и громкий.

* * *

— Ты чего натворил? — прошептал Вилли, глядя как трое коренастых парней заодно с молоденькой девушкой выстроились перед ним полукругом. С виду они были — одного не отличишь от другого: вязаные зеленые шапки, черные сапоги, брюки и тесные мундиры в цвет осеннего леса, так сливались с окружением, что спрячься они в кустах, никто бы и не заметил. Мундиры украшали погоны со знаками отличия, а из-за плеч грозно выглядывали ружейные стволы.

Фульк засуетился.

— Лесники, крапивы им в зад, и Тува с ними, дурья баба, — простонал он, нервно поглядывая на зайца, — без ужина меня хотят оставить.

Вилли не нашел в Туве ничего дурного, напротив, подумал, что девушка с таким милым, похожим на лесную белочку личиком и длинными русыми волосами, никак не может быть дурной, даже сейчас, когда в ее голубых глазах горел огонь.

Вилли еще раз пристально оглядел Туву, и ему показалось, будто он раньше где-то видел это прелестное личико.

— Фульк! — криво улыбнулась она, — опять явился? Все разнообразие ищешь? Не хватает тебе жёнушкиного супа горохового, или не по той рецептуре она кашу варит? Ходишь в лес как в мясную лавку!

Вилли невольно рассмеялся, восхищенный ее колкими речами.

— А ты еще кто такой? — прорычала она.

— Знахарь это. Не местный он, — ответил за него Фульк.

— Ах, знахарь, ну это многое меняет, — сладко промурлыкала Тува, — и что тут смешного, знахарь? Расскажи-ка нам, вместе посмеемся. Ребята, вы же не против посмеяться?

— Нет, мы не против, — хором пробасили лесники.

— Это вы с горохом хорошо придумали, — кротко ответил Вилли.

— Я еще и не такое придумаю! — опять взорвалась Тува, — в конец распустились злодеи-законопреступники! Лес кострами душите, охотитесь, когда вздумается и никакого уважения к природе, не говоря уже о Лесном Патруле. Поверь, скоро ты надолго забудешь не только как смеяться, но и не сможешь выдавить из себя даже легкую ухмылочку!

Вилли, хоть и был на голову выше Тувы, все же отступил на шаг назад под напором ее гнева.

— Все ребята, забирайте обоих. В управу поведем! — приказала она.

Вилли встрепенулся, предчувствуя беду.

— Да как же так! — воскликнул он, — заяц для меня, что брат родной, не стал бы я его обижать! А в лес за грибами зашел. Это же законом не возбраняется? Зачем в управу?

— Все вы браконьеры на одно лицо. Чего только не выдумаете, лишь бы от наказания увильнуть. Вместе вас поймали, так что там и разберемся, кто ты такой и как в лесу оказался.

— Отпусти знахаря, — вмешался Фульк, — какой из него охотник? Не принято у них зверей обижать. Грибы они едят, ну!

— Не хватало, чтобы ты дружков своих выгораживал! Сказала же, разберемся. Все ребята, пошли, один впереди, двое сзади. И следите, чтоб не сбежали.

«Такую не прошибешь» — подумал Вилли и покорно зашагал вслед за лесниками.

Фульк еще раз глянул на зайца и, плюнув с досады, примкнул к позорному шествию.

На этот раз Вилли повезло и не пришлось пробираться через колючие заросли с оврагами полными зловонной каши из дождевой воды и гниющей листвы. Бывалые лесники хорошо знали местность, всякий раз замечали обходную тропинку и не заблудились бы, хоть глаза им завяжи.

* * *

Посреди лысой прогалины, прикрытой тощими березками и стройными соснами, стоял длинный бревенчатый дом в два этажа, с покатой крышей и кирпичной трубой. Окна на первом этаже были наглухо зарешечены и придавали ему мрачный вид.

Появились такие дома лет двадцать тому назад, когда леса Сюрляндии поделили на обходы и вверили их под охрану Лесному Патрулю. Служба там проходила по строгим армейским порядкам: со своим уставом, традициями и запутанной иерархией; но жители близлежащих селений, как правило, не разбирались в тонкостях званий и называли всех подряд лесниками.

Вилли шел позади Тувы и задумчиво поглядывал как поблескивают звездочки на ее погонах. Ему все еще не давала покоя мысль, где он мог раньше ее видеть, на подходе к дому он окликнул ее и рискнул успокоить свое любопытство.

— Прошу прощения, — обратился он к ней, — очень мне лицо ваше знакомо. Вы случаем не бывали в Дюли? Может, в трактире Вите Брюхена вас видел?

Тува промолчала, и покачав головой поправила ружье на плече. Вилли тут же отступил.

— Эй, знахарь, ты что с ума сошел? — взволнованно прошептал Фульк. В каком еще трактире?

— Обознался видать, всякое бывает.

* * *

Отряд остался снаружи. Тува и арестанты зашли в дом. За столом боролся со сном рыжеволосый лесник, но, едва ее заметив, вскочил и пристукнув каблуками громко объявил:

— Дежурный рядовой Хансен! Во время моего дежурства происшествий не случилось…

— Все ясно, — прервала Тува, — спал бы дальше, зачем зря сапогами скрипишь.

Вилли обомлел.

«Кто ж тебя так вырядил? — подумал он, уставившись на Хансена, — а бороду-то отрастил: таракан заползет — заблудится».

Повстречать старинного приятеля, да еще в таком геройском обличии он никак не ожидал. Расскажи ему такое раньше, не поверил бы и непременно ответил что-нибудь вроде: «Кто, этот? Да нет, вы что-то напутали. Его из дому порой не вытащишь, а тут представьте себе».

Да и как в такое поверить, когда в робком и нерешительном Хансене и с собаками не сыщешь ничего героического? Щупленькое тельце с тоненькими женскими ручками, узкими плечиками и несоразмерно крупной головой, усеянной жидкими рыжими волосиками, и такой же жиденькой бородкой; лицо же и вовсе напоминало неудачные наброски скульптора, работающего с глиной: большие уши, маленькие, круглые глазки и широкий рот с мясистыми губами. Точно «тыква с ушами», как по-дружески называл его Вилли.

* * *

Вилли уже было протянул Хансену руку, но заметил, как тот слегка покачал головой, намекая на не самое лучшее время для дружеских объятий. Он отступил, но сразу получил тычок в спину.

— Погляди Хансен, каких я тебе ребятишек привела, — весело проговорила Тува, — в лесу бедняжки заблудились. Надо бы их теперь приютить, накормить и спать уложить.

— Есть, капитан! — отчеканил Хансен.

— А этот чего скучает? — спросила Тува, кивая на взлохмаченного паренька, сидевшего на стуле. Он тихонько постанывал и потирал распухшую руку. Ноги его были крепко связаны веревкой.

— Его пасечник привел, — ответил Хансен, — говорит, мед у него воровал.

— Клянусь! — взрыдал паренек, — в мыслях не было. Хансен, Тува, оклеветал меня пасечник проклятый. Его мед даже собаки жрать не станут: кислый он у него.

— Кислый, говоришь? — спросила Тува, — а с рукой чего?

— Курица укусила, чтоб она нести перестала! Клянусь! Хансен, ты-то мне поверь!

— Огороды не наше дело, — объявила Тува, — пускай идет, а в деревне сами разберутся.

— Ты погляди, знахарь, — прошептал Фульк, — мед у пчел воровать у них не преступление, а нас с тобой за просто так схватили. Вот тебе и законы.

Вилли, глядя как паренек потянулся к веревкам на ногах, задумался о свободе. Он хоть и не выдал знакомства с Хансеном, но надеялся, что тот его поскорее отпустит или хотя бы тому посодействует. Прогулка эта уже порядком затянулась, ему не терпелось разыскать Густава и вернуться домой.

* * *

В Муари тем временем готовились к Озернику. В этот старинный праздник жители деревни благодарили озерных духов за богатый урожай и теплое лето, а заодно молили о мягкой зиме. В праздничные дни веселье гремело на всю округу. Гулять начинали с вечера, а ближе к ночи под песни и пляски спускали на озеро плот с угощениями для духов. Задабривали своих благодетелей, кто чем может — хоть бы и кусочком хлеба. Всю ночь плот плавал по озеру, а под утро всякий раз бесследно исчезал вместе с приношениями. Строить плот доверяли не каждому, а лишь самому достойному. В этом году выбор пал на дровосека Ульфа, после того как он спас цыплят из горящей хаты деревенского старосты.

Незадолго до того, как Вилли угодил к лесникам, здоровяк Ульф начистил сапоги до блеска, надел лучшую рубаху и довольный собой отправился в лес за деревом для плота. Ходил долго и придирчиво выбирал самое лучшее: то слишком молодое окажется, то больно старое. Бывало подходил, стучал по дереву и прислушивался, а затем, плюнув с досады, шел дальше.

Походил он так вокруг, и вроде бы приглянулась ему одна березка. Погладил ее и заговорил как со старой подругой:

— Ну чего, родная, готова делу доброму послужить? Молчишь? Ну, стало быть, хочешь не хочешь, а придется.

Ульф замахал топором и стук звонким эхом разошелся по лесу. Береза затряслась, затрещала и повалилась на землю.

— Хороша березка, — выдохнул он, вытирая пот со лба, — славный плот из тебя выйдет, — а тебя, старушка, на зиму припасем, — добавил он, глядя на высоченную сухую сосну.

Старое дерево недолго сопротивлялось могучим ударам топора и с треском повалилось вниз на кустарник.

— Ай! Ой! — завопили из кустов.

— Подучилось аль нет? — встревожился Ульф.

Он осторожно подошел к верхушке сосны и увидел там человека, придавленного ее ветками. Рядом лежала шапка полная расплющенной брусники.

— Да ты никак лесник! — воскликнул Ульф, глядя на мундир придавленного сосной бедолаги, — живой ты аль нет?

Тот лишь прокряхтел в ответ.

— Ты чего, дурень, туда полез? — расстроился Ульф, — тащи теперь тебя в управу, а мне и забот больше нету. Кто за березкой моей приглядит?

Ульф нехотя закинул лесника на широченные плечи, взял топор и побрел к управе.

У обочины лесной дороги стояла старушка в серых лохмотьях, и выгуливала козу.

— Ты чего это, бродяга бесстыжий, наделал? — прокряхтела старушка.

— А? — устало ответил Ульф и обернулся.

— Чего, гусь бешеный, натворил спрашиваю? — прикрикнула она и вытаращила на него правый глаз, левый не открывался под тяжестью огромного ячменя, — этак можно среди бела, человека топором? Он уж поди и не дышит.

— Ну тебя, старая, не трогал я его! В лес за дровами ходил, да вместо того вон чего нашел. К Туве теперь несу.

— Ой, ой! Убил! Закапывать понес, злодей бездушный!

— Тьфу. Говорю ж тебе не трогал!

— Ой!

— А ну тебя! — не выдержал Ульф и побрел дальше.

Старушка без устали бранилась ему вслед; а коза, не обращая на то внимания спокойно щипала травку.

* * *

Пока Вилли размышлял о свободе, в управу ввалился взмокший Ульф с топором в руке. С его плеч свисало тело с кровавыми подтеками на лице.

Фульк равнодушно глянул на дровосека и тут же отвернулся; Тува чуть заметно поежилась и покрепче ухватилась за лямку ружья; перепуганный воришка в миг избавился от пут на ногах и юркнул в дверь; а невозмутимый Хансен, не теряя выправки, держал руки по швам.

— Тува, Хансен, доброго вам дня, — улыбнулся Ульф, — как поживаешь, Фульк?

— Всяко лучше, чем ноша твоя, — отозвался Фульк.

— Кто ж его так? — осторожно спросила Тува.

— Дерево, — ответил Ульф и аккуратно уложил лесника на пол, — ты погляди-ка, кряхтит. Стало быть, живой пока.

— Какое еще дерево? — ахнула Тува.

— Сосенку я рубил, а он в кустах спать улегся, кто ж знал? А чуть правее бы прилег, гляди б совсем зашибло.

— Хансен, беги за ребятами и в лазарет его отнесите! — приказала Тува.

— Есть! — откликнулся он и уже через секунду скрылся в коридоре.

— Он же с ночной смены должен был в казарме отсыпаться. Чего он в кустах делал? — нахмурилась Тува, осматривая раненого.

— Поди заснул пока ягоду собирал.

— Оклемается, я ему такую ягоду устрою! — взорвалась Тува, но сразу успокоилась, глядя на страдания раненого.

— Воспитание наука непростая, — важно заметил Ульф, — как бабуля моя матушке моей же говорила: «С ними построже надобно, а то не успеешь оглянуться, как они уже в лес за ягодой бегут».

— Непростая, — согласилась Тува, — они и приказов выполнять не научатся, и головой думать — а браконьерам такое только на руку, — махнула она на арестантов.

— А то же, — согласился Ульф, — опасно без головы на службу выходить.

Тува мимолетно улыбнулась.

— С этим у нас совсем беда, — продолжила она, — особенно после того, как новый приказ от командования пришел. Мои точно головой повредились, как услыхали, что тому, кто лучший метод в борьбе с нарушителями придумает вперед три жалования выплатят. Дня теперь не проходит, чтобы чего нового не изобрели: то маскировки особые, то засады… Бочки еще эти, — поморщилась она, — устала их бредни слушать.

Вилли, охотно наблюдая за разговором, почувствовал легкий тычок в бок, — им бы только методы новые изобретать, — прошептал Фульк ему на ухо.

— Да у них с такими уловками, — кивнул Вилли на раненого, — всё зверье в лесу перебьют.

Тува искоса посмотрела на арестантов.

— А все из-за Хансена, — продолжила она, — выдумал этот олух, что, если бочки с вином по лесу расставить, браконьеры безобразничать перестанут. Обопьются, и не то что охотиться, на ногах стоять не смогут.

— И как, хороша приманка? — увлеченно спросил Ульф.

— Хороша, — подтвердила Тува, — до того, что в лес они теперь ходят как в трактир, а мы их собираем как ягоды, — кивнула она в сторону лежачего, — я бы такое не разрешила ни за что, да только командованию идея с бочками приглянулась. Так и ходим все лето с осенью: спящего найдем с собой забираем, если на браконьера похож, а если нет — там и оставляем. Преступлений, конечно, меньше стало да только и нам хлопот еще больше привалило.

Вилли вдруг расхохотался, вспомнив, что историю с бочками выдумал он сам и как-то в шутку рассказал ее Хансену. Смекалистый Хансен как видно историю не забыл и умело приспособил в лесничем быту.

— Что и говорить, развлечение сплошное, а не методы, — заметила Тува и махнула рукой на Вилли.

— Да, — выдохнул Ульф, — нелегкая у вас служба. Пойду я, пожалуй, березка-то моя для Озерника без присмотра осталась. Мне, знаешь ли, плот в этом году строить доверили, — гордо похвастался он, — придешь завтра на праздник?

— Я вроде бы и не собиралась… но постараюсь, — ласково ответила она и смущенно улыбнулась, — и спасибо, что этого принес.

Тем временем вернулся Хансен с подмогой, и раненого унесли в лазарет. Тува сразу похолодела и выдала новый приказ:

— Этих в камеру отведи и вещи не забудь изъять, а я пока нашего бедолагу проверю.

— Так точно! — отозвался Хансен и без промедления подскочил к арестантам, — а ну барахло свое предъявляете! — скомандовал он.

— Ну, теперь точно ужин пропущу, — пробормотал Фульк.

— Не бойся, не пропустишь, — ответил Хансен, грубо вырвав у него лук из рук.

* * *

Вилли, наблюдая за Хансеном, припомнил одну давным-давно забытую историю. Занесло их тогда ночным ветром в соседнюю деревню. Пивом упились они изрядно и, стыдно сказать, захотелось им по малой нужде. А чтобы лишний раз никого не тревожить решили они спрятаться подальше и уже там организмы облегчить. Вилли пошел в кусты; а осторожный Хансен выбрал место потише и скрылся в ближайшем огороде, прямо в зарослях картошки с капустой. У огорода, к слову, оказалась хозяйская хибара. Свет в ее окнах не горел, и Хансен решил, что все уже давно спят. Но не успел он и штаны приспустить, как его окружил отряд полиции во главе со злым как собака сержантом. Напуганного Хансена скрутили и повели в участок, а заодно поведали о возможных наказаниях за такой дерзкий проступок. После истории о том, как в древние времена ворам за кражу отсекали руку, он всерьез испугался за свое будущее.

В появлении полицейских среди капусты не стоит искать таинственного проведения. Объяснялось все просто: это был их огород, а хибара их полицейским участком. Огород для них был своего рода отдушиной после трудной и опасной работы, а по ночам они зорко и ревностно охраняли его от непрошенных гостей. Воровство с огорода они может и простили бы, но использовать его вместо туалета — для них было хуже убийства. Хансен просидел в участке всю ночь, на утро же, как вернулся в деревню, объявил Вилли, что по нужде больше не пойдет никогда в жизни.

Хансен собрал вещи Фулька в плетеную корзину и переключился на Вилли.

— Вещички у тебя странные, — подметил Хансен, задумчиво поглядывая в лицо деревянному ослу, — меж собой не сочетаются, точно обворовал кого.

— Мерещиться тебе всякое, — возразил Вилли.

— Точно, знахарь, — подхватил Фульк, — не в себе он.

— Это мы еще выясним кто тут не в себе, а пока в камеру пожалуйте, — предложил Хансен, — сидеть вам до утра, потому располагайтесь поудобней, отдыхайте и видом из окна наслаждайтесь. Фульк, тебе-то и говорить незачем. Для тебя дверь всегда открытой держим.

— Не велик почет в твоем сарае ночевать, — угрюмо ответил Фульк.

— И смотри там, не дури. Через решетку все твои гнусности увижу! — пригрозил Хансен и повел арестантов на ночлег.

* * *

В прохладной камере пахло свежими опилками с пола, где пустовали два деревянных топчана. Фульк развалился на том, что ближе к окну, а Вилли достался тот, что у двери.

— Выходит, не первый раз в этом заведении непристойном? — поинтересовался он.

— Не первый, — хмуро ответил Фульк, — не дает Тува спокойной охоты, — за каждым деревом лесников расставила; то и гляди тебя сцапают. И зря ты, знахарь, с ней заигрывать стал, нашел время.

— Не хотел я с ней заигрывать. Лицо у нее больно знакомое.

— Издалека никак приехал раз Туву не знаешь? — ухмыльнулся Фульк.

— Из Ле Брасю.

— Далековато. Ты не подумай, знахарь, я их не тороплюсь осуждать. Лес уважать нужно и в меру у него богатства забирать. Я в былое время тоже злоупотреблял, а эти праведники лесные никак мои старые грехи не отпустят. А одумался после случая одного. Зазевался как-то на охоте, и стая волчья меня окружила. Шерсть дыбом, скалятся, из пастей слюна на землю капает. Но не нападают отчего-то, всё только рычат, угрожают. Верно, обдумывают кому какой кусок от меня достанется. Чую пришла моя пора. Тут вожак их вышел вперед всех, посмотрел на меня и увел за собой всю стаю. Подумал я тогда, что предупреждает меня старый лес, а вожаку указание дал чтоб пока меня не трогал.

— Повезло, — задумчиво произнес Вилли, — слушай, а что нам грозит за наше несовершенное преступление?

— А ничего не грозит, — ответил Фульк, небрежно махнув рукой, — доказательств у них нету. Другое дело если б с тушей поймали, а так, мало ли что мы с тобой в лесу делали, может гуляли или ягоду собирали.

— Только бы выпустили поскорей.

— Не бойся, утром выпустят. Я в этой кухне не первый день варюсь. Тебя Тува с собой прихватила гляди от настроения паршивого, а помалкивал бы, то и отпустила бы на все четыре стороны. Свирепая она да не глупая: понимает, что ты не охотник.

На этом они затихли и, уставившись в потолок, задумались каждый о своем.

* * *

Вечером Хансен принес одеяла для ночлега и ужин: две порции рагу из капусты с бобами, пара кусков черствого хлеба и кувшин с водой. Вилли успел изрядно проголодаться и проглотил все без остатка. Фульк ел без аппетита.

— Ну и отрава. Хансен! — крикнул он, — сам что ли готовил? Видать злобой своей эти помои приправил?

— Скажи спасибо, что тебя вообще кормят! — послышался приглушенный голос Хансена.

— Тоже мне — кормят, — пробурчал Фульк, — ты знаешь, знахарь, сам-то я сапожник по призванию, а охотой увлекся оттого, что поесть люблю хорошо. И хорошо не в том смысле, чтобы брюхо до отвала набить, а в том, чтобы с наслаждением, чтобы слеза радости наворачивалась, когда вилку ко рту подносишь. А в Муари какая еда? Никакого разнообразия! Одна картошка с сыром да суп с морковкой. Утром, встанешь, бывало: солнце за окном, птица трель заводит, и настроение сразу в подъем, а жена тебе раз — и кашу чечевичную подсунет. Какое уж теперь настроение? Пойдешь тогда в таверну, а повар там кроме тушеной кабанины с хреном ничего изобразить не в силах. А воняет от нее порой так, что и есть не станешь. Коварный зверь, понимаешь, знахарь? Другое ли дело заяц, его и в суп, и в кашу, и в пироги. На вертел его насадишь, покрутишь, настоечкой уксусной польешь и смотришь как жирок вниз капает и в огоньке потрескивает. От одного аромата насыщение приходит. А у жены одна курятина на уме, а такими порциями готовит, что и ребенка не накормишь. Нельзя так себя изводить и есть что попало, пойми ты, знахарь! Лесной зверь для того и создан, как дар человеку за его страдания каждодневные. Хорошо питаться человек заслужил по факту рождения. В том одновременно его привилегия и тяжкая мука оттого, что питание ему с великим трудом добывать приходится. И старайся потреблять животных травоядных. Мясо у них вкуснее, понимаешь? И главное не забывай о разнообразии, без него всякая пища со временем приедается и как корм становится. Оттого и втюхивают людям отраву навроде гнилой капусты с бобами. А кому такое понравится?

— В нашем трактире баранину тушеную подают, — мечтательно проговорил Вилли, — вкус у нее странноватый, но с хорошим вином только добавки и просишь.

— Баранина — мясо коварное, — деловито подметил Фульк, — к нему особый подход требуется. Есть у меня рецептик замечательный, да только мой дневник злодей Хансен отобрал. Но ничего, как выпустит нас, перепишу. Есть там пара секретиков: я тебе их особо выделю. А вот с кабаном поосторожней…

От разговоров о еде Фульк повеселел и сразу забыл о несъедобном рагу.

— Эй, Хансен! — крикнул он, — а ты как я гляжу всё дурака валяешь? Возвращайся-ка ты лучше на виноградники. Чего зря погоны позоришь?

— Помалкивай там! — грозно ответил Хансен, — скоро сержантские надену, вот тогда-то у меня попляшешь.

— Слыхал ли, знахарь, такую новость! Еще капралом не стал, а уже в сержанты метит. Да я скорее сам запишусь в зеленую армию, чем ты сержантом станешь! — крикнул Фульк в ответ.

— Посмотрим, как запоешь, когда капитаном стану. Уж я с тобой как Тува любезничать не стану. На голодном пайке у меня заночуешь. А сперва охоту на тебя открою, мне на то и разрешение не потребуется! Эх, порку за браконьерство отменили, а то я б таких как ты… — разошелся Хансен.

— Вот, чума лесная! Если капитаном станешь, то помяни мое слово: навсегда охоту брошу и стану один горох жрать в кипяченой воде размоченный, да еще и с крапивой вприкуску.

— Да ради такого я головой об стену разобьюсь, но до конца следующего года капитанские погоны надену.

— Рассказывай кому другому свои небылицы, — отмахнулся Фульк и залился протяжным смехом, изредка прерываясь на зевки. Вдоволь насмеявшись, он улегся на топчан и через минуту заснул.

* * *

Наступила ночь. Вилли ворочался с боку на бок и никак не мог уснуть, в то время как нестерпимый храп Фулька носился по камере. Уже глубоко за полночь Вилли поднялся с топчана и потирая глаза подошел к двери.

— Оке! — вполголоса крикнул он.

Не прошло и минуты, как у двери возник темный силуэт Хансена. Лунный свет из окна озарил его заспанное лицо.

— Ты что же это, Оке, — сурово проговорил Вилли, — дрыхнешь, пока я тут страдаю? Собрался всю ночь меня держать? А ну выпускай сейчас же!

— Выпущу, как же! — возразил Хансен, — чего вырядился как босяк? А чумазый будто всю ночь по лесу бродил.

— Я… — начал Вилли, но не выдержал и рассмеялся, глядя на до нелепого грозную физиономию Хансена.

Тот прыснул в ответ.

— И все-таки, Вилли, как ты тут очутился? — спросил он, чуть отдышавшись, — во что опять вляпался?

— Меня отец твой к Густаву отправил, зеркало вернуть. А я зачем-то через лес пошел и заплутал с непривычки. Потом Фулька случайно встретил, а дальше ты и сам знаешь.

— Зеркало вернуть? — удивился Хансен, — ну и приказ он тебе выдал.

— Долгая история. Ты сам-то, чего устроил? Лесники, камзол с погонами. Мы все думали, что ты в отшельники или в священники подался, а сам в лесу разбойников на бочки ловишь.

— Придумаешь тоже… В священники. Помнишь Йони Хольма, сына плотника?

— Припоминаю, да только давненько его не видел.

— Он у нас в патруле капралом служит. А звание получить я ему помог. Он когда год назад в увольнительную в Дюли заезжал, я ему историю твою про бочки рассказал. Ее командованию нашему передали, а когда прижилась она, потом и Тува с отрядом к отцу приезжала, вином к весне затовариваться. Тогда-то я и решил к ним примкнуть. Природу охранять и лес от браконьеров спасать. Отец, конечно, расстроился. Он всегда хотел, чтоб я виноделом стал. От всех скрыл, что я в Патруль записался, даже от тебя. Но ты его знаешь, он если и сердится, то недолго. Сказал, что и года не пройдет, как домой вернусь, но как сам видишь, так и не вернулся.

— Что же это, история твоя, а капралом он стал?

— Это только потом узнали, что моя, то есть твоя. Да я и не в обиде, он же меня сюда пристроил.

— Вот тебе и служба… — задумался Вилли, — Тува! — вдруг осенило его, — теперь вспомнил, где ее видел. У отца твоего на винодельне.

— Может быть, — смутился Хансен и даже в темноте было заметно, как потемнели его щеки.

— Ах ты сердцеед-соблазнитель, борода при погонах. Вспоминаю теперь, как ты с нее глаз не сводил. Вот какая природа у тебя на уме. C женским личиком.

— Помалкивай уже, — улыбнулся Хансен, — тоже хорош. Я как утром тебя с Фульком увидел, сразу понял — плохо дело. То, что из тебя охотник никакой, это я и так знаю, но и отпустить тебя просто так не могу. Тува кумовства не терпит, потому лучше о нашей дружбе пускай не знает никто. К тому же Ульф удачно подвернулся.

— Тот здоровяк с топором?

— Он самый, дровосек из деревни. Пришел днем в управу, расстроенный, чуть не в слезах. Говорит, старуха растрезвонила по всей округе, что видала, как он лесника нашего убил и закапывать понес. Умолял, чтоб я в деревню пошел и рассказал, как оно взаправду было. Ему плот для Озерника строить доверили, а тут тень на репутацию. Выручай, говорит.

— Что за Озерник такой?

— Местный праздник урожая. Я Ульфу помочь пообещал, да только если и он мне подсобит. Ульф, конечно, согласился. Я ему марок дал и наказал, чтоб утром пришел и штраф за вас обоих выплатил. Он сперва удивился. Обычно оно по-другому бывает: нам деньги несут, а тут наоборот. Долго соображал, все переспрашивал, а потом деньги взял и ушел.

— Не пропьет? Дровосек все-таки, ненадежная личность.

— Не должен. Фулька, конечно, еще бы в камере подержать денек другой, да пусть себе идет.

— А чего он тебя так не любит? Ты служишь то всего ничего, а уже врагов нажил.

— Его обязательно в мое дежурство ловят. Вот и невзлюбил меня, будто я в патруле злодей самый первый.

— Да какой уж ты злодей?

— А я о чем? — возмутился Хансен и с укором посмотрел на Фулька.

Тот по-прежнему спал, но храпел чуть милосердней.

— Хотя вжиться в шкуру дюжего лесника у тебя неплохо вышло, — ехидно заметил Вилли, — я почти поверил.

— Ладно тебе, — засмущался Хансен, — как там отец с мамой? Как Сигурт?

— Все у них в порядке, а Сигурт… живет как обычно, на радость деревенскому народу. Ты приезжай домой, хоть на денек, о службе расскажешь, своих повидаешь.

— Пока не могу. Как увольнительную дадут, сразу приеду. Все спросить хотел, что за вещи у тебя странные: осел деревянный, книга с нотами?

— На лютне играть учусь.

— Зачем это?

— Как зачем? Музыка, искусство. Домой приедешь и тебя научу. Будешь Туве серенады исполнять.

— Вечно ты что-нибудь выдумаешь, — смутился Хансен и неуверенно спросил, — а что, сложно научиться?

— Нет, ты главное струны одной рукой зажимай, как в книге написано, а другою дергай. Все просто.

— Серенады… Придумаешь тоже, — ухмыльнулся Хансен, — ладно, Вилли, ты отдыхай, а утром уже на свободе будешь, — пообещал он и вернулся на пост.

* * *

Вилли проворочался всю ночь и уснул только под утро, когда явился Хансен и загремел ключами.

— Эй, вы там, а ну просыпайтесь! — крикнул он, — уж не знаю, чего у вас за дружба такая с дровосеком, но штраф он за вас выплатил, так что выметайтесь скорее.

— Чего ему вдруг за нас штраф платить? — сонно спросил Фульк и приподнялся с топчана.

— Принято к Озернику дела добрые делать. Но тебе-то неведомо. Знаешь хоть, что такое дела добрые?

— А в камере нас всю ночь держал, никак из добродетели? Ты, Хансен, странный парень. Человек для тебя хуже зверя.

— Что ж мне вас за ухо потрепать надо было и отпустить с поклоном?

— А хоть бы и так! Веди уже на волю! — ответил Фульк и побрел вслед за Хансеном к выходу.

Вилли хоть и не выспавшийся, но в приподнятом настроении зашагал за ними. Там Хансен достал из-под стола корзины с изъятыми вещами и небрежно, почти с презрением опорожнил их на пол.

— Вещички забирайте и проваливайте, — скомандовал он, — только в квитанциях сперва распишитесь.

— А чего так много? — удивился Вилли, взглянув на сумму.

— Верно, знахарь, — удивился Фульк, рассматривая квитанцию, — в десять раз больше обычного. Хансен, грибов ты что ли объелся? Ты чего тут насчитал?

— За охоту вне сезона. Читай, что на бумаге написано.

— Чего ты заливаешь? — заворчал Фульк, — месяц еще охотится можно!

— Вот ознакомься, — предложил Хансен, протягивая лист бумаги с печатью Лесного Патруля, — вечером приказ доставили. Из-за вас браконьеров охоту раньше времени закрыли.

— Хоть бы объявление на дереве повесили! — возмутился Фульк.

— Повесим, не волнуйся. А еще раз попадешься, надолго сядешь.

— Ладно, ладно. Разбушевался, чума лесная. Пойдем, знахарь. Нечего нам тут торчать.

— А я вас и не держу, — объявил Хансен и кивнул на дверь.

— Ах ты! — засуетился Фульк, — про рецептик-то забыл. Ну-ка, Хансен, дай бумагу с пером. Обобрал до нитки, так дай хоть бумаги.

— Тебе здесь не библиотека. Проваливай давай, мне дежурство скоро сдавать, а ты тут околачиваешься.

— Будет тебе. Дай хоть листочек, — вмешался Вилли.

— Да бери, не жалко, — сдался Хансен, — на столе лежит.

Когда рецепт занял почетное место в сумке Вилли, бывшие арестанты направились к выходу. Вилли пропустил Фулька вперед и на прощанье подмигнул Хансену, а тот подмигнул в ответ.

* * *

Вилли вышел на крыльцо и сонно потянулся. Утро выдалось на редкость теплым и солнечным, но пробегающие по небу облачка набрасывали на лес тени и становилось прохладней.

— Фульк, скажи-ка, как отсюда до Густава добраться?

— До Густава… — задумался Фульк и махнул вперед, — иди прямо вон по той тропинке. Там она, видишь? На другой стороне прогалины, где рощица сосновая начинается. Ты через рощицу пройди и на Озерную сверни. Мы так дорогу в пролеске зовем. Рядом ручей увидишь, а около дерево. Ветки у него еще такие, что раз взглянешь и сразу поймешь куда дальше идти. А как до Голодного озера дойдешь, отдохни у боярышника и на старом кострище огонек разожги. Спички вот возьми и сосиски к завтраку. Смотри только получше прожарь, так вкуснее. Озеро у нас особенное, если духи тебя за равного примут, благословением наградят, защитят от напастей разных, и никакая чума лесная тебя не возьмет, а для того одну сосиску в озеро брось, чтоб духов порадовать.Как отдохнешь, дальше по Озерной иди, а оттуда и до Густава рукой подать. Ты его хибару одинокую сразу приметишь.

— А если не примут за равного? — насторожился Вилли.

— Духи у нас добрые, не обидят. Ты главное про сосиску не забудь.

Пока Вилли складывал в сумку охотничьи припасы, подскочила встревоженная женщина и с кулаками набросилась на Фулька. Кричала она много: все больше про неуемный аппетит, загубленную молодость и бедных детей.

Вилли не стал им мешать и побрел к тропинке. Он прошел через сосновую рощу, свернул на Озерную и остановился у ручья, где на бережке сгорбилось сухое дерево. На одной стороне ветвей почти не осталось, а на другой они были тонкие и скрюченные, как костлявые пальцы старухи. Пальцы указывали вперед будто заманивая заплутавшего путника в логово злой ведьмы. Вилли засомневался сперва, но потом плюнул на суеверия и пошел дальше.

Часть 3. Духи Голодного озера

Примерно час спустя лес заметно поредел и сквозь листву деревьев показалась озерная гладь. Вилли свернул с дороги и по тропинке вышел к вытоптанной полянке на берегу. В кострище лежали полуобгоревшие поленья, в мокрой после дождя золе покоились рыбьи кости и чешуйки. У воды между кустами боярышника из земли торчали рогульки для удочек. Оттуда озеро казалось необъятным и другой берег выгибался тонкой едва заметной полоской деревьев.

Вилли набрал веток посуше, развел костер и поджарил сосиски до румяной корочки. Одну бросил в озеро, а другие съел в усладу урчащему животу. Бессонная ночь быстро дала о себе знать, и после сытного завтрака невольно захотелось вздремнуть. Тогда он нарвал осоки и приготовил лежанку у костра.

Тепло от огня приятно согревало лицо, глаза слипались. Лежа в полусонной дреме, он чуть было не проглядел как из костра выскочил уголек и едва не угодил в сумку. Дотянулся и отодвинул ее подальше, не желая Сигурту сгореть вдобавок ко всему. Успокоившись, он устроился поудобнее и тотчас заснул.

* * *

Снился ему зеленый луг в яркий солнечный денек. Далеко впереди гуляла высокая светловолосая незнакомка в белом платье; она что-то тихонько напевала и собирала цветы в корзинку. Он махал ей, звал во весь голос, но та не замечала. Тогда он сам пошел ей навстречу, но, не ступив и пары шагов, остановился. Земля под ногами разверзлась, из нее вдруг вылез кочан капусты, а из самой его середины вырос длинный батон хлеба.

— Ах, вот ты где! — ласково воскликнул Вилли, — уж обыскался тебя. Сейчас только струны примотаю… — проговорил он и сорвал кочан.

Из кармана он вытянул несколько длинных сосисок и прикрепил их к чудо-овощу, а затем заиграл на нем как на лютне. Струны-сосиски запели, и музыка пронеслась по лугу звонким эхом. Незнакомка в тот же миг обернулась и посмотрела в сторону Вилли. От радости он еще сильнее заводил по струнам, и она, наконец, зашагала ему навстречу. Но постепенно, вместо приятной мелодии, над лугом полетел бессвязный шум, подобный раскату грома, и погода, точно находясь в его власти, начала стремительно меняться: вместо легкого ветерка взревел ураган, на небе сгустились черные тучи, и солнечный день сменился непроглядной тьмой.

Девушка подходила все ближе, но с каждым шагом Вилли замечал в ней знакомые черты. Скоро вместо светловолосой красавицы перед ним предстала широкоплечая дочка кузнеца из Дюли. Увидев ее, он немедля прекратил играть, но было уже поздно.

В добавок ко всему громоподобная музыка приманила кровожадных зверей. То были деревянные бочонки на ножках с копытами; из пастей вырывались душераздирающие крики; меж красных глаз розовели пятачки, испускавшие с каждым выдохом клубы зеленого дыма. Скоро бочонки повылазили со всех сторон и с диким топотом устремились к Вилли.

Дочка кузнеца в своем устрашающем гневе недалеко ушла от звероподобных бочонков. Лицо ее скривилось от злости, зрачки побелели, волосы растрепались. Она развела руки и взлетела высоко над землей. Вилли стоял как вкопанный и наблюдал, как из ее глаз вырывались молнии и сражали бочонки наповал. Разряды пролетали совсем рядом, но вреда ему не причиняли. Он слышал только треск над головой и истошный визг поверженных бочонков.

Но вдруг один из них прорвался сквозь молнии и яростно набросился на Вилли. Он уже приготовился к схватке, но в тот же миг проснулся.

— Ох! — выдохнул он, перебирая в голове пережитый кошмар.

* * *

Раздался приглушенный грохот. Вилли неспешно поднялся и, потирая сонные глаза, уставился наверх: «Никак гроза? В ясном-то то небе!».

Прогремело вновь. Потревоженные птицы вспорхнули с деревьев; раздался протяжный треск, и на дорогу повалилась высоченная сосна. Вместе с ней из леса выскочило такое страхолюдное чудище, от одного вида которого у самого разлихого смельчака поубавилось бы храбрости. Вилли и раньше доводилось встречать медведей, но то были безобидные медвежата, к тому же нарисованные на упаковке с медовыми леденцами. Но сейчас посреди дороги на задних лапах стоял разъяренный десятифутовый хищник. Вилли пережил бы эту встречу с меньшим волнением не будь медведь целиком высечен из камня.

— Что за напасть? Никак злой дух ко мне подкрался? — прошептал он и пригнулся.

Медведь зарычал. Вилли пригнулся еще ниже и затих: «Дали ж вам сосиску. Где мое благословение обещанное?» — с тревогой подумал он.

Медведь сорвался с места и понесся к Вилли. Он в суматохе схватил сумку и бросился наутек. Спустя мгновение уже со всех ног бежал по Озерной, и ругался так, что сам черт бы уши заткнул.

Пока хватало сил, он легко справлялся со всякой помехой — будь то яма или коряга, но стоило чуть подустать и всего-то на секунду зазеваться, как нога угодила под ветвистый корень, предательски перегородивший дорогу.

Вилли рухнул как сраженный стрелою олень и замер. Медведь мигом догнал его, но отчего-то не нападал, а спокойно стоял рядом. Вилли с натугой поднялся и осторожно попятился назад. Медведь сделал шаг навстречу и с грохотом развалился на кучу камней.

* * *

В ту же секунду на дороге показался взъерошенный мальчуган в великоватом для него сером пальтишке. Лицо и руки его были перепачканы грязью и сажей. Он подбежал к Вилли и спросил:

— Он вас не сильно напугал?

— Самую малость, — проворчал Вилли, поглаживая помятые бока.

— Ежики-коржики, — выдохнул мальчуган, — а быстро вы бегаете. Я бы так не смог.

— Такого встретишь еще как сможешь, — угрюмо ответил Вилли.

Следом подковылял невысокий старичок в коричневом холщевом дождевике. Из кармана выглядывала склянка с деревянной пробкой, в руке болталась корзинка с единственным грибом.

Старичок добродушно улыбнулся и спросил хриплым, по-стариковски визгливым голосом:

— Ну чего, парень, кости то все целы?

— Какие уж там кости, чуть жизни не лишился, — недовольно ответил Вилли, — что ж вы животное свое на людей бросаете? Оно ж растопчет и не заметит.

— Не растопчет, — ответил старик, — безобидный он.

— По нему и не скажешь, что безобидный.

— Ну прости нас, парень, — пролепетал старик, — оконфузились мы: не хотели, чтоб так оно вышло. Да ты любого в деревне спроси. Скажут тебе, что Густав и мухи не обидит. А это вон внук мой, тоже не злодей.

Вилли обрадовался, услышав имя старика, но виду не подал. Захотелось ему сперва убедиться, что он неопасный и, в случае чего, не придется снова бежать сломя голову и спасаться от каменных медведей.

— Да, — протянул Вилли, — недружелюбный у вас питомец.

— Он только с виду такой, — заверил Густав, — а как есть глупый, вот и сбежал. Это хорошо, что ты его сюда загнал. Тут ведь до деревни рукой подать. Всяко могло случиться.

— Да чего ты, дед, он же сам развалился, — вмешался внук, — мы же его совсем слабеньким и недолговечным сделали.

Вилли вздрогнул, вспоминая как слабенький медведь влет опрокинул вековую сосну точно травинку.

— А бед бы натворил? Зверя зашиб какого. Объясняй потом Туве. Все! — решительно отрезал Густав, — никаких больше стенантов. Зря я послушался, рано тебе такие фокусы показывать.

— Ну вот, ежики-коржики, — огорчился внук.

— Чего нос повесил? — спросил Густав, — забыл небось усмиритель в активатор добавить? — спросил он и достал из кармана склянку, — память-то у тебя хуже стариковской. Уж я на что бумаги марать не люблю, а тебе видать записывать все надобно.

— Ничего я не забыл, — надулся внук.

— А цвет чего зеленый? — спросил Густав, потряхивая склянкой, — синий должен быть. Эх, я-то не заметил.

— Ой.

— Эх ты, — улыбнулся Густав, — убери-ка лучше камни с дороги. Насорили мы с тобою, надо бы теперь в порядок все привести. А дерево убрать — это мы Ульфа попросим.

— Да, ловко бегает этот… Как вы его обозвали? — спросил Вилли.

— Стенант, — подхватил внук.

— Каменный дух, если по-простому, — добавил Густав.

— Злой дух? — насторожился Вилли.

— Ничего он и не злой, — пробурчал внук, — лесники во всем виноваты, — расставили бочек по лесу, а он наверно, нашел одну и вылакал подчистую, а потом как с цепи сорвался. С дядей Томом каждый раз так выходит.

— Зачем чепуху городишь? Какие такие бочки? — возмутился Густав.

— А такие, про которые мне бабушка рассказывала. Она все боялась, что ты про них разнюхаешь и в лес искать побежишь.

— На счет бочек подтверждаю, — вмешался Вилли, — они так браконьеров отлавливают. Заместо капканов их по лесу расставили, а вино как приманку используют.

— Как вино на стенантов действует не изучено еще, — задумался Густав, — хотя чего бы ему вдруг вино лакать? Организм у них неподходящий.

— Видать не в меру вы его разумом снабдили.

— Ну так, дело-то нехитрое, — ответил Густав.

— Может, и нехитрое, — кивнул Вилли, — только вы бы его хотя бы без ног делали, чтоб людей зря не тревожить.

— Здоровые они, да не опасней собачонки, — ответил Густав, — поиграться захотел, за тобой и побежал.

— И от самой безобидной собачонки всякого жди, — подметил Вилли, — не укусит, так облает, что на душе гадко станет.

Он еще раз тревожно оглядел, как внук перекатывает камни с дороги и спросил:

— Где ж вы их столько нашли? На три памятника хватит.

— Тут неподалеку каменоломня заброшенная, — ответил внук, — там и взяли.

— Все-таки в следующий раз вы его поменьше делайте, — предложил Вилли, — куда ж такого здорового слепили?

— Мы его с дедом по древним формулам отмеряли, — ответил внук, — а чтоб поменьше сделать, нужно с пропорцией для усмирителя возиться, а мне неохота было.

— В другой раз уж повозись, — упрекнул его Вилли.

— Ладно тебе, — улыбнулся Густав, — а ты внук, как с камнями закончишь, бери корзинку и дуй за грибами, а то, чего у нас один всего. Только смотри, опять поганок принесешь — сам съешь!

— Всего-то разок принес, будешь теперь всю жизнь припоминать. Ты ведь сам не сразу распознал, где какой, пока бабушка не проверила.

— Давай, давай. Дуй! — скомандовал Густав.

— Ладно, — грустно ответил внук.

— А сам откуда будешь? — спросил Густав у Вилли, — точно не из Муари, никак тебя не припомню.

— Издалека, — ответил Вилли и тут же спросил, — вы мне лучше расскажите, как до Муари добраться, да так чтобы еще кого подобного не встретить.

— За то, парень, не волнуйся, таких чудес тебе больше нигде не повстречать. А лучше давай-ка я тебя провожу. Лачужка моя как раз недалече от деревни стоит. Там и бабка моя поди заждалась.

— Не откажусь.

— Ну вот и славно!

* * *

Вилли стряхнул грязь с плаща, поправил сумку и зашагал рука об руку с Густавом.

«Все-таки подозрительный старик, — подумалось ему, — уютные речи толкает, а кто знает, какое злодейство замыслил. Надо бы побольше из него вытянуть».

— Смышленый у вас внук, — начал он, — вроде мал еще, а в каких чудесах разбирается. Сколько ему, лет двенадцать?

— Толковый паренек. Погостить к нам с бабкой приехал, да только скоро обратно уедет. А сам, говоришь, издалека пожаловал? Чего ж тебя в такую глушь принесло?

— К ювелиру вашему приехал, за кольцом для невесты.

— Ну это ты, парень, дал маху! — улыбнулся Густав, — что же это в твоих краях и кольцо некому смастерить?

— Есть кому, и колец хватает, что на всякий палец найдется. Только ей особое подавай, как у королевы, а в Муари, говорят, ювелир живет, на всю Сюрляндию славный.

— Тут, как погляжу, дело амурное. Такому капризу уступить следует. А где, говоришь, живешь?

— На юге кантона, в Дюли. Бывали может?

— А то ж не бывал! — засиял Густав, — как там Упилий, этот сморчок коротконогий поживает?

«А то сам не знаешь!» — подумал Вилли и тут же ответил:

— Да ничего себе поживает.

— Всех нас этот сморчок переживет! — рассмеялся Густав.

— Крепкий старик, — согласился Вилли, — хоть сейчас в бой. А все-таки, как к ремеслу вашему народ относится? Не волнуется население?

— Чего ему волноваться? Стенантом это я внука решил позабавить. Пускай, думаю, на чудеса природные полюбуется. А настоящее мое ремесло всё как есть на огороде растет. Заходи, выбирай чего понравится, и для силы, и для сна крепкого травка найдется. Вот ты молодой еще. Cон небось крепкий?

«Хороши забавы. К Туве вас обоих отправить и бабку в придачу», — подумал Вилли и ответил:

— Не жалуюсь. А внук ваш кажется какой-то усмиритель не добавил, отчего дух так разошелся? Уж не от того, что вина налакался?

— Заставить камень по земле ходить — проще чем комара прищелкнуть. Требуются тут знания кой-какие, душа живая и отвар из омелы заместо усмирителя.

— Душа живая, — насторожился Вилли, — человеческая?

— Зачем же человеческая, мы не изверги. Хватит скотины поменьше: муха, кузнечик. А омела его спокойным делает, покладистым. Возьми парочку, будет тебе от меня подарок, — Густав достал из кармана две небольшие веточки с острыми зелеными листиками.

— Спасибо, — произнес Вилли и убрал их в сумку, — а человека можно вот так запросто в другую форму обернуть? Деревянным сделать?

— Всякое возможно, чего ты, парень, себе и вообразить не смеешь. Среди братьев наших много умений разных водится, но я людей в дерево не умею обращать.

— Никак в голову не возьму. Вы говорите — братьев. Это как же: по крови или так, по-приятельски?

— По единомыслию, скажем так. В старину нас лесными мудрецами звали, знахарями, а сейчас уж редко кто так зовет. Внук дедом называет, бабка разбойником, а остальные — стариком. А по мне, как не назови, все едино. Главное, чтоб не забывали, навещали почаще, — грустно вздохнул Густав, — вот и с тобой поговорить приятно.

— А братья ваши чем занимаются?

— Бережем мы знания о природе, и как среди нее в гармонии жить. Знания мы свои на бумаге не держим, а до самой смерти в голове храним. А чтобы не затерялись они в веках, передаем их молодым, самым того достойным. Столетья назад братья наши в лесах отшельниками жили, а сейчас все по городам да деревням. В те времена почет и слава их окружала. Короли за советом приходили, и ни одно решение государственное без них не принималось.

— А сейчас? Как же они без совета мудрого?

— Не нужны им советы стали, поумнели они, и сами все решают. Так и позабыли про знахарей.

— И много вас таких?

— В Сюрляндии четверо нас. Я, Упилий — земляк твой, и в Бирне двое. Кузнечик Линус там лавку травяную держит, а Маркус парики продает. Всего на Тере[1] человек двадцать наберется. Всех уж поди не упомню, память подводить стала.

— Травы целебные растить — ремесло полезное, а от остального какая польза? Что если дух ваш в руки чужие попадет, неблагопристойные?

— Не бывать такому, — твердо отрезал Густав, — говорю же, знания мы свои только самым того достойным передаем.

— А если не найдется подходящий?

— Тогда и передать некому будет. Но, поверь старику, всякое знание наше не во вред, а потому и забывать его не стоит.

— Пожалуй.

— Дурному не научу, — рассмеялся Густав, — сам-то, парень, чем занимаешься? Небось на винодельне какой служишь? Там у вас одна наука: сначала вино по бочкам лить, а потом его же и распивать.

— Так и есть. У Юхи Хансена за хозяйством присматриваю, но и в других науках кое-чего соображаю.

— Хе! В Дюли и читать не каждый обучен, а он в науке соображает. Что же это за наука?

— Та, что жуков изучает, — гордо выпалил Вилли первое, что пришло в голову.

— Значит, ты, парень, колеоптерологией увлекаешься?

— Как это вы сказали?

— Колеоптерология, говорю. Наука, что жуков изучает. Сам то ее не шибко ведаю, но книги приходилось читать.

— Точно, — кивнул Вилли, — так она и зовется. Жалуются виноделы на жуков. А знатоков, подходящих нету в деревне, вот я и решил загадку эту изучить. Жуки ягоду за деликатес почитают, да только мало им ее, теперь уж и за картошку взялись.

— Да что ты, парень, такое болтаешь! — прохрипел Густав, — не жалеешь старика. Сколько лет на свете живу, а не слыхал о заразе такой.

— Мало кто слыхал. Говорят, из-за океана к нам прилетел. Если сейчас его не истребить, совсем без картошки останемся, а нам без нее никак нельзя.

— Да, — безрадостно протянул Густав, — подумать только. Может, книжку какую полистать, гляди и найдется на них отрава.

— Вы, как сведущий в природной стихии, вдруг знаете как, скажем, обездвижить вредителя. Как виноделам нашим помочь?

— Так сразу и не скажешь, обдумать надобно. Для меня такая особь в диковинку. Картошку жрет, подлюга!

— А еще слыхал что некоторых жуков якобы в еду добавляют, в кашу крошат, с чаем заваривают. Бывает такое?

— Дурости болтаешь, — поморщился Густав, — ты, парень, ко мне в огород заходи. Подберет тебе бабка такой сбор, что от всех болезней поможет. Ты хоть и молодой, заранее хворь предупредит. А мне-то, как помогает! — гордо заявил он, — с утра встанешь, хоть танцуй!

— Загляну, если не забуду. А вот про Упилия поговаривают, будто он в брагу свою отвары из жуков подмешивает, чтобы еще дурее от самогонки становилось.

— Ты ему за такие дела при встрече по носу щелкни.

* * *

Остаток пути Вилли с интересом слушал истории Густава и все больше проникался к нему симпатией. Остановились они у колодца на вершине холма. Внизу в долине меж лесистых гор и шумных водопадов распласталась деревушка дворов во сто.

— Все, парень, пришли, — устало проговорил Густав, — набери-ка водицы, попить охота с дороги.

— Ваш? — спросил Вилли, кивая на бревенчатый домик, выглядывающий из-за сосен.

— Моя лачужка. Вон бабка тебе с крыльца машет.

— Доброго дня! — отозвался Вилли.

Он набрал воды и поставил ведро на деревянную скамеечку. Густав вдоволь напился и, казалось, посвежел.

— Бывай, парень, — тоскливо произнес он, — а то невесту твою уведут, пока за кольцами бегаешь. О стенанте в деревне не болтай, мало ли какие слухи поползут. Да и обо всем остальном помалкивай, это я тебе так, по секрету выдал. Парень ты, как я гляжу, неплохой.

— Ни слова. Напоследок хотел бы с вами посоветоваться. Мыслишка одна из головы не выходит.

— Выкладывай, помогу чем смогу.

— Если вдруг такая история случится: шел себе человек по дороге и вдруг его в дерево превратили. Как ему поступить следует? Может, зелье есть какое? Как ему обратно обратиться?

— Опять за свое, — проворчал Густав, — никто тебя не тронет, иди себе спокойно и не думай ни о чем.

— Это как посмотреть, — продолжил Вилли, — мало ли куда тебя дорога заведет? В начале человек как человек, а под конец его и от пенька не отличишь. Тут только зелье и выручит, так ведь?

— Вот заладил! Не мастак я в таких делах. Одно дело камень, как ты говоришь, разумом снабдить, а другое — живую плоть в дерево обернуть. Разная тут стихия задействуется.

— Как же не мастак? — огорчился Вилли, — выходит зря я к вам в такую даль ехал? Зря по лесу бродил и у Тувы всю ночь на койке бока мял?

— Что значит, зря по лесу бродил? — насторожился Густав, — говоришь, будто меня и разыскиваешь. А ну-ка, парень, выкладывай как есть!

— Я… — промямлил Вилли, — а ладно…

Дальше юлить смысла не было. Вилли показал Густаву фигурку с зеркалом и в двух словах поведал о своих похождениях.

— Что же ты меня за нос водил? — нахмурился Густав, пристально изучая зеркало, — чего сразу не рассказал? И про жуков, выходит, все выдумал, обманул старика?

— Да кто вас знахарей лесных знает? Сначала бедного Сигурта обезобразили, потом духи озерные нападают. Всякая осторожность тут не помешает.

— Что ты, парень, — виновато проговорил Густав, — в мыслях быть не могло. Не принято у нас людям вредить. Другие у нас обычаи.

— Это вы Сигурту потом про обычаи расскажите, если в глаза ему посмотреть не побоитесь.

— Будет тебе. Кому же сморчок так насолить успел, что его отравить вздумали?

— Кто бы знал. Характер у него хоть и вздорный, но не травить же за это?

— Виноделам вашим он вроде как конкурент, — предположил Густав, — его продукция рынку мешает, оттого и решили извести старика. Чем не повод?

— Какой он им конкурент. В Вуле этого рынка столько, что всю Сюрляндию с головой залить можно. Да и по-другому у нас такое улаживают: морды набью друг другу и успокоятся. Выбьют зуб другой — и хватит. Никто не в обиде, все целы и здоровы.

— Ладно, парень. Пойдем в дом, раз такое дело. Будем думать, как приятеля твоего выручить.

* * *

Густав проводил Вилли в дом и повел через переднюю. Из комнаты справа пахло свежими огурцами, и слышался звон посуды. Пол заскрипел, и Вилли, глядя как Густав ступает украдкой, тоже старался не шуметь.

— В каморку пойдем, — прошептал Густав и махнул на дверь в дальнем конце передней, — пускай бабка на кухне возится, а внук придет и без нас ей все разболтает.

Каморка Густава была из тех, где хочется пройтись как можно тише и сесть где-нибудь в уголке, чтобы не нарушать безмятежный покой. Тут теснились кровать, заваленная тряпьем, плетенное кресло-качалка и бесчисленные банки с солениями. Немалую часть каморки занимал аптечный шкаф с выдвижными ящичками. Некоторые были открыты, и в них стояли горшки с цветами.

— Присаживайся, — предложил Густав, — а я пока поищу кой-чего: мыслишка одна появилась. Хотя… обождал бы ты пару дней? А впрочем… — и отмахнулся, — кто знает, как оно там получится?

Вилли пригнулся, чтобы не задеть свисающие с потолка вязанки с луком, и присел в кресло. Он тут же обмяк и под звон склянок и грохот ящичков задремал.

— Нашел! — вскрикнул Густав, — как пить дать домовик от старика семена припрятал.

— Семена? — встрепенулся Вилли.

— Таких просто так на базаре не возьмешь и в огородах не сыщешь. Только в каморке моей разжиться можно, — гордо ответил Густав, — и водица тут особая нужна, — добавил он, пристально оглядывая комнату, — порядок бы тут навести, да все некогда. Вроде и хламье одно, а выкинуть жалко. Достанется внуку наследство, пускай и ломает голову, как с ним управляться.

Вилли внимательно следил за Густавом и представлял, как тот исцелит Сигурта, и все наконец закончится. Как добраться до дома без гроша в кармане, он старался не думать и надеялся, что все как-нибудь само устроится. На крайний случай и пешком дойти можно.

— И когда ваш чудотворный бальзам готов будет? — увлеченно спросил он, — не терпится опробовать. Его как на больного наносят? С нежностью или посильней втирать?

— Бальзам? — удивился Густав, — это ты, парень, обожди пока, шустрый какой. Сначала мы с тобой в огород сбегаем и семечко там посадим, а к утру оно уж гляди и прорастет.

— А поскорей никак? Вы же мастер в таких делах. Активатор какой поищите.

— Ну, парень, тут спешка не поможет. Природу-то не обманешь. А вот и водица моя! — обрадовался Густав, — пойдем семечко сажать.

* * *

Другая дверь в каморке выходила прямо в огород. Густав провел Вилли через извилистые лабиринты грядок и остановился возле теплицы.

— Тут и посадим, — указал он на пустующую грядку, а затем вручил Вилли садовую лопатку и присел на перевернутое кверху дном ведро.

— Глубоко копать?

— На пол черенка копни и водицу вот возьми. Ты ее прямо в лунку чуть налей и семечко сверху положи, а после землицей присыпь и еще маленько полей.

— Готово! — радостно воскликнул Вилли, как только выполнил все указания.

— Молодец! А вон и внук с грибами. Сейчас нам бабка супец отварит, наедимся до отвала да вечера дожидаться будем. Спать тебя в каморке положим, там тепло.

После казенной койки и колючей осоки ему не терпелось хорошенько поесть и выспаться в теплой и сухой постели, тем более что суп получился превосходный. Сытый и довольный он, казалось, забыв обо всех невзгодах провел остаток дня в компании Густава и внука. Слушал их истории и часто возвращался в огород чтобы проведать семечко. Внук с видом опытного садовода водил его между грядок и рассказывал все что знает об овощеводстве; а Густав показал особые травы, те самые которые, как он утверждал, от всякой болезни исцеляют. Вилли в свою очередь поделился всем чем знает о том, как правильно собирать виноград и, главное, как правильно потом гулять на празднике урожая. О стенанте и прочих неугодных явлениях старался не вспоминать.

Вечером дружное семейство оправилось на Озерник, а Вилли, объевшись вареной картошки с солеными огурцами, улегся спать в каморке.

* * *

Тем временем праздник продолжался до поздней ночи. Когда людской шум утих, и огни костров погасли, неподалеку от гуляний послышались голоса в траве.

— Отвязывай лодку, — прошептал Густав.

— А она нас двоих удержит? — тихо спросил внук, — она вроде худая кругом.

— Удержит, беги отвязывай!

Трава заколыхалась. Из нее выскочил внук и вбежал на мостик куда деревенские приходили полоскать белье. Быстро отвязал от столбика веревку, что удерживала лодку, и свистнул деду.

Тот осторожно вылез из травы, украдкой пробрался к мостику и уселся в лодку. Следом забрался внук и сел на весла.

— Правь к плоту, — тихо приказал Густав.

— Не заметят нас? — спросил внук и заработал веслами.

— Не робей, правь!

— Не вижу я его, темно.

— Да вон он, — махнул рукой Густав, — почти к берегу пристал, огоньки на нем светят. У тебя ж глаза молодые, а не у меня!

— А не поймают нас?

— Не поймают, правь давай!

Лодка плавно и бесшумно, как морской хищник приблизилась к плоту. По краям горели крохотные свечки, и их огоньки легко колыхались на ветерке. В центре стояла плетеная корзина.

Густав перевесился через край лодки и надежно привязал плот веревкой.

— Теперь обратно правь, — скомандовал он, — потихоньку только смотри, чтоб веревку не упустить.

— Точно поймают, — взволнованно прошептал внук, затем оглянулся по сторонам и загреб к берегу.

Лодка вскоре причалила. Пока внук привязывал ее к столбику, Густав оттащил плот на берег, затем снял с плота корзину и переложил все что в ней было в просторный холщевый мешок.

— Можно хоть яблоко возьму? — умолял внук.

— Я тебе возьму! — проворчал Густав, — не для тебя харчи собирали. Мало тебе с огорода яблок?

— Мало.

— Домой придем, ешь сколько влезет, а эти не смей брать.

— А зачем нам подарки у духов воровать? Не боишься, что накажут они тебя?

— А чего мне бояться? — спокойно ответил Густав, — мы ж для дела.

— Для какого?

— Важного, — проворчал Густав, — лесом плот потащим. Место в огороде хорошенько подготовил? Веток набрал чтоб прикрыть?

— Набрал.

— Ладно, — улыбнулся Густав, — надо будет получше его спрятать, а завтра разрубим и в печке сожжем.

Хилый на первый взгляд Густав одной рукой ловко закинул за спину мешок, а другой ухватился за середину плота. Внук в это время водрузил на плот пустую корзину и ухватился за него сзади. Они неспеша понесли его к лесу и вскоре пропали из виду.

* * *

Вилли проснулся рано утром и первым делом увидел сонного Густава. Тот стоял у кровати с садовыми ножницами в руках и склянкой, торчащей из кармана.

— Выспался хоть? — шепотом спросил он и, не дожидаясь ответа, скомандовал, — вещички свои бери, в огород пойдем пока бабка с внуком спят. Только тихо давай, нечего им за нами подглядывать.

Вилли наспех оделся, закинул сумку на плечи и побрел вслед за Густавом. Утро выдалось солнечным, но прохладным и до самой теплицы Вилли шел, согревая дыханием озябшие руки.

Семечко к утру, как и предсказывал Густав, успело прорасти и превратиться в цветок. Его ярко красные лепестки уже опали, и на длинном гладком стебле покачивался круглый плод вроде маковой головки, только в разы крупнее.

— Бутон пока срезай, — велел Густав и передал Вилли ножницы, — и аккуратней смотри, не помни.

Вилли бережно ухватился за бутон и как можно осторожней отрезал от стебля.

— Теперь чего? — спросил Вилли, наблюдая как Густав ползает по земле с лопаткой в руках.

— Сюда неси.

— А чего это вы там делаете?

— Ямку вот выкопал, — ответил Густав и поднялся на ноги, — теперь бутон сверху надрежь и сок в нее вылей.

Ямка выглядела как неглубокий широкий прудик с выступающими краями как у блюдца. Вилли старался не вникать в смысл ритуала и делал все без лишних вопросов. Прозрачный маслянистый сок наполнил ямку, но впитываться не спешил, а наоборот все больше растекался пока не заполнил ее до краев. Казалось, что сока там набралось гораздо больше, чем уместилось бы в одном бутоне.

— Теперь Сигурта туда поставить? — неуверенно спросил Вилли.

— Это еще зачем?

— Как зачем? Вернуть ему облик человеческий. Для того же цветок сажали?

— Для того самого.

— Тогда в голову никак не возьму, как сей обряд нам поможет? — спросил Вилли, потирая замерзшие руки.

— Говорил же, не умею я дерево обратно в людей превращать. А если и знал, то забыл напрочь. Для того и передаем мы знания, чтоб вечно их в голове не держать.

— Передержали вы знания свои, — с укором проговорил Вилли, — надо было делиться ими поскорей. Чего же теперь делать?

— А вот что, — ответил Густав, поглядывая на небо, — отправишься ты сейчас прямиком к Линусу.

— К Линусу? — задумался Вилли, — этот тот самый из ваших братьев? Для чего же мне к нему отправляться?

— Он хоть и самый молодой из нас, да в травах не хуже моего разбирается. Может, он и подскажет как приятеля твоего вылечить. К тому же он с Упилием дружбу водит и видится с ним часто, значит и знает, где его искать. Вдвоем они уж точно помогут.

— Ох, — вздохнул Вилли, — если придется со всеми вашими братьями перезнакомиться так уж и быть. А Линус этот, надежный человек?

— Малый он честный, будь спокоен. Щегол он, конечно, но дурного не сделает, так что не робей.

— А в огород пришли с утра пораньше, гостинцев ему набрать?

— Ты, парень, видно не знаешь, что за цветок мы с тобой посадили?

— Всё никак вспомнить не могу.

— Вкусноцветом он зовется. Сок его долголёт шибко любит, и где бы сейчас ни был завсегда его запах учует. Погоди немного и до нас допрыгнет, а потом и к Линусу тебя доставит.

— Вот так и доставит? — ухмыльнулся Вилли, — и денег не возьмет?

— Не возьмет... Да что ты опять над стариком потешаешься, — отмахнулся Густав и взглянув на небо воскликнул, — ну, что я тебе говорил! Прилетел наш красавец!

За последние дни Вилли много чего повидал, но все же с трудом сохранил спокойствие, едва рядом приземлилась огромная лягушка с выпученными черными глазами. Ее склизкое зеленое тело, покрытое бурыми пятнами, поблескивало на солнце, а пахло от нее до того отвратно, что Вилли чуть не вывернуло, когда она грузно пропрыгала мимо и уселась прямо в ямку с соком.

— Это же из какого болота вылезло? — спросил он.

— Из самого глубокого! — восторженно ответил Густав, — в народе его лягушкой – долголётом называют. Видишь какой худой, значит самец.

— В народе? Говорите, будто такие в каждом болоте плавают.

— В былое время, может, и в каждом плавали, да только память и осталась от тех времен. А сейчас на всей Тере поди одному мне известно, как их приманить.

— Значит в Бирн меня доставит этот лягушонок?

— А то же. Обожди, только позавтракает. Лягушки так жажду утоляют, через кожу. Сейчас посидит, а после и в путь вместе отправитесь.

— А может я лучше по старинке: пешком или на Экспрессе? — спросил Вилли, — очень мне лошадки у них понравились.

— До Бирна быстрей чем за два дня не доберешься, да и кто знает, что тебя в дороге ждет. Горазд ты, парень, на приключения, как я погляжу, а долголёт одним махом может пол Теры перепрыгнуть. Так что минут через двадцать на месте будешь. А главное нюх у него отменный. Кого хочешь найдет, в какую бы дыру ни спрятался.

— Вроде собаки?

— Лучше! Ты ему только дай на вещичку глянуть, и он враз тебя к ее хозяину отправит. От Упилия у меня и нету ничего, а вот зеркальце что в сумке твоей лежит, пригодится.

— Это как же?

— А так, что не Упилия оно, а Линуса. Приглядись получше: «Мия» — на ручке высечено.

Вилли достал зеркало из сумки и присмотрелся.

— Верно, а зоркий у вас глаз!

— Ну так! А значит младшенькой это зеркальце.

— Вот как. Тоже из ваших?

— Ну, это ты дал, из наших, — рассмеялся Густав, — это ты потом у Линуса спроси из каких.

— Как же оно в дырявом кармане Упилия оказалось? — засомневался Вилли.

— А кто ж их теперь знает? Чего-то напутали небось. Сморчок-то свое нипочем бы не променял. А раз Линуса оно, значит и отправишься ты прямиком к нему.

— Ну хорошо, — неохотно согласился Вилли, — а что, если не в Бирне он сейчас? Вдруг в тюрьме сидит или еще где похуже.

— Да что ты, парень, выдумываешь! Лавку он в Бирне держит и живет прямо в ней. А сейчас небось спит еще. Потому и встали мы с тобой в такую рань. Давай! Давай! Не робей!

— Нету у меня выбора? — умоляюще спросил Вилли.

— Нет, — твердо ответил Густав, — семена с собой возьми, штучки три. Что делать с ними знаешь уже. И склянку с водицей захвати. Эта побольше будет, раза на три точно хватит. Зря смотри не трать и не трепись о них понапрасну. Сажай подальше, чтоб лишний глаз не увидел, и без того с тобой рискуем.

— Постараюсь.

— Теперь зеркало доставай и понюхать ему дай, а после погоди немного, пока он на след не нападет.

— Точно найдет он единомышленника вашего? — с сомнением спросил Вилли.

— Любого найдет, хоть ты в землю с головой заройся. Но не забывай! Долголёт хоть и смышленый, но, бывало, через дымоход людей забрасывал или в окно. А кто его знает куда это окно ведет? Главное, чтобы кузнечик сейчас не в уборной заседал и не задом тряс в борделе с девицей. Конфуз выйдет.

— Надеюсь без того обойдется, — произнес Вилли и поднес зеркало к морде долголёта.

Тот посмотрел на зеркало, квакнул и поднялся на задние лапы.

— Учуял никак?

— Говорю ж тебе, парень, — диво, а не лягушка. Встань теперь к нему спиной, чтоб он тебя прихватил хорошенько.

— Ква! — нетерпеливо воскликнул долголёт.

Вилли встал к нему спиной и полез было в сумку, чтобы положить зеркало. Но тут же замер, почувствовав, как лягушачьи лапы крепко обхватили грудь, а мягкое брюхо уперлось в спину. Долголёт слегка присел и тут же оторвался от земли, как ядро из пушки.

Не успел Вилли и охнуть, как оказался высоко в небе. Горы он видел каждый день и со временем перестал их замечать. В детстве ему хотелось забраться на самый верх, но, когда доходило до дела, всегда что-то мешало. То веревка коротка, то лень набросится, а то и тайный страх перед высотой вдруг проснется. Но сейчас, когда он пролетал над высочайшими пиками, то казалось, что горы наконец покорились. Даже птицы, вероятно, немало удивились появлению в их стихии отважного чужака. С высоты он наблюдал, как извивались реки, сплетались меж собой змейки-дороги, и мелькали крохотные крыши деревенских домиков. А если иной путник взглянул бы в тот момент на небо, то принял бы долголёта за птицу с добычей в когтях и обязательно рассказал бы об этом всей округе, приукрасив отменной выдумкой.

Вскоре горы пропали из виду, и показался скалистый берег. Волны неторопливо разбивались об острые камни. Кричали чайки. Над морем стелился густой туман.

[1] Тера – маленькая планета что крутилась вокруг солнца или солнце крутилось вокруг нее. Научные умы не перестают спорить над этим вопросом.

Часть 4. Утопающие и утопленники

Каждое утро близ столичного порта случалась одна и таже история. Начиналась она с того, как на береговой маяк садился голодный поморник и высматривал чем поживиться у местных рыбаков. Едва он подмечал лодку с легкой добычей, как срывался с места и летел ей навстречу. Всякий раз он так ловко хватал рыбу и пропадал из виду, что облапошенный рыбак даже глазом не успевал моргнуть.

В то утро Вилли как раз пролетал над бухтой, но ему так и не довелось повстречать знаменитого портового воришку. Все потому, что долголёт ослабил хватку, и Вилли беспомощно сорвался вниз. От удара об воду зеркало выскочило из рук и кануло в глубину; но Вилли не растерялся и немедля нырнул следом. Зеркало погружалось все глубже в бездонную черноту. Воздух в легких почти иссяк, Вилли чудом удалось сделать рывок и схватить зеркало за ручку. Чувствуя, что вот-вот захлебнется, он резко развернулся и устремился наверх. Он благополучно вынырнул, затем несколько секунд жадно глотал воздух и когда дыхание поуспокоилось, осмотрелся.

* * *

В тумане он разглядел скалистый островок, а на нем маяк — похожий на шахматную ладью — с фонарем над бойницами. Собравшись с силами, он поплыл прямо к нему в надежде поскорей оказаться на суше.

Вскоре в тумане показалась лодка со спущенным парусом. В лодке стоял человек, ругался и грозил небу кулаком:

— Ах ты, пират крылатый! — кричал он, — да как ты смеешь у честных людей улов таскать? Лети, лети отсюда, мерзавец!

«Во горло-то дерет. Он так за милю всю рыбу распугает», — подумал Вилли, подплывая к нему.

— Близко до берега? — приветливо крикнул он.

— Недалече, — ответил рыбак и резко развернулся. На его старом изрезанном морщинами лице мелькнул испуг.

Лодку качнуло, и он, едва не упав за борт, вскрикнул:

— Ты еще кто такой? Чего подкрадываешься как косатка?

— Да я, как и вы, на рыбалку с утра пораньше выбрался, — добродушно ответил Вилли, — уж не знаю, что за рыбина крючок ухватила, но меня вместе с удочкой из лодки выбросило и понесло. Удочку потерял ненароком, заплутал в тумане, а лодку потом так и не нашел.

— Что ты будешь делать! — покачал головой рыбак и присел на скамейку, — угораздило ж тебя, — добавил он, почесывая длинную с проседью бороду, — жди теперь, как туман сойдет, поищи, если в море ее не унесет.

— Надеюсь не унесет, — ответил Вилли и наудачу добавил, — гляжу на вас и будто бы лицо мне ваше знакомо. Вы случаем не Линус?

— Это который? — удивился рыбак.

— Тот, что в городе травяную лавку держит.

Рыбак рассмеялся в ответ и крикнул в туман, — эй, Матс! Послушай только, поплавок меня с травником Линусом перепутал. Неужто я похож на этого смазливого кузнечика?

— Нет, — послышалось издалека, — ты больше похож на старую выдру!

— Точно! — крикнул рыбак и уже спокойным голосом добавил, — обознался ты, поплавок. Линус редко в порту бывает. На площади его ищи, в лавке.

— Видать компас у долголёта сбился, — прошептал Вилли.

— Чего ты там бормочешь? Залезай лучше в лодку, нечего тебе в воде холодной болтаться. Простудишься неровен час.

Вилли с радостью забрался и уселся в закутке у борта. Большую часть лодки заняли снасти, весла и сеть, в которой то и дело что-то трепыхалось. В ногах у рыбака виднелась бурая бутылочка, очевидно призванная скрасить промозглое утро.

Вилли снял плащ и перевалившись через борт принялся его выжимать, а рыбак тем временем продолжил расспрос:

— Зачем же ты, глупый, в воду полез? Бросил бы удочку. Жизнь то она дороже чем ветка с крючком.

— Жалко улов терять, — ответил Вилли.

— Тоже верно, — ухмыльнулся рыбак.

* * *

Меж тем подплыла еще одна лодка, поменьше и без паруса. Из-за борта выглядывала удочка и слышалось как плещется пойманная рыба. На веслах сидел бледный черноволосый парень с орлиным носом и острым подбородком. Одет он был в потрепанный забродник поверх зеленого свитера. Как и Вилли, он отличался худобой, но какой-то вымученной, неестественной. Несмотря на молодость не хватало ему свежести и огонька в глазах, на лбу зарождались морщины, и мешки под глазами заметно старили лицо.

— Погляди, Матс, каков сегодня улов, — кивнул рыбак на Вилли, — жаль проку от него капля. Ни засолить, ни уху сварить.

— Улов достойный, — важно ответил Матс, необычайно низким для молодого человека голосом, — поймай такого окуня, мешок монет бы получил и уважение в придачу.

— Ну, — протянул рыбак, — такой окунек мне бы только всю сеть изорвал.

— Еще одна веская причина ловить на удочку, — подметил Матс и спросил, — так что у вас тут за свидание в утренний час?

— Лодку я со всем своим барахлом в тумане потерял, — хмуро ответил Вилли, — теперь до берега на попутках добираюсь.

— Вот как, — мимолетно улыбнулся Матс, — не половишь теперь рыбки под вечернюю зорьку.

— Лучше б в лес за грибами пошел, — вздохнул Вилли, — так бы хоть супу поел.

— Не переживай, — подбодрил его Матс, — найдется твоя лодка.

— Когда я на галеоне торговом служил, — подхватил рыбак, — был у капитана нашего обычай интересный. Всякому спасенному подарок на память оставлять. Вот и ты возьми приманку особую, столько с ней наловишь, что унести не сможешь.

Вилли повертел в руках маленькую железную рыбку с крючком и уложил поближе к Сигурту чтобы тот не скучал.

— Отличная приманка, — заметил Матс, — ты главное, когда всю рыбу в гавани переловишь, к Хокансону не ходи. Он омерзительно жадная скотина, если ты, конечно, не в состоянии его заболтать, чтобы выбить хорошую цену.

— Послушай Матса, он монету не упустит, — весело подметил рыбак.

— Если бы… — отмахнулся Матс, — а Линуса зачем ищешь, должен тебе чего?

Вилли задумался.

— А зачем его обычно ищут?

— Может болезнь какая мучает? — подхватил рыбак.

— Зуб уж неделю как беспокоит. Тут, как говорят, либо рви, либо в травяную лавку к Линусу иди.

— Хочешь вместе сходим? — предложил Матс, — у меня тоже к нему дельце есть.

— Не откажусь.

— Так как, говоришь, тебя звать? — спросил Матс.

— Вилли.

— Отлично. Встретимся на берегу.

Рыбак неспеша заработал веслами, а Матс на своей легкой лодке уже скоро был на полпути к пристани.

* * *

— Что, поплавок, на сушу не терпится? — спросил рыбак, кивая в сторону городских огней.

— Хотелось бы, — ответил Вилли, глядя на серые портовые лачуги, теснившиеся вдоль пристани словно толпа оборванцев. На причале покачивались лодки, здоровенный двухмачтовик выглядел рядом с ними как заботливый отец на прогулке с малышами.

— Каждую рожу в порту знаю, а тебя впервой вижу. Откуда ж ты такой взялся? Уж не неба ли свалился?

— Дядюшку повидать приехал.

— Это которого?

— Вите Брюхена.

— Брюхен… — задумался рыбак, — это не тот ли чудак с Птичьего переулка? Он еще на одно ухо глухой. Не знал, что у него племянник есть.

— Да он и сам не знал. Оказалось, у матушки моей заместо одного — два брата было. Первого еще в младенчестве ениши[1] украли, а он возьми, да и найдись.

— Долго ж его искали, — покачал головой рыбак, — ему глядишь и помирать скоро.

— Найтись оно никогда не поздно.

— Главное, что нашелся, — согласился рыбак, — думаешь первый ты, кого я тут нашел и от холодной погибели спас?

— Видать не первый, раз спросили.

— Был такой, — кивнул рыбак, — на той неделе выловил. Утопиться решил от любви неразделенной, да все духу не хватало. Пожалел его тогда, поговорил, и он вроде как передумал.

— Чего ж вы ему такого сказали?

— Случай старинный припомнился, его и рассказал. А случай такой был… — начал рыбак и, отхлебнув из бутылочки, продолжил: — служил я тогда на «Черноглазой Марте». Славная шхуна была в свое время, да только изветшала вконец и каботажем век свой доживала.

Обратился как-то раз к капитану нашему судовладелец, на весь Бирн известный. За каким таким чертом понадобилась ему именно наша посудина, это мы уж только потом узнали. А предложил он работенку «редкостной важности», как он выразился. Денег не жалел, и капитан, конечно, согласился. Работенка-то не ахти какой трудной показалась.

В назначенный день вышли мы, значит, из этой самой гавани. Вот только маяка еще здесь не было. Шли при попутном ветре по курсу, что судовладелец нам указал, и к вечеру догнали его бриг. На борту к тому часу всё пьяным-пьяно было: крики, визги, музыканты вальсы играют, бабы хохочут. Никому и дела не было до нашей старушки Марты, решившей свои старые кости прополоскать. Никто нас и не заметил. А мы, как судовладелец и приказал, тихонько шли чуть позади и ждали сигнала условного.

Что на бриге тогда происходило поведал мне священник, так до сих пор и не раскаявшийся в своем грехопадении. Оказалось, что женился в тот вечер судовладелец. Невеста захотела, чтоб к свадьбе ей новенький бриг на воду поставили и устроили на нем венчание в открытом море. Все сделал как невеста просила, денег-то у судовладельца и сейчас как селедки в океане. Довелось священнику тогда новобрачных венчать, как он сказал: «всякая работа должна быть возблагодарена оплатою». Чтоб ему рак ухо оттяпал!

Так вот, матросы алтарь белый на шканцах поставили и лилиями его украсили. Долго невеста у алтаря стояла, жениха все ждала. Гости волноваться начали. Куда, мол, пропал? Как вдруг из офицерской каюты лакей ливрейный вышел, встал у штурвала и объявил:

— Приветствуйте жениха! Лорд Мортенсон собственной персоной!

Едва объявил, как из каюты в сюртучке и черной шляпке вышел самый что ни на есть индюк. А следом и друзья жениха явились: три курицы и пара гусей. Подошли к невесте и давай овес клевать, который на шканцах рассыпали заранее. Священник, как и положено, начал речь толкать. Согласна ли ты, мол, оставаться с мужем в мире и согласии от сего дня и до последней черной ночи? Снова волнение по палубе прошло, а следом и скандал разгорелся. Гости кто в смех, кто в слезы, невеста же ругалась, так что и не всякий матрос сумеет. На том церемония и кончилась.

А отчего оно, спросишь, так случилось? А оттого, что не всегда наш судовладелец богатым был. Он еще по бедности той невесте жениться предлагал. Любил он ее страшно, а она ни в какую. Не буду, говорит, с таким индюком жизнь связывать, у которого ни гроша за душой. Бросила его и закрутила с очередным толстосумом. Обиделся он, да обиду не простил. В тот же день из Бирна уехал, а вернулся лет через десять, богатый как черт. Как разбогател, не знает никто, да и кому какое дело. А главное, не узнали его. Возмужал, располнел, усища отрастил и имя, хитрец, сменил. Оставалось ему только бывшую возлюбленную к себе расположить, ну а с деньгами обольстить ее труда не составило. Через месяц уже и о свадьбе сговорились.

Понятное дело, невеста за индюка не пошла. Настал наш черед в игру вступать. Погрузили осмеянную невесту в шлюпку и переправили на нашу посудину, а заодно и священника прихватили, там-то ему дел не осталось. Так нам судовладелец и приказал: доставить невесту ни с чем на берег, да чтобы уюта поменьше. А лучше нашей Марты для такой прогулки и во всем свете не сыскать. Посадили ее в каюту вместе с индюком, там и прорыдала она всю дорогу. А жених дальше кутить отправился.

— Печальная история, — отметил Вилли.

— Ну, — улыбнулся рыбак, — тут уж с какой стороны поглядеть. Невеста погоревала с недельку и нового ухажера нашла. Сколько у нее их было с тех пор, кто теперь вспомнит? Сейчас-то она жена самого мэра, с королем на короткой ноге. А священник-вероотступник и ныне живой, да только теперь Арвене молится в старом храме на берегу и такие дела там крутит, что поговаривают — в золоте купается. Я человек старых порядков, и вера моя мне от рождения дана, и менять ее, как по мне, непристойное дело. Известное место для таких приготовлено.

— А дорого у вас священники за венчание берут?

— Когда я венчался, ни гроша с меня не взяли, — ответил рыбак, — да и что же это за священник, который за счастье человеческое деньги берет.

— Буду знать. А парень-то, спасенный вами, как поживает?

— Главное, что живет. Разбогатеть оно может и не каждому суждено, и невеста, не ровен час, бросит да только с жизнью прощаться торопиться не стоит. Отчего не поглядеть, как оно дальше будет? А, поплавок?

На этих словах лодка причалила, и Вилли вернулся на сушу. Ссадина на лбу и синяки, доставшиеся от недавних злоключений, еще не зажили и ныли от соленой воды. Плащ и сумку он держал в руках и вместе со всем остальным выглядел как путешественник, переживший кораблекрушение. Он сердечно поблагодарил рыбака за помощь и пошел встречать Матса.

* * *

По пристани слонялись уставшие рыбаки, нагруженные утренним уловом; по корабельному трапу носильщики таскали мешки и катили бочки. Матс ждал неподалеку и потягивая папироску, отгонял голодных котов от ведра с рыбой.

— Ты бы домой сходил переоделся, — предложил он.

— Теперь и не знаю, как без лодки дядюшке показаться. Лучше уж так похожу, пока само не высохнет.

— Как знаешь, — пожал плечами Матс, — заскочим тогда в таверну, — кивнул он на дальний край пристани, куда вереницей стекались рыбаки, — я там комнату снимаю. Жилье конечно паршивенькое, но вполне уютное и главное по карману не бьет. Там перекусим, а потом и в лавку двинем.

Вилли охотно согласился, но бросив взгляд в сторону таверны, слегка насторожился от увиденного, а когда они подошли поближе опасения подтвердились. С четырехфутового постамента на море свирепо глядел каменный медведь. Он не был таким здоровым как тот, что повстречался у Голодного озера, но еще не остывшие воспоминания заставили Вилли остановиться и попятиться назад.

— Испугался?— удивился Матс, — не стоит. Это самый ленивый медведь во всей Сюрляндии, и стоит он тут безвылазно днем и ночью. Медведь, если ты не знал, символ Бирна. Они в городе часто встречаются и все, к счастью, каменные. По одной из легенд приволокли их сюда древние колдуны на случай, если с моря нападут захватчики, и когда начнется заварушка, то немедля их оживят в подмогу королевским гвардейцам. Жаль только перевелись эти колдуны лет так пятьсот назад.

Вилли промолчал и не стал рассказывать Матсу, насколько правдивыми порой бывают старые городские легенды.

* * *

Портовая таверна принимала гостей в любой час: манящие ароматы жареной рыбы вместе с вывеской в образе форели с бокалом в плавнике, служили на них отличной наживкой, даже несмотря на ее обшарпанный фасад и немытые окна.

Дверь в таверну распахнулась, и из нее вывалился гость, отягощенный крепким завтраком. Даже легкого морского бриза хватило, чтобы его сначала пошатнуло из стороны в сторону, а затем повалило носом в землю. Вилли аккуратно переступил через его еще горячее тело и вслед за Матсом зашел внутрь.

Теплый воздух приятно окутал продрогшее тело. В полутьме за столами сидели гости и под шум и галдеж набивали животы пивом с рыбой. Между ними суетливо бегал невысокий плешивый мужичок в грязном переднике, которого все называли Хозяином.

Пышная подавальщица вооруженная двумя переполненными кружками, остановилась возле Вилли и игриво ему подмигнула:

— Вы только гляньте кого к нам занесло! — промурлыкала она, — сам Капитан Суходуй!

— А ну, не приставай к гостям! — прогремел Хозяин.

Подавальщица, того не замечая, поставила кружки на стол, еще раз подмигнула и смачно ударила Вилли по заду.

— А ну пиво неси, вертихвостка! — скомандовал Хозяин, — а, это ты Матс? Чего это за верзила с тобою? — прищурился он, — на разбойника похож, — добавил он и, не дожидаясь ответа, принялся суетливо осматривать зал.

— Не волнуйся, Хозяин, — это рыбак местный, приятель мой.

Хозяин тут же отвлекся и крикнул кому-то из гостей:

— Да чтоб тебя! А ну иди на улицу, здесь тебе не уборная! — а после уже спокойным голосом спросил, — чего ты там говорил?

— Улов, говорю, сегодня паршивенький. Плохо в такой туман клюет.

— Надеюсь хватит, чтоб эти рожи прокормить! — нахмурился Хозяин, — посмотри только на них, жрут как стая голодных крокодилов.

— Нелегкая задача такое славное общество насытить.

— То-то! А ты, говоришь, клюет слабовато. Это все оттого, что на удочку ловишь, — ехидно подметил Хозяин, — хоть разок с собой сеть возьми. Видал, что творят эти хищники с неводом? Делай как они и в сотню раз больше наловишь.

— Варварский метод, — поморщился Матс, — а буду таскать по сотне ведер в день, в миг разбогатею. Придется тебе попросторней для меня комнату приготовить.

— Ну уж нет, — ехидно погрозил пальцем Хозяин, — как только разбогатеешь, сразу от меня съедешь. У кого я, по-твоему, буду свежую рыбку брать? C остальными кровопийцами невозможно дело иметь. Да за такие цены я лучше сам в шлюпку сяду и на рыбалку отправлюсь!

— Не бойся, Хозяин, не скоро разбогатею, — усмехнулся Матс.

— Да богатей на здоровье, не жалко, — рассмеялся Хозяин, — а рыбку на кухню отнеси, чтоб ее там... Да чтоб тебя! — взревел он и умчал к гостям.

Матс вернулся к Вилли.

— Поднимайся наверх и располагайся, — предложил он, — первая дверь слева, ключ под ковриком. Там в шкафу одежда висит, что от прежнего жильца осталась. Она вроде бы чистая, так что, если понравится забирай, не ходить же тебе промокшим. А я пока рыбу отнесу и заодно к завтраку чего-нибудь прихвачу.

* * *

Вилли поднялся в комнату и первым делом осмотрелся. После рассказов деревенских всезнаек, Бирн представлялся ему городом богачей, красивых дам и бесконечного веселья. Но в этой душной комнатенке, пропахшей рыбой и табаком, он не нашел ничего кроме отчаяния и безнадежной бедности. В тесных стенах едва умещались кровать с разбросанной на ней одеждой, стол с парой стульев, и шкаф, в котором из двух створок уцелела всего одна.

Вилли оставил сумку с плащом на стуле и подошел к окну, чтобы впустить немного свежего воздуха. Внизу он увидел, как из таверны вышли двое, подхватили того, что уснул у входа и, надрываясь от смеха, принялись окунать в корыто с водой. На шум выбежал Хозяин; размахивая руками, он призвал весельчаков убраться куда подальше и не тревожить покой остальных гостей. Следом вышел еще один распаренный гуляка и затянул веселую морскую песню. Вилли понравился ее нехитрый сюжет, а припев так крепко засел в голове что никак не желал выходить.

Прохладный ветерок из окна напомнил ему о вымокшей одежде. Он охотно переоделся в вещи из шкафа, а пока натягивал белые штаны в синюю полоску и застегивал зеленый бушлат, припомнил, что грузчики в порту выглядели примерно так же. Обновка пришлась в пору, хоть и была самую малость тесновата. Старую одежду он повесил на створку шкафа, затем поверил все ли в порядке в сумке. Больше всего досталось книге и листку с рецептом. Их он положил на подоконник, а на листок, чтобы тот не унесло ветерком, поставил стеклянный стакан, где в коричневой жиже покоились десятки окурков.

* * *

Тем временем в комнату вошел Матс с подносом в руках, оставил его на столе и подошел к кровати чтобы переодеться.

Вилли в нетерпении начала завтрака сел за стол. На подносе тихонько побулькивал глиняный горшочек, и он аккуратно, стараясь не обжечься, приоткрыл крышечку. Горячий пар вырвался из оков, запахло вареной картошкой с чесноком.

Матс быстро сменил рыбацкий наряд на простенькую белую рубашку и черные брюки, усеянные катышками, а затем присоединился к Вилли. Приятели тут же схватили ложки и жадно набросились на содержимое горшочка. Ели они молча и с необыкновенным аппетитом; а когда звон ложек утих, и от картошки не осталось ни кусочка, Матс заговорил:

— Вилли, не обижайся, конечно, но на рыбака ты совсем не похож. Чего тебя в море понесло?

— Рыбки свежей захотелось, — ответил Вилли, — а раз море под рукой, чего бы не сплавать?

— Странный ты, — пожал плечами Матс, — шел бы сразу к Хозяину. Он бы тебя накормил недорого; вместо этого дядька твой без лодки остался, а стоит она прилично.

— Да кто знает, чем он тебя накормит? А тут свежая, только пойманная.

— Где-где, а у Хозяина этого добра всегда в достатке, за свежесть можешь не волноваться.

— Картошка что надо! Спасибо тебе за угощение, но мне признаться и заплатить-то не чем.

— Не переживай, — важно ответил Матс, — ты у меня в гостях и считай, что друг. В Бирне нечасто такую щедрость встретишь, так что наслаждайся, пока возможность есть.

— Неужели не встретишь?

— Можешь не сомневаться. Сколько тут живу, никто за так и пальцем не пошевелит.

— И давно живешь?

— Два года комнату снимаю. Хотелось бы своим жильем обзавестись, но заработка только на портовую таверну и хватает. Хозяину заместо платы рыбу свежую приношу и для Линуса кое-какую работенку делаю. Берусь, словом, за все подряд, лишь бы марок побольше скопить. Порой и выспаться некогда.

— Что-то никак в голову не возьму. Чтобы в этой конуре жить, ты готов ночами не спать? Теперь уж, и ты не обижайся, но только это не дело. Как дед мой говорил: «Сон должен быть в достатке!»

— Ты не понимаешь, — уязвленно ответил Матс, а затем встал из-за стола и подошел к окну, — я ведь из такой глуши приехал, что и сказать стыдно, — продолжил он, закуривая папиросу, — а в Бирне без хорошего жилья в люди не выбиться. Тебя за человека не примут и дел с тобой иметь не станут, если ты в порту живешь. Никому ты такой не сдался.

— Вот тебе дела! Да у нас в Дюли самый распоследний босяк и того лучше живет.

— Ах, в Дюли! Как же еще можно жить на виноградниках, где каждый день веселье?

— Еще бы. Сарай в хозяйстве моей матушки в разы больше, чем эта будка для собак. А если я вдруг поселюсь в том сарае, то за человека меня принимать не перестанут. Да там вообще всем плевать, где ты живешь. Хоть шалаш на озере построй и живи забот не знай.

— В городе все иначе. Тут нельзя жить, не зная забот. Постоянно суетишься, вертишься. Да и нужно же с чего-то начинать. Сразу в королевские покои тебя не пригласят и спать там не положат. К тому же, в столице море возможностей: и ремеслу выучиться и дело свое открыть, да только на все деньги нужны, и безусловно престижная крыша над головой.

— Замкнутый круг выходит, — задумался Вилли, — нет денег, нет крыши. А чтоб крышу заиметь, карманы выворачивай.

— Выходит так, — грустно согласился Матс.

— Я вот что думаю, — твердо произнес Вилли, — урожай у нас еще не собрали, но скоро начнут, как только дожди прекратятся. Там можно подзаработать неплохо, и кормят задаром. Так что, приезжай, Юхи тебя с радостью сборщиком возьмет. Сядешь на экспресс лошадиный. За поездку у них дороговато берут, но хоть везут с комфортом. Ты главное, как остановка будет, далеко не уходи, а то без тебя уедут.

— Подумаю.

— Посмотришь, как у нас в Дюли живут. Там у народа ни грамоты в голове, ни денег в кармане, а все что заработают, в трактире и пропивают. Меня хоть грамоте обучили, а в кармане пусто, как и у всех. Зато любого спроси: хорошо ли им живется? Поверь, жаловаться никто не станет.

— Я жить предпочитаю при полных карманах, да и корни тут без денег не пустишь.

— Это как еще понимать? — улыбнулся Вилли.

— А очень просто, закон есть в Бирне. Нету угла своего в городе, то и семью нечего заводить. Комнату в порту снимай или в пригороде живи.

— Вот так явление! Чего же в деревне своей корни не пускаешь? Никак, почва не благодатная?

— Почва у нас в самый раз: любое зерно взрастет. Только вот молодежь, такие как мы, вся по городам разъехалась, и я за ними. А в деревне дом у меня остался. Такой, знаешь, бревнышко к бревнышку, и заборчик белый вокруг. Рядом сад сливовый, груши. Иногда хочется взять все это и в Бирн перевезти, чтоб жить как ты говоришь, не зная забот.

— А я свой дом ни на что не променяю, — мечтательно проговорил Вилли, — хочешь вино пей, хочешь в озере купайся. А это что? — махнул он рукой на окно, — кому охота в такой грязи жить, да еще и корни пускать?

— Будет тебе, — сдался Матс, — мы сейчас в центр пойдем, на Площадь возрождения. Там город настоящий! Сегодня выходной. Опера! Народ слоняется в шикарных одеждах. А на это все ты не смотри, это все так, — брезгливо отмахнулся он, — квартал портовый, и народ малозначимый здесь ошивается.

— Опера! — оживился Вилли, — а есть в Бирне лавки с музыкальным инструментом?

— Есть. Ты что же, к музыке не равнодушен?

— Самую малость, только вот лютня моя настрой подрастеряла. Теперь новую подыскиваю.

— И в какой же ты манере играешь, в классической или в современной? — лукаво спросил Матс.

— Все больше в современной, — невозмутимо ответил Вилли.

— На площади есть такой магазинчик, рядом с лавкой Линуса. Как к нему пойдем и туда заглянем.

— Это хорошо, что они рядом… — произнес Вилли и после недолгой паузы добавил, — чего это там такое?

Под ногами странным образом подергивалась его сумка, будто что-то пыталось вырваться наружу. Он поднял ее и отодвинув поднос с горшочком положил перед собой. По столу заструились тоненькие ручейки воды.

— Никогда с ней не расстаешься? Даже в море прихватил?

— Вещички там ценные, — ответил Вилли и нерешительно потянулся к завязкам, — ты бы мышеловку скорей поставил или кота завел, у тебя ж тут крысы хозяйничают.

— Не замечал раньше, — удивился Матс.

Как только Вилли раскрыл сумку, из нее вырвалось зеркало и зависло в воздухе.

* * *

— Вилли, чего это оно? — встревоженно спросил Матс и суматошно затушил папиросу в стакане.

— Кто ж знает?

— Оно ведь… на веревочках повисло? Ты меня разыграть решил, пока я на кухню бегал?

— Нету там никаких веревочек, — полушепотом ответил Вилли и медленно поднялся со стула.

Матс аккуратно подошел к зеркалу и внимательно осмотрел.

— Не то ли это странное зеркало, что я у Линуса в карты выиграл? — спросил он, — точь-в-точь оно самое.

— Так это твое зеркало?

— Мое, — кивнул Матс, — за ним и собирался в лавку заглянуть. Думал продам потом.

— Выиграл, значит? — ухмыльнулся Вилли, — вылети чуть попозже, может, и не пришлось бы в мокрых сапогах ходить.

— Да, — ответил Матс и с удивлением посмотрел на Вилли, — только этот плут так его и не отдал. Соврал, что забыл где-то. Я еще тогда подумал: всегда при себе держит, а тут забыл. Но у тебя то оно откуда?

— Дядюшка попросил Линусу вернуть, но раз твое оно, забирай, — предложил Вилли, не желая больше прикасаться к ожившему зеркалу.

— А знаешь… — Матс еще раз осмотрел его и произнес, — пускай оно лучше у тебя побудет, а потом Линусу отдашь, как и хотел. Выиграл я не совсем… законно. Меня Ханна научила карты в уме подсчитывать, так что шансов у него почти и не было.

— Пожалуй, — нехотя согласился Вилли.

— Он себя чуть ли не лучшим игроком в Бирне возомнил, а то и во всей Сюрляндии, а тут его обыгрывают как простачка. Представь, какой удар по самолюбию. Он чуть не рыдал, когда я победную пику вытянул. За голову схватился и заладил: «Как же я теперь жить без него буду!» Я ему: «ты же не девица о зеркале рыдать, другое купишь, не дефицитный товар». — А он еще хлеще в слезы.

— Сдается мне, Линус и не собирался долг отдавать. Так что, зря ты его самолюбие жалеешь, — отметил Вилли и осторожно провел рукой над зеркалом.

В тот момент его темная поверхность засветилась.

— Ох! — в унисон вскрикнули приятели и попятились назад.

Зеркало задрожало, и из него, точно осы из гнезда, вылетели сотни маленьких искрящихся точек. Они беспорядочно закружили по комнате, затем собрались в единый рой и устремились к подоконнику. Точки одна за другой врезались в листок; стакан с окурками меж тем отскочил в сторону, и все его зловоние расплескалось по комнате. Рой постепенно иссяк, вскоре вслед за последней точкой зеркало потемнело и упало обратно в сумку.

Приятели с минуту стояли, не решаясь шевельнуться. Вилли первым набрался смелости и подошел к подоконнику. Он взял в руки листок и обнаружил что точки из зеркала отпечатались на нем как буквы и собрались в некий текст.

— Тут каракули какие-то, — отметил он, — не разберу никак, взгляни-ка.

Матс осторожно подошел к подоконнику и аккуратно взял листок за краешек.

— Необычный язык, — отметил он, с опаской удерживая листок на вытянутой руке, — хотя честно признаться, я всего один язык знаю. Большинство букв определенно из нашего алфавита, а вот слов не разобрать.

— Матс, а ты никогда не думал, что все те легенды с медведями на самом деле чистейшая правда? — осторожно спросил Вилли.

Матс задумался.

— Возможно, тому есть научное объяснение? — предположил он, — я слышал о неких экспериментах с электричеством. Один безумный ученый заявил, что сумел обуздать молнию и загнать ее в маленький железный ящик. Может, и это его рук дело?

— А в воздухе оно как, по-твоему, повисло, тоже от электричества?

— Какие-то фокусы с магнитами? — неуверенно предположил Матс.

— А, к примеру, лягушка летающая, по-твоему, тоже научное явление?

— Что еще за лягушка?

— Долголёт которого мне недавно повстречать довелось. Мне еще тогда показалось, что чуднее больше ничего не увижу. А тут такое!

— Ах, эта, — догадался Матс, — с чего ты взял, что это был долголёт? Быть может, повстречал ты всего-навсего крупную жабу?

— Возможно, — ответил Вилли, вспоминая полет над горами, — про них еще говорят, что людей они искать обучены не хуже собаки. Слыхал о таком?

— Не знаю как у вас, но откуда я родом это весьма популярная легенда. Представь, что все события, происходящие с тобой, со мной, да и вообще с любым человеком или вещью, хранились бы в некой библиотеке, а лягушка могла бы как-то черпать из нее сведения и узнавать, чья эта вещь.

— Большая, стало быть, библиотека?

— Еще бы, гигантская! — по-рыбацки развел руками Матс, — и представь, что на полках той библиотеки есть некий фолиант, где записано как ты, к примеру, купил себе новые башмаки.

— Могу представить, — ответил Вилли и с тоской посмотрел на свои мокрые потрепанные сапоги.

— Так, вот, — продолжил Матс, — пошел ты после той покупки в озеро купаться и пока в воде плескался, башмаки твои украли.

— А вот это сложней представить. Однажды бродяга один у другого такого же, украл сапоги и угораздило ему в них же и ходить по деревне. Да только когда настоящий хозяин тех сапог увидел их на чужих ногах, то ноги эти тут же и переломал. С тех пор у нас мало воруют.

— Поучительно, — поморщился Матс, — так вот, в тот самый момент как ты лишился новеньких башмаков, в том фолианте запись образуется, что ты теперь в самом прямом смысле босяк и пока себе другие не купишь, так и будешь им оставаться, а на другой странице образуется запись о том, что кто-то после коварной кражи обзавелся свежей парой обуви. Впрочем, может это и не библиотека вовсе, а дерево с листьями или берег с галькой, где каждый камушек хранит историю о какой-либо вещи. В любом случае доказательств тому нет. Да и как лягушка обо всем узнает?

— Пожалуй никак.

— То-то же. История, конечно, красивая, как и любая легенда. Ну сам подумай, как хилая лягушка может с человеком в лапах по небу скакать. Да и по небу зачем, раз лошадь есть? Уверяю тебя, это все фокусы ученых, и нам с тобой их никогда не понять.

— Может и так.

— Ладно, не будем гадать понапрасну. Я человек не из пугливых, но страх, как известно, чувство глубоко подсознательное и порой без спросу к тебе подкрадывается. Зеркало нужно Линусу поскорее вернуть, — предложил Матс, затем схватил с кровати потертый серый сюртук и направился к двери.

Вилли вернул листок с книгой в сумку, на всякий случай завязал ее покрепче и пошел за ним.

* * *

Узенькие улочки и переулки Бирна сплетались в такие мудреные лабиринты — впервые попавший путник может блуждать часами. Ветхие трехэтажные дома стояли так близко, что свет едва проникал на улицы. В осенние дни цветы на подоконниках и вьюн, обвивающий стены жадно глотали каждый редкий лучик солнца.

Постепенно людей становилось все больше, а грязь под ногами все гуще. Праздная прогулка в этих жмущих плечи коридорах превращалась в нестерпимую муку.

— Тесновато у вас, как бы кому на пятку не наступить, — отметил Вилли, протискиваясь сквозь толпу.

Вилли был не одинок в своем негодовании. Горожане уже давно жаловались на тесноту и неухоженность улиц. Неистребимая грязь, мусор, лотки торговцев расставленные, как попало, кареты неспособные разъехаться — все это было недопустимо для столицы. В мэрии на всякую жалобу обещали что-нибудь придумать с присущей тому заботой и благодетельной энергичностью. Переделать все и сразу, как того хотели горожане, они не могли, а вот сделать что-нибудь одно, но очень яркое, отвлекая тем самым от остальных проблем, это запросто. Первым и пока единственным подарком для горожан стала Площадь возрождения. Неугодные постройки снесли, торговцев прогнали, а фасады домов, окружающих площадь, обновили. Их выкрасили в белый, украсили парными пилястрами, а окна замаскировали резными арками и балкончиками. Тротуары расширили и вымостили базальтовой брусчаткой.

* * *

Площадь встретила приятелей прохладным ветром, гуляющим по ее просторам. Вилли свободно шел по тротуару и уже не боялся задеть кого-либо плечом и быть задетым в ответ. Хоть он ничем из толпы не выделялся, все же чувствовал себя несколько неуютно. Первый раз в столице и в таком невыразительном обличье, но, чтобы он о себе не думал, внимания на него никто не обращал.

В первых этажах домов расположились бесчисленные ресторанчики и магазинчики с одеждой; в летних верандах гости жевали сытные блюда из свежих продуктов и запивали дорогим вином; магазинчики заманивали посетителей широкими витринами, за которыми стояли безмолвные манекены и предлагали свои лучшие костюмы и платья. Мало кто заходил внутрь, но всякий останавливался поглазеть на стройные фигуры деревянных болванчиков в модной одежде и изящных париках. Площадь замыкалась ослепительно белым зданием с треугольным фронтоном над колоннадой. К зданию живо подтягивался народ; среди них вперемешку с просто одетыми людьми вышагивали кавалеры в черных костюмах и начищенных ботинках; они гордо вели под руку своих дам в шикарных платьях и перчатках. Кавалеры развлекали их сладкими речами, а они в ответ хихикали и прикрывали рот кружевными веерами. То была городская опера, и готовилась она принять всех, кто имеет при себе две вещи: во-первых, пара чутких ушей, а во-вторых, вместительный кошелек для покупки билета.

Все выглядело чистым и аккуратным. Никто не плевался, не ругался и не бросал окурки под ноги, а следили за тем снующие туда-сюда полицейские в красно-черных мундирах. Ходили они парами и выглядели как клопы-солдатики в брачный период.

Площадь огибала небольшой островок с деревьями, в тени которых на лавочках отдыхали подуставшие гуляки. Рядом пристроилась пухлая тумба с яркими афишами. С одной из них на город смотрел видный мужчина с шелковым шарфом, элегантно повязанным вокруг шеи. Смотрел он задумчиво, чуть приподняв подбородок, будто и не на вас, а куда-то вдаль. Позади него, в полупрозрачной дымке, едва проглядывались ноты и клавиши фортепьяно.

Вилли остановился напротив его портрета и невольно вообразил себя знаменитым музыкантом. Виделось ему, как безбрежная толпа спешит на его концерт, и как дамы визжат от восторга, едва заметив, как он выходит из дорогой кареты. Он уже расслышал рукоплескания в свою честь, как воздушные мечтания прервались мелодией, исполняемой грубоватым и даже с некоторой хрипотцой голосом.

Справа от Вилли на лавочке расположилась пара. Богато одетый господин раскинул руки на спинке и расплылся в широкой улыбке. Нижняя пуговица его фрака болталась на одной нитке, а верхнюю он вероятно оставил, где-то в пивной. Возле него лежал цилиндр со следами пыли, а рядом с головным убором сидела женщина, по виду — жена.

— Та-дай, та-да-да. Не лететь мне в небесах… — душевно пропел господин.

Худенькая брюнетка, сидевшая на соседней лавочке, встала и хмыкнув удалилась.

— Давай, давай, распространяй свою дурь! — задребезжала жена поющего господина и забегала глазками по сторонам.

— Глупая! — возразил он, затем улыбнулся еще шире и мечтательно сомкнул веки.

— А что же ты орешь как полоумный из больницы сбежавший!

— Эту чудесную арию сегодня исполнит сама Люсьена Физенбрюх, а ты необразованная, сиди и слушай! — отрезал господин и продолжил напевать: — Не лететь мне в небесах, не порхать над зеленой равниной…

— Выходи с тобой в свет после такого, — пробурчала жена и отсела на другой конец лавочки.

Господин недовольно глянул на нее, но заметив Вилли и Матса улыбнулся приветливо и кивнул, затем свернул из пальцев колечко и изобразил им в воздухе жест, позаимствованный когда-то у оперного дирижера.

Вилли кивнул в ответ и прошептал Матсу на ухо:

— Ему до полной отключки осталось горлышко от бутылки понюхать, а еще в оперу собрался, бродяга. Устроит он там представление.

— Достойная публика порой оперу наполняет, — прошептал Матс, — для таких цель визита не наслаждение искусством, а другим показать, что и ты не хуже них разбираешься, о чем там пышногрудые дивы со сцены горло дерут. Одеваться у них принято с лоском, а как ты и сам можешь догадаться — чем дороже костюм, тем и арии лучше в уши залетают, да и кто осмелиться назвать тебя несведущим в искусстве, раз ты одет не хуже короля? А на этого посмотри. Как говорится, сквозь мутное стекло, искаженное вином, всякое лицо одинаковой гримасой выглядит. Будь то пижон, ученый или увалень деревенский.

Господин попытался было привстать, чтобы немного размять кости, но лавочка его не отпустила.

— А что, Вилли, не посетить ли и нам концерт госпожи Физенбрюх? — воодушевленно предложил Матс.

— Куда мне в таких штанах, — отмахнулся Вилли, — пойдем лучше на лютни посмотрим.

Тем временем к господину подошли двое полицейских и принялись о чем-то с ним горячо беседовать. Жена пустилась в слезы, а сам он полез в карман.

* * *

По дороге приятели остановились у витрины с музыкальными инструментами. Среди скрипок, гитар и флейт нашлось место и лютне. Вилли взглянул на бирку с ценой и в миг погрустнел, подозревая что Юхи, увидев такое, заберет обещание назад. А пока он приходил в себя, из магазинчика вышел довольный мальчуган и что есть сил заколотил в новенький барабан на шее. Следом вышел папаша мальчугана, судя по его печальным глазам, не переставал размышлять, отчего его сынишка не родился художником.

Вилли нащупал в кармане чудом завалявшуюся монету и еще больше поник от мысли, что ее едва хватило бы на палочки к тому барабану. Он решил, что музыкант профессия исключительно для богачей; не будучи таковым лучше оставаться обыкновенным слушателем и не валять дурака, как и подметил в свое время Сигурт.

— Вилли! — вдруг засуетился Матс, — хватит в витрину пялится как пес на кость. Взгляни лучше туда! — незаметно кивнул он в сторону дам, выпорхнувших из ресторанчика неподалеку.

— Кто это такие? — прищурился Вилли.

— Амилайры, — взволновано ответил Матс.

Это были пять наистраннейших и в тоже время прекраснейших созданий из всех, когда-либо встреченных Вилли. После них даже стенант с долголётом выглядели совершенно обыденно. Их стройные тела облегали не по погоде легкие платья под цвет их белоснежной кожи и таких же волос. Двигались они до того мягко и плавно что, казалось, парят над землей. Звонкий смех и шумная болтовня исходили от этой загадочной компании.

— Чего же они таки белые? — опешил Вилли, — как мукой обсыпали.

— Об Амильдалии не слышал? — удивился Матс.

— Слышал, вроде, — неуверенно ответил Вилли, — неужели оттуда?

— Именно, — ответил Матс и на его хмуром лице впервые промелькнула радость. Они оттого такие белые, что зима у них круглый год, они и живут в домах ледяных. Говорят, где бы они ни появились, на год вперед все хорошо будет. Теперь и до нас добрались.

Когда белые дамы подошли совсем близко, то оттеснили Матса и взяли Вилли в плотный круг. Каждая была на полголовы выше, и он почувствовал себя беспомощным зверьком, загнанным в клетку. Но несмотря на заметный холод, их красивые по-сестрински схожие лица оставались мягкими и добрыми.

— Тэа, сестренка. Как тебе такое? — зазвучал тоненький голосок, нежно приправленный заграничным акцентом, — этот моряк, как и мы любит музыку.

— Удивительно! Но почему же так печальны его глазки? — отозвался такой же тоненький голосок Тэи.

— Думаю он потерялся, — грустно ответила Мэа, — ты пойдешь сегодня в оперу? — обратись она к Вилли.

— Костюма нету подходящего… — растерянно ответил он, — да и штаны…

— Рэа, сестренка. Послушай, какая веселая песня кружиться в его голове. По нраву ли тебе ее мотивчик? — спросила Мэа.

— О! Она необыкновенно забавна, — ответила Рэа таким же звонким голоском и захихикала.

— Послушайте-ка, сестрички, как бьется его сердечко. Ты музыкант? — спросила Мэа.

— Почти, — кротко ответил он.

Он вдруг догадался, что услышали красавицы ту самую песню, что исполнял гуляка из портовой таверны; ту самую которая от волнения вновь пробудилась и теперь не смолкая играла в голове.

— Вэа, сестренка, — ехидно проговорила Мэа, — послушай какой переход. Модуляция в соль мажор. Лай, Лай, Ла, Ла, Ла.

— Это очень неприличная песня! — хмуро пропищала Вэа.

— Ничего страшного, — мягко проговорила Рэа, — пускай будет неприличная, — добавила она и слегка потрепала Вилли за нос.

Он вздрогнул, приятное тепло пробежало по телу.

— Мэа, сестренка, давай сделаем подарок нашему моряку, — смущенно прошептала пятая дама, самая тихая из всех.

— Конечно, Кэа. Держи и не забывай нас, обещаешь? — спросила Мэа.

— Обещаю, — ответил Вилли и взял небольшой металлический предмет из теплой руки Кэи.

— Прощай и до встречи, моряк! — хором проговорили сестры и отправились дальше.

Матс от волнения закурил и в изумлении смотрел то на них, то на Вилли.

— Чего это такое? Как думаешь? — поинтересовался Вилли, покручивая в руке странную штуковину.

— Вилка для закусок.

— Для закусок, — изумленно повторил Вилли, — я и без вилки с закуской управляюсь.

— Да что ты в самом деле! Это камертон. Тебе ли не знать, раз ты почти музыкант.

— Камертон, — задумчиво повторил Вилли, — полезная вещь, — отметил он, но как им пользоваться, спрашивать не стал, чтобы не схлопотать очередную подковырку.

— Вилли, как считаешь, они меня хотя бы заметили? — неуверенно спросил Матс.

— Заметили. Тэа или Рэа на тебя точно глаз положили, хоть это и сложно понять с их белесыми зрачками.

— Может стоило пофлиртовать с ними? — задумчиво спросил Матс, — хотя бы попробовать?

— Если не заботит, что они видят тебя насквозь, то попробовать стоило.

— А ведь даже слегка обидно, что они так к тебе расположились. Я хотя бы одет прилично.

— Мой победоносный наряд все это время висел в твоем же шкафу, — важно парировал Вилли, — так что сам виноват. Пойдем лучше к Линусу.

— Пойдем, — печально вздохнул Матс.

* * *

Через пару домов приятели остановились под броской вывеской: «Травяная лавка дядюшки Линуса». На двери висела табличка: «Закрыто».

— Чего бы вдруг закрыто? — проговорил Матс и заглянул в окно.

За пышными цветами на поддоннике он ничего не разглядел и тогда наудачу подергал дверную ручку.

Дверь оказалась не заперта, и под звон колокольчика приятели зашли внутрь. На полу распластался молодой человек без сознания, он был лыс и бородат, на загорелом лице застыла блаженная улыбка. Плечистое тело обвивал просторный ярко-оранжевый халат с длинными широкими рукавами, а обнаженные пятки упирались в медный тазик с прозрачной водой. Рядом стояла низенькая скамеечка со сложенными трубочкой полотенцами и вазой с благовониями, от которых исходил до одури приторный дымок.

У противоположной стены уютного зала пустовал прилавок над котором высился стеллаж, забитый всевозможными склянками и пакетиками. Справа от входа стоял круглый столик и мягкий диванчик для посетителей. Слева расположились еще стеллажи с товаром, а между ними глиняный горшок с цветущим лимонным деревом.

Матс подошел к лежащему.

— Глянь только на него, — пробормотал он, — вырядился как павлин на бал. Боюсь мы опоздали, и он окончательно свихнулся.

Матс зарядил хлесткую пощечину лежащему, взял за грудки и хорошенько встряхнул.

— Это и есть Линус? — спросил Вилли, — чего-то неважно он выглядит.

— Нет, это всего лишь его слуга Юрбен.

— Живой хоть?

— Во всяком случае все еще теплый.

Тем временем прозвонил колокольчик, и в лавку ворвался посетитель. Одет он был в бежевое суконное пальто модного покроя и щегольскую фетровую шляпу; поднятый воротник и шарф, натянутый до носа, надежно скрывали лицо. В одной руке он держал зонт, а другую прятал в кармане пальто.

Он живо прошел вперед, не мешкая переступил через Юрбена и остановился у прилавка.

Не прошло и трех секунд, как посетитель взбунтовался.

— Могу ли я надеется, что меня кто-нибудь обслужит? — недовольно прогудел он и с презрением уставился на Вилли, — рабочее время для того и предназначено, чтобы работать, а не заниматься чепухой!

— Вы что, табличку не видели? Мы закрыты, — не растерялся Вилли.

— Меня не интересует, что написано на вашей идиотской табличке. Мне нужна помощь.

— Мы закрыты, — повторил Вилли, — обеденный перерыв.

— Ах так! — не унимался посетитель, — где управляющий Линус? Позовите-ка его сюда поживее, и пусть он объяснит, почему ваш обеденный перерыв начался ранним утром!

— Он вышел и будет с минуты на минуту, — вмешался Матс, — вы можете зайти чуть позже.

— У меня нет столько времени! И что за бардак здесь творится? — поморщился посетитель, посмотрев на Юрбена и жутко смердящую вазу с благовониями.

— Мы… — начал Матс.

— Мне это не интересно! — проревел посетитель и вновь переключился на Вилли, — немедленно вставайте за прилавок и делайте свою работу!

Вилли умоляюще посмотрел на Матса, но тот только молча пожал плечами и кивнул в сторону прилавка.

— Хорошо, хорошо. Не нужно так волноваться, — ответил Вилли и встал за прилавок, — чем могу помочь?

Посетитель недоверчиво взглянул на Матса и что-то достал из кармана, где до последнего скрывал руку, а затем аккуратным, скользящим движением по столу протянул Вилли. Перед его глазами промелькнул миниатюрный портрет смуглой девушки, но не успел он ее разглядеть получше, как посетитель резким движением убрал портрет обратно в карман.

— Наше соглашение все еще в силе? — спросил он.

— Это что же, дочка ваша? Случилось с ней чего?

— Тише, умоляю вас, — визгливым полушепотом произнес посетитель и забегал глазками, — вы же понимаете, насколько деликатна моя просьба. В прошлый раз я уже все вам рассказал, и вы обещали, что подумаете.

— Не мог я вам такого обещать. Я тут первый день работаю.

— Да как же так! — вскипел посетитель и перешел на писк с басовыми обертонами, — мне рекомендовали вас как лучших в городе специалистов. Я буду жаловаться! Позовите управляющего!

— Его сейчас нет, вам же сказали.

— Молодой человек, — неожиданно мягко протянул посетитель, — вы обязаны мне помочь. Я умираю, — проговорил он тихим мученическим голоском.

— Ничего подобного. От этого… не умирают, — Вилли надеялся, что излишне взволнованный посетитель преувеличивает тяжесть своего состояния.

— Вы должны меня понять, — посетитель еще раз недоверчиво взглянул на Матса, после чего тот смущенно отвернулся, — я пропадаю! И пропажа эта будет только на вашей совести. Вы же понимаете, как трудно человеку моей профессии оказаться в столь невыгодном положении. Мой недуг сказывается на окружающих. Вы посмотрите на эти пальцы, посмотрите, как они дрожат. Плачу и страдаю!

— Хорошо, хорошо. Кажется, Линус о вас предупреждал. Вы не волнуйтесь и подождите немного. Сейчас чего-нибудь подберем, — солгал Вилли и развернулся к стеллажу.

— Молю вас! — кротко пропищал посетитель ему в спину.

Вилли растерялся в бесконечном разнообразии склянок и пакетиков на полках. Все это он видел впервые в жизни, и назначение большинства снадобий ему было неведомо. После недолгих поисков он остановился на склянке из бурого стекла с надписью: «От запора». Ему показалось, что это лекарство уж точно не навредит; выдавать больному малознакомое средство — поступок, мягко говоря, бесчеловечный. Он бегло прочитал способ применения, на всякий случай отклеил этикетку и вернулся к посетителю.

Тот в это время нервно постукивал пальцами по прилавку и как маятник переминался с носков на пятки.

— Возьмите, — обратился к нему Вилли, — разведите в воде и принимайте…

— Тише, — прервал посетитель, — не нужно слов. Черкните рецепт на бумаге, — мягко проговорил он и протянул несколько монет, — этого хватит?

— Вполне, — ответил Вилли и, набросав рецепт на аптечном бланке, передал посетителю.

— Ах да, чуть не забыл. Обещанные приглашения в довесок к оплате. Передайте их управляющему, — повелел посетитель и протянул три небольшие бумажки.

— Непременно, — пообещал Вилли. Он разглядел что это были пригласительные билеты на некий маскарад что состоится в одном из заведений на Площади возрождения.

Довольный посетитель махнул зонтом на прощание и тут же выскочил из лавки; а Вилли вернулся к стеллажу.

— Кажется, я знаю, как помочь бедному Юрбену, — воскликнул он, размахивая крохотной склянкой.

— Отлично, — воодушевился Матс, — что там у тебя?

— Нашатырь! — ответил Вилли и бросил склянку Матсу, — у нас он известен как лучшее лекарство для заплутавшего во снах пьянчуги!

* * *

Снадобье подействовало, и Юрбен мгновенно пришел в себя. Чуть поморщившись от резкого запаха, он тряхнул головой и тут же улыбнулся.

— Матс, дружище! — воскликнул он, — как же я рад тебя видеть!

— Как себя чувствуешь? — холодно спросил Матс.

— Великолепно! — ответил Юрбен и резво вскочил на ноги.

— Смотрю на тебя и сильно в этом сомневаюсь.

— Случилась заминка с благовониями для сеансов, если ты об этом. Вероятно, не рассчитал дозировку лаванды, и вместо легкой эйфории вышла полная отключка. К счастью, уже почти все выветрилось.

— Каких еще сеансов? — нахмурился Матс, — что ты на этот раз удумал?

— Разве я не рассказывал?

— Не припоминаю.

— На прошлой неделе я побывал в Шмундии[2]. Ты и представить не можешь, какие космические тайны открыли мне тамошние наставники. Они научили меня исцелять внутреннюю природу и приводить ее к энергетическому балансу. Теперь я делюсь этим знанием со всеми желающими.

— Звучит как полный бред.

— Другой реакции я и не смел от тебя ждать, — добродушно ответил Юрбен, — я тоже пришел к наставникам измученный и опустошенный, со злостью в сердце. Но они, как небесный навигатор, провели меня по темным закоулкам моей души и вывели на свет.

— Нигде ты не побывал! — ехидно заявил Матс.

— Тебе срочно нужно на мой сеанс, — взволнованно проговорил Юрбен, — я чувствую, как забиты твои позитивные ячейки, с этим нужно что-то делать и как можно скорее.

— С моими ячейками все в порядке, а в твоей голове явно творится бардак.

— Необоснованной яростью ты только подтверждаешь мои опасения.

— Все с тобой ясно, — отмахнулся Матс, — признавайся, какую авантюру ты на этот раз прокручиваешь? И почему я не в курсе?

— Ну хорошо, — сдался Юрбен, — ты меня, как всегда, раскусил.

С пола он поднял помятую книгу и протянул Матсу.

— «Путь к познанию. Открой для себя вселенную», — прочитал Матс, — что за чепуха?

— У Ханны взял полистать. Написал ее какой-то умник из Шмундии. Там я и нахожу вдохновение для своих очищающих сеансов. Честно признаться, и половины не понимаю, чего он понаписал, но именно на том и основан мой метод. Нужно говорить как можно непонятней, и тебя обязательно поймут, а если и не поймут, то промолчат, чтобы не выдать в себе дурака. А дурак, если он и впрямь таковым является, придет еще раз и приведет с собой друзей, а мне только этого и нужно.

— И чем же так привлекательны твои сеансы?

— На них я применяю особую духовную практику. Она стоит где-то посередине между храмом и медициной и отвечает на вопросы, на которые никто из них не в состоянии ответить.

— Духовная практика, — лукаво поговорил Матс, — и на какие же вопросы она отвечает?

— Например, как обуздать ментальный гнев, или как исцелить грусть души. Какие задачи перед тобой ставит судьба на разных этапах жизни и все прочее в таком же духе.

— Все ясно, — поморщился Матс, — неужели Линус отдал тебе на растерзание лавку? Мне кажется, что за такое он бы тебя на улицу выгнал без лишних раздумий.

— Обычно я провожу сеансы дома, но пока Линус где-то болтается, я устроил небольшую репетицию.

— Звучит как-то… Сомнительно.

— Ничего незаконного, если ты об этом. По вечерам собираемся в гостиной, зажигаем палочки с благовониями. Пьем только чай и только из керамической посуды, желательно темного цвета. Ученики сидят подле меня на ковриках, а я даю им наставления, как почистить ячейки. Велишь им закрыть глаза, мысленно открыть ячейку внутри себя, вынуть оттуда все черное и прогнившее, а вместо того наполнить светом. Девчонки обретают безмерное блаженство от таких процедур. А еще побольше говори им про глубинные центры познания, и они всецело твои. Главное, не забывай повторять, как рад их видеть. Им это нравится.

— А вонь, от которой глаза режет, тоже часть твоих сеансов?

— Это весьма важная деталь, дружище! — увлеченно ответил Юрбен, — для придания им большей загадочности и таинственности необходимы особые ароматы.

— И пока нет Линуса ты решил тут все разнести?

— Зачем же все? Да и почему бы не позаимствовать его ингредиенты, пока он опять где-то гуляет?

— А тазик с водой? Голову зачем побрил?

— Репетирую энергетическую чистку солью, а голова… — задумался Юрбен и провел ладонью по макушке, — срочно нужны были деньги…

— Ясно. Сдается мне, делаешь ты все это не по доброте душевной?

— За кого ты меня принимаешь? — уязвленно ответил Юрбен, — конечно же за некоторую плату. Пока моя публика с малым достатком, но сейчас прощупываю возможности, как привлечь адептов побогаче. Матс, — хитро проговорил он, — неужели я вижу огонь в твоих глазах. Тоже захотел в дело?

— Я не такой болтун как ты. У меня не выйдет.

— Так и будешь всю жизнь рыбу ловить? Давай, соображай быстрее, дело стоящее.

— Рыба — моя верная плата за жилье. Если перестану ловить, то без крыши над головой останусь, придется на улице ночевать.

— И все-таки рыба, — поморщился Юрбен, — ты бы еще грибы пошел собирать.

— Зря ты так. Рестораны в Бирне с руками их отрывают — там другой размах, не то, что в портовой таверне; а учитывая сезонность предприятия, цены на некоторые виды всегда заманчивые. Я сейчас как раз в эту сторону поглядываю, нужно разузнать, как там все устроено.

— Но… — на мгновение задумался Юрбен, — все-таки подумай. Я вижу в сеансах большие перспективы, поэтому рано или поздно мне понадобятся верные люди. А пожить пока можешь у меня.

— Не слишком ли ты разогнался?

Вилли все это время стоял за прилавком и терпеливо слушал, но когда терпение иссякло, а от запаха трав и благовоний закружилась голова, он не выдержал и вмешался:

— Занятная у вас беседа, но хотелось бы знать, когда Линус вернется?

Юрбен обернулся и удивленно уставился.

— Рекомендую, — предложил Матс, — Вилли. Ему, а не своим шмундийским аборигенам ты обязан возращением в наш мир. Нашатырь — его идея.

— Благодарю, дружище! — поклонился Юрбен с любезной улыбкой.

— Не стоит. Я окна открою, если ты не против?

— Конечно, впусти энергию Уйзары[3] в нашу смиренную обитель.

— Оставь этот вздор для своих пустоголовых адептов, — поморщился Матс.

Вилли подошел к окну, открыл и глубоко вдохнул. Головокружение постепенно прекратилось, и муть в глазах рассеялась.

— Так что там с Линусом? — повторил он.

— Да кто его теперь знает, — брезгливо махнул Юрбен, — со вчерашнего дня его не видел. Он, бывает, уезжает на неделю, а то и больше, но в этот раз даже не предупредил. А тебе он зачем? Если заказ забрать, давай помогу. Говори номер.

— Заказов пока нету, но дело есть к нему необычайной важности.

— Как скажешь. Тогда жди.

* * *

Матс с Юрбеном продолжили спорить о грибах и рыбе, а Вилли присел на диванчик и погрузился в раздумья. Беспокойного посетителя он вылечил от смертельной болезни, но его бедный приятель все еще безропотно ждал спасения. Ничего не оставалось как покориться судьбе, но не оставлять при этом надежды. Первым делом он стал обдумывать, где заночевать. Злоупотреблять гостеприимством Матса не хотелось, и он решил обойтись без его участия. Днем можно по городу погулять, а ночью поспать на скамейке на площади. Если полиция прогонит, можно поискать недорогую ночлежку, а деньги, полученные за лекарство, пошли бы на оплату.

Но в последние дни обстоятельства менялись так часто, что загадывать наперед стало бы пустой тратой времени.

— Дружище, что-то ты совсем загрустил, — вдруг обратился к нему Юрбен.

— А? — рассеяно отозвался он.

— Матс, правильно ли я полагаю, что никто из нас не заслужил грустить в выходной день? — продолжил мысль Юрбен.

— Ни в коем случае, — согласился Матс, — Вилли, не переживай так за лодку. Понимаешь, Юрбен, он лодку своего дядьки в море утопил и теперь все утро из-за того переживает.

— Эх, Вилли, Вилли, — сочувственно произнес Юрбен, — и ты подцепил эту мерзкую болезнь? Грусть, та еще зараза. Она как червь-паразит выгрызает нас изнутри, оставляя за собой гнойные раны. И все что в нас есть плохого вырывается из той раны наружу. Поверь, никакая вещь того не стоит, но безрассудные люди всегда ставят свое драгоценное барахло превыше всего и так к нему привязаны, что готовы за него друг друга в клочья растерзать. Младенец случайно разбивает горшок с цветком, и бессердечная мамаша так его за это ругает, что он до конца жизни боится цветов, мамаш и глиняной посуды. Лодка твоего дядьки рано или поздно сгниет, и труха, что после нее останется, развеется как прах по ветру. Стоит ли из-за того сокрушаться? Человек грустит и оттого страдает, а страдание и грусть всегда идут бок о бок. Лекарств от грусти всего два: мои сеансы и бутылка хорошего вина. Всегда мрачный Матс — духовный невежда, на сеансы не согласен, и потому мы будем лечить грусть вином!

— Хорошая идея, — одобрил Матс, — быть трезвым в такой день — преступление против человеческой природы. Ты с нами?

— Не знаю... — засомневался Вилли.

— «Штурвал» сегодня маскарад собирает. Вилли недавно в нашем городе и не сводить его туда будет до неприличия негостеприимно. Как считаешь, Юрбен?

— Ты абсолютно прав, — согласился он, — но без приглашения туда не попасть. Я узнавал.

— На счет того не волнуйся, — пришел на помощь Вилли, — есть у меня приглашения и как раз на троих. Мне их смертельно-больной покупатель подарил.

— Отлично, дружище! — засиял Юрбен, — значит, решено: идем на маскарад. Но перед этим очистим наши ячейки от всякого проявления тоски! — воскликнул он и скрылся в подсобке.

— Верно, нечего выходным зря пропадать, — подхватил Матс, — а сперва Юрбен принесет нам бутылочку вина из личного запаса своего хозяина. Так Юрбен?

— Уже несу! — послышался ответ, — но он мне не хозяин.

«Может и впрямь стоит прочистить эти ячейки, кто знает, чего с ними не так», — задумался Вилли и через секунду согласился:

— Уговорили! Не помешает пара глотков для разгона тоски.

— Другое дело! — заулыбался Юрбен, — что называется, пропади ты грусть пропадом!

Он выскочил из подсобки с тремя бокалами в одной руке и бутылкой в другой.

— А вот и наш чудотворный эликсир! — воскликнул он, — превосходный…

— Шасла, — подхватил Вилли, заметив этикетку.

— О! Да ты тонкий знаток! — восхитился Юрбен.

— Этот сорт у нас на виноградниках растет и, как Юхи говорит, он вроде как нескучный.

Приятели уселись за столик и приступили к банкету. Во время очищающих процедур, Вилли выдал все что знал о виноделии и был признан лучшим знатоком в Бирне. Вслед за первой бутылкой возникла вторая, затем третья, а как и от нее не осталось и следа, Юрбену было велено принести весь запас. Тот, как истинный хозяин, обожающий своих гостей, выполнил приказ без промедления.

Застолье завертелось, продолжаясь с перерывами на прогулки по площади, до полуночи. Тогда приятели уже хорошенько разогретые и в отличном настроении отправились на маскарад, даже Матс слегка повеселел, и на пару с Вилли распевал морские песни.

* * *

Стоит ли говорить, но город без шумных развлечений и жарких ночей обречен. Такой город не подходит для проживания и требует срочного обновления. Всякий, выходя на улицу в поисках хорошего настроения не должен чувствовать себя покинутым и обездоленным. Ступая за порог своей холодной квартиры, он должен быть уверен, что где-то там его ждет горячий приют, в котором находится с кислой мордой не только не приветствуется, а то и вовсе запрещено. В заведениях навроде «Штурвала» знали толк в развлечениях и неотступно стояли на страже человеческого счастья. Стоило пронестись по городу слуху, что жители повесили носы и затосковали, то сразу устраивалось что-нибудь эдакое.

В тот вечер «Штурвал» собирал маскарад. Приятели явились в самый разгар, когда гостей уже набралось битком. Как и подсказывала табличка на входе, владелец заведения в молодости служил матросом и в память о тех днях придал ему корабельный антураж. Вилли в наряде портового грузчика сразу почувствовал себя уютно и непринужденно; Юрбен не выходил из образа духовного наставника в оранжевом тряпье; Матс оставался самим собой.

Первым делом приятели заглянули на камбуз, где суетливый кок без устали принимал всё новые заказы от масок. Деньги, что Вилли заработал в лавке, пошли коку в карман, и вскоре он окончательно вжился в образ грузчика — безудержно хлестал ром, сопровождая каждый залп несвязными фразами про киль, сундуки, бушприты и прочую морскую утварь. Юрбен всячески его поддерживал; а Матс хоть и выпивал за компанию, но свой карман пока держал закрытым — ждал счастливых часов, когда будут наливать задаром.

Сразу после бака приятели поторопились на шкафут, где виртуозы-скрипачи что есть сил размахивали смычками, подогревая воздух развеселой музыкой. На грот-мачте покачивалась масляная лампа и освещала, как подвыпившие маски дрыгались и выстукивали каблуками о деревянный пол. Иной раз казалось, что вот-вот корабль даст течь, и все они сгинут в морской пучине. Кого только не занесло на эту душную палубу: несказанно пьяная балерина плясала со священником, обнимавшим ее руками, исколотыми как у каторжника; одинокая маска в мундире морского офицера донельзя накачалась пивом и блуждала взад-вперед с деревянным якорем на веревке; другой нарядился в костюм орангутанга, хотя больше походил на кого-то из его древних предков. После невесть какой по счету рюмки он уже ничем не отличался от доисторического примата, а когда вышибалы безуспешно пытались швырнуть его за борт освежиться, они всерьез задумались о стрелах пропитанных чем-нибудь усыпляющим. И весь этот шальной маскарад в духоте и табачном дыму сплоченно раскачивал корабль на винных волнах.

Сигурту в ту ночь тоже удалось как следует порезвиться. Вилли забыл об осторожности и всем подряд рассказывал его трагическую историю. Ему, впрочем, никто не верил, но всякий с удовольствием выпивал за здоровье деревянного осла и желал тому скорейшего выздоровления. Дамы даже не прочь были потанцевать с ним в руках, а Вилли лукаво называли героем. В какой-то момент он потерял его из виду, но быстро отыскал в компании миленьких бабочек. Несмотря на происшествие с зеркалом, Матс в историю Сигурта не поверил и по-прежнему списывал все на науку, но при том высоко оценил уловку, выдуманную для обольщения симпатичных масок. Напившийся Юрбен до слез хохотал, глядя на глупую морду осла.

* * *

Пару часов спустя приятели подустали от танцев и уселись за столик на шканцах. Вилли где-то раздобыл бутылку рома и налегал на нее, не жалея сил. Матс дождался своего и на пару с Юрбеном угощался бесплатным пивом.

— Юрбен, представь себе, — начал Матс, прихлебывая из кружки, — утром мы амилайр встретили. Тут недалеко, у музыкальной лавки. Вилли, подтверди.

— Все так и было, — подтвердил Вилли. Язык у него при этом заметно заплетался.

— Настоящие или как здесь, ряженые? — отстраненно спросил Юрбен с придыханием свойственным для подвыпившего человека, к которому начали подступать некие возвышенные мысли.

— Спроси у Вилли. Он отчего-то сразу нашел с ними общий язык.

— Самые что ни на есть натуральные, — заверил Вилли, — приятные девицы, хоть и бледноватые.

— Вот уж не знаешь, кого встретишь в этом развязном городишке, — заявил Юрбен и сделал внушительный глоток пива, — но Ханна все равно прекрасней любой из них, — мечтательно вздохнул он, — была бы она с нами, а то шатается неизвестно где и с кем. Знали ли вы друзья, что главная беда современной женщины — это неразборчивость в выборе компании?

— Опять заладил, — вмешался Матс, — забудь, ничего у тебя с ней не выйдет!

— Ты так говоришь, потому что она тебя отшила, притом грубо и бесповоротно, а вот у меня другое дело, — Юрбен поставил кружку на стол и достал из-за пазухи небольшой круглый медальон на золотой цепочке, — она подарила мне его в знак любви и безудержной страсти.

— Не выдумывай! — нахмурился Матс, — ничего она тебе не дарила.

— Пускай не дарила. Я его стащил, ну и что теперь? Всучу ей под видом находки. От одного его вида она тут же растает и бросится ко мне в объятия.

— Что за Ханна? — с лукавым прищуром спросил Вилли, — сдается мне, вы оба запутались в ее сетях, как две глупые креветки. Неужели такие хитрецы, как вы, могли так вляпаться?

— Ты так говоришь, потому что ни разу ее не видел, — ответил Юрбен, — глупый Матс даже топиться вздумал из-за ее отказа.

— Ах вот про кого тот рыбак рассказывал! — припомнил Вилли.

— Нашел кого слушать, — насупился Матс, — мы тогда набрались как в последний раз, даже не помню, как в море оказался. Не говорить же другу, мол до того нахлестался, что в воду полез, не снимая одежды. Вот и ляпнул, что первое в голову пришло.

— Получается, он уже двоих спас. Этот ваш рыбак — герой каких мало, а слава его стороной обходит, — заметил Вилли.

Приятели торжественно выпили во славу героя. Как раз в эту счастливую минуту к их столику подошли две дамы в нескромных костюмах на пиратский манер.

— Привет Юрби! — прокудахтала первая, — где твой хозяин? Он обещал сводить нас сюда и угостить лучшим вином в Сюрляндии, а сам слился как последний трус и жадина.

— Приветствую, милейшие! — ответил Юрбен, — Линус мне не хозяин: я, как и любая тварь на Тере, принадлежу только себе. А ваше вино боюсь выпили мы, но возможно, кое-что и осталось, — игриво добавил он.

— Ты на него работаешь, значит он твой хозяин, — звонко выпалила вторая дама.

— А ты его слуга, — подхватила первая.

— Вилли, скажи им, где этот бродяга Линус, — подхватил Матс, — ты же его вроде искал?

— Искал, — подтвердил Вилли, — да только подался он теперь в Лесной Патруль, чтобы вместе с ними на браконьеров охотиться, а лавку свою Юрбену оставил вместе со всеми порошками от дури в голове и запора в заднице.

— Сдался вам этот Линус, — заявил Юрбен, — присоединяйтесь-ка лучше к нам. Вилли, а ну подвинься!

— Обойдемся, — хором ответили дамы.

— Тогда в лес езжайте, — предложил Вилли, — лесники ребята незлые, но могут и отхлестать при случае.

— Отхлестать мы и сами можем, — добавил Юрбен.

— Ну уж нет! — возмутились дамы, — передайте ему, что мы нашли себе партию поперспективней.Он щедр необыкновенно и слов на ветер не бросает.

На этом дамы развернулись и ушли. Юрбен сразу забыл о них и вернулся к воспоминаниям о Ханне.

— И все-таки жаль, что она сегодня не с нами, — не унимался он, — уверен, что танцует она как небесная фея.

— Сам знаешь, что она по таким местам не ходит, — подметил Матс.

— Славная она девица эта Ханна? — поинтересовался Вилли.

— О! — мечтательно улыбнулся Юрбен, — я вас познакомлю. Она как воробушек на ветке сирени. В своей библиотеке она как крохотная колибри порхает среди книг в поисках драгоценного нектара знаний. Вот взгляни на Матса, он с трудом понимает собственный язык, а она способна говорить сразу на нескольких. Можешь себе такое вообразить?

Пока Вилли слушал восторженные вздохи Юрбена, в его одурманенной голове родилась идея, как ему показалось, совершенно потрясающая. Раз Юрбен так тоскует по Ханне, даже вино ему в том не помощник, то одно из семечек можно смело потратить на доставку его прямо к ней. Он объявил остальным, что убывает в гальюн, а сам выскочил на улицу и незаметно скрылся в деревьях, тех, что росли на островке посреди площади. Там он посадил семечко и вернулся на маскарад.

Ночь незаметно подошла к концу; буря стихла, и уставшие маски побрели к выходу. Но не все из них с достоинством выдержали суровую морскую качку. Кому хватало сил держаться на ногах обступили гальюн и извергали в него все лишнее из желудков; другие подпирали стены и тихонько сползали к тем, кто уже спал на полу; кого-то выносили под руки и укладывали у входа, чтобы потом погрузить в кареты и развезти по домам.

Приятели неспешно, шатаясь и задевая каждый угол, выбрались на улицу.

* * *

Еще не рассвело, прохладное осеннее утро только начиналось. Небо затянуло облаками, накрапывал мелкий дождь. Матс с наслаждением потягивал папиросу, а Вилли с Юрбеном распивали на двоих бутылку яблочного брюта.

Когда людей на площади поубавилось, Вилли повел приятелей к деревьям. Городской чернозем не подвел, цветок вырос крупный и сочный.

— Зачем мы сюда пришли? — поинтересовался Юрбен, увлеченно поглядывая на цветок, торчащий из земли, — если приспичило не обязательно нас с собой брать. Мы никуда не убежим, — проговорил он и, споткнувшись о камень, обнял дерево.

— Догадываюсь, чего он задумал, — заявил Матс, поглядывая на цветок, — но не слишком ли ты самонадеян? Даже сейчас мое здравомыслие говорит, что все это сказочки для детишек и их доверчивых родителей.

Вилли встал возле цветка и торжественно заявил:

— Мое здравомыслие, ик, растворилось в бутылке, остался только горький привкус житейского знания, ик. Поверь, я знаю, что делаю!

Матс не смел спорить.

— А ты, Юрбен, ик, чувствуешь, как прекрасен запах осенней листвы? Так вдохни же поглубже, ик. Скоро от восторга ты разучишься дышать, а все твои, ик, ячейки полопаются от света. Готов ли ты, ик, отправиться к своей возлюбленной Ханне, где бы она не была?

— Я готов! — воодушевился Юрбен и, повернувшись лицом к Вилли, облокотился спиной о дерево.

— Он готов! — подыграл Матс.

Вилли допил остатки брюта, швырнул бутылку в сторону, та пролетела сквозь листву и хлестко разбилась о брусчатку.

— Юрбен, ик, давай сюда медальон, — приказал Вилли, — только смотри, не обделай штаны перед скорым свиданием, а то никакие прищепки тебе не помогут, ик.

Матс с Юрбеном озадаченно переглянулись, пытаясь разгадать его замысловатое изречение.

— Зачем он тебе? — недоверчиво спросил Юрбен, снимая с шеи медальон.

— Так ты хочешь к ней, ик, или ты дурил нам голову все это время? А быть может, отправим к ней Матса? Он, ик, тоже не прочь составить ей компанию.

— Нет уж, давай меня, — заворчал Юрбен.

— Давай его, — не стал сопротивляться Матс, — не хотелось бы предстать перед ней в столь жалком виде.

— Мне она точно будет рада, — добавил Юрбен.

— Тогда снимай медальон и повесь пока мне на шею. Я сделаю все сам, ик, а тебе лишь останется наслаждаться обществом розовощекой милашки Ханны. Давай снимай! — решительно скомандовал Вилли.

Юрбен подчинился. Вилли приступил к приготовлениям: с трудом опустился на колени и начал сооружать кормушку для долголёта.

— Глянь как ползает, — ухмыльнулся Матс, — тебе помочь, чем бы ты там не занимался?

— Нет! — отмахнулся Вилли.

Когда он закончил, то медленно подполз к цветку и после нескольких тщетных попыток ухватиться за воздух наконец вцепился обеими руками в стебель и вырвал его с корнем. Затем он прогрыз дырку в бутоне и вернувшись к кормушке едва попадая, вылил в нее сок.

— Теперь ждите, ик, — произнес Вилли, с натугой поднимаясь с колен и отплевывая горьковатый сок.

— Чего ждать? — звонко рассмеялся Матс.

— Не верите? — возразил Вилли, — ваше право. Но я не тот деревенский дурачок, ик, который то и дело, ик…

Мысль покинула его так же быстро, как и пришла. В глазах потемнело, ноги подкосились и, к радости оставшихся в строю приятелей, он рухнул на землю. Чтобы вновь подняться сил не нашлось, он так и остался лежать, даже не заметив, как на лоб заползли муравьи.

— Поздравляю! — еще больше повеселел Матс, — премьера спектакля с треском провалилась.

— А по мне так великолепное зрелище, — отметил Юрбен и похлопал в ладоши, — жаль финал получился излишне трагичным. Ему все же не стоило столько пить. Он как тот герой, что в конце обязательно погибает от меча или яда.

— Если бы я не знал этого парня, то подумал бы, что он спятил.

— Постой, — вдруг насторожился Юрбен, — мне показалось или кричит кто-то?

* * *

Бутылка брюта, брошенная нетвердой рукой Вилли, оставила след не только в нем самом. Острые осколки разлетелись по площади и глубоко вонзились в мягкое сердце полицейского, бредущего домой поле ночной смены. Его чуткие уши и ястребиные глаза издалека заметили хулиганскую выходку. Он не смог равнодушно смотреть, как уродуют его родной город и решил наказать преступника.

— Это что же там за стервец бутылками швыряется? Именем закона, выходи живо оттудова или я сам залезу и тогда уж держись! — выкрикнул полицейский.

— И ведь залезет, — поморщился Юрбен, — спасибо тебе, дружище, — обратился он, к Вилли, — завел ты нас в западню.

— Оставим его, — предложил Матс, — пускай лучше тут поспит, чем его в участок заберут, а под листьями и дождь до него не доберется.

— Побудь пока тут, дружище, — согласился Юрбен, — мы за тобой еще вернемся. Узнаем только, чего хочет от нас этот угрюмый вояка. Попробую ему сбор от бессонницы прописать, может и отвяжется.

Приятели, не дожидаясь пока полицейский явится сам, отправились к нему навстречу.

* * *

Осколки так и остались покоиться на брусчатке, пока на опустевшую площадь не обрушился ливень и не смыл с них последние капли яблочного брюта. Под гром и молнии явился долголёт и уселся в кормушку. Когда он вдоволь наелся, то поднялся на задние лапы и растерянно взглянул, как с верхушек деревьев стекают ручьи прямо на распластанного на земле Вилли. Он осмотрел его со всех сторон, остановил взгляд на медальоне. Без труда определил хозяйку, затем схватил Вилли и отправился в путь.

[1]Ениши – кочевой народ Сюрляндии. В королевстве их не жалуют: относятся если не с призрением, то уж точно с недоверием; приписывают всяческие злодеяния вплоть до воровства детей. Мало кто помнит, но в древности именно ениши первыми ступили на девственные земли будущей Сюрляндии. Часть этого народа продолжила кочевую жизнь, другая же осталась чтобы основать новое королевство.

[2]Шмундия – загадочное государство на востоке, известное как колыбель цивилизации. О нем мало что известно, но все, кто там побывал возвращаются просветленными и одухотворенными.

[3]Уйзара – Не значит ровным счетом ничего. Юрбен выдумал это слово на одном из своих сеансов и с тех пор вставляет его время от времени. Особенно когда требуется придать высказыванию глубокий таинственный окрас.

Часть 5. Охота за воспоминаниями

Чудесные пейзажи с лесами и речушками сменялись одни за другими, как картинки в волшебном фонаре, но скоро все они остались далеко позади, уступив место скучному однообразию пустыни.

Среди барханов и выжженых солнцем равнин показался город. Чудовищной силы катаклизм некогда разделил его на две равные части. На одной половине тянулись ввысь глинобитные башни, а другая пребывала в засыпанных песком руинах.

* * *

Долголёт сбавил скорость и приземлился на крышу ближайшего дома, оставил там Вилли и умчался прочь. Внизу копошились люди, но в будничной суматохе никто и не заметил появления в небе гигантской лягушки с ношей.

Вилли пролежал на крыше минут десять, до тех пор, пока раскаленное солнце не заставило его перевернуться на другой бок. К несчастью, долголёт оставил его слишком близко к краю крыши: он плавно покатился с пологого козырька и свалился вниз. Падение смягчил тряпичный навес, натянутый над лотками с пряными травами; он скатился с него и также мягко приземлился на сваленные в кучу мешки с мукой.

— Жарко как в печке, — простонал он, не находя сил открыть глаза, — окатите-ка меня водицей холодненькой. Горю…

На этой мысли что-то щелкнуло в голове, сознание прояснилось как после живительного укола и вернулись кое-какие события прошлой ночи.

Всякому несчастному, кому приходилось хорошо подгулять с вечера, а утром проснуться неведомо где, известно, что первым делом руки сами собой тянуться проверить карманы. Вилли, следуя этому правилу, торопливо поднялся и принялся лихорадочно копаться в сумке. Все ценности оказались на месте, и он облегченно выдохнул.

* * *

Вилли рассеянно осмотрелся и попытался вспомнить, где это такая диковинная ярмарка проходит и главное, как он на ней оказался. Длинную улицу обступали высокие дома песочного цвета, а их вытянутые окна прикрывали деревянные решетки. Люди с загорелыми лицами и крючковатыми носами выглядели совсем чужими. На мужчинах трепыхались просторные белые халаты, а на женщинах цветастые, точно на праздник, платья. Дети все до одного были лохматы и босы, а одеты кто во что горазд.

Падение Вилли не осталось без внимания и в миг собрало немало зевак. От шума проснулся костлявый верблюд, дремавший возле мешков. Он лениво поднялся на ноги и широко зевнул. Вилли пришел в восторг от невиданного животного и подошел поближе, чтобы погладить его добродушную физиономию.

— Вот так зверюга! Кто же ты такой? — спросил он, — точно не корова, — предположил он, нащупывая рога за ушами, — для осла здоровый больно, а для лошади слишком уж ты страшный.

Верблюд безо всякой обиды томно прикрыл глаза и наслаждался почесываниями. Тучный мужчина, обутый в пыльные сандалии и с головой завернутый в белый халат, осторожно подошел к верблюду и взял за поводья.

— Прошу прощения, — бросил Вилли мужчине, — не хотел осла вашего тревожить.

Тот не ответил и повел верблюда прочь, недоверчиво посматривая на Вилли.

Зевак тем временем прибавилось. Всем захотелось взглянуть на таинственного пришельца. Взрослые озадаченно перешептывались, а дети хохотали что есть сил, оттого как он по-приятельски беседует с животным.

Вилли, глядя на черного, как дегтем вымазанного малыша, пустился в размышления о погодных аномалиях, случившихся за ночь. Как могла промозглая погода с дождем и ветром в одночасье смениться на жару и духоту? Солнце жгло нещадно. Лицо горело. Тело, укутанное в бушлат, задыхалось, а под ногами пылился песок, и даже сквозь твердую подошву сапог чувствовался его жар. Песок был повсюду: скрипел на зубах, летел в глаза и даже от легкого ветерка забивался под одежду.

— Ну и погодка тут у вас! — весело зароптал Вилли, вытирая пот со лба, — прячьте мясо в погреба!

Затем снял с ноги сапог и, вытряхивая песок, обратился к толпе:

— Мы тут с приятелем моим Сигуртом, Линуса разыскиваем — травника с площади. Может встречал кто? Выглядит он… — Вилли задумался и тихо добавил, — а кто б знал, как он выглядит.

Толпа притихла и внимательно слушала Вилли в ожидании развязки представления.

* * *

Вдруг из толпы вынырнула невысокая девушка и подошла к Вилли. На ней были просторные зеленые брюки и синяя кружевная туника до колен. Платок, повязанный на голове, скрывал лицо и оставлял тем самым только глаза.

— Ты что, головой ударился, когда с крыши упал? — спросила она, — не видишь, они тебя не понимают?

— С чего бы им не понимать? Говорю яснее ясного, — ответил Вилли, балансируя на одной ноге.

— А то, что они на другом языке разговаривают тебя не беспокоит?

— И что же за язык у них такой? Я в языках слабоват.

— Странный ты, — пожала плечами незнакомка, — это Навеазар, значит, аранийский.

— Навеазар! — опешил Вилли, — далековато занесло. А я гадаю, что за ярмарка такая?

— Ярмарка? — удивилась незнакомка, — никакая это не ярмарка, а базар обыкновенный. Да надень уже сапог!

Вилли повиновался.

— И что забыл здесь Линус? Не удивлюсь, если и эти два неразлучных друга где-нибудь неподалеку. Даже в пустыне от них не спрячешься.

— Догадываюсь о ком ты, — кивнул Вилли, — но насчет них с полной уверенностью не скажу. Я сейчас и сам за себя с полной уверенностью не скажу. Тут ли я или не тут. Хотя скорее уж нет, чем да.

— Какие же глупости из тебя лезут. Лучше подумай о людях. На твое счастье, они приняли тебя за неумеху акробата, хотя кое-кто и думает, что ты неудачливый воришка, решивший на глазах у всех в дом забраться. Но лучше пускай принимают за трюкача из цирка. Наряд и вид у тебя подходящие. Так что поклонись им и уходи пока цел.

Вилли и сам прекрасно понимал, что одежда у него не для праздного щеголяния по ярмаркам, да и стирка бы ей не помешала. Он послушался незнакомку и без лишних слов поклонился. Зеваки отметили его выступление редкими аплодисментами и начали расходится, а кое-кто даже бросал монеты к его ногам. Он счел вознаграждение вполне залуженным и без промедления собрал.

— А ты, выходит, говоришь на аранийском? — спросил он у заботливой незнакомки.

— Еще бы. Я несколько языков знаю, — самодовольно ответила она.

На этих словах все события прошлой ночи вернулись, и головоломка, беспокойно кружившая в голове, наконец решилась.

— Ты Ханна? — обрадовался он, — вот так чудо-лягушка! И в этот раз не промахнулась.

— Да, — удивленно ответила она и сняла платок.

* * *

Вилли сразу понял, отчего так страдал бедный Юрбен. Помимо бархатного, быть может, даже чуть низковатого голоска она пленяла смуглым личиком с большими черными глазами, курносым носиком, родинкой на правой щечке и длинной косой каштановых волос. Ханна и впрямь напоминала маленького птенчика, которого так и хочется приласкать и пожалеть.

— Откуда ты меня знаешь? — нахмурилась она.

— Ну как же, от Юрбена. Он вчера в «Штурвале» о тебе только и говорил. Всю ночь без умолку.

— Ты точно головой не ушибся? Все признаки повреждения мозга. Или ты еще не до конца отошел от вчерашней гулянки? — Ханна замахала рукой нарочито отгоняя неприятный запах, сопровождающий Вилли.

— С головой у меня порядок, — ответил он, но на всякий случай ощупал затылок.

— В таком случае тебя не может не удивлять то, что Юрбен, будь он вчера в «Штурвале», скорее всего просыпается у себя дома в Бирне. А ты сейчас очень далеко от него, в Навеазарской пустыне. Ты что же на крыльях сюда прилетел?

— Зачем на крыльях? Долголёт знакомый добросил, и ничего в этом удивительного, а наоборот все складно выходит. Сначала я, конечно, про зеркало подумал, но как тебя узнал, сразу догадался. Это же твоя вещица?

Вилли снял с шеи медальон и протянул Ханне.

— Моя! — обрадовалась она, — думала совсем его потеряла, а он нашелся! — радостно проговорила она, затем схватила медальон и повесила на шею.

— Откуда он у тебя? — недоверчиво спросила Ханна.

— Это все лягушка напутала! — развеселился Вилли, — ты не подумай. Я же хотел, чтобы Юрбен с тобой рядом оказался. Видела бы ты, как он переживал весь вечер.

— Неужели?

— Очень переживал. Если собрать все его слезы, то можно вон ту вазу глиняную наполнить. Жаль, семечко впустую истратил. Ладно, что поделаешь: то, что осталось на дело пойдет.

Вилли придвинул поближе сумку и заговорил, обращаясь к Сигурту:

— Найдем мы завтра этого травника, можешь не сомневаться, а к вечеру уже в Дюли будем.

— В Дюли? — ухмыльнулась Ханна, — к вечеру?

— Ну так! — ответил он и вернул сумку за спину, — а то гляди без нас урожай соберут. В пустыне то растет виноград? — ехидно спросил он.

— Нет.

— То-то же. А у нас еще как растет! Деревенский народ обо всех обидах забудет, и вместе на террасы выйдет. Каждый день веселье, а как соберут ягоду, еще и празднуют c неделю. В прошлом году Сигурт до того разошелся, что садовника в бочку затолкал, а тот вылезти не сумел. Пришлось ломать. Юхи потом страшно злился, как мы его имущество драгоценное попортили. Эх, — вздохнул Вилли, — только бы дожди скорей прекратились.

— Очень занимательно, — отметила Ханна, глянув на ясное безоблачное небо, — еще раз спасибо за медальон, но, мне пора, — она развернулась и зашагала прочь.

* * *

С каждой секундой Вилли все сильнее изнемогал от жажды, и ему не терпелось пройтись по базару, поискать чего-нибудь освежающего. Он юркнул в толпу и, повинуясь ее бодрому ритму, перескакивал от прилавка к прилавку.

Базар шумел, как стая голодных воробьев и бурлил, как бочка с селедкой. Покупатели неистово торговались за каждую монету, а искусные лавочники старались подороже втюхать товар. Их корзины ломились от свежих фруктов и сладостей; от душистых пряностей першило в носу; а от кружевных ковров, разноцветной посуды и украшений рябило в глазах.

Торговец арбузами приветливо остановил Вилли и предложил кусочек на пробу. У торговца были такие добрые глаза, что пропадала всякая тень сомнения в качестве его товара. Без слов становилось ясно, что выращены арбузы с заботой и лаской подобной той, как новоиспеченная мать вскармливает дитя.

Пока Вилли наслаждался угощением, неожиданно вернулась Ханна.

— Эй, ты! — прозвучал знакомый голос.

— О, Ханна! — обрадовался Вилли, — уже вернулась? Видела какие здесь чудные ослы с вытянутой мордой? А какие они горбатые? Прямо как старуха жена Стига Юнссона. Так и представляю как этот осел говорит ее голосом: «Вилли, какой же ты болван! Ступай отсюда пока я тебя кочергой не оглоушила!»

Ханна пропустила приветственную речь мимо ушей и, не теряя времени, скомандовала:

— Открой глаза пошире!

— Что? — растерялся Вилли.

Ханна только фыркнула в ответ, поднялась на цыпочки и обхватила ладонями его голову. Он попытался вырваться, но маленькие ручки вцепились на удивление крепко. Вилли даже слегка смутился, отчего это она так пристально вглядывалась ему в глаза.

— Зрачки в порядке, — заключила Ханна, — теперь следи за пальцем.

Вилли молча повиновался.

— Хорошо, — с облегчением проговорила Ханна, — может, и нет у тебя сотрясения. Судя по перегару, ночью ты знатно порезвился с друзьями.

— Так и есть! — обрадовался было Вилли. Но Ханна перебила:

— Как ни тяжело признавать, но мне нужна твоя помощь. В другом случае я бы к тебе, конечно, не обратилась, но выбора у меня нет. В Навеазаре не очень-то любят помогать приезжим.

— Можешь на меня рассчитывать, — заважничал Вилли, — всякому помочь готов, пусть хоть откуда приедет. Пусть хоть из-под земли вылезет.

— Прекрасно. Как раз то, что нужно. Знаешь, что такое раскопки?

Вилли о раскопках имел самые смутные представления, но ответил уверенно:

— А кто ж не знает.

— Прекрасно. Такой помощник мне и нужен. Вряд ли тебе известно, но несколько лет назад неподалеку от руин старого города каменотесы наткнулись на развалины храма. Мне о том знакомый археолог из Бирна рассказал. Сейчас там опять все заброшено. Но я знаю, что среди развалин должна быть библиотека, скрытая под скалой. Туда-то мы и наведаемся чтобы кое-что отыскать.

— Поди книжку какую?

— Угадал. Ты же не против прокатиться на лошади?

— Лошади мне по душе. Особенно те, с мохнатыми ногами. Они еще…

— Вот и прекрасно, — прервала Ханна, — идем к с городскими воротам. Там есть недорогой найм.

Вилли взял в дорогу пару кусков арбуза и послушно зашагал вслед за Ханной.

* * *

Не прошли они и пары шагов, как из-за прилавка выпорхнул торговец с тряпьем в руках и завертелся вокруг Вилли как мотылек, привлеченный светом. От его мельтешения и нескончаемой болтовни у Вилли зарябило в глазах.

— Спасай, — простонал он, — чего от меня хочет этот барахольщик вертлявый?

— Как видишь, он одежду продает, — ответила Ханна, — и хочет, чтобы ты у него халат купил.

— Уж больно частит. Будь другом, переведи.

— Ох, — выдохнула Ханна, — он клянется жизнью, что во сне к нему явилась сама добросердечная Муннат [1] и предсказала, что сегодня с небес сойдет белый человек, а у этого торговца есть халат, предназначенный белому судьбой.

— Что же это, я и есть тот самый человек? — спросил Вилли, поглядывая на небо.

— Да, а торговец, не смея противиться Муннат, готов отдать халат даром, но ему нужно платить налоги, и он уступит его всего за пару монет, что дешевле чашки гнилых фиников. Примерно так, если отбросить бесконечные любезности и лобызания.

— А он хорош, — восхитился Вилли, — в Дюли такой же мошенник чуть не продал мне сапоги на три размера больше. Говорит, бумаги туда напихай и ходи по деревне как богач по бульвару городскому. Нога, говорит, вырастет еще. А куда уж еще расти, когда и так…

— Решайся быстрей! — нетерпеливо перебила Ханна, — а то он не отстанет. Не торчать же нам тут до вечера.

— Не вижу причин, чтоб не купить! — уверенно заявил Вилли и полез в карман.

Торговаться он не стал и отдал все что осталось от выручки за выступление. Предприимчивый барахольщик сгреб монеты в пухленький кулачок и довольный собой вернулся за прилавок.

— Он издалека разглядел, как ты арбуз покупал, — заметила Ханна, — а потом сцапал тебя как паук муху. Нечего было сразу все деньги из кармана вытаскивать. Что за глупая манера?

— За славный халат и пары монет не жалко. Будь другом, подержи арбуз пока его накину.

Ханна нехотя взяла оба куска и отвернулась. Вилли мигом переоделся и запревшее тело наконец вздохнуло свободно. В просторном ярко белом халате с капюшоном, подшитым синей ленточкой, он уже мало чем отличался от остальных горожан, разве что загаром, да и тот уже понемногу начал проступать на лице.

— Что скажешь? Как обновка?

— Прекрасно, — ответила Ханна, едва взглянув, — пойдем уже, и огрызки свои забери.

* * *

Жара тем временем ударила невыносимая. Сочного арбуза не хватило надолго, и непривычный Вилли, изнемогая от жажды, стал выпрашивать у Ханны монетку на что-нибудь холодненькое. Она долго упиралась и уверяла, что лошади и те меньше пьют; но после слезливых уговоров все же сдалась и купила ему бурдюк холодной воды. Вилли вдоволь напился и в благодарность за заботу больше Ханне не докучал.

Остановились они неподалеку от городских ворот, где под крышей деревянного загона прятались две тощие лошадки и верблюд с обвисшим горбом. Лошадки пили воду из корыта; а верблюд с тоской поглядывал на тюки сена. Пока Ханна договаривалась с конюхом, Вилли успел выдернуть охапку из тюка и покормить ею верблюда.

Ханна вывела из загона лошадей и ловко запрыгнула в седло. Вилли подивился ее навыкам и захотел произвести на нее достойное впечатление. Но несмотря на желание, забраться в седло ему удалось не сразу, а только после шести попыток и не без помощи красноречивых проклятий конюха, которые и на любом языке понятны без перевода. На сомнения Ханны насчет умений управляться с лошадью, Вилли ответил, что уметь-то он умеет, да только позабыл, и ему всего-то нужно слегка приноровиться.

Ханна не стала рисковать и усадила Вилли вместе с собой на свою лошадь, а другую вернула конюху.

* * *

Всадники покинули город и поскакали вдоль высокой крепостной стены, за которой тянулись дома-башни. Неспеша они добрались до того места, где город разделялся надвое.

Пустыня по-хозяйски прибрала его разрушенную часть, и только выступающие из песка руины напоминали о том, что когда-то здесь жили люди. Время навсегда стерло из памяти события тех дней, остались лишь легенды. Кто-то из горожан уверял, что всему виной землетрясение; другие грешили на ураган с дождями, а остальным и дела до не было до печальной судьбы своих древних соседей. Но тем не менее многие из них стояли за то, что руины должно сохранить, как живое напоминание о чем-то таком, о чем они и сами затруднялись ответить. Большинство называли их памятником человеческим страданиям и горестным мукам. Градостроительная политика Навеазара стояла именно на этих сомнительных взглядах. Вместо того чтобы расчистить завалы и возродить разрушенные кварталы, в старых домах надстраивали этаж на этаж и с каждым годом те становились все выше, а улицы все темнее и мрачнее.

Сразу за руинами всадники свернули с дороги и погнали лошадь через выжженую солнцем песчаную равнину прямиком к скалистому хребту на горизонте. Казалось, ничто живое не смогло бы уцелеть в этом гиблом месте, но, к изумлению Вилли, в песке росли крохотные цветы с фиолетовыми лепестками. Он захотел было намекнуть своей прелестной спутнице на неожиданно романтическую окраску их прогулки, но верные слова никак не приходили в голову; а когда цветочная поляна пропала из виду, он и вовсе бросил эту затею.

* * *

Всадники спешились у подножья хребта и повели лошадь к заброшенным раскопам. Археологи оставили после себя сущий беспорядок: раскиданные повсюду лопаты с мотыгами, забытые ящики с ценными находками — объяснить подобную бесхозяйственность никак не получалось, разве что для всех сокровищ искателям попросту карманов не хватило. Еще больше не укладывалось в голове, как эти потрепанные временем, но по-прежнему великолепные золотые украшения и монеты с кубками до сих пор не растащили местные кладоискатели. Вилли захотел было прихватить какую-нибудь брошку на память, но отказался, желая выглядеть перед Ханной достойно.

Раскопки разделялись на квадраты, огороженные друг от друга веревкой, натянутой на вбитые в песок колышки. Где-то уже успели вырыть глубокие ямы. Вилли с ужасом заметил, что в одной из ям лежал человеческий череп, с зияющей раной, но, когда пригляделся получше, обнаружил что это всего лишь наполовину закопанный в песок кувшин. На самом крупном участке велись раскопки храма, о котором говорила Ханна. Все что от него осталось это фрагменты стен и колонн. Если слегка напрячь фантазию и мысленно воссоздать его облик, то становилось ясно, что примыкал он прямо к скале и закрывал собою проход в нее.

Неподалеку от храма археологи развернули просторные шатры и палатки, где спасались от зноя, а чуть в стороне обустроили стойло для животных. Столбики для привязи держались крепко, но тент смахнуло ветром, и присыпало песком. Ханна повелела поскорей все починить и укрыть под ним лошадь. Вилли позаимствовал у археологов молоток с гвоздями и немедля взялся за работу.

Запыхавшись, он присел на деревянный ящик с каким-то добром и решился спросить:

— Все никак из головы не выходит, откуда такая охота за книжками в пустыню ехать, если в Сюрляндии их столько, что за три жизни не прочтешь?

— Хм, — задумалась Ханна, — даже странно как-то… Только сейчас вижу, насколько все удачно сложилось. Я в Бирне в библиотеке работаю. Здание у нас ветхое — как дожди начались, подвал с архивами подтопило. Тогда еще ветер такой поднялся, что я на улицу выходить побоялась. Так и засиделась допоздна на работе. Зато вовремя потоп заметила и книги все спасла, а пока возилась с ними, дневник об экспедиции археологической нашла, где библиотека и храм упоминались. Говорилось там, что за библиотекой мудрый жрец присматривал, многие книги что в ней хранились он сам написал: были это некие философские труды о мире, религии и еще много, о чем. Меня это конечно же сильно увлекло, и на другой день я дневник знакомому археологу показала, а он как раз днем позже собирался отплывать на раскопки в Навеазар и меня с собой позвал. Я, конечно, согласилась: если есть шанс утерянные книги найти, то я его ни за что не упущу. Знаешь, какая эта сенсация будет? Мы после этого лучшей библиотекой в городе станем. Нам тогда и финансирование поднимут, ремонт наконец-то сделаем и подвалы укрепим, чтобы не заливало. Как мой знакомый заверил: библиотеку пока не обнаружили, а значит, велика вероятность, что в ней до сих пор все цело и невредимо. Сам он в последний момент отказался плыть: сказал, сон дурной приснился. А я не испугалась, взяла отпуск и в дорогу отправилась. Путешествие, конечно, получилось так себе … Даже не представляю, как обратный путь выдержу.

— Обратно полегче будет, — обнадежил ее Вилли и добавил, — но меня сейчас другое тревожит.

— Чего еще? Ты отвлекся.

— Да-да, — встрепенулся Вилли и вернулся к тенту, — вопрос меня один мучает и никак из головы не выходит. Это же пустыня, так?

— Ты удивительно догадлив.

— Все, что я о пустынях слышал — кругом песок, и не растет ничего. Вижу, так оно и есть, но помнишь те цветы с фиолетовыми лепестками? Как такое возможно?

— Да, они прекрасны, — растаяла Ханна и улыбнулась, — это местные любимчики. Каждую осень они рождаются неподалеку от руин, какая бы ни была погода, даже если не прольется ни капли дождя. По преданиям они появились с того дня, как разрушился старый город. А то, что в пустыне не растет ничего — это глупости. Откуда думаешь на базаре столько свежих фруктов?

— Морем подвезли?

— Нет, многое здесь выращивают. В пустыне и реки есть, и озера. Земли тут, как ни странно, плодородные, если уметь их возделывать. Ты опять отвлекся, поторопись, пожалей лошадку!

Пару минут спустя Вилли объявил, что работа окончена.

— Надеюсь, библиотеку не придется откапывать? — устало спросил он, — если ты за тем меня позвала, то сил уже не осталось. Отдохнуть нужно.

— Тебе повезло, не придется. Археологи уже давно все откопали. Видишь, грот в скале? Где-то в нем сокрыт спуск в подземные пещеры.

— Пещеры? — насторожился Вилли.

— Да, тут их много, есть даже с каменоломнями, но страшного в них нет ничего. Что тебя смущает?

— Ох!

— Вот и прекрасно! В те времена в храм пускали всех, кому хотелось помолится, а пещеры почему-то держались в тайне. Но теперь жрецы уж точно не станут ругаться за то, что мы заглянули в них без спросу.

* * *

Спуск в подземные пещеры обнаружился на дальней стороне грота. От лестницы сохранились только пара верхних ступенек, спускаться пришлось по привязанной к камню веревке, доставшейся от археологов. Внизу оказалось куда просторней и заметно прохладней.

Но чем дальше они продвигались, тем уже становилась пещера; Вилли протискивался едва ли не на карачках, даже невысокой Ханне порой приходилось пригибаться.

Вилли вдруг поймал на лице мимолетное дыхание сквозняка и почувствовал, как безо всякой на то причины подступила тревога.

— Ты уверена, что книга еще там? — тихо спросил он и замер на месте, — пещеры не особо-то спрятаны от охотников до чужого добра. Наверняка все растащили.

— Не думаю. В городе я узнала, что у раскопов дурная слава. Сам видишь, что археологи опять чего-то испугались и сбежали, поджав хвосты.

— А приятель твой вроде как сна дурного испугался? Может и нам к его сновидениям прислушаться стоит?

— Сновидения случаются, когда наш мозг обрабатывает все то, что ты когда-либо увидел, по полочкам раскладывает, если так понятней. Никаких темных предвестий в них искать не стоит.

— Может и так. Только вот бусы золотые посреди дороги не бросают без повода.

— В городе разные слухи ходят. Доходит даже до того, что злые духи на раскопах поселились, подстерегают тех, кто пожалует без их ведома, могут и в песок затянуть. Из-за таких зловещих историй кладоискатели и перестали тут ошиваться, а обычные зеваки и вовсе не рискуют сюда нос совать. В Навеазаре, если ты не знал, люди очень суеверные.

— А нам дурная слава нипочем?

— Хватит тебе! Говорю же: все это сплетни и глупые суеверия. Тем более, что мы уже не на песке, а на твердых камнях.

Вилли осторожно посмотрел под ноги.

— Сама знаешь, что во всяком глупом суеверии скрывается горький опыт того, кто его выдумал. А о злых духах я не понаслышке знаю. Вернемся лучше на ярмарку и книжку тебе купим. Поспрашиваем, вдруг найдется какая получше.

— И что же ты такого знаешь о злых духах?

— Многое.

— Не выдумывай! Если испугался, так и скажи. Я сбегаю за кем-нибудь другим, кто посмелей!

— Хорошо. Говоришь, заброшены раскопки твои?

— А как же?

— Тогда никак в голову не возьму, как так выходит, что в заброшенной пещере, куда жрецы облегчиться бегали, на стенах факелы горят? А раз горят, значит, есть кому зажечь?

Ханна испуганно втянула плечи и завертела головой как полевая мышка, учуявшая хищника.

— Факелы, — прошептала она, — совсем забыла, что нам нужны факелы. Может, это… Такой древний механизм. Может, они от движения зажигаются, и нет тут никого? — взволнованно спросила она.

— А что, если те самые духи невидимые их зажгли, а теперь за нами стоят подглядывают? Чего-то мне совсем туда расхотелось. Пойдем лучше обратно, лошадку проверим. Пойдем! — взмолился Вилли.

— Поздно, — пролепетала Ханна, — мы, кажется, пришли уже. Видишь там за углом?

— Будто светится чего-то? — прищурился Вилли.

* * *

Сразу за поворотом их ждала глухая кирпичная стена. От нее исходило синеватое мерцание и веяло ледяным холодом.

— Чего это такое? — спросил Вилли и осторожно к ней прикоснулся, — будто кисель разлили, — подметил он, вытирая палец о халат.

— Должно быть, то самое место, о котором в дневнике говорилось, — отозвалась из-за спины Ханна, — последняя преграда перед тайниками жрецов.

— Теперь куда? Дальше не пройти.

— Нужно попробовать.

— Да как уж тут попробуешь? Если только ломать.

— Прости, — виновато проговорила Ханна.

— За что? — спросил Вилли и тут же получил ощутимый тычок в спину.

Он всем телом навалился на стену и пролетел как чайная ложка сквозь фруктовое желе. Чудом устояв на ногах, он обернулся и обнаружил, что с этой стороны стена освещалась не призрачным сиянием, а самым обыкновенным факелом.

Халат, к счастью, остался почти сухим, остались лишь несколько вязких капель и пока Вилии их стряхивал, осмотрелся. Он едва понимал, как и где оказался, но остановился на мысли, что место это вполне подходит для потайной библиотеки, хотя с куда большей вероятностью оно могло оказаться давно заброшенным склепом. На некогда белых стенах узкого коридора расплывались темно-зеленые пятна плесени, с потолка свисали лохмотья паутины, под ногами шуршала расколотая плитка. Вилли вернулся к стене и с досадой обнаружил что она стала твердой и неприступной.

Справа он заметил фреску, на которой древний художник умело запечатлел пышные зеленые деревья среди оранжевых барханов. Длинные предзакатные тени подступали к пятерым путникам в белых одеяниях. Впереди шла женщина и радостно указывала на ветви деревьев, где ютились круглые пушистые кустики с острыми листьями и мелкими красными ягодами.

* * *

Вилли не стал злится на коварство пугливой Ханны и надеялся, что она не пойдет за ним в эту ловушку. Снял со стены факел и отправился на поиски библиотеки.

Мысли о злых духах не давали покоя. По пути он тешился тем, что невидимый дух существо бестелесное и не сможет навредить его крепкому молодому организму. К тому же, всякому известно, что жрецы как при жизни, так и после нее, народ вполне себе миролюбивый.

Но после долгих блужданий по темным извилистым коридорам, он сначала почувствовал, как заметно похолодало, а затем вновь поймал на лице уже знакомый ему сквозняк. Пламя факела нервно колыхнулось, и из глубины пещерного коридора раздался низкий как из трубы голос:

— Кто ты такой! Зачем потревожил наш покой? Уходи сейчас же!

— А? — испуганно вскрикнул Вилии.

Он не видел, кто взывал к нему, но всем телом чувствовал его ледяное дыхание.

— Даю последний шанс, презренный дурак! — не унимался голос, — разворачивайся и уходи туда откуда пришел!

— Любезный дух, не хотел вас тревожить, — услужливо ответил Вилли, — мне бы на книжки в вашей библиотеке поглядеть. Обещаю, ничего другого не возьму. А за факел не беспокойтесь, оставлю его там же где и взял, когда обратно вернусь, — он тихо добавил, — если вернусь конечно.

— Проваливай, тебе говорят!

Пламя в последний раз колыхнулось и погасло в бессилии перед могучим голосом. Вилли остался в темноте, и только крохотная полоска света впереди оставляла надежду выбраться из западни. Он не послушался негостеприимного духа и, перебирая рукой по стене, медленно зашагал к свету. С каждым шагом полоска становилась все больше, уже скоро стало понятно, что исходила она из приоткрытой двери. Как только Вилли дернул за ручку, то резко зажмурился, спасаясь от яркой вспышки.

* * *

Легкий сквозняк сменился шквальным ветром, и тело в мгновение ока сковало колючим холодом. Вилли открыл глаза и увидел, как во все стороны раскинулась ослепляюще белая снежная гладь, лишь далеко впереди на подступах к горному хребту выглядывала одинокая бревенчатая хижина.

«Что за погода дрянная в пустыне?» — подумал он, глядя как валит дым из трубы приземистого домишки.

Тогда он растер замерзшие ладони и медленно побрел через вязкие сугробы к спасительному очагу. Холодный ветер пробирал до костей, не прошло и минуты как Вилли пожалел, что отдал бушлат какому-то босоногому бедняку на базаре. В добавок ко всему поднялась метель, а в след за ней над головой закружила стая гигантских ледяных птиц. Свирепыми криками и морозным дыханием они ясно дали понять, что прилетели не крошек хлебных поклевать, а полакомиться свежей молодой плотью.

Бежать было некуда, Вилли стал отмахиваться и кричать на них, не скупясь на выражения.Если с голубями этот трюк срабатывал всегда, то эти бесстрашные чудища не боялись даже самого дерзкого слова. Одна из птиц устрашающе расправила крылья и пронеслась над самой головой. Он успел отпрыгнуть, но не удержался и свалился лицом в сугроб. Окоченевшие пальцы вонзились в снег; пока он лежал и собирался с силами, сама собой пришла идея, как раз и навсегда одолеть крылатых убийц. Он слепил из снега крепкий снаряд и, хорошенько размахнувшись, запустил в стаю. Ему хоть и удалось слегка расстроить ряды крылатой армии, но посеять панику не вышло — наступление продолжилось. Новые снаряды полетели вверх, но ловкие птицы с легкостью уходили от любой атаки.

Вилли вытер с лица подтаявший снег, собрал воедино всю накипевшую злобу и прицелившись, метнул снежок. На этот раз снаряд угодил прямо в голову зазевавшейся птицы, и та рухнула замертво. Однако неудача еще больше раззадорила стаю, и птицы все до единой бросились в решающую атаку. Вилли ничего не оставалось, как смириться и молча ожидать скорую погибель. В последний миг он зажмурился и в отчаянии закрыл лицо рукой.

Но вдруг все прекратилось: снежная гладь исчезла, а вместе с ней холод, и метель с ледяными птицами.

* * *

Запахло древесным дымком. Вилли аккуратно открыл левый глаз, а затем и правый. В камине потрескивали дрова, и мягкий свет заполнял собой тихую уютную комнату с бревенчатыми стенами. Единственное окно спряталось за ставнями, а для дверей отчего-то места не нашлось. У камина пустовали пара кресел с пледами на спинках; за ними на узорчатом ковре полусидели два темнокожих парня в шелковых халатах и играли в шахматы; чуть поодаль от них в кресле-качалке сидел кудрявый остроносый старик в светлой мантии и читал книгу.

К Вилли подошла невысокая смуглая старушка в сиреневом платье, взяла его под руку и повела к огню. Хоть лицом она и походила на сморщенную сливу, а по годам ей пошла вторая сотня, резвости в ней было как у молодой антилопы.

— Гун, ты чего это вытворяешь! — бодро вскрикнула она, — совсем малютку запугал, старый дуралей!

Вилли бросил сумку под ноги и присел в кресло. Тепло от огня ласково побежало по телу, и талый снег заструился с халата на пол. Старушка заботливо вытерла ему лицо и укрыла его пледом.

— Он же весь продрог от морозов твоих! — пробурчала она необычайно бледному мужчине с картиной в руке. Тот был в узких черных брючках и белой рубашке с рюшами на рукавах. На поседевшей голове красовалась синяя беретка, надетая на бок.

— Наджия, тут так скучно. Могу же я немножко пошалить? — ответил он.

— Вы еще кто такие? — заворчал Вилли, когда окончательно пришел в себя.

— Кто мы такие! — недовольно повторил Гун и взглянул на него.

Вилли, заметив его необычайно белые глаза, сразу вспомнил сестер амилайр. Но вместо веселого добродушия в них затаилась усталость и грусть.

— Неучтиво гостю таким тоном спрашивать у хозяев, кто они такие, — продолжил Гун, — тебе же сказали уходи. Отчего не послушался?

— Оттого, что вы меня без света оставили.

— Брось причитать, Гун, — вступилась Наджия, — сперва напугал малютку, чуть не заморозил, а после о манерах трещишь. Тоже мне хозяин!

— Да пусть себе отдыхает, — успокоился Гун и присел в кресло напротив Вилли, — все же редко нас гости жалуют.

Наджия заботливо поправила плед на все еще дрожащих плечах Вилли.

— Сиди, сиди, — проговорила она, — грейся и не бойся ничего.

— А я не боюсь, только вот птицы ваши с метелями… Это те самые оазисы пустынные, о которых в книжках пишут?

— Те самые, — усмехнулся Гун, — но, вероятно, ты имел в виду миражи?

— Может и так, да только больно уж они натуральные.

— Спасибо, — кивнул Гун.

— А тут у вас вроде как гостиная? — спросил Вилли.

— Можно и так сказать, — подтвердила Наджия.

— Значит, библиотека тебе наша понадобилась? — поинтересовался Гун.

— Книжку хотел поискать.

— И какую же, если не секрет?

— Жрец тут у вас жил и хорошие, говорят, книжки писал. Мне бы чего из его творчества.

— Ах вот что, — поморщился Гун, — пустая болтовня, да и только. Впрочем, о чем же ты хочешь узнать из его книги?

— Мне-то она ни к чему, а вот подруге не терпится полистать. Она за ней из самого Бирна кораблями добиралась. Не уеду, говорит, из Навеазара пока книжку не отыщу.

Гун бросил взгляд на старика в кресле и насмешливо проговорил:

— При жизни никому и дело до нее не было, но прошло без малого три сотни лет и вдруг кому-то понадобилось покопаться в мыслях этого старого ящера.

— Скажешь тоже, — засмеялась Наджия.

— Отчего сама не явилась? — вдруг спросил парень на ковре и тут же нажал на кнопку на шахматных часах. Часы затикали, и секундная стрелка медленно побежала по циферблату.

— Испугалась, — ответил Вилли, поглядывая на часы, — а я ей помочь вызвался.

— Готов на все ради нее? Похвально. Давно знакомы? — спросил второй шахматист и резко нажал на кнопку. Стрелка на этот раз побежала заметно быстрее.

— Утром на ярмарке познакомились, — быстро ответил Вилли стараясь не отставать от стрелки.

— У девицы ветер в голове? — спросил первый и мигом нажал на кнопку. Стрелка вновь ускорилась.

— Труслива, да и только, — не раздумывая ответил Вилли.

— И при том без меры властная. Но тебя это не смущает? — спросил второй и от души хлопнул по кнопке. Стрелка завертелась еще быстрее.

— На что это вы намекаете? — опешил Вилли.

— Ни на что. Так кто она для тебя? — прищурился первый и треснул по кнопке. Стрелка закружилась, так что ее уже почти не было видно.

— Приятеля моего подруга и моя заодно. Не мог же я ее в беде бросить, — выпалил Вилли, не успевая следить за взбесившейся стрелкой.

— И что же за фрукт твой приятель? — спросил второй и снова ударил по кнопке. Стрелка завертелась как крылья пчелы в полете.

— Отличный малый.

— Каково это? Раз увидел и уже отличный малый, — ухмыльнулся первый.

— Да вы обо мне больше меня самого знаете! — не выдержал Вилли.

— Прекращайте свои игры! — возмутилась Наджия.

Часы сразу остановились, и тиканье прекратилось.

— Не слушай их, — пробурчала она, глядя на хохочущих шахматистов, — отвыкли они с людьми общаться, вот, и ошалели в конец. А ты согрелся никак? Давай теперь знакомиться. Нас с Гуном ты уже знаешь. В кресле Солон сидит — буквоед, как только голова у него не лопнет. А эти глупыши — Амар и Амрит, ученики наши.

— Вилли.

Солон на мгновение оторвался от книги и приветственно кивнул. Шахматисты, потеряв к нему интерес, вернулись к партии.

— Вот и познакомились, — улыбнулась Наджия.

— Вы говорите — три сотни лет, — задумчиво проговорил Вилли, — тут не каждый и одну осилит, а тут целых три! Что же это, от питания хорошего? Точно не от воздуха свежего, раз в пещерах томитесь.

— Дар у нас особый, — грустно ответила Наджия, — и уйти мы пока не можем, сколько бы того не желали.

— Это как? По собственной воле или по принуждению?

— По принуждению, — ответил Гун.

— И кто же вас тут запер?

— Те, у кого на то сила великая имеется, — ответила Наджия и кивнула наверх.

— Неужто он самый? — настороженно спросил Вилли.

— Верно, — кивнула Наджия, — да только они самые. У нас свои, у вас свои.

— Видать хорошенько вы их разгневали? — спросил Вилли с опаской поглядывая наверх.

— Хорошенько, — подтвердила Наджия, — и c тех пор наказание отбываем.

Вилли захотелось перекреститься, но от волнения позабыл как это делается.

— А отчего же темница у вас такая уютная? — спросил он.

— Мы зовем ее комнатой смирения, — ответила Наджия, — только здесь нам дозволено вместе собираться, а облик она принимает какой сама пожелает. Сегодня она выглядит так, как в твоих краях привычно. Картины Гуна помогают нам посещать и другие места. Что ни нарисует кисточкой своей расчудесной, то взаправду оживает.

— Миражи? — спросил Вилли и недоверчиво глянул на Гуна, — вроде тех, с птицами?

— Прости, — виновато ответил Гун, — перестарался немного, увлекся. Взгляни-ка сюда.

Гун перевернул картину и вручил Вилли. На ней он увидел знакомый пейзаж с горами и птицами, летящими сквозь cнежную бурю. Среди прочего он разглядел и себя, но не в легком халате, а в образе прославленного героя в кольчуге и копьем в руках. Несмотря на излишнюю браваду картина ему понравилась.

— Хочешь возьми, — предложил Гун.

— А я туда… больше не провалюсь? — засомневался Вилли.

— Будь уверен, не провалишься, — улыбнулся Гун.

— Тогда возьму, — радостно согласился Вилли, — над кроватью повешу.

Наджия аккуратно сняла холст с подрамника, завернула в кожаный тубус и уложила в сумку Вилли.

— Значит, все три сотни лет так по картинам и разгуливаете? — не удержался Вилли.

— Все три, — ответила Наджия, — да только тоскливо в одиночестве красотами любоваться. Хочется порой с кем-нибудь радостью поделиться.

— Слыхал я однажды, что узников на каменоломни отправляли или дома строить. Места тут у вас подходящие, так что, не угадаешь, как оно лучше: в кандалах на солнце жариться, или в такой темнице сидеть, где по картинам гулять дозволяется, — подметил Вилли.

— Умный какой малютка, глядите-ка, — улыбнулась Наджия.

— У вас пол города как ветром сдуло, и все никак заново не отстроят. Вон тех двоих туда и отправить, — кивнул Вилли на шахматистов.

При упоминании города Наджия погрустнела и отвела взгляд.

— Порой многих нужно в темницу посадить, чтобы другие потом начали дома из руин возводить, — грустно проговорил Гун, — без этого у людей глаза закрыты.

— Будет тебе, Гун — вновь улыбнулась Наджия.

— Все никак в голову не возьму, — начал Вилли, — три сотни лет прошло, а выглядите вполне себе современно, культурно и говорите понятно, не как те в городе.

— Видишь окошко? — махнула Наджия на ставни, — через него мы за миром наблюдаем. За столько времени много чего нового узнали, а Солон нас языку вашему обучил. Так что не думай, что дремучие мы.

— Все-таки с привилегией у вас каземат, всякому узнику на зависть, — отметил Вилли, — чего ж вы натворили, что с таким почетом сидите?

— Недозволенно тебе знать, — ответил Гун, — а почет это или нет, не нам с тобой решать.

— Может, и узнаешь в свое время, — добавила Наджия.

— Тут, как ни крути, а не сыскать такого узника, который бы о воле не мечтал. Что же, никак вас отсюда не вытащить? — спросил Вилли, — раз я сюда добрался, и вы тем же путем уходите.

— Какой славный малютка, — заулыбалась Наджия.

В это время с кресла поднялся Солон и прихрамывая подковылял к Вилли.

— Книгу, юноша, мы вам охотно отдадим, — проговорил он тихим кротким голосом, — только и вы нас без подарка не оставьте.

— Чего же мне вам подарить? — опешил Вилли, — у меня и нет ничего.

— Омелу, что при себе держите, — ответил Солон, — она сквозь стену пройти помогла. Теперь и нам для той же цели послужит.

— Забирайте, — согласился Вилли и достал из сумки веточку, подаренную Густавом.

Солон взял от нее только пять листьев и отдал за них увесистую книгу с потрепанной обложкой.

— Спасибо, малютка, — улыбнулась Наджия, — повезло нам с тобой.

— Листья вроде как заместо ключей? — спросил Вилли.

— Можно и так сказать, — ответила Наджия.

— Что же это, за столько лет не принес никто? — удивился Вилли.

— Представь себе! — недовольно пробурчал Амар и переставил фигуру на доске, — к тому же не растет она в Навеазарской пустыне. Такие у Оары[2] глупые шутки.

— Так попросили бы кого, — предложил Вилли, — тут у вас археологи частенько сокровища роют. Вместо того чтоб пугать их до чертей, в гости бы пригласили и объяснили, как следует. Нужна, мол, омела.

— Так бы она не сработала, — ответил Амир, — нужно было чтобы ты, не убоявшись к нам пожаловал и от чистого сердца помочь предложил.

— А если б я назад повернул, как и велели?

— Но не повернул же, — ответил Гун, — да и как бы ты через стену прошел?

— Выходит заранее все продумали? В ловушку загнали?

— Не ругай нас, — виновато ответил Гун.

— Чем теперь займетесь? Куда отправитесь?

— Быть может и никуда, — ответил Солон, — но теперь выбор есть. Тут навсегда остаться, или наверх идти, век свой доживать.

— Это ты, Солон, за себя говори, — возразил Амар.

— Точно! — подхватил Амир, — мы теперь за все отплатили! — так что отправимся мы с тобой, Амир, по миру путешествовать, теперь уже по-настоящему!

— Ну что же это, — развела руками Наджия, — совсем мы тебя заболтали. Пора бы тебе уже и к подруге возвратиться. Заждалась поди бедняжка, — проговорила она, а затем подошла к Вилли и помогла надеть сумку на плечи.

— Напоследок просьба у меня к вам, — обратился Вилли ко всем хозяевам сразу, — гляжу, вы в чудесах разбираетесь.

— Хочешь спросить, как приятелю твоему помочь? — подхватил Гун.

— От вас ничего не скроешь.

— Это ты и сам поймешь, если подруге послание из зеркала покажешь, — тихо проговорил Солон.

— Но… — хотел было Вилли возразить, как Гун его прервал.

— Закрой глаза, — повелел он.

Вилли не стал противиться, глубоко вдохнул и зажмурился.

* * *

Через секунду треск камина пропал, Вилли выдохнул и открыл глаза. На полу перед мерцающей стеной сидела Ханна и плакала, уткнув голову в колени.

— Глупая, — всхлипывала она, — у него, и так с головой беда, а я его…

Вилли подошел к ней сзади и легонько коснулся плеча.

— Ханна, ты еще тут? — радостно спросил он, — гляди какую книжку тебе достал.

— Ай! — вскрикнула она и вскочила на ноги, — как ты сюда попал? Там что другой проход есть?

— Есть, но его приметить трудно. Считай вслепую добрался.

— Ты в порядке?

— Кажется.

— Ой как хорошо, — с облегчением выдохнула Ханна, — а я не решилась за тобой пойти.

— У тебя бы и не вышло. Стена хоть и хлюпкая, но ее просто так не возьмешь.

— А ведь получается ты первый, кто через нее пройти осмелился. Любой, кто ее сияние видел, даже близко подойти боялся. Но пока я тут сидела, вспомнила, что есть такие светлячки крохотные, которые в пещерах живут, думаю они и здесь поселились. С факелами еще проще: скорее всего, они постоянно подпитываются горючей смесью через трубы, скрытые в стене. В полу, наверняка, есть рычаг, и после того, как мы на него наступили, он передал сигнал к механизму с кремнем, который их и поджег.

— Пожалуй светлячки… — задумался Вилли.

— А как же еще? В дневнике полагали, что, если стену подтолкнуть посильнее или надавить в особое место, она и откроется как дверь, но я побоялась. Для этого помощника искала, да только ты один и согласился. Люди в Навеазаре, как я говорила, очень суеверны. Но я же не хотела, чтобы оно так… — опять всхлипнула Ханна, — вдруг там ловушки! А ты читал, какие бывают ужасные ловушки в пещерах?

— Не переживай, все же обошлось, и ловушек там почти не было.

— Ты точно не пострадал? — спросила она, утирая слезы рукавом, — мне показалось что там кто-то кричал так жутко. Но это же ведь сквозняки гуляли?

— Да это Гун со скуки развлекался, — ответил Вилли и напустил на лицо важности — точно для него это самое обыкновенное дело, — пришлось только с птицами повозится, теми, что в горах жили. Но я с ними быстро управился.

— В каких еще горах? — в последний раз всхлипнула Ханна и вновь стала серьезной, но на этот раз в ее голосе появилась еще и тревога.

— Там за стеной коридор длиннющий, а в конце него горы. Можешь себе представить? Такие уж у них тут миражи.

— Ты наверно фреску увидел или картину с горами?

— Картина только потом была, а сперва метель с птицами, — вздрогнул Вилли, вспоминая неравную битву, — чуть голову не снесли. А холод в тех миражах самый что ни на есть настоящий. Только у камина и согрелся.

— Камина… — задумчиво прошептала Ханна, — я все поняла! — воскликнула она, — у тебя видения от нехватки кислорода!

— Может быть, — задумался Вилли, — но книга точно настоящая.

— Я же тебе автора забыла назвать, вот глупая, — растерялась Ханна, — чего же ты принес?

— Сама погляди, — ответил Вилли и протянул книгу.

— Солон! — воскликнула она, — как ты догадался?

— Никак. Он мне ее и отдал. Я ее на листья выменял.

— На листья? — заволновалась Ханна, — идем скорее наружу, тебе срочно нужно проветриться!

— Не помешает.

Ханна влила в него остатки воды из бурдюка и приказала не снимать капюшон до самого города. Она пока не стала расспрашивать его о подробностях экспедиции и следила, как бы он ко всему остальному не схватил солнечный удар и не свалился с лошади.

Выглядел Вилли и впрямь устало, хоть и не подавал вида, но мечтал поскорей отдохнуть.

* * *

Ханна поселилась в городском караван-сарае, почитаемом путешественниками за умеренные цены. Привычный для Навеазара дом-башня как внутри, так и снаружи представлял собой лучший пример того, как здание лишают всякого изящества в угоду большей вместимости. Комнатка Ханны выглядела точно также как и все остальные: одну половину занимал матрас с парой пестрых подушек, а другую низенький круглый столик с глиняным кувшином и медный тазик с водой. Стены цвета мокрого песка украшались единственным окном, прикрытым деревянной решеткой, хлипкой дверью и ковром с будоражащим воображение узором.

Вилли едва ступил за порог, как упал на матрас и тотчас заснул. Вновь открыл глаза уже ближе к ночи, когда жара отступила, и на небе зажглись первые звезды. Рядом сидела Ханна и при свете медной лампы, похожей на вытянутый чайник с ручкой, листала книгу Солона.

— Ты вроде как языки хорошо знаешь? — кивнул он на книгу.

— Да, — спокойно ответила Ханна, вероятно уже привыкшая к его необычной манере начинать беседу.

— Есть у меня письмецо занятное, его никто прочесть не может. Взгляни хоть одним глазком, — попросил он и вынул из сумки скомканный листок.

— Попробую, — ответила она, взяв письмо, — ты что, с ним ванну принимал?

— С солью, — поморщился Вилли, — ну так как? Сможешь, или безнадежное дело?

— Это очень просто, — фыркнула Ханна, — на этом наречии говорят только в северных кантонах. Вероятно, автор письма родом оттуда. Слушай:

Приветствую, мой бесценный друг и мудрейший наставник!

— Мудрейший наставник? — удивилась Ханна и лукаво улыбнулась.

— Письмо не обо мне, продолжай.

В страданиях и муках молю тебя о помощи. Ты сам втянул меня в эту гнусную авантюру и обязан откликнуться на зов о моем неминуемом падении в бездну голода и отчаяния! Поначалу все шло как по маслу, но внезапно в подвал ворвались гвардейцы и схватили этого подлеца скрипача. Мне повезло, и я не попался им на глаза и даже сумел спрятаться. Но радовался тому недолго, а лишь до тех пор, пока не обнаружил что дверь заперли. Снаружи я расслышал голоса двух каких-то болванов, судя по всему, их поставили туда в караул до конца недели, а то и больше. Мне ни за что не выдержать столько! Все припасы остались в погребе, а грибы, что растут на стенах и полу едва ли съедобны.

Выбраться через погреб я тоже не могу: если меня схватят это будет катастрофа во всех смыслах! Надеюсь, хотя бы скрипач не проболтается. Представь себе, что, заместо него уже поставили нового, и теперь он без конца играет свои унылые сонаты. У меня уже голова кругом от этих слезных завываний.

Придумай что-нибудь, умоляю! Сам знаешь, что у нас нет недели в запасе. Обязательно обратись к Юхи, объясни ему все, пусть напишет письмо. Надеюсь, с ним ты еще не успел поссориться?

Уверен тебе не стоит напоминать, что я должен выйти отсюда до того, как все начнется! Ты и представить себе не можешь, как тут ужасно. Один малоизвестный поэт писал об этом месте, но загляни он в соседнюю дверь, стихи получились бы куда мрачнее.

…Там, где холм у королевского града.

Где в подземелье течет алая кровь...

Поверь, все эти мерзкие пауки и мухи только и желают воплотить его слова в реальность. День два я еще протяну как-нибудь, так что с нетерпением жду ответа!

P.S. Недавно я обнаружил, что зеркало в моих руках, на самом деле твое, а мое, весьма на то надеюсь, сейчас у тебя. Вероятно, я перепутал их в одну из наших встреч. Умоляю, будь с ним аккуратней. Если ты его не разобьешь, то обязательно потеряешь!

Ханна закончила читать и удивленно пожала плечами.

— Чепуха какая-то, — заключила она.

— Может и так, но, похоже, старина Линус в беду попал, а мне очень важно его выручить. Что же это за место такое? Течет алая кровь… Не на скотобойне ли его заперли?

— Постой! Тут еще кое-что на обратной стороне, но уже на нашем. Чернила совсем расплылись, но попробую:

…возь…ми вы…резку… молодого бара…шка, без ко…сти возьми, — с трудом прочла она, — на…режь помельче…, — куб… сложно разобрать. Точно! — кубиком. Лук… коль…цами порежь, потоньше. Перцем легко при…правь… (не пере…старайся, щепо…тку не более) …

— Что это? — поморщилась Ханна.

— Рецепт бараньего рагу.

— Рагу? Откуда у тебя все эти глупости?

— Письмо от Линуса, а рецепт Фульк написал, — задумчиво ответил Вилли и тихо добавил, — течет алая кровь…

— Может, письмо и от Линуса, раз упоминается лавка и Юрбен, что в любом случае очень странно, но зачем ему такое писать? Он не казался мне настолько сумасшедшим. Может, все-таки не от него?

— Раз оно его, то и письмо он написал.

В доказательство своей догадки Вилли протянул Ханне зеркало.

— Какая красота! — захихикала она, — зачем ты его с собой носишь? Прямо как девица. А мутное какое. Протер бы хоть.

— Его Линусу нужно вернуть. Похоже они с Упилием через него письма друг другу шлют. Романтика у них такая, с огоньком.

— Не может быть! — воскликнула Ханна.

— Поверь, — выдохнул Вилли, — у этих знахарей все кувырком.

— Верю! — засияла Ханна, — это же старая легенда о зеркалах Акавалиры. Неужели ты о ней слышал?

— Ни слова.

— Как же так? — улыбнулась Ханна, — в давние-предавние времена жила мудрая Акавалира — правительница Амильдалии. Она так любила и опекала своих маленьких дочек, что без устали за ними следила и надолго от себя не отпускала. Женщиной она была очень доброй и понимала, что так долго продолжаться не может и тогда приказала королевским ювелирам смастерить пять особых устройств: четыре для дочек, а пятое для себя. Хоть устройства и выглядели как зеркала, смотреться в них нельзя, зато с их помощью можно посылать друг другу письма. Так заботливая мама всегда знала, как дела у ее прекрасных дочурок, а те знали, как дела у их любимой мамочки. Никто, конечно, зеркал этих не видел, но легенда красивая. Твое и в правду очень странное, но вряд ли настоящее… Давай проверим! — загорелась Ханна.

— Проверим?

— Да! Нужно нашептать в него послание и сказать кому ты его адресуешь. В другом зеркале тут же покажутся буквы и отпечатаются на первой попавшейся бумаге. Наговорим каких-нибудь глупостей, вот смеху будет!

— Про бумагу с буквами я помню, но, пожалуй, не стоит, — осторожно проговорил Вилли, забрал у Ханны зеркало и положил в сумку.

— Да ладно тебе, — ехидно улыбнулась Ханна, — где ты его раздобыл? Рассказывай скорее!

— Его старик Упилий потерял, когда к Юхи за малиной приходил. Оно вроде как через дырку в кармане выскочило, а Сигурт, дурья голова, его и нашел, а потом мне отдал. А Матс зеркало у Линуса в карты выиграл, не без твоей помощи, насколько я помню.

— Моей? — смутилась Ханна.

— Ты же его в карты обжуливать научила?

— Всего-то книгу дала почитать, — фыркнула она, — что-то от всего этого голова кругом. Расскажи-ка еще раз и как можно подробней, а то я ничего не понимаю.

Вилли выдохнул и рассказал все как есть от начала до конца. Ханне рассказ показался настолько невероятным, но искренним и правдивым, что она поверила в каждое слово, а деревянный осел с человеческой головой только укрепил веру в его правдивость.

— Пожалуй, это многое объясняет, — объявила она.

— Осталось только скотобойню найти! — воодушевился Вилли, — есть хоть одна на примете?

— В пригороде Бирна есть скотобойня, но мне кажется, Линус не о ней писал.

— Как же не о ней?

— Ты, видимо, не очень хорошо в поэзии разбираешься?

— Я знаю оперу, — гордо ответил Вилли.

— Прекрасно! И что же ты знаешь из оперы?

— Что-то там… — задумался Вилли и пропел, — не лететь над зеленой равниной…

— Это не из оперы, — рассмеялась Ханна, смущенно прикрывая рот рукой, — там такого не поют.

— Еще как поют.

— Это из дурацкой песни о беглых каторжниках, которые ищут золото на приисках чтобы начать новую жизнь. Такое только в темных подворотнях поют, — сквозь смех проговорила Ханна, — а в стихах не о скотобойне говорилось, а о винном погребе во дворце в Бирне. Похоже Линуса угораздило застрять в каком-то подвале рядом с ним. Когда я была маленькая нас водили на экскурсию по дворцу и, если не ошибаюсь, в погреб можно попасть только через кухню. Что же Линус там делал?

— Обязательно у него выясню, как только вытащу, — пообещал Вилли и, вскочив с матраса, бодро спросил, — как мне туда попасть?

— Это еще как же, — ухмыльнулась Ханна, — даже не мечтай. В дворец не пускают кого попало, а экскурсии уже давно не проводят, и тайком не пробраться: гвардейцев там, яблоку негде упасть.

— Линус же пробрался, — парировал Вилли.

— Да, но теперь обратно выбраться не может. Хотя… — задумалась Ханна, — есть один способ. Но он… невероятен.

— Говори как есть! Не жалей меня, я на все готов! — гордо заявил Вилли.

Ханна покопалась в дорожной сумочке и достала из нее яркую брошюрку.

— В Бирне раздавали. Прочти вот тут, — ткнула она пальчиком, — думаю, как раз для тебя.

* * *

Вилли уставился в брошюрку и с каждым прочитанным словом хмурился все сильнее.

— Ты с ума сошла! — заворчал он, — я не буду!

— Ты чего? — мягко проговорила она, — это... это даже весело. Я бы сама не прочь, но все-таки это твое бремя.

— Мое, — грустно согласился Вилли.

— Конечно! А план отличный. По-другому у тебя и не получится! — подбодрила его Ханна, — все! Пора семечко сажать, а то не терпится лягушку увидеть. А это кольцо мы ей понюхать дадим. Я его у бабушки ненадолго одолжила.

— Она в Бирне живет?

— Она…Она сейчас там.

— Не испугаешься? Лететь высоко, а лягушка-то пострашней верблюда.

— Лягушек я не боюсь, они забавные.

Раззадоренная Ханна убежала в город и вернулась с глиняным горшком полным песка. Под руководством Вилли она посадила там последнее семечко и полила остатками воды из склянки.

Ночью, пока Вилли беззаботно спал на матрасе, Ханна все же взялась испытать зеркало. После долгих попыток у нее ничего не вышло; тогда она решила всю ночь не спать и следить как растет вкусноцвет, но не выдержала и уснула, свернувшись калачиком на подушках.

* * *

Вилли проснулся на рассвете и первым делом увидел, как Ханна радостно собирает опавшие лепестки вкусноцвета. Он украдкой понаблюдал за ней, затем подошел к горшку и сорвал бутон с той непринужденностью с какой бывалый животновод в тысячный раз косит траву для своих питомцев.

После недолгих сборов они вышли из города и укрылись за песчаным холмом неподалеку от руин старого города. Вилли приготовил кормушку для долголёта, а Ханна вылила в нее сок из бутона.

Долголёт не заставил себя ждать, и как только приземлился сразу приступил к завтраку. Ханна радостно запрыгала вокруг него, как голодный птенец у слишком большого для него куска хлеба. Вилли, как более опытный путешественник, на всякий случай забрал у нее кольцо и стал дожидаться пока долголёт вдоволь наестся.

После трапезы долголёт привычно приподнялся и призывно квакнул. Вилли показал ему кольцо и не успел опомниться, как тот обхватил его лапами. Вилли едва успел схватить Ханну за руку, как они уже вознеслись в небо.

Вилли вновь оказался лицом к лицу к Ханне и в этот раз смутился еще больше. Он крепко обнял ее, но старался не смотреть ей в глаза и наделся что она не заметит, как сильно бьется его сердце.

* * *

Приземлился долголёт у черной железной оградки, из-за которой выглядывал гранитный ангелок. Он жалобно опустил голову и закрыл лицо ладонями, а плакучая ива набросила желтеющие листья ему на крылья будто успокаивая. Скорбную предрассветную тишину разбавила стая ворон, с шумом взлетевшая из свежевырытой могилы. Одна птица осталась на черенке лопаты, торчащей из земли, и принялась с любопытством поглядывать на Вилли.

— Где это мы?— тихо спросил он.

— На кладбище, — спокойно ответила Ханна, поправляя растрепанные в полете волосы, — видишь склепы, оградки.

— Ясненько, — еще тише проговорил Вилли, — бабуля тут… сторожем работает? За могилами приглядывает?

— Нет, — улыбнулась Ханна, — куда уж ей теперь. Она лежит в нашем фамильном склепе.

— Ох!

— Подожди немного, — предложила Ханна, — я пока бабушку проведаю и верну ей кольцо.

Вилли аккуратно отдал Ханне кольцо и на всякий случай вытер руку об халат.

— Бабуля же не сильно разозлится, что ты его без спросу взяла? — осторожно спросил он.

— Не волнуйся. Она у меня спокойная, — ответила Ханна и скрылась в склепе.

Она вернулась через минуту и повела Вилли к себе домой; сначала через безлюдные пустыри, а затем и глухие подворотни окраин Бирна. Жила она ближе к центру, в самом престижном районе, в квартире что досталась от той самой, ныне покойной бабушки. В прошлом район ничем особым не выделялся, но ровно до того дня, как король Сюрляндии не отстроил по соседству свой семиэтажный мраморный дворец. В любой день, хоть бы и самый хмурый, это здание сияло розовым румянцем, как свежий кусок свинины в руках искусного повара. Окружали дворец изумрудные газоны, тенистые сады с прудиками, парки, конюшни, фонтаны. Словом, настроили там всего, лишь бы король не заскучал, пока правит страной. Но с тех пор, как вокруг дворца расцветали все новые сады, городской район увядал, хотя цены на жилье в нем росли, как овощи на добротном коровьем перегное.

Ханна остановилась у подъезда трехэтажного дома в уже знакомом Вилли переулке. Вслед за ней он поднялся на верхний этаж в ее квартиру.

Ханна приказала Вилли снять сапоги и отвела в гостиную. Эта светлая комната с хрустальной люстрой, белыми стенами и тюлем на окнах ослепляла чистотой и порядком, а сама Ханна выглядела как добрая хозяюшка.

Вилли подошел к окну, одернул штору и с волнением взглянул на розовый дворец на высоком холме.

[1] Муннат – Покровительница судьбы. В Навеазаре ее почитают и в то же время бояться, потому всякий раз, говоря о ней, добавляют — добросердечная.

[2] Оара - В Навеазаре ее почитают как покровительницу плодородия.

Часть 6. Подземелье, где течет алая кровь

Всю последнюю неделю король Сюрляндии, забросив все прочие дела, праздновал собственный день рождения.

На рассвете он смахнул с себя нежное шелковое одеяло, вскочил с кровати, схватил с тумбочки подзорную трубу и, не надев халата, выскользнул на балкон. Труба помогла рассмотреть, как шли приготовления к спортивному фестивалю, устроенному в его честь. На просторной поляне, окруженной кленами, копошились рабочие, спешно возводили шатры для участников и обустраивали площадки для состязаний.

— Дорогой, вернись в кровать, еще так рано, — послышался сонный голос супруги, разбуженной прохладным сквозняком с балкона.

— Не могу, мой ангел, — ответил король, — не поставить бы еще трибун? Бьюсь об заклад, зрителей будет немало.

— Лучше поставь побольше уборных, иначе эти ходячие бочонки с пивом изгадят нам всю поляну.

— Непременно распоряжусь, но пока меня беспокоит иное, — твердо заявил король, — быть может, пойти туда и взять руководство на себя? Боюсь без меня они изрядно напортачат, — заключил он, глядя как несколько рабочих гоняют мяч, пока другие курят.

— Они справятся и без тебя. Иди в кровать, простудишься.

— Надежды мало. Нужно идти!

— Только сперва позавтракай.

— Непременно. Ты уже видела подзорную трубу что подарил мне сын? Она великолепна! С ней в руках я чувствую, как лечу по волнам навстречу приключениям. Балкон — квартердек моего фрегата, а город его шумные воды.

— А люди — это его рыбы? — устало проговорила супруга.

— Знаешь, я все-таки прочел рассказы того славного капитана, и теперь мы обязаны отправится с ним в кругосветное плавание.

— Я тоже их читала и, мягко говоря, от них так и веет враньем.

— Пора проверить самому!

— Оставь приключения молодым, а сам лучше поспи.

— Решено! — не унимался король, — прикажу приготовить шхуну.

— Хорошо, дорогой, — снисходительно проговорила супруга, — а кто будет управлять страной все то время, пока ты будешь бороздить океан как полосатый кашалот?

— А зачем мне столько придворных и всевозможных министров? Я порой в недоумении, сколько их развелось. Помощник конюшего — можешь себе представить? Постельничий — как тебе такое? Будто я сам не могу заправить кровать! Пускай все эти бесполезные тунеядцы и бездельники наконец поработают пока я отдохну. Закон об отпуске я принял для всех, и мне он тоже полагается. А этим брюхачам-министрам пора хоть немного пошевелиться. Некоторые до того разжирели, что из кресел их скоро придется выкорчевать лопатой как старые пни. Будет время всех разгоню, оставлю только самых толковых!

— А этот бал, — брезгливо проговорила супруга, — ты точно уверен, что стоит его проводить в точности как ты задумал?

— Только так! — решительно ответил король, — сгораю от любопытства понаблюдать, что из этого выйдет.

— Ах, — вздохнула супруга, — делай как знаешь.

Король принял геройскую позу как на обложке к сборнику морских рассказов и направил трубу на городские дома. В утренний час его подданные спали, и только в одном из окон он увидел встревоженного молодого человека в странном халате, а рядом с ним прелестную смуглую девушку в не менее странном разноцветном платье.

* * *

— Ну что, готов? — с улыбкой спросила Ханна.

— Не готов, — хмуро ответил Вилли, затем отошел от окна и уселся в кресло, — ты хоть что-нибудь знаешь об этих… бегах?

Ханна повернулась и мягко ответила:

— Немногое. Но не забывай, что на бал тебя пригласят в любом случае, даже если свалишься прямо на старте. На руках носить не будут, но доступ во дворец обеспечен.

— Тогда свалюсь побыстрее.

— Вот и прекрасно! Почитай пока.

Ханна кивнула на круглый журнальный столик. Лежавший на нем еще с прошлой недели номер Столичной газеты зашуршал в руках Вилли. На первой полосе он увидел потрет мужчины с короной на голове и заголовок:

Не пропустите главное событие года!

Спортивный фестиваль, приуроченный ко дню рождения нашего дорогого короля, продлится до конца следующей недели. Ощутите атмосферу всенародного праздника вместе с лучшими спортсменами Сюрляндии. Место найдется для каждого!

Ниже предлагались заметки о предстоящих событиях.

… Спорт для жителя Сюрляндии необходим как воздух, пища и чистое белье после бани. Без физической подготовки некогда сильный народ постепенно слабеет и теряет хватку. Допускать такого нельзя! Ведь наш народ есть необходимая подпитка для армии, а без хорошо подготовленного войска любая страна становится легкодоступной для врага. Потому наш драгоценный король всячески поддерживает спортивные начинания своих подданных и фестиваль лучшее тому доказательство…

…Спорт делает из неотесанной дубины уважаемого человека. После тщательной обработки напильником и рубанком, заготовка приобретает форму и рельефы, а мировоззрение постепенно меняется в зависимости от стадии процесса. Спортсмены, достигшие значительных высот, разделяют мир на две части: первая — забулдыги и обжоры; вторая — они сами — богоподобные создания. Их носят на руках, забрасывают цветами и льстивой похвалой. Щуплые поэты сочиняют в их честь величественные баллады, а преданные болельщики почитают их до самой старости. Жизнь спортсмена на первый взгляд легка и беззаботна, но не многим известно, как на самом деле тяжко их бремя, и даже такая, несерьезная на первый взгляд, дисциплина, как академические плевки на расстояние, требует многолетних тренировок и огромной самоотдачи…

…Но, несомненно, изюминкой фестиваля станут удивительнейшие по своей зрелищности страусиные бега. Некогда диковинное развлечение пришло к нам из-за океана и постепенно завоевало сердца многих жителей Сюрляндии. Тем, кто хорошо знаком с лошадиными бегами не составит труда представить, что из себя представляют забеги верхом на страусах. По традиции они проводятся на травяном покрытии, реже на земляном. Трассу разделяют на несколько дорожек, в зависимости от количества участников, расстояние от старта до финиша обычно не превышает тысячи футов.

На наш фестиваль прибудут семеро знаменитейших жокеев современности. Им предоставлено почетное право открыть бега. Кто будет лучшим из лучших? Не вздумайте пропустить это воистину главное событие года! Что может быть важнее!?

— И как же мне влиться в ту почетную семерку?

— Пока не знаю, но обязательно выясню.

— А страус этот, что за зверь такой?

— Это птица, но крылышки у нее слабые, и потому летать она не может.

— Хоть тут повезло. Только одного не пойму, даже если и возьмут меня на бега, где ж нам такую поймать? Это тебе не за курами в огород сходить.

— Не волнуйся. Если я не ошибаюсь за городом есть страусиная ферма. Попробую выяснить можно ли позаимствовать у них страусенка, а потом и на бега тебя запишем.

— А если не получится?

— Получится!

— Надеюсь, — успокоился Вилли, — думаю, Матса с Юрбеном позвать, — ты не против?

— Хм… — пробурчала Ханна, — я пошла. А ты лучше дома оставайся, пока еще что-нибудь не случилось.

* * *

Ханна вернулась два часа спустя. Посреди комнаты стояла потрепанная деревянная бочка, а вокруг нее прохаживался Вилли.

— Пока ты гуляешь, я все устроил! — заявил он, — что на балу самое главное?

— Не знаю, — хмуро ответила Ханна, глядя как грязная бочка уродует ее любимый глянцевый паркет.

— Хорошее настроение! А бочка как раз то, что нужно. Когда она во дворце окажется, куда ее отправят?

— Куда? — устало выдохнула Ханна.

— В погреб! Осталось придумать, как договорится с кем-нибудь из королевской кухни. Дадим на лапу, эти проныры от лишней монеты никогда не откажутся. Как тебе такое?

— Ты что, ее украл? — спросила Ханна, брезгливо дотронувшись кончиком пальца до ржавого обруча бочки.

— Вовсе не украл, я ее из трактирчика в переулке принес. Она дырявая кругом, а я хозяину починить ее обещал.

— Как же, починишь. Собрался напоить короля из дырявой бочки?

— Не собираюсь я его поить, а уж тем более бочку чинить, — отмахнулся Вилли, — всего-то нужно укрыться в ней и пробраться во дворец. А дырки пусть остаются, так дышать удобней.

— Ты в нее не поместишься.

— Не помещусь. А ты…

— Что! — опешила Ханна, — ну уж нет, лучше попробуем мой план, а бочку вернем обратно.

— Подумай, план стоящий.

— Придержим на крайний случай, — ответила Ханна и накрыла бочку кружевным одеялом, — тем более нам неожиданно повезло, если так можно выразится. На лестнице я опять натолкнулась на этого… Улоффсона, терпеть его не могу!

— Чем не угодил?

— Пристает ко мне с того дня, как тут поселился, — вздрогнула Ханна, — как будто за каждым углом поджидает. Но сейчас! Ты бы его видел. Выглядит как соленый огурец: зеленый весь, сморщенный.

— Съел чего не то?

— Хуже! Ему Юрбен под видом лекарства продал слабительное, а тот от жадности за раз всю склянку проглотил, второй день в себя прийти не может. Каким же бессердечным надо быть, чтобы так с человеком поступить? Пускай и не самым приятным.

— Злодейский проступок, — согласился Вилли, — но нам от этого какая польза?

— Страусиную ферму, о которой я тебе рассказывала, как оказалось, Улоффсон построил. Сам он то ли актер, то ли певец, а страусов разводить — это его у него хобби такое. Хотя очевидно, что увлекся он ими, чтобы перед королем покрасоваться, зная, как тот любит бега. Улоффсон уже несколько лет тренируется, даже побеждал много и известным жокеем стал, по крайней мере, как он сам говорит. А сегодня еще и на фестивале должен был выступить, но в таком состоянии, легко догадаться, не сможет. Представляешь, чего он там устроит?

— И знать не хочу, — поморщился Вилли.

— Так вот, — улыбнулась Ханна, — он сказал, что хоть бы и без него, но страус обязательно должен бежать, чтобы не терять форму. А я невзначай намекнула, что у нас в доме живет юный и весьма талантливый жокей, у которого как раз приболел страус, и Улоффсон после недолгих уговоров согласился чтобы ты заместо него выступил. Он, к счастью, сейчас плохо соображает.

— Отличная новость! — обрадовался Вилли, — страдания бедного Улоффсона не пройдут даром. Можно сказать, он герой-страдалец!

— Это уже слишком.

— Уговорила. Остановимся на твоем плане.

— Прекрасно! Я поеду на ферму и договорюсь, чтобы страуса на фестиваль доставили, а ты иди записывайся на бега. Вот расписка от Улоффсона, что ты его подменяешь. Там найди его шатер и жди людей с фермы.

Вилли взял расписку, добытую у героя-страдальца, и отправился на фестиваль. Несмотря на моросящий дождь, горожане весело прогуливались по улицам и увлеченно обсуждали предстоящий праздник.

* * *

В обычные дни в резиденции дозволялось находится лишь избранным, а для того, чтобы неугодные ноги не топтали королевские лужайки, ее обнесли глухим забором; у ворот поставили вооруженных гвардейцев; а в городе пустили слух что за забором бродят голодные шакалы, готовые растерзать всех, чей запах им покажется незнакомым. Но на время фестиваля запреты сняли и пускали всех без разбору — лишь бы одет был прилично и обут.

У ворот Вилли приметил два стола под тряпичными навесами и указатель между ними: «Регистрация участников фестиваля». Вилли, недолго думая подошел к первому, где людей поменьше.

За столом сидела женщина с острыми скулами, вздернутым носом и броской короткой стрижкой; серое платье плотно облегало ее худощавое тело, а кислой миной она неприкрыто выражала недовольство занимаемой должностью и легкомысленное отношение к труду. Вилли терпеливо дождался своей очереди и встал напротив.

— Обслуга в соседнюю! — тут же выпалила она, — вымётывайся, не задерживай остальных!

Вилли оглянулся, но никого позади себя не увидел.

— Мне бы записаться сперва.

— Тут спортсменов пишут. Вымётывайся, очередь держишь!

— Я спортсмен, — возмутился Вилли, — и расписка на то имеется.

Регистраторша неохотно взяла бумагу и бегло прочла.

— Ох, простите, — притворно извинилась она и небрежно откинула ее в сторону, — теперь всякий себя спортсменом зовет. Утром зад почешет, три раза присядет, и уже спортсмен.

— Я приседаю не меньше десяти, — парировал Вилли.

— Оно и видно, — пробурчала регистраторша, — значит, на бега тебя писать?

— Будьте любезны.

Регистраторша положила перед собой чистый бланк и приступила к опросу.

— Имя?

— Вилли.

— Полное!

— Вилли Монссон.

— Кличка?

— Моя? — неуверенно спросил Вилли.

— Естественно твоя, — покривилась регистраторша, — страуса твоего!

— Нет у него клички.

— Очень мне это нравится! Не положено без клички!

— На кой она ему? Ему и без клички спокойно живется. А я так вообще их не переношу: бывает, придумают какую обидную, и живи потом с ней.

— Даже у свиней клички имеются. А чем свинья тебя хуже?

— Ничем не хуже, — согласился Вилли, — напишите хоть… Трюфелёк.

— Место жительства? Твое, — уточила регистраторша.

— Дюли, кантон Вуле.

— Ну естественно, — ухмыльнулась регистраторша, — могла бы и не спрашивать.

—Так на лбу не написано.

— На сапогах грязных написано! Вот удостоверение. Крестик сюда ставь и быстрей давай, очередь держишь.

— Я писать умею, — возразил Вилли и взялся за перо.

— Ох, простите, — закатила глаза регистраторша, затем натянуто улыбнулась и торжественно проговорила, — добро пожаловать на фестиваль! Надеемся, приготовленный для вас шатер покажется удобным. От всего сердца желаем вам удачи и легкой победы!

Регистраторша еще раз улыбнулась и хлопнула печатью по бланку, едва не расплющив Вилли палец.

— Шатер-то где искать? — спросил Вилли и спрятал бланк в кармане.

— Очень мне это нравится! — забрюзжала регистраторша, — тут тебе не справочная!

Вилли попытался узнать дорогу у сонного гвардейца, подпирающего ворота, но тот только зевнул в ответ и кивнул на указатель с надписью: «К фестивалю туда».

Указатель привел к длинной липовой аллее. После нее Вилли свернул в парк с фонтанами и полуобнаженными статуями, а затем вышел к круглому как блюдце пруду. За ним начался другой парк, затем еще алея, и продолжалось все это, пока он окончательно не заплутал.

Местные, как оказалось, чужаков не жаловали и помогать не торопились, а гости не могли при всем желании, поскольку сами суматошно бегали от указателя к указателю. Если на таком значилось уборная, то доверившись ему они непременно оказывались у конюшен, а если им вдруг вздумалось искать выход, то в конце концов набредали на очередной пруд или сад.

После долгих блужданий Вилли наконец отыскал поляну с фестивалем, а там и площадку с шатрами для спортсменов. У каждого стояла именная табличка, и по ним он нашел тот, что приготовили для Улоффсона.

* * *

Внутри стояли деревянная раскладушка, несколько грубо обтесанных пеньков для сидения и медное корыто с водой. Вилли умылся, рассеянно походил кругами, а затем в надежде хоть чему-нибудь научиться перед стартом, отправился посмотреть, как готовятся его соперники.

От болтливого гвардейца он узнал, что пока их прибыло только трое, а еще что найдутся они скорее всего, там, где наливают чего покрепче. Чутье не подвело, все трое обнаружились в закусочной, где разминались пивом с сушеной рыбой. Вилли только и оставалось что позавидовать их бравому настрою и тому, как каждый из них, размахивая кружкой, громко объявлял о своей скорой победе. Он не стал их беспокоить и ни с чем вернулся в шатер. Там улегся на раскладушку и провалялся без малого часа три, пока снаружи не послышался скрип колес и громкий голос.

— Эй, хозяин! Примай груз!

Вилли сразу догадался, что подъехали гонцы с фермы и поспешил им навстречу. У шатра остановилась лошадь с телегой; с передка спрыгнул возница, и вместе с тем двое его помощников взялись спускать с нее клетку со страусом.

— Хозяин-то куды подевался? — спросил возница и, поежившись от прохладного ветерка, поплотнее укутался в пропахшую фермой шерстяную куртку, — бабу еще какую-то заместо себя прислал.

— Приболел он. Будто бы съел чего.

— Тьфу ты, — ухмыльнулся возница, — жрут эти спортсмены гадость всякую, вот и болеют.

— В газете читал что, питание у них особое. Они так о здоровье заботятся.

— Здоровье-то оно от рождения дается и никакой жратвой его не выправишь, — поучительно заявил возница, — вона зять мой, всю жизнь в нищете прожил и полжизни воду с отрубями глотал, а таких размеров вымахал, что и глянуть страшно. Вот и думай теперь! А пока крестик черкани, что птицу принял, а заодно и за одежку спортивную. Хозяин-то у нас деловой, учет любит. Так что смотри, не ухайдохай животную, а то потом нам всем по рогам за нее настучат! — наказал он, и протянул засаленную бумагу с походной чернильницей. А пока Вилли расписывался, добавил, — хоромы-то его величество себе отгрохал. А! Куда ж ему одному такие? Лучше б там кабак с кордебалетом открыли, так хоть людям развлечение!

Вилли отдал бумагу с чернильницей и брезгливо уставился на спортивную форму. На темно-синей рубахе с длинным рукавом подобно ночному небу, блестели фиолетовые звездочки, а на спине точно млечный путь красовалась вышитая бисером фамилия жокея.

— Чего глазеешь? Забирай, а не то без этой одежки ты не спортсмен, а гусь с горы.

Попутчики тем временем подкатили клетку поближе к Вилли.

— Ну, бывай! — отсалютовал возница, — этого попозже заберем, — махнул он на клетку.

Гонцы уехали, и Вилли остался наедине со страусом. Несуразная птица представлялась ему удивительной помесью бескрылого лебедя и наполовину ощипанной курицы. Он нежно погладил ее по хохолку, а та в ответ тяпнула его за палец.

* * *

Неподалеку послышался знакомый смех. Вилли обернулся и разглядел хохочущего Юрбена. Рядом шагал Матс с папиросой в зубах и улыбался. В этот раз Юрбен вырядился в клетчатый костюм с жилетом. Матс остался верен свитеру и сюртуку.

— Вилли!— воскликнул Юрбен, — нашел себе нового друга?

— Трюфелёк, — весело ответил Вилли, — самый что ни на есть страус!

— Ты не перестаешь наш удивлять, — отметил Матс, — что это за чудище? — спросил он и обдал клетку дымом.

— Это птица, — важно ответил Вилли, — летает она плоховато, но зато бегает, так что и на лошади не поспеешь.

Пока Матс рассматривал страуса, Юрбен начал расспрашивать:

— Куда же ты пропал? Мы полагали, что тебя отволокли в участок, но там заверили, что ночью кроме нас под деревьями никого не находили. И скажу тебе, мрачнее места, чем наш полицейский участок, не встретить и во всем городе, но почему-то замечаешь это только на трезвую голову.

— Да черт бы знал, куда я пропал. Очнулся уже дома, — аккуратно приврал Вилли.

— Спасибо Ханне, что подсказала, где тебя искать, — отметил Юрбен, — и что же ты не упомянул, что вы знакомы? Не пришлось бы так распинаться в «Штурвале».

— Это я только потом узнал, что ты про нашу Ханну рассказывал. Мало ли девиц с такими именами в кантоне. С одной такой мы частенько виделись, хоть ее папаша и запретил, да только потом она и сама отказалась.

— А мы и не знали, что ты известный на всю Сюрляндию спортсмен, о котором даже в газетах пишут, — подхватил Матс, — тот болван гвардеец даже пускать к тебе не хотел. Пришлось сболтнуть, что мы журналисты и интервью у него взять.

— Пишут там не совсем обо мне, — признался Вилли, — а об Улоффсоне, том, что с Ханной по соседству живет. Оказалось, что дядька мой, большой ему приятель, вот и пришлось согласиться, пока Улоффсон от болезни слег, его подменить. Это вроде как наказание за лодку.

— Надеешься победить? — спросил Матс, — за первое место обещают хорошие призовые.

— Мне и последнее сойдет.

— За последнее ничего и не получишь, — ухмыльнулся Матс, — неправильный у тебя подход. Думаешь, охота этим потешным рыцарям себя дураками выставлять, если б не достойные призовые?

— Зато у короля в гостях побываю, чем не призовой?

— Юрбен, послушай только, на что готов Вилли, ради отличной вечеринки. Скакать верхом на страусе!

— Матс, ты не умеешь радоваться жизни, — ответил Юрбен.

— Жизни радуются только глупцы и сумасшедшие, — отмахнулся Матс.

— В газетах пишут, гулянка выйдет по высшему разряду, — отметил Юрбен, — так что, бега того стоят. Кстати, подходящий случай завести нужные знакомства. Вилли, намекни там между делом о моих сеансах.

— Точно, предложи королю почистить ячейки, — добавил Матс.

— Пожалуй не буду торопиться. Головой я дорожу не меньше, чем свободой, — осторожно проговорил Вилли.

— А ведь почти безнадежный Матс в чем-то прав, — задумался Юрбен, — ты уже успел обучиться дворцовому этикету? С каким лицом слушать, с каким говорить? Там будет торжественный бал, а не пляски под расстроенную скрипку и визги полупьяных баб.

— Главное кланяйся королю, а всех остальных посылай к черту, — деловито посоветовал Матс.

— Вероятно все же стоит… — продолжил Юрбен, но тут же отвлекся и с восхищением уставился на Вилли, — откуда этот дивный халат? — спросил он, — где найти такой же? Он бы отлично помог в моей практике. Даже пахнет подходяще: корица, гвоздика. Вот так чудо!

— Знакомый из Навеазара подвез.

— Ты будто сам в пустыне побывал, — прищурился Матс, — ты чего такой красный?

— Это я от волнения.

Тем временем к ним подбежал посыльный и объявил, что участникам пора на трассу. Вилли забежал в шатер, наспех переоделся в спортивную рубаху и вернулся к приятелям.

— Пойдем, Матс! — воскликнул Юрбен, глядя на вызывающий наряд Вилли, — проводим нашего звездоподобного атлета на поле сражения, а по дороге упьемся пивом в его славу!

Вилли покатил клетку к беговым дорожкам, а Матс с Юрбеном всячески над ним подшучивали.

* * *

По пути Трюфелёк собирал влюбленные взгляды и восторженные охи. Детишки бегали вокруг клетки и тянули ручки, чтобы его погладить, а взрослые то и дело просили прокатиться хотя бы кружочек.

Как оказалось, король в честь дня рождения освободил всех жителей Бирна от работы до конца недели. Возможность лишний раз побездельничать делает людей счастливей, а если при этом удается еще и хорошенько порезвиться, то делает их счастливей вдвойне. Развлечения ждали гостей на каждом шагу, и любой мог проявить себя, лишь бы сил хватило и смелости. Слабые духом благоговейно созерцали, а крепыши отчаянно боролись за призовые места. Под рев толпы мечи высекали искры, мишени сотрясались от стрел, а разбитые в кровь кулаки беспощадно колошматили морды, так что и злейшему врагу не пожелаешь. Любители массовых побоищ играли в суль[1], а те, кому по нраву забавы потише, кучковались на площадках для игры в шары и кегли. Если гость все же заскучал или проголодался, то мог набить брюхо безо всякой платы, благо выпивку и закуски предлагали во множестве. А чтобы никто не бегал в кусты всякий раз как приспичит, кругом наставили туалетных кабинок, да столько, будто не спортивный фестиваль, а пивной.

Страусиным бегам отвели самое видное место в центре поляны. Беговую дорожку окружили высокими многоярусными трибунами, сколоченными лесенкой; свободных мест не осталось задолго до старта, и зрители в предвкушении зрелища подзадоривали жокеев криками и свистом. Пиво лилось хмельной рекой, еще сильнее разогревая собравшихся, а некоторых особо рьяных уже разнимали гвардейцы. На верхней ложе сидела королевская семья и, как и все остальные в нетерпении ждали начала бегов.

Юрбен и Матс забежали в закусочную чтобы перехватить до старта по кружке другой пива, а Вилли покатил клетку к трибунам.

* * *

Остановился он у стартовых ворот c семью стойлами. Все соперники уже прибыли, свободным оставалось только одно. К Вилли сразу подбежал рабочий и надел Трюфельку мешок на голову, чтобы не убежал раньше времени, затем завел в пустующее стойло и помог Вилли сесть верхом. Опытный Трюфелек не испугался чужака на спине и держался смирно.

Трибуны ревели как стадо разъяренных слонов. Вилли вцепился дрожащими руками в вожжи и похолодел от мысли, что стоит он перед тысячной толпой во главе с самим королем, в добавок ко всему он совершенно не знал, как управлять страусом — надежда подсмотреть у соперников не приносила покоя.

Тем временем заиграли трубы, и трибуны постепенно стихли. Поднялся король и взмахом руки поприветствовал собравшихся. Он произнес короткую, но проникновенную речь о месте спорта в жизни каждого; поблагодарил жокеев за оказанную честь и, наконец, отдал приказ начать бега.

Как только судья взмахнул флажком, жокеи устремились вперед, и лишь один Вилли замешкался и остался в стойле. Под унизительный смех и свист с трибун он догадался, что с Трюфелька нужно снять мешок, и только он это сделал, как тот сорвалась с места и помчался догонять остальных.

Вилли в первые секунды с трудом удержался в седле и, предчувствуя неминуемое падение, еще крепче вцепился в вожжи. Вскоре он заметил, как жокей с соседней дорожки вылетел из седла и под аханье трибун врезался в ограждение. Его страус побежал дальше, а сам жокей остался лежать в траве.

Зрители еще больше завелись, когда очередной бедолага не выдержал тряски, выскочил из седла и угодил прямо на дорожку по которой несся страус Вилли, но опытный Трюфелёк не подвел и ловко обошел препятствие. Вилли же от резкого поворота повело на бок, и он непременно бы рухнул, если бы не идеально подходящее для таких маневров худое и гибкое тело.

Трюфелёк после удачного отрезка еще больше завелся и к отметке в восемьсот футов вывел Вилли на третье место. Но там их ждало новое испытание: гвардейцы прозевали, как разгоряченные болельщики повздорили меж собой и швырнули одного из обидчиков прямо на трассу. Жокей вовремя заметил помеху и ушел в сторону, подрезав при этом соперника, а тот в свою очередь перегородил путь Вилли, выскочив на его дорожку; но надежный Трюфелёк вновь не растерялся и живо переместился на соседнюю.

Напряжение на трибунах выросло до предела. Болельщики жестоко ругали отстающих и молились на тех, кто шел впереди; если среди них были те, кто болел за Вилли, то их мольбы были услышаны. На последнем отрезке он неожиданно для всех вырвался на второе место, а ближе к финишу выбился в лидеры и закончил гонку победой.

* * *

Под оглушительные овации он сполз с седла. Трюфелёк, почуяв свободу, побежал дальше. С трибун летели цветы, кто-то даже бросил надкусанный огурец и деревянную кружку.

— Ох, — прокряхтел Вилли, не в силах подняться.

Голос Ханны и радостный смех Юрбена с Матсом, помогли ему прийти в себя.

— Как прекрасно! — воскликнула Ханна, — ты победил!

— Еще чего! — отмахнулся Вилли и с натугой поднялся.

— Ну как же! Посмотри, как цветы тебе бросают. Ты везде, где ни появишься, представления устраиваешь? Милая у тебя рубашечка.

— Да им почудилось… — засомневался Вилли и неуверенно добавил, — неужто победил?

— Еще как! — воскликнул Юрбен, — и это было позабористей того спектакля, что ты устроил под деревом.

Ханна странно улыбнулась, что неудивительно, учитывая, как Вилли, рассказывая ей о своих недавних похождениях, сгладил особо острые углы.

— Ты не мог сразу предупредить, что придешь первым, — заворчал Матс, — я поставил вон на того парня, а он пришел последним и теперь слезы льет.

— Прости, если б я знал… Надеюсь, ты не сильно продулся?

— Пустяки, в следующий раз поставлю на тебя.

— А я поставил именно на тебя, дружище, и теперь жалею, что не поставил больше, — заявил Юрбен, — но как бы там ни было, это прекраснейший день во всех отношениях! — отметил он, поглядывая на Ханну.

Судья меж тем пригласил тройку победителей на церемонию награждения. Вилли получил в награду всенародный почет, медаль и увесистый мешок призовых. Трюфелёк и другие страусы еще долго бегали по трассе, пока их всех не переловили и не рассадили по клеткам.

* * *

После церемонии начались забеги уже менее именитых спортсменов, а приятели с Трюфельком отправились в шатер праздновать победу. Присутствие Ханны лишило торжество крепких излишеств и громких тостов, но и без этого они отлично провели время и до вечера просидели за разговорами. О злоключениях в пустыне Вилли и Ханна решили пока не рассказывать остальным.

— Вилли, мне все же весьма любопытно, как вы с Ханной познакомились? — поинтересовался между делом Юрбен.

— В школе вместе учились, там и познакомились, — не думая ответил Вилли.

— Ты не говорила, что детство провела на виноградниках, — удивился Матс.

— Сама поражаюсь, как давно это было, — ответила Ханна и искоса глянула на Вилли.

— А я как сейчас те времена помню, — ностальгически добавил Вилли, — как мы с тобой ночами по крышам яблоками кидались, а потом убегали со всех ног.

— Меня там не было, — сухо ответила она.

— Как же не было? — увлекся Вилли, — ты еще перепугалась здорово, когда пес Брюхена выбежал. Только ты так пугаться умеешь.

— Эта была другая Ханна, — фыркнула она, — та, что жила по соседству.

— Возможно… — задумался Вилли.

— А вы двое как познакомились? — спросила Ханна, кивая на Матса с Юрбеном, — только не говорите, что на рыбалке.

— Я не ловлю рыбу, — ответил Юрбен, — мы в лавке впервые встретились. Матс, если не ошибаюсь, тогда за мазью от ушибов заходил… или за таблеткой от мигрени…

— Ему ты тоже всучил слабительное? — нахмурилась Ханна.

— Вовсе нет, — опешил Юрбен, — с чего ты взяла?

— А ты знаешь, — подхватил Матс, — он теперь таким не занимается. Твоя книга о познании Вселенной помогла ему обрести новый смысл в жизни. Он прямо-таки с ума от нее сходит, а может быть и уже сошел. Давай, Юрбен, расскажи Ханне про свои грязные ячейки и как ты их чистишь каждое утро.

— Как-нибудь в другой раз.

— Юрбен, мне кажется, что эта книга не вполне тебе подходит, — подметила Ханна.

— Это отчего же?

— В ней учат доброте и радости.

— Я добрый… и радостный. Порой даже просыпаюсь посреди ночи и плачу оттого какой я добрый.

— Это не совсем так, — заметила Ханна, — ты лишь притворяешься добрым.

— Во всяком случае в человеке должна быть гармония между добротой и злобой, — парировал Юрбен, — я не склонен доверять слишком уж добрым. В конечном итоге они…

— Накормят тебя слабительным! — язвительно прервала Ханна.

Юрбен в недоумении пожал плечами.

В этот момент в шатер залетел королевский гонец и поинтересовался, который тут на страусе скакал. Вилли с гордостью ответил, что раз медаль ему на шею повесили, то, стало быть, он и есть; на что гонец вручил ему приглашение на бал и сразу убежал.

— Рассиживаться там долго не собираюсь, — заявил Вилли, переодеваясь в халат, — посмотрю одним глазком, как там чего и обратно.

Приятели проводили его до дорожки, ведущей через кленовую аллею ко дворцу. Дальше пускали только по приглашением.

Пока Матс с Юрбеном отвлеклись, Ханна отвела Вилли в сторонку.

— Пожалуйста, будь осторожен, — прошептала она, — если тебя застукают, точно посадят. Наверное, зря я тебе про бега рассказала, — вдруг заволновалась она, — опять из-за меня вляпаешься.

— Выкручусь как-нибудь. Скажу уборную искал, — спокойно ответил Вилли, — не волнуйся, все хорошо будет.

— Как же хорошо, — еще больше разволновалась Ханна, — ты и шагу не ступишь без очередной глупости.

— Не бойся, твой план так безупречен, что его никакой глупостью не испортишь.

— Надеюсь, — чуть успокоилась Ханна.

В тот момент к ним подскочил Юрбен.

— Чего это вы шепчитесь? — спросил он.

— Даю наставления перед балом, — взволнованно ответила Ханна.

— Слушай Ханну, — угодливо проговорил Юрбен, — она самая умная из нас вместе взятых. Только не пойму, почему ты так печально об этом говоришь? — обратился он к ней, — что там с Вилли может случиться? Разве что хватит лишнего.

— Ничего, — хмуро ответила Ханна и опустила глаза.

— Вот, что, дружище! Заключим соглашение! — игриво воскликнул Юрбен, — если ты вернешься с вечеринки целым и невредимым, в чем я не сомневаюсь, то отдашь мне свой халат, а я после этого отправлюсь в Шмундию и уже по-настоящему познаю все, о чем написано в той книге.

— Договорились, — ответил Вилли и перед самым уходом обратился к Матсу, протягивая ему мешок с призовыми, — мне они ни к чему, так что забирай себе.

— А как же лютня? — неуверенно спросил Матс, — там ведь на оркестр хватит.

— Выиграю еще чего-нибудь, а мне пока и прогулки в королевские покои хватит.

Матс крепко обнял Вилли и чуть не прослезился. Казалось, что в этот миг он окончательно забыл о мрачных мыслях и вернул себе веру в людское бескорыстие.

Вилли со всеми тепло попрощался и в отличном настроении отправился во дворец.

* * *

Гостей встречал подтянутый церемониймейстер в малиновом мундире и ореховой тростью в руке. С приветливой улыбкой он кланялся всем и находил приятное слово для каждого, но при взгляде на Вилли, улыбка в один миг сменилась на брезгливое изумление.

— Сударь, — чопорно заговорил он, — вам бы стоило одеться поприличней. На балу строгие порядки, и приходить в таком виде — верх легкомыслия.

— Вы в пустыне бывали? — парировал Вилли, — там все так ходят и ничего. Ставлю глаз на кон, что и король у них щеголяет в точно таком же халате. А верблюды так вообще одежды не носят.

Церемониймейстер не нашел чем крыть и оттопырив мизинчик, выдернул у него приглашение, а затем кивком головы позволил войти.

Сразу за входом раскинулся необъятный зал для танцев. Его вычурность и роскошь впечатлила Вилли, привыкшего к малоизящной простоте деревенской архитектуры. Хрустальные люстры вместе со свечами в резных канделябрах горели сотнями огоньков и заливали светом каждый уголок. От огромных окон и высоких потолков вмиг закружилась голова. Пока не затекла шея, он глазел наверх, откуда ласково смотрели нарисованные крылатые младенцы, порхающие среди облаков. Шахтеры, достающие из-под земли золотоносную руду немало бы, удивились, увидев, ради чего они впотьмах гробили свое здоровье. Золотом облепили всё, вплоть до дверных ручек и кончиков шнурков на туфлях у лакеев; а на дальнем конце зала два позолоченных ангела придерживали балкон, где восседала королевская чета.

Оркестр играл легкую музыку, разминаясь перед тем, как всю ночь придется развлекать гостей вальсами и кадрилью. Гости, к слову, собрались самые достойнейшие и, если погасить все люстры со свечами, то своим светом они рассеяли бы любую тьму. Помимо спортсменов, приглашенных со всей Сюрляндии, на бал заглянули и местные светила: достопочтенный мэр с женой, владелец местной скотобойни, глава гильдии ростовщиков, представители высших церковных чинов, и многие другие не менее достойные, о чем говорили их благородные лица и дорогие наряды.

* * *

Вилли рассеянно прогуливался среди гостей и выглядел как дремучий погонщик верблюдов, потерявшийся в большом городе. Наконец, он заприметил дверь откуда выныривали лакеи с подносами и, пока всеобщее внимание занимали пары, кружившие в танце, он выжидал удачный момент, чтобы незаметно проскользнуть за лакеями и не попасться на глаза снующим повсюду гвардейцам. Он встал неподалеку от двери, делая вид, что разглядывает картину, сам же одним глазом следил за дверью. Когда подходящий момент вроде бы настал, за спиной раздался рассерженный голос:

— Вы меня огорчили, юноша!

Вилли обернулся. Перед ним стоял невысокий полноватый мужчина с бокалом игристого вина в руке. Одет он был в простецкий тряпичный костюм, где на груди переливалась жемчужная вышивка: «Я король».

«Ему то, чем не угодил? — всполошился Вилли.

— Как вам удалось обойти Форсберга? — недовольно спросил король, — я всех убедил, что он придет первым, а вы своей победой поставили меня в неловкое положение!

— Не хотел вас расстраивать, — кротко ответил Вилли.

— Ничего, ничего, я вас разыграл, — рассмеялся король, и теперь уже стало ясно, что он порядочно навеселе, — пора показать этим зазнайкам их истинное место. Не слышал о вас раньше. Откуда вы такой взялись?

— Мой наставник Улоффсон приболел, пришлось подменить.

— Ах вот как! — весело проговорил король, — ну и замечательно. Не обижайтесь, но Улоффсон самый бездарный из них, хотя и добился немалого. Бездарность и везение, как ни странно, сочетаются самым удивительным образом.

— Пожалуй.

— Не сомневайтесь. Я бы и сам не прочь выступить, но жена не позволяет, — прошептал король, — ей непременно кажется, что, главе государства не подобает разъезжать верхом на страусе. Как считаете?

— Ваша жена умнейшая из женщин.

— И не говорите, — рассмеялся король, — давно участвуете в бегах? Дойти до финиша и удержаться при этом в седле, стоит немалого.

— Недавно. Это у меня вроде как внезапное увлечение, а в обычные дни я за винодельней приглядываю.

— И за какой же, скажите на милость? — увлеченно спросил Король и отпил из бокала.

— Той, что Юхи Хансену принадлежит. Слыхали может?

— Еще бы не слыхал, раз Юхи мой двоюродный брат.

Вилли поперхнулся. Только сейчас он разглядел, что лицом король действительно походил на Юхи. Тот же нос, глаза…

— Неужто брат? — неуверенно переспросил Вилли.

— Да, — шепотом ответил король, — только не распространяйтесь об этом, иначе вас ждет печальная участь.

Вилли замер.

— Не пугайтесь, я снова вас разыграл, — рассмеялся король, — Юхи, как вы и сами знаете, скромнейший человек и не желает, чтобы об этом болтали повсюду. Он настолько скрытен, что заставляет писать ему едва ли не шифровками. А сам вместо адреса указывает всякую чепуху про болотные луга и гнилые канавы. У них с почтальоном это тайный условный знак, — подмигнул он.

— Ни слова, — кивнул Вилли, — а верно ли выходит, что его сын Оке благородных кровей?

— Самых благородных! — гордо подтвердил король, — мой любимый племянник, почти что сын. Знакомы?

— С детства дружим, а недавно на службе его навещал. Он у них вот-вот капралом станет, но, судя по настрою, в капитаны метит.

— Замечательная новость, — обрадовался король, — ему давно пора на повышение. А как там Юхи? Как урожай? В последнем письме он огорчался, что сбор все еще не начали. А у меня, между прочим, кончаются запасы, — подмигнул он и осушил бокал.

— У Юхи все в порядке, а вот урожай собрать пока дожди не дают.

— Что тут скажешь, такой дрянной осени за всю жизнь не припомню. Третью неделю льет как из ведра.

— Вот и он точно так же говорит.

— У него один виноград в голове, — рассмеялся Король, — таков уж мой дорогой братец!

— А я только сейчас припоминаю, будто бы вас на винодельне видел.

— Вероятно. Я бываю у брата… инкогнито, — прошептал король, — не так часто, как хотелось бы, но все же бываю. К счастью, не всем в Сюрляндии известно, как выглядит их собственный правитель. Достаточно одеться попроще, и меня перестают узнавать.

— Разумно.

— Набирайтесь мудрости у короля! Когда еще представится возможность?

— Стоило для этого победить, — угодливо ответил Вилли.

— А как там бесстыдник Сигурт поживает? Горазд же стервец пить, ему в том ремесле и батальон солдат по силам обставить. Я рядом с ним как младенец.

Вилли поперхнулся еще раз.

— Его бабка-знахарка от этого дела заговорила, он с тех пор не пьет.

— Отрадно слышать, — подметил король и взглянув на свой пустой бокал стал глазами искать лакея с подносом.

— А он что же, о вашей тайне знает?

— Он знает меня всего лишь как брата Юхи и не более.

Вилли замер вновь.

«Как же он головы до сих пор не лишился? Он же такого мог наболтать», — взволнованно подумал он, а потом запутался окончательно, когда осознал, что раз Сигурт в дальнем родстве с женой Юхи, то связь эта пускай и не делает его прямым родственником королю, но уж точно дальним.

— Не буду вас более утомлять, — ласково проговорил король, — еще раз поздравляю, отдыхайте, развлекайтесь. Попробуйте бокальчик Мюскаде и непременно с устрицами. Я только что приказал достать пару ящичков из погреба. Этим вечером я решил не следовать церемониям, и совсем скоро всех нас ждет небольшой сюрприз, — еще раз подмигнул король и отправился к гостям.

* * *

Пока Вилли приходил в себя от беседы с королем, случился обещанный им сюрприз. В обычные дни дворцовый бал подчинялся строгим правилам и неизменным традициям. Заранее оговаривалось, кто за каким столом сидит; в какие платья наряжаться дамам; и какую прическу накручивать кавалерам, чтобы не выглядеть глупо. С самого начала был известен и порядок танцев, что во многом делало бал предсказуемым и скучным.

Но в свой день рождения склонный к авантюрам король кое-что поменял в его привычном укладе, причем тайком от гостей. Все произошло молниеносно. Сначала музыканты резко прервали вальс, и потерявшие ритм пары едва не посшибали друг друга, превратив прекрасную гармонию танца в хаос; так продолжалось несколько секунд, пока пары не остановились. Престарелая дама с перепугу выскользнула из объятий кавалера и от волнения рухнула замертво. В ней быстро признали мамашу мэра и, не дав разгореться скандалу, привели в чувства. Та поднялась на ноги; объявила, что с ней все в порядке, а заодно выпалила все что думает о бездарных скрипачах и трубадурах.

Некоторое время был слышан только шепот, несмело блуждающий по залу; затем ворвалась толпа прислуги и, бесцеремонно расталкивая гостей, принялась гасить свечи; а когда залом завладел полумрак, оркестр неистово забил в барабаны. Сразу после этого из парадного входа появились два черных ягуара на цепных поводках. Вели их две смуглые полуобнаженные красавицы, облаченные в звериные шкуры. Красавиц сопровождали множество карликов в шутовских нарядах, которые катили вперед себя винные бочки. Вслед за ними явился огромный ледяной слон, дышащий огнем.Ошарашенные гости в ужасе прижались к стенам пропуская вперед это безумное шествие.

* * *

Вилли хоть и увлекся происходящим, все же не стал упускать возможности незаметно скрыться. Он огляделся по сторонам и выскользнул из зала, быстро пробежал по коридору и остановился у приоткрытой двери, из которой вырывался теплый пар.

За дверью он разглядел широкую спину повара — его крепкая рука помешивала булькающее варево в кастрюле. Рядом кучковались поварята, в спешке нарезая овощи и мясо. На дальнем конце кухни он приметил ступеньки, ведущие к двери.

— Жульен, мерзавец, это ты? — выкрикнул повар, не оборачиваясь, — где тебя носит? Живо спускайся в погреб и принеси два ящика мюскаде!

— Бегу! — ответил Вилли и, распахнув дверь, бросился к ступенькам.

Через секунду он уже спускался вниз, а еще через одну, вооружившись лампой пробирался через погреб.

От сладкого запаха сыра и копченых колбас заскулил живот. Вилли аккуратно протискивался меж бараньих туш, висящих на крюках, а те нежно хлопали его по спине и будоражили мысли о котлетах и пирогах с мясом. Он как мог старался не терять самообладания и, глотая слюну, продолжал идти.

Склад плавно перетек в просторный винный погреб с каменными стенами и полукруглым сводом. Король явно лукавил, говоря о скудности своих запасов: вдоль стены выстроились многочисленные дубовые бочонки, они следили за стеллажами напротив, где словно спящие котята лежали черные бутылки. Вилли прошел вперед и чуть было не наступил на человека, тихо сопящего на подстилке. Рядом с ним покоились скрипичный футляр, бокал и три пустые бутылки. Неподалеку нашлась и дверь, о которой говорилось в послании, а вместе с ней и ключ на крючке.

Вилли, стараясь не разбудить скрипача тихо проник внутрь и первым же шагом угодил в вязкую смердящую лужу. В свете лампы он разглядел подернутые черной плесенью стены и уже не сомневался, что это и есть то самое подземелье, о котором так страстно писал Линус. Сам пленник обнаружился неподалеку, сидящим на полу. Выглядел он плохо и любой бы сказал, что именно так и должен выглядеть человек угодивший в серьезную передрягу. Его дорогой зеленый костюм с отливом покрылся грязью, от модной прически не осталось и следа, а пышные усы поникли как у старого моржа. Рядом валялись пустые бутылки, одна разбилась, и вино красной лужей растеклось вокруг листка бумаги, зеркала и догорающей лампы. В манжетах его белой рубашки Вилли заметил серебряные запонки в виде кузнечиков.

* * *

— Уходите и дайте спокойно умереть, — тихо простонал Линус.

— Вы умирать до утра обождите, а пока помощь ваша требуется.

— Чем же, по-вашему, человек, погибающий в столь отчаянном бессилии, может помочь?

— Ну же! Возьмите себя в руки, не тащить же вас силой!

— Кто вы вообще такой и как тут оказались? — с подозрением спросил Линус, — пришли меня арестовать? Ну так давайте, действуйте! Я не намерен сопротивляться. Только учтите, что последствия моего ареста будут и на вашей совести тоже.

— Не собираюсь я вас арестовывать. Послание ваших рук дело?

— Какое еще послание?

— Из зеркала, что вы Матсу в карты продули.

— Вы, как я вижу, сошли с ума. Только послушайте себя, — ухмыльнулся Линус.

— Нету времени на ваши тайны. Мне приятеля из беды выручать, а вы сопли распускаете! Вставайте и наверх пойдем, а потом в лавку… или где вы там зелья свои варите?

Вилли достал из сумки зеркало и вручил Линусу.

— Ваше?

— Мое! — воскликнул он и как ни в чем не бывало вскочил на ноги. На его еще молодом, но изнеможденном лице засияла улыбка, — а где негодяй Упилий, почему сам не пришел?

— Он пропал.

— Как это пропал? — ухмыльнулся Линус, — это все-таки дряхлый старик, а не вдохновение у юного поэта.

— Вам виднее как.

— Не понимаю, — пожал плечами Линус.

— Дома не было его, когда я в гости заходил, и в деревне его давно не видели. Пропал старик.

— Быть может, он… В уборной смотрели?

Вилли задумался.

— Не было его там, — неуверенно ответил он, — одни сапоги с тулупом от него остались.

— Уверяю вас, с ним было все в порядке при нашей последней встрече… — Линус замолчал, пытаясь вспомнить, — в субботу, около трех недель назад, если не ошибаюсь. Я тогда спешно покинул его, поскольку не могу надолго оставлять лавку без присмотра. Юрбен хороший помощник, но так беспечен, что способен разнести там все подчистую, оставь я его одного.

— Об этом раньше нужно было думать, — отметил Вилли, вспоминая опустошительный банкет перед походом в «Штурвал», — а пока о бедняге Сигурте позаботимся.

Он достал из сумки деревянного осла и вручил Линусу.

— Что это такое? — уязвлено спросил он, покручивая его в руке, — на что вы намекаете?

— Это мой приятель Сигурт, и он к вашему наставнику мудрейшему в капкан угодил. Мне вас Густав порекомендовал, так что, давайте, вертайте все как было.

Линус еще раз глянул на осла и закатился смехом.

— Нашли время… — поморщился Вилли.

Линус продолжал с минуту и наконец остановился.

— Виноват, мне не стоило так реагировать. Ваш приятель ее все-таки выпил? — спросил он немного успокоившись.

— Выпил, только вот откуда…

— Постойте, — встревоженно прервал Линус, — какой сегодня день?

— Воскресенье… вроде бы, — неуверенно ответил Вилли и принялся незаметно загибать пальцы на руке… — или понедельник… Точно понедельник.

— Не может быть, — испуганно прошептал Линус, — я тут уже три дня?

— Возможно.

— А который час?

— Сумерки на дворе, значит, часов девять.

— Не может быть! — ужаснулся Линус, — сапоги! — проревел он, — где они стояли?

— Рядом с кроватью, кажется, не помню точно. Да причем тут они? Что с Сигуртом делать?

— Обождите минуту, — нервно ответил Линус, — нужно все обдумать.

Линус зашагал взад-вперед, пока Вилли освещал его лампой как маяк, затем внезапно остановился и спросил:

— Быть может он уже на берегу? Вы думали об этом?

— На каком еще берегу?

Линус озадаченно уставился на Вилли.

— Вы точно от Упилия? — засомневался он, — и откуда у вас зеркало, если он, как вы говорите, пропал?

Вилли тяжело вздохнул и в очередной раз рассказал свою историю.

— Весьма занятно, — задумчиво отметил Линус, — но все-таки где стояли сапоги?

— Вроде бы у кровати.

— Постарайтесь вспомнить, это крайне важно! — взорвался Линус.

— Ну, положим, там и стояли, — спокойно ответил Вилли, — что с того?

Линус сокрушенно покачал головой:

— Поражаюсь вашему хладнокровию!

— А вы гляжу здорово убиваетесь, что у короля вино присвистнули? — ухмыльнулся Вилли, — вот оказывается, чем ваше братство продувное занимается.

— Не говорите, чего не знаете! — уязвленно ответил Линус, — если бы я только предвидел, чем все это кончится, то не пошел бы на поводу у этого подлеца.

— Значит, он вас к воровству склонил?

— Конечно же он! Несколько лет назад явился ко мне в лавку с необычным предложением: стать его учеником. Поначалу он показался мне обыкновенным сумасшедшим, но после недолгого разговора все же пришлось признать, что он опытный травник и, как оказалось, тоже вырос на севере и даже знал моего отца. Большую часть жизни провел в Бирне, но к старости стал излишне сентиментальным и переселился к вам на виноградники, где поспокойней. Хоть теперь он и варит брагу для самой невзыскательной публики, но свои столичные привычки не забыл и рано или поздно они должны были проявиться. Все началось с того, как этот плут, зная мою слабость к хорошему вину, словно между делом, поведал мне, что в дворцовый погреб можно пробраться прямо с улицы, через заброшенный коллектор. Вход в него остался за пределами резиденции и про него давно все забыли, равно как и королевские гвардейцы. Затем предложил сделку, с видом этакой невинной девы: я привожу ему бесценное вино из дворца, а он взамен продолжает учить меня искусству травника. Чувствуете, насколько это мелочный тип? А он, между прочим, обязан делать это, не взимая платы! А мотивировал тем, что все что мы ни делаем, якобы идет на благо братства. Я бы, конечно, мог уйти к Густаву, но у него другой на примете. Лавка и травы — это дело всей моей жизни, и я был вынужден согласиться на столь бесчестные условия. Мне оставалось как-то открыть коллектор и пробраться через него в подвал. Чтобы все прошло гладко, я не придумал иного варианта, как сговориться с погребным скрипачом. Я поставляю ему кое-что… из-под прилавка скажем так, а он взамен обеспечивает свободный проход в погреб и стоит на стреме, пока я лечу в бездну моральной пропасти и ворую как последний жулик…

— А приворотные зелья вы случаем не варите?

— Был один заказ… — задумался Линус, — а что у вас с этим проблемы?

— Нет, это я ради интереса, — замялся Вилли, — так что там дальше?

— Ну а дальше, как оно обычно и бывает, некоторое время все шло гладко. Я привозил старику вино, а он давал мне бесценную практику. Стоить отметить, что он отличный собутыльник при всех своих прочих недостатках, да и в карты играет настолько плохо, что с ним я всегда в плюсе. Зеркало, к слову, я выиграл уже в первый месяц нашего знакомства. Но три дня назад все пошло к черту: в погреб внезапно ворвались гвардейцы и с шумом повязали скрипача. Я едва успел скрыться от них, а потом обнаружил, что заперт с обеих сторон, впрочем, об этом вы и сами знаете. Просить помощи у нового скрипача я не решился. Кто знает, что это за тип и что у него на уме?

— Это тот самый, что в погребе спит? Чего он там забыл?

— Вам ли не знать, — удивился Линус, — у виноделов есть поверие, что музыка благотворно влияет на созревание вина. Вот король и посадил беднягу играть прелюдии, как по мне, так совершенно глухим к тому бочкам.

— Что же, это и впрямь влияет? — задумчиво спросил Вилли.

— Не стал бы утверждать наверняка, но быть может, так оно и есть. Но бросим эти фантазии, есть проблема куда серьезней, едва ли не катастрофа. Похоже старый мерзавец здорово облажался и считай все испортил. Но, к счастью, все что произошло с вами оставляет слабую искорку надежды. Сейчас мы как можно скорее выберемся наружу, и после этого вы обязаны пойти со мной.

— Нет уж! — решительно отмахнулся Вилли, — сначала чудеса свои являйте, а то Сигурт уж скоро корни пустит.

— В свое время, — ответил Линус, — но сейчас вы обязаны пойти со мной! — твердо повторил Линус.

— Куда на этот раз? — устало выдохнул Вилли, — я в погоне за вами уж, и так, пол света исколесил.

— Подробности в дороге. Идемте скорее, у нас в запасе всего пара часов до полуночи.

Вилли нехотя согласился и повел Линуса наружу. По дороге тот не удержался и прихватил с собой пару бутылочек, особняком стоящих в застекленном шкафчике; а Вилли в свою очередь не смог пройти мимо еды и взял в дорогу ломоть сыра и пару свиных колбасок.

* * *

Они как можно тише шагнули на кухню, но дверь предательски заскрипела.

— Жульен, паршивец! Где тебя только черти носят? — гаркнул повар и обернулся, — ах ты саранча! — проревел он, заметив, как Вилли жует ворованные колбаски. Толстое просаленное лицо повара скривилось в злобную гримасу.

Поварята бросились в рассыпную.

— А ну прочь с моей кухни, пока я вас мерзавцев на шницеля не изрубил! — рассвирепел он и взвел на головой окровавленный тесак.

Поварята попрятались под столы как перепуганные степные пищухи. Линус в мгновение ока прошмыгнул через кухню и, прижимая к груди бутылки, выскочил в коридор. Вилли побросал еду и ринулся следом. Едва он добежал до двери как с боку просвистел тесак и вонзился в откос.

Вилли летел по коридору как ошпаренный, пока Линус бежал впереди и гремел бутылками.

«Даже король не смеет…» — «Как собак…» — «На тефтели…» — не стихали проклятия повара.

Все прекратилось, когда Вилли закрыл за собой дверь и на всякий случай плотнее прижался к ней спиной. Рядом стоял запыхавшийся Линус, озираясь по сторонам выпученными глазами.

* * *

За то недолгое время пока Вилли вызволял узника из подземелья, на балу случились разительные перемены. Меньше чем за час благообразное торжество обратилось в срамную пирушку. Стены и пол сотрясались от ураганного боя барабанов, окна дребезжали от бодрых переливов контрабасов и скрипок, взмыленный пианист стучал по клавишам как спятивший дятел. В полутьме, чуть разбавленной огоньками свечей, развязно плясали некогда робкие дамы; а кавалеры, забыв о приличии вплотную прижимались к их горячим телам. В их бокалах неистово плескалось вино и лилось кровавой рекой в жадные глотки. На полу валялись сотни растоптанных перчаток, искореженные дамские корсеты и изорванные фрачные лацканы.

Танец для человека всегда был средством выражения чувств и верный способ покорить приглянувшееся сердце. Человек, как известно, мудрейший вид на Тере, но мудростью во многом обязан животным. Глядя на те замысловатые фигуры, что выдавали нынешние танцоры, невольно вспоминались брачные церемонии секачей[2].

В духоте и едком табачном дыму Вилли едва поспевая за Линусом, с трудом протискивался через реку потных тел. Линус еще сильнее прижал к груди бутылки и попутно отбивался от попыток их у него вырвать. Уже прославленная мамаша, громко визжа и бранясь, вцепилась в него, даже пришлось хорошенько пнуть ее ногой, чтобы отстала.

Когда оскверненный бал остался позади, они вырвались к парадному входу, где еще не остыли следы недавней битвы. Справа лежал контуженный конюх и сжимал в кулаке ножку стула; слева кряхтел юноша в изодранной рубашке; а между ними отдыхал церемониймейстер со свернутым набок носом. Рядом с беднягой лежали переломленная пополам трость и рукав, оторванный от его мундира. За порогом двое крепких гвардейцев наслаждались закатом и довольные собой потирали сбитые в кровь кулаки.

Беглецы покинули дворец, выскочили на кленовую алею и поспешили прочь из резиденции. Первый день народного праздника подошел к концу, поляна фестиваля опустела. Там копошились уборщики, которые с угрюмыми лицами таскали на себе горы мусора, оставшиеся от поклонников спорта и здорового образа жизни.

Когда беглецы оказались на городских улицах, Линус поймал карету и скомандовал вознице что есть сил мчать к Скалистому берегу.

[1]Суль – Захватывающая командная игра с кожаным мячом, пока еще только набирающая популярность в Сюрляндии. Цель ее проста: доставить мяч от своей половины поля до той, где хозяйничает соперник и запустить его в ворота. При этом игроки команды соперника вправе всячески мешать это сделать, вплоть до грубого физического воздействия. Зачастую добежав от одного края поля до другого, игроки лишались до половины зубов.

[2]Секач – крупный кабан. Отличается крепкими клыками и непримиримым нравом.

Часть 7. Таинство

Томми Нильсена знавали в Бирне, как неутомимого дельца и беспросветного скрягу. Выглядел он неприметно, если ему и удалось кого переплюнуть в росте, то разве что пингвина. Но ни это, ни даже совершенно лысая макушка не мешали ему быть известным и уважаемым владельцем столичной мастерской по пошиву париков. От своих подчиненных он требовал полной самоотдачи в работе и любил устраивать вечерние совещания, чтобы в очередной раз им об этом напомнить. Никаких отговорок, вроде тех, где упоминались семья, дети и некормленые домашние питомцы он не принимал.

Указ короля о длинных выходных Нильсен и вовсе пропустил мимо ушей. В конце рабочего дня, он устроил многочасовое совещание и выбрал для того самую душную и тесную комнату без окон. Он стоял перед рядами столов, за которыми собрались его подчиненные и без устали держал речь:

— Всякая обезволосенная голова заслуживает нашего с вами внимания и ласки! — пылко объявил он, — принадлежи она старику, юнцу или молодой красотке, желающей преобразиться к скорой помолвке. Помните, что каждый волосок в их париках — это монета в мои… — он осекся, — наши карманы. А кто со мной не согласен может выметаться прочь! Есть иные мнения по данному вопросу?

— Нет, — послышались вялые голоса тех, кому выпал жребий сидеть в первых рядах.

— Вот и славно, — отметил Нильсен и с еще большим жаром продолжил, — прибыль, прибыль и еще раз прибыль! Забудьте обо всем остальном, и только три этих слова помните всегда и повторяйте ежеминутно. Отпечатайте их на бумаге и повесьте на самое видное место в спальне заместо портрета ваших дорогих жен и детишек. Есть иные мнения по данному вопросу?

— Нет, — промычали голоса.

— Если нет, то двинемся дальше, — чуть спокойней проговорил Нильсен, — на сегодняшний день наши продажи существенно сократились, к тому же несколько поставщиков перестали с нами работать. Не хотите ли спросить почему?

— Почему? — вяло простонали голоса.

— Хороший вопрос. Его нам прояснит начальник отдела качества. Прошу!

Начальник неохотно поднялся и приступил к докладу:

— Мы провели ряд важных исследований по ситуации на рынке. Результаты, мягко говоря, неутешительные. Конкуренты не стоят на месте и вовсю наступают на пятки. Фредрик начал торговать эликсиром, от которого, по его заверению, волосы растут даже в самых безнадежных случаях. На флакончиках обещают, что уже через три месяца вы станете волосатее шимпанзе. Люди верят и скупают его зелье литрами. Поговаривают, что к нему приложил руку некий лавочник Линус с Площади возрождения. Стефан и вовсе ведет нечестную игру: он договорился с кладбищенскими сторожами, и те продают ему сырье в разы дешевле. Оттого цены на его продукцию гораздо ниже рыночных, и клиент перебирается к нему.

— Запустите по городу слух что эликсир Фредрика вызывает слабоумие, а о Стефане сообщите в полицию, — невозмутимо заявил Нильсен, — что еще?

— По нашим данным аптекарь Вильхельм возобновил незаконные опыты по пересадке волос. Говорят, он сперва использовал для того плешивых уличных котов, а теперь начал привлекать бездомных и студентов. По слухам он уже существенно продвинулся в своих сомнительных изысканиях и уже сейчас представляет немалую угрозу для нас.

— Все эти шарлатаны и мошенники безусловно угроза для нас, но мы не будем опускаться до их уровня, — заявил Нильсен, — напомните, каков наш девиз? — обратился он к подчиненным.

— Только качественный товар, — устало выдохнули голоса.

— Именно качественный! — воодушевился Нильсен, — и поэтому мы не можем позволить себе переходить на низкопробное или сомнительное в происхождении сырье. Или есть иные мнения по данному вопросу?

— У нас нет иного мнения, — покорно ответили голоса.

— Вот и славно, — заключил Нильсен, — так что же мы будем делать со всем этим? Жду предложений!

Он подождал с минуту и, не найдя поддержки, предложил сам:

— В первую очередь необходимо усилить работу с клиентом, тем более что в городе открылся новый театр. Маркус, вы уже предложили им наши услуги? — спросил он, вглядываясь в лица подчиненных.

За широкой спиной соседа спереди спрятался продавец париков Маркус: невысокий сухощавый мужчина с приятным лицом. Его длинный черный сюртук и кремовые брюки выглядели как на первое свидание; на начищенных туфлях не нашлось бы и пылинки.

Маркус не откликнулся на зов начальника, потому как задремал еще в самом начале совещания.

— Маркус! — рявкнул Нильсен.

— Да, — тихо как мышка откликнулся он, — чем… чем могу быть полезен?

— Пока вы спите, наша прибыль падает как камень в пропасть, — ответил Нильсен, — если в ближайшее время вы не вернете нам поставщиков и не привлечете новых клиентов, то будьте уверены — окажетесь на улице! И не вздумайте перейти к мошенникам Фредрику или Стефану. Если надеетесь на это, можете сейчас же отправляться в порт и уплывать с глаз долой! В Сюрляндии я запущу о вас такую хулу — вас не возьмут даже дворником в дом престарелых!

— Как же так? — кротко спросил Маркус, — у меня жена… дети.

— Прежде чем рожать столько детей, позаботились бы о том, где брать сырье для париков, — отрезал Нильсен, — каждый из них наш потенциальный клиент.

— Они еще слишком малы, — ответил Маркус, — старшему нет и трех.

— Истинный постижер всегда смотрит наперед и способен увидеть прибыльного клиента даже в трехлетнем младенце с густой шевелюрой, — заявил Нильсен, — поэтому немедля отправляйтесь в театр и убедите их работать с нами. Жду доклада завтра утром.

— Но… Вечером у меня важное дело, — нерешительно промямлил Маркус поглядывая на настенные часы, — мы и так задержались… Я не могу… Мне еще…

— Ничего не хочу слышать! Отправляйтесь немедля! — гневно отрезал Нильсен, — с совещания я вас отпускаю. Или у вас иное мнение?

— Сделаю все что можно, — кротко ответил Маркус, еще раз взглянул на часы и спешно вышел.

* * *

Карета с Вилли и Линусом мчалась по ветру как бригантина по волнам. Лужи вырывались из-под колес и обдавали прохладным душем случайных прохожих. Возница только тихо извинялся им вслед, но большего сделать не мог. В Бирне всякому известно, что, выходя на дорогу, пешеход в одночасье становится праведным мучеником, и если пытке водой он подвергался лишь в дождливые дни, то угодить под колеса мог в любую погоду.

На перекрестке один из таких бедолаг выскочил на дорогу и чуть было не пал жертвой несчастного случая, но опытный возница знал, что к чему и ловко увел лошадь в сторону. Карета хоть и не сильно задела пешехода, но тот все же не удержался на ногах и рухнул на брусчатку.

Карета остановилась, с передка соскочил перепуганный возница и подбежал к пострадавшему. Следом из кареты вылезли Вилли с Линусом и вместе с другими зеваками поспешили поглядеть на чудом уцелевшего счастливчика.

— Ну, конечно же! — махнул на него Линус, — неужели наш огромный городишко все-таки настолько мал, что если кто и попадет тебе под колеса, то непременно окажется знакомым? Приветствую, Маркус!

Тот только кивнул в ответ и прокряхтел что-то невнятное.

— Не преувеличивай, — поморщился Линус, — всего-то пара царапин. Присоединяйся лучше к нам. Как ты и сам догадываешься, мы спешим на берег, так что давай поживее, нет времени на зализывание ран.

— Легко тебе говорить, — подал голос Маркус, — чуть ногу не оторвало.

— У самого сердце прихватило, — виновато проговорил возница. Одною рукой он держался за грудь, а другой смахивал платочком испарину со лба. На лице застыла траурная скорбь.

— Ложная тревога, — успокоил его Линус, — идите пока в карету, скоро отправимся. А ты поднимайся! — бросил он Маркусу, — ты не заслужил такой бешеной популярности, — добавил он, указывая на зевак.

Возница убедился, что пострадавший легко отделался и спокойно вернулся в карету.

— А Упилий уже там?— неожиданно поинтересовался Маркус.

Вилли уже было открыл рот чтобы ответить, но Линус его опередил.

— Конечно там, где ему еще быть? — суетливо проговорил он, — поднимайся.

Вилли весьма удивился такому ответу, но виду не подал.

— Тут … вот какое дело… — промямлил Маркус и с видом великого страдальца поднялся на ноги, — одним словом… мы пока не можем туда ехать, — проговорил он, стряхивая налипшую на брюки грязь.

— Это еще почему? — спросил Линус.

— Я… — неуверенно начал Маркус, — не успел забрать заказ. Тот самый… — проговорил он, недоверчиво поглядывая на Вилли и зевак.

— О чем ты только думал? — взорвался Линус, — что же тебе помешало?

— Все никак не находил времени, — ответил Маркус пряча глаза, — сам знаешь, Нильсен зверь каких поискать, а после работы только и оставалось сил, чтобы добраться домой, поиграться с детьми и лечь спать.

— Дорого же нам могут обойтись твои вечерние игрища! — вскипел Линус, — но чего уж теперь слезы лить, деваться некуда. Едем в храм, а там по берегу пройдемся. Твое счастье что по пути!

Маркус не ответил и виновато отвел взгляд. Линус объявил вознице новый курс, и карета помчала дальше.

* * *

Несколько минут все трое сидели молча и задумчиво глазели в окна под грохот колес по мостовой и звону бутылок, украденных из погреба.

— Позволь спросить, — вдруг заговорил Маркус, — отчего ты выглядишь как опустившийся бродяга? А запах… Ты что в выгребную яму провалился?

— Выдался неудачный день, — сухо ответил Линус.

— Скорей уж, три дня, — уточнил Вилли.

— Это ближе к истине, — согласился Маркус, — а еще, кажется, я чувствую… Ты что уже пьян?

— Послушайте, — сменил тему Линус, — по-моему, вы так и не успели назвать своего имени? Вероятно, сейчас самый подходящий момент.

Вилли представился. Маркус кивнул и натянуто улыбнулся.

— Рад знакомству, — объявил Линус, — как я и обещал скоро все закончится, и мы поможем вашему приятелю. Ну а пока потерпите еще немного: мы как раз подъезжаем к первому месту, куда нам нужно наведаться.

Карета остановилась на берегу, неподалеку от древнего храма. С его высокими колонами и приплюснутой треугольный крышей он выглядел как громадная гусеница-многоножка. Несмотря на темень и прохладный ветер с моря, к нему выстроилась длинная очередь из прихожан, одетых в оборванное тряпье. Вилли с интересом наблюдал, как входили туда изрядно заросшие и лохматые бедняки, а выходили лысые, с довольными улыбками.

— Что же это, цирюльня для нищих? — спросил он.

— Не совсем, но мыслите верно, — ответил Линус, — это храм Арвены — покровительницы моря, как ее почему-то все называют. Сейчас такие старомодные постройки скорее пережитки древних времен, и их почти не осталось. У современного человека нет времени бегать по всевозможным храмам, разбросанным по городам, ему достаточно одной церквушки поближе к дому. Но, как видите, Арвена не потеряла былой славы и по сей день.

— Мы пойдем… втроем? — неуверенно спросил Маркус.

— Почему нет? — удивился Линус.

— Минуту назад ты даже имени его не знал, а теперь… — засомневался Маркус, — уверен, что стоит ему доверять?

Вилли обиженно промолчал.

— Не волнуйся, — ответил Линус, — Вилли надежный и верный как жена священника. Так ведь?

— Смотря чего вы опять удумали, — ответил Вилли.

— Уверяю, наше паломничество пройдет тихо и гладко, — успокоил его Линус.

Они не стали толкаться в очереди, а нырнули в коридор между колоннами и стеной. Там их встретил дружелюбный монах в красном подряснике и проводил до двери, затем открыл ее и раскланявшись ушел.

Небольшую комнатенку окутал тусклый свет от сального огарка на письменном столе. За столом сидел точно такой же монах и кропотливо воздвигал столбик из монет. Когда он закончил, то придвинул его к другим, обмахнул столбики пером и что-то вписал в толстую амбарную книгу. После этого он, наконец, заметил гостей и, широко улыбнувшись, предложил располагаться поудобней.

* * *

— Заказик, говорите, забрать? — произнес он тихим покорным голоском, — это можно. Накладную, будьте так великодушны.

— Получите, — ответил Маркус и, достав потертый листок из кармана сюртука, протянул счетоводу.

— Вовремя вы заглянули, — отметил он, изучая листок, — свежая поставочка давеча была. Превосходного качества товар: молодая мать, чистейшая душа. Как и заказывали.

— Искренне на то надеюсь, — кивнул Маркус.

— С вас шестьдесят марок, — со слезой в голосе, будто стыдясь, попросил счетовод.

— Разве заказ не оплачен авансом? — опешил Маркус.

— Как это вы сказали? — мягко спросил счетовод.

— Оплачен, говорю, — ответил Маркус и ткнул пальцем на печать в накладной.

— Ах, — ударил себя по лбу счетовод, — ваша правда. Каюсь, грешен. Чуть было не обманул светлейшего клиента, — виновато проговорил он и едва не прослезился.

Счетовод щелкнул пальцами, и на зов тут же возник еще один монах-близнец, что до этого сидел на стуле в темном недоступном для огарка углу. Счетовод что-то шепнул ему на ухо, и тот спешно удалился из комнаты, а через минуту вернулся с бумажным свертком в руках. Маркус забрал его и покачал на ладони, пытаясь на вес определить качество товара.

— Лучше и не найдете, даже не сомневайтесь! — заверил счетовод.

Вилли в это время повернулся к окну и засмотрелся на море. Он разглядел, как люди стоя по пояс в воде омывали голову, а затем возвращались на берег, где их брили наголо. Всё работало как хорошо слаженный конвейер: одни монахи орудовали ножницами и бритвами; другие складывали волосы в мешки и уносили; а обритые возвращались в храм.

Тем временем счетовод ненавязчиво намекнул гостям что у него полно дел, и те поспешили удалиться.

* * *

Песчаный берег, щедро усыпанный галькой, выгибался скалистой дугой до самого горизонта, где мигали огоньки городских домов. Путники шли друг за другом, пока волны лизали их ноги, а полная луна приветливо освещала путь.

— Верно ли я догадался, что вы у этого мошенника волосы купили? —поинтересовался Вилли, догнав Маркуса.

— Вы абсолютно правы, — отозвался сзади Линус, — из них потом парики шьют, а Маркус их продает.

— А не тот ли вы продавец из Бирна, со свояком которого я в Муари на экспрессе ехал?

— Возможно, — удивленно ответил Маркус, — я в Бирне не один такой.

— Неужели покупают?

— Спрос приличный, не каждый может похвастаться здоровыми волосами как вы, к примеру. А мы им помогаем вернуть уверенность в себе.

— Вот в чем ирония, — насмешливо заговорил Линус и зашагал рядом с Вилли, — быть может вы заметили, как среди тех людей, что в воде плескались, была одна блаженная дама с мальчуганом. Она напомнила мне старую знакомую. Она, как и все остальные приходит на этот берег в надежде на чудо и немедленное исполнение желаний. Цена невелика, казалось бы, но пожелать при этом ты волен все что угодно. Знакомая моя возвращается сюда всякий раз как у нее отрастают волосы подлиннее, чтобы вновь пожертвовать их доброй Арвене. А желания у нее всегда одни и те же: новый дом, муж побогаче и лучшая жизнь для сына. А живет она, к слову, в дрянной лачуге в пригороде и платит за нее в десять раз больше, чем она того стоит. Работает посудомойкой в трактире уже много лет и не имеет за душой ничего кроме всепоглощающей надежды, которая, на мой взгляд, лишь еще больше усугубляет ее незавидное положение. А все те волосы, что дружно собирают монахи, идут в мастерские на парики. Торговля ими поставлена на широкую ногу и прибыль приносит немалую. И как только эта бедная во всех отношениях женщина в очередной раз отрезает копну своих шикарных черных волос и приносит в храм, богатые толстосумы потом еще больше набивают свои и без того распухшие карманы и поверьте, муки совести их при этом не мучают. Но, впрочем, не мне скупому лавочнику их судить. Жаль только обманутую знакомую, утопающую в своих несбыточных фантазиях о лучшей жизни.

— Ты сгущаешь краски, — заметил Маркус, — мой сверток принесет немалую пользу, и твоей знакомой в том числе. Не говоря уже о тех бедняках в лохмотьях, — добавил он и брезгливо уставился на Линуса, — а все-таки твой наряд… Что же на самом деле случилось? Опять проигрался? Зеркало… — тревожно проговорил он, — оно же все еще у тебя?

— Оно всегда при мне, — подтвердил Линус, — ах, да, Вилли, не успел поблагодарить вас за то, что вернули его мне.

— Я только рад поскорей от него избавиться. Вся эта чертовщина из-за него и случилась.

— Зря вы так. Оно безвредно, — ответил Линус.

— Вы это о чем? — вмешался Маркус.

— Смотрите-ка, что за тень к нам подкралась? — увильнул Линус от ответа и задумчиво уставился вперед.

— Будто бы идет кто-то? — прищурился Вилли.

Чуть впереди он разглядел одинокого путника. По его неторопливой ковыляющей походке он сразу признал старого знакомого из Муари.

* * *

— Эй, Густав! — окликнул его Линус, — чего бродишь под луной как утопленник, не нашедший последнего приюта?

— Оу! — весело отозвался тот, — и вам, ребятишки, доброго вечера!

Густав подошел, и они с Линусом обменялись рукопожатием.

— Парень! — рассмеялся Густав, заметив Вилли, — и ты с ними пожаловал. Гляжу, нашел, чего искал, — кивнул он на Линуса.

— В точности как вы и сказали, — подтвердил Вилли, не вдаваясь в лишние подробности.

Линус благодарно кивнул.

— А долетел-то как? — подмигнул Густав, — не обделался по дороге?

— Обошлось, а вы?

— И у меня порядок, — еще раз подмигнул Густав.

— Помочь? — предложил Вилли, кивая на увесистый мешок у него за спиной.

— Ну, парень, я еще хоть куда, сам дотащу. А сморчок чего не с вами? Сзади плетется, старый пенек? — спросил Густав, всматриваясь в темноту.

— Он… Вероятно, уже на месте, — неуверенно ответил Линус.

— Чего ты крутишь? — сразу же напрягся Густав, — там он или нет?

— Ты же сказал, что он там, — подал голос Маркус, — разве не так?

— Чего вы от меня хотите? — засуетился Линус, — я ему не нянька. Откуда мне знать где его носит. Войдем и выясним.

Вилли огляделся, пытаясь обнаружить куда собрался Линус; но луна уже скрылась за облаками, и тьма накрыла берег.

Меж тем поднялся ветер; над морем засверкали молнии, и галька под ногами задрожала от оглушительных раскатов грома.

— Так чего же мы ждем? — проворчал Густав, поправляя мешок на спине, — идем скорее. Проводница наша уж поди заждалась, — добавил он и уверенно зашагал к скалам, будто не замечая глухую темень.

— И мне с вами? — осторожно спросил Вилли, не решаясь стребовать объяснений.

— Конечно, — ответил Линус, — не стоять же вам на берегу. Погода совсем испортилась.

— Не понимаю, зачем он там? — вмешался Маркус, вздрагивая от грома.

— Да идем же скорее! — выкрикнул из темноты Густав, — не отставайте!

Вилли неохотно согласился. Вслед за Линусом и Маркусом он приблизился к скалам и протиснулся в малоприметный проход в пещеру. Он шагал позади, прислушиваясь как тихо перебраниваются Линус с Густавом.

Пещеру порядочно подтопило, и до следующего зала пришлось добираться, прыгая и оскальзываясь по камням.

* * *

Вилли остался у входа в зал и робко наблюдал за происходящим, не решаясь пройти дальше. На песчаном островке посреди подтопленной пещеры, в небольшом озерце плескалась вода. От нее исходило синеватое свечение и переливалось по каменистым сводам пещеры. У пруда сидела Рэа и тихонько напевала, перебирая пальцами в воде.

Первым ей навстречу вышел Густав.

— Дорогая, — заулыбался он, — как я рад тебя видеть. А где же Упилий, где этот сморчок? — спросил он и с облегчением сбросил мешок со спины.

— Как видишь, его нет, — весело ответила Рэа.

Следом вошел Линус, воткнул бутылки в песок и элегантно поклонился. Последним приблизился Маркус и смущенно кивнул.

— Где же он? — спросила Рэа, — я уже все приготовила, а времени почти не осталось.

— Да, Линус, где он? — подхватил Маркус.

— Я не вполне уверен…

— Чего ты там лопочешь! — воскликнул Густав, — кончай крутить и расскажи наконец, где его носит!

— Не ругайся, — мягко проговорила Рэа, — Линус, что с ним случилось?

— Он не смог приехать.

Маркус как подкошенный рухнул на песок.

— Но… — промычал он и тут же замолк.

— Линус, — смягчился Густав, — скажи, что запаздывает он и вот-вот появится. Уладим как-нибудь.

— Нет, — твердо ответил Линус, — он не запаздывает, а, вероятней всего просыпается у себя в мануфактуре после очередного загула.

— О чем он только думал? — воскликнул Густав.

— Еще успею, — пробубнил Маркус, — заберу семью и уеду подальше от города… Нет! —добавил он и нервно улыбнулся, — нам лучше бежать прочь из Сюрляндии. Жаль не увижу напоследок беспомощную рожу Нильсена, когда все случится.

Он злобно расхохотался, выронил сверток, затем вскочил и со всех ног бросился к выходу, но, не пробежав и пяти футов, врезался в невидимую преграду и рухнул.

Вилли вздрогнул от того, как сотряслись своды пещеры, а с потолка посыпалась каменная крошка.

Рэа подняла сверток, подбежала к Маркусу, помогла подняться и стряхнула песок с его одежды.

— Зачем мне все это? — слезно спросил он, — я же совсем вам не подхожу. Я не такой как вы, даже не знахарь…

— Ты же знаешь, как это важно, — ответила Рэа и вернула ему сверток, — а обязанность эта перешла к тебе от дедушки, такого же красавчика. К тому же, она так захотела, — добавила Рэа и нежно погладила его по голове.

— Знаю, — ответил он и сразу успокоился от ее теплого прикосновения.

— Не трать слезы понапрасну, — кинул ему Линус, — у меня есть достойный козырь в рукаве. Уверен, что и без Упилия в этот раз обойдемся.

— Вот как? — слегка воодушевился Густав, — выкладывай скорей козырь свой.

Линус осторожно подошел к Маркусу, нащупал невидимую стену и крикнул:

— Вилли, что вы там спрятались? Идите же сюда!

* * *

Вилии с опаской приблизился к невидимому барьеру, протянул руку — она свободно прошла. Тогда он решился, шагнул вперед и замер, поглядывая, как синеватые отблески играют на бледном лице Рэи.

— Ах! — заулыбалась Рэа, — это же наш чудесный моряк! Подойди поближе, дорогой.

Линус, не теряя времени, подхватил его под локоть и повел к озерцу. От воды веяло ледяным холодом.

— Поскольку нас должно быть пятеро, включая проводника, — заговорил Линус, — Вилли и будет пятым!

— Катастрофа! — пролепетал Маркус.

— Линус, ты что спятил? — вскрикнул Густав.

— Вовсе нет.

— Понятия не имею, что вы опять удумали, — вмешался Вилли, все еще с опаской посматривая на лицо Реи, — но, я готов, лишь бы вы потом Сигурту помогли.

— Не нужно быть знахарем, чтобы распознать, что ты все-таки спятил! — с неожиданной смелостью заговорил Маркус, — как этот… моряк сможет нам помочь? Он даже не понимает, зачем сюда явился.

— Выслушаем его, — вмешалась Рэа, — Линус, расскажи нам, пожалуйста, как он сможет нам помочь?

— Мудрый Маркус абсолютно прав, — начал Линус, — Вилли не знает, зачем сюда явился.

— Не имею ни малейшего представления, — подтвердил Вилли.

— Катастрофа! — повторил Маркус и, выронив сверток, схватился за голову.

Линус жестом успокоил его:

— Я с уверенностью могу сказать, что он достойная замена Упилию и имеет право быть с нами как никто другой, — громко объявил он.

— А как же испытания? Он, видимо, прямо сейчас и начнет? — съязвил Маркус, — давай, Вилли, покажи на что способен, а мы посмотрим!

— Мало мне испытаний? — тихо прошептал Вилли, переводя взгляд с одного на другого.

— Не ругайся, Маркус, — вмешалась Рэа и вновь вернула ему сверток, — Линус, объясни пожалуйста, как Вилли, не совершив таинства, может к нам присоединиться?

— Да-да, объясни-ка! — не унимался Маркус.

— А мы послушаем… — присоединился Густав.

— Он уже совершил его, — невозмутимо ответил Линус, — и вполне успешно. Ровно шесть испытаний, начиная с того дня, как покинул родную деревню. Вилли, достань вещи из сумки. Приятеля и книгу барда пока оставь при себе.

Вилли послушался и вывалил на песок содержимое.

— Какое же первое испытание? — торжественно спросил Линус, — напомни нам, Густав.

— На голодный желудок ничего путного не сделать, а потому: познать искусство стряпни от достойного мужа, — ответил тот.

— Верно, — подтвердил Линус, — Вилли превосходно справился. В доказательство рецепт, — он поднял, развернул и показал всем измятый клочок бумаги.

«Коварное мясо…» — вспомнились опасения охотника. Вилли успокаивал себя мыслями о том, что все испытания он якобы прошел, но, чтобы убедиться наверняка слушал внимательно, и в разговор пока не встревал.

— Годится, — кивнул Густав, — Фульк известный мастак брюхо набить, а достойный он иль нет, это уж не нам решать.

— Маркус, скажи нам, каково следующее испытание? — спросил Линус.

— Победить могучего зверя, — нехотя ответил тот и отвел взгляд.

— Второе и самое трудное! — подтвердил Линус, — Вилли сразился с древним стенантом и победил его хитростью. Он вымотал его, и тот скончался от бессилия. А в награду за храбрость Вилли получил от Густава драгоценную омелу.

«Сам чуть от бессилия не сгинул» — воспоминание о каменном медведе до сих пор вызывало у Вилли оторопь.

— Пускай хоть так, — согласился Густав.

— Еще бы, — продолжил Линус, — например, наш смельчак Маркус не придумал ничего умнее, как накормить голодного волчонка отравленным хлебом. Каково же следующее испытание, а Маркус?

— Покорить океан, — ответил тот, — и избавь меня от своих игр.

— Вилли прошел и это испытание, оказавшись в воде неподалеку от нашего порта, — продолжил Линус, — он в одиночку вышел в открытое море, чуть не утонул, но тем не менее был спасен. В награду за несказанное везение он получил от спасителя чудесную приманку для рыбы. С такой покорять море можно хоть каждый день.

— Сойдет с натяжкой, — кивнул Густав.

«Была б охота в море выходить, да еще и в одиночку…» — хотел было вмешаться Вилли, но снова остановил себя.

— Но что же дальше? — не унимался Линус, — скажи нам, Рэа.

— Получить подарок от прекрасной дамы, — с улыбкой ответила она, — моя милая Кэа подарила ему камертон.

— Предпоследнее испытание — получить дар от спасенных узников, удерживаемых против их воли. Признаюсь, от этой жуткой истории меня бросало то в жар, то в холод и на секунду мне показалось, что Вилли слегка привирает, — лукаво подмигнул Линус, — но глядя в его честные глаза, я ему поверил. Взгляните сами. Давай Рэа, смелее, — кивнул он на тубус с картиной.

Рэа развернула на песке холст и захихикала.

— И напоследок он проявил себя как величайший в Сюрляндии атлет, — гордо проговорил Линус, — он с легкостью победил в страусиных бегах, приуроченных к королевским именинам, и получил за это золотую медаль. Сам король пожал ему руку, — слегка приукрасил он, — Маркус, как нам всем известно, в свое время выиграл в домино у трех предсмертных стариков, страдающих слабоумием и потерей памяти.

Маркус промолчал и уязвленно отвернулся.

— Поздравляю! — радостно промурлыкала Рэа.

Вилли такое лестное внимание слегка смутило; все время, пока эти четверо говорили о нем, он так и не смог разгадать в какой опасный ритуал его опять втянули. Но больше всего казалось странным для чего Линус так превозносил его нелепые на первый взгляд похождения, говоря о них как о великих испытаниях.

— Теперь опусти все это в воду, — тихо повелел ему Линус и с еще большим жаром продолжил, — на вид он юн, но под незрелой личиной скрывается мудрость, отвага и сила достойная первых Пятерых. Скромность и добродетель его девиз! — торжественно произнес Линус, пока Вилли аккуратно, стараясь не касаться воды, укладывал награды в озерцо, — так пусть же он станет нам братом! Его таинство свершилось, как было до него тысячи лет. В доказательство тому, он смиренно преподносит вам эти трофеи. Взгляните же на них и назовите его достойнейшим из смертных!

На этих словах он замолчал, и все взволнованно уставились на поверхность озерца. Вода забурлила, затем на мгновение позеленела и вновь стала синей. Легкой волной на песок вынесло трофеи.

Все облегченно выдохнули, и Вилли, сам не понимая отчего, тоже разделил их радость.

— Поздравляю, — теперь уже тихо произнес Линус и устало улыбнулся, — вот и вы с нами, — он похлопал Вилли по плечу и добавил, — возьмите зеркало старика и передайте ему при встрече.

Вилли нехотя, но согласился и уложил зеркало в сумку вместе с остальными трофеями.

— А теперь, скорее входите в воду! — повелела Рэа.

Вилли шарахнулся в сторону, но Линус схватил его за руку и силой затащил в бурлящее озерце. Нестерпимый холод сковал ноги. Рэа встала рядом с Вилли, взяла его за руку, холод тут же отступил. Следом вошел Густав, кинул под ноги мешок и поеживаясь, поспешил взять за руку Линуса. Последним зашел Маркус со свертком подмышкой, встал между Густавом и Рэей и зажмурившись, крепко вцепился им в руки.

Вода в тот же миг поднялась стеной и накрыла их.

* * *

Мгновение спустя волна схлынула; подул сильный ветер, закружила сухая листва вперемешку с пылью. Вилли зажмурился и невольно ухватился за какой-то холодный камень. А когда глаза немного попривыкли, он обнаружил, что ухватился за парапет моста.

Ветер прилетел со стороны холма, где возвышался угрюмый замок, закрывая собой такой же мрачный безжизненный лес, окутанный туманом. Ветхие бурые стены замка подпирали небо, островерхие башни терялись в облаках, сквозь которые проглядывало необыкновенно яркое солнце.

Вилли аккуратно заглянул за парапет и разглядел внизу отблески жиденькой речушки, пробегающей меж сухих деревьев. Он оглянулся и заметил, что позади туман был до того густой что сливался с небом, и не было видно, где начинается мост.

Вилли растер сведенные холодом пальцы и пошел следом за спутниками. Все четверо уже подходили к арке с широкими деревянными воротами. Там их встретил полусонный привратник в ржавых доспехах. Помятый шлем почти скрыл его лицо, лишь две красные точки горели заместо глаз. Любое движение неторопливого привратника сопровождались нещадным скрежетом.

— Явились, пропащие души, — проворчал он низким утробным голосом, — где ж вас только носит?

Никто не ответил.

— А этот чего, свеженький? — бросил привратник в сторону Вилли.

Вилли поежился и отступил на полшага назад.

— Взамен прежнего, — отозвался Густав и подтолкнул его обратно.

— Ну, чего мнетесь как телята у вымени? Проходите скорее, — прогудел привратник и открыл ворота.

* * *

За воротами протянулась мощеная дорога между крепостной стеной и башнями замка. Рэа пошла вперед, остальные выстроились за ней вереницей, стараясь подстроиться под ее размашистый шаг. Вилли шел позади всех и пристально разглядывал замок, пытаясь угадать куда его занесло на этот раз. Когда-то он любил истории о рыцарях и их подвигах, но та ржавая развалина что встретила их у ворот была далека от величественных героев его детства. Да и сам замок выглядим ветхим и заброшенным.

Справа возвышались усеянные глубокими трещинами стены с окнами, наглухо закрытыми ставнями; слева сквозь бойницы крепостной стены едва проглядывался лес. Не было слышно ни ветра, ни даже привычного для леса перезвона птичьих голосов. Тишина походила на утреннюю — перед тем, как вот-вот проснутся люди, заполнят собой улицы, и начнется новый день.

На полпути Рэа вдруг остановилась.

— Я ненадолго покину вас, проверю как дела у сестер, вы пока своих проведайте, — повелела она, — а ты найди меня у фонтана, как закончите, — бросила она Вилли и свернула в переулок между башнями.

Линус возглавил отряд. Вилли плелся позади. Заметив, что остальные идут не оглядываясь, как по давно знакомым улицам, тоже проникся их спокойствием и надеялся, что ничего плохого больше не случится. Но пока размышлял чуть было не прозевал, как откуда-то сверху повалились камни, а за ними трухлявая доска и глиняный горшок с песком; но чудом вовремя отскочил в сторону и остался невредим

Вилли взглянул на осколки и подумал о Ханне, и как они сажали семя вкусноцвета в точно таком же горшке. Он надеялся, что она сейчас не сильно переживает, но при этом ему непременно хотелось, чтобы она о нем не забывала и ждала.

— Не робей, — подбодрил его Густав, — ветхое тут все. Им бы сюда мастера умелого, да только хозяева тутошние перемен не любят. Все им по старинке подавай.

— Откуда же тут мастера? — осадил его Линус, — скажешь тоже.

— И то верно, — хмыкнул Густав.

* * *

Дорога постепенно огибала замок и кончалась аркой, замершей в крепких объятиях пересохшего вьюна. Сразу за ней пробегала дорожка к флигелю, обвитым таким же вьюном.

Вилли почувствовал, как под ногами захрустело битое стекло. Он попытался обойти осколки, но с досадой обнаружил, что дорожка вся была ими усеяна. Вперемешку с острыми осколками попадались и целые бутылки, а ближе к флигелю стеклянная река становилась все гуще. У входа даже пришлось задержаться, чтобы расчистить путь к двери.

Наконец, они зашли внутрь. Дверь сама собою захлопнулась за спиной Вилли, и по темному залу пронеслось гулкое эхо. Редкие лучи света проникали сквозь щелочки меж плотных штор и освещали следы былой пирушки: всюду лежали перевернутые столы со стульями; рядом валялись пустые бутылки и осколки тарелок с заплесневелыми остатками еды; пахло пылью и скисшим вином.

Середину зала занимал красный кожаный диван с каретной стяжкой и капителями на подлокотниках. На нем разлеглось нечто только издали походящее на человека: обрюзгшее, обросшее тысячей жировых складок создание. На голове кустились кудри светлых волос; на распухшем лице щурились узенькие глазки; губы пересохли и потрескались. От полной наготы его отделяла лишь белая, обшитая позолотой набедренная повязка. Он расслабленно полулежал; одна рука подпирала голову, другая нависла над круглым резным столиком на одной ножке, где в засохшей красной кляксе стоял пустой бокал. Позади дивана возвышались зеленые курганы из пустых бутылок, а между ними прямо на полу спали нагие люди.

— Приветствую, Бахий! — угодливо заговорил Линус с толстяком.

Маркус и Густав тоже поздоровались и поклонились. Вилли слегка замешкался и присоединился к церемонии.

— Ах! — тоскливо вздохнул Бахий.

— У нас для тебя подарок, — вкрадчиво продолжил Линус.

— Какой? — вcе также тоскливо спросил Бахий.

— Две бутылки из личных запасов нашего короля. Лучшего букета не найти во всей Сюрляндии, — ответил Линус и поставил их на стол, затем с некоторым бахвальством добавил, — пришлось даже жизнью рисковать, чтоб достать.

— Налей бокальчик, — небрежно, будто нехотя повелел Бахий.

Линус достал из кармана сюртука штопор и откупорил бутылку, затем наполнил бокал до краев и протянул Бахию. Тот взял его и, оттопырив пухлый мизинчик, отпил. Почмокал, облизал губы, снова сделал глоток чуть побольше. По подбородкам потекли рубиновые струйки.

В полной тишине все с нетерпением замерли в ожидании приговора. Вилли хоть и не боялся Бахия: тот представился ему типичным ленивым толстяком, которого легко умаслить жареной куриной ножкой; но глядя на остальных тоже слегка напрягся.

Секунду спустя на лице Бахия заиграла умиротворенная улыбка:

— Недурно, — заключил он, — налей и себе, добрый Линус, — на столике прямо из воздуха возник еще один бокал.

Вилли, услышав общий вздох облегчения тоже расслабился.

— С удовольствием, — улыбнулся Линус и наполнил второй бокал.

— А где же славный сказитель Упилий? — поинтересовался Бахий.

— Он приболел и потому сегодня не с нами.

— Жаль, что он так и не оправился, — грустно проговорил Бахий и глотнул еще.

— Это безусловно утрата для всех нас, но я попытаюсь ее восполнить, — любезно проговорил Линус.

— Чудесный нектар! — повеселел Бахий, — устраивайся поудобней и наливай, наливай. Чувствуй себя как дома, мой добрый Линус!

Бахий щелкнул пальцами, и среди спящих послышались шорохи. Бахий щелкнул еще раз, и по всему залу зажглись свечи; мебель вернулась на прежние места, а разбитая посуда стала как новая.

Тем временем Густав раскрыл свой мешок и высыпал все что там было прямо на пол. В стороны покатились сырая картошка, яблоки, сливы, помидоры. Вслед за ними посыпались огурцы, луковицы, тыква, пирожки, надкусанная куриная ножка, говяжьи колбаски, головка сыра, копченые пятачки, куски хлеба. Пробужденные гости как голодные голуби набросились на припасы, и по залу пронеслось звонкое чавканье. Густав предложил Бахию пирожок с мясом, тот с удовольствием им угостился и запил вином.

— Превосходный альянс! — воскликнул Бахий, облизывая поблескивающие от жира пальцы, — присаживайся, Линус. Где твои карты? Я чувствую, что на это раз победа будет за мной. Так что готовь зеркальце младшенькой, сегодня оно снова станет моим, — ехидно проговорил он, — ты же его не забыл? — уже с несколько ядовитым прищуром добавил он.

Линус одобрительно кивнул и похлопал по карману сюртука. Из глубины зала выкатилось красное кожаное кресло и он, усевшись поудобней, завел с Бахием разговор о своих недавних приключениях в подземелье. Вилли уже с первых секунд заметил, что Линус горазд на выдумку.

Пробужденные разбрелись по залу и расселись за столами. Бахий еще раз щелкнул пальцами, и столы наполнились всевозможными яствами и напитками. Послышались нежные звуки арфы. Вилли хорошо знал к чему ведут подобные посиделки и потому с облегчением заметил, как Густав кивнул ему и Маркусу на выход.

* * *

— Густав, вам не кажется, что для старика у вас слишком уж насыщенная жизнь? — спросил Вилли, глядя как некогда сухой вьюн на флигеле вдруг ожил, покрылся фиолетовыми цветками и заиграл зелеными красками.

— Куда там, — с досадой ответил Густав, — хоть раз в год выбираюсь, а то, только и вижу целыми днями что огород.

— А внука чего с собой не прихватили? — лукаво спросил Вилли, — на чудеса посмотреть.

— Да чего ты, парень, дурости болтаешь! Мал он еще для таких чудес, — отрезал Густав и пнул ногой пустую бутылку.

— Давайте поскорей покончим с этим. Меня, между прочим, дома семья ждет, — вмешался Маркус.

— Всех нас кто-то ждет, чего уж теперь? — ответил Густав.

— Но… — замялся Маркус и махнул на брешь в крепостной стене, — гляди-ка, а дырку так и не заделали. Спустимся? Быстрее получится.

— Веди, — согласился Густав.

Сразу за брешью они свернули на тропинку, что бежала с холма к речному мостику. Вилли поддерживал Густава, пока тот ковылял, скрипя коленками; а Маркус шел впереди и беспокойно осматривал свою одежду. Пару раз он справлялся, как выглядит, получив же от Вилли ответ, что вполне себе ничего, слегка успокаивался.

Они дошли до подлеска, где в тумане спряталась стеклянная цветочная оранжерея. Краска на ее деревянном каркасе потрескалась, стекла потускнели от пыли и грязи, крышу укрыло сухой листвой. Все, что когда-то росло внутри, завяло и почернело, душный воздух пропах гнилью.

Сразу за порогом Вилли зазевался и сапогом разбил горшок с торчащим из него сморщенным стеблем. Маркус с Густавом нервно переглянулись и замерли в оцепенении.

Впереди послышался слабый шорох.

— Чего это там? — тихо спросил Вилли.

— Арвена, — прошептал Маркус, — а ты помалкивай… Пожалуйста.

— Та самая? — насторожился Вилли.

— Тише, прошу! — беспокойно ответил Маркус и заметив пыль на своей туфле, спешно вытер ее рукавом.

— Не тревожьтесь об этом, — послышался добродушный и в тоже время грустный женский голос.

Волнение сразу прошло, и они зашагали дальше по дорожке, усыпанной сухими цветочными лепестками. Арвена сидела на белом ажурном стуле за великолепным туалетным столиком с зеркалом. Красное платье плотно облегало ее тело и оставляло обнаженными лишь руки и спину; длинный подол небрежно опустился прямо на сухие лепестки. Хоть она и была высока и стройна, время не пощадило ее: кожа сморщилась и покрылась пятнами, редкие седые волосы торчали из оголенного черепа как пух на одуванчике после ветерка.

— Приветствую, Арвена, — поклонился ей Маркус, — вы как всегда неотразимы, — беззастенчиво солгал он, глядя как из зеркала на него смотрит старушечье лицо.

— Ваша лесть мне всякий раз по сердцу, — грустно ответила она, — среди наших не принято врать. Ни от кого не дождешься приятного словечка, и только благодаря вам я хотя бы раз в год могу его услышать, — она немного повеселела.

— Всегда рад, — кротко произнес Маркус, — примите наш скромный дар, — добавил он и протянул сверток.

Арвена щелкнула пальцами; сверток развернулся, и в воздух поднялась копна густых черных волос. Пролетев по воздуху, волосы плавно легли ей на голову. Она повертелась перед зеркалом и радостно объявила:

— Маркус, сердцеед. Вы как никто другой знаете, как обольстить женщину. Не даром у вас любящая жена и столько детей. Каков ваш секрет, а ну признавайтесь?

Маркус мягко улыбнулся и смущенно отвел взгляд. В этот момент заметно посветлело, и цветы стали понемногу возвращаться к жизни; послышалось пение птиц, пролетела стайка бабочек; запах гнили развеялся, и в воздухе закружили сладкие цветочные ароматы.

Вилли с изумлением заметил, как одна их бабочек села Густаву на голову.

— Всегда к вашим услугам, — поклонился Маркус.

— А что скажет незнакомый мне юноша? — игриво спросила Арвена и убрала локон с лица.

— Ловко у вас с цветами вышло, — невпопад ответил Вилли, все еще не отрывая взгляд от бабочки.

Маркус незаметно ткнул его в бок.

— Благодарю, но все это дело рук нашего Маркуса, — мягко ответила Арвена и посмотрев на Вилли добавила, — ваш наряд не так элегантен, как у него, но в нем тоже то-то есть.

— Я его на Навеазарской ярмарке прикупил, этот мошенник…

Густав внезапно перебил его:

— А там что у вас? — махнул он на грядки с цветами.

— Хризантемы, — ответила Арвена, — а чуть поодаль фрезии, хотите взглянуть?

— Еще бы! — искренне обрадовался Густав.

Арвена взяла его под руку и повела по оранжерее. Маркус же подхватил Вилли и вывел наружу.

Прежние грязь и мрак покинули оранжерею; даже туман отступил; выглянувшее из облаков солнце окутало ее своим ласковым светом.

— Не забывай, что тебе нужно возвратиться к башням и пройти через переулок до двора, — напомнил Маркус, — не знаю, что Рэа задумала на твой счет, но, в любом случае, желаю удачи. А я останусь, возможно… Наверняка, ей понадоблюсь… — грустно проговорил он. Затем стряхнул пыль с сюртука и брюк, сорвал охапку травы и еще раз протер туфли, вернув им былой блеск.

— Понимаю, — участливо проговорил Вилли, — а как же жена с детьми?

— Не беспокойся, если все пройдет гладко, они, может, и не заметят, что меня не было так долго.

Вилли не вытерпел и спросил:

— А все-таки, что за представления вы тут устраиваете?

Получить толковый ответ он уже не надеялся. Все теперь напоминало ему раскрутившуюся до безумной скорости карусель, из которой уже никогда не выбраться. Но где-то в глубине его не покидало чувство, что делает он это не просто так, а для спасения своего приятеля Сигурта.

— Тебе же Линус обещал все объяснить? Вот и иди к нему с вопросами, а меня оставь в покое, — с досадой поморщился Маркус и добавил, спохватившись, — пожалуйста.

Вилли не стал ему докучать и вернулся к башням. По тесному переулку гулял едва уловимый перебор струн. Приятная мелодия доносилась из глухого дворика с фонтаном.

* * *

Во дворе всюду копошились чудаковатые низенькие люди, разодетые в черные лоснящиеся фраки и лакированные туфли; их необычайно большие уши торчали как лопухи, а длинные крючковатые носы стремились на свидание с выпяченными вперед подбородками.

Они не замечали Вилли, лишь некоторые бросали на него надменные почти безразличные взгляды. Одни бесцельно слонялись; другие о чем-то страстно спорили на непонятном языке; остальные кучковались у фонтана в обществе знакомых ему сестер амилайр.

— Смотрите, кто нас навестил! — воскликнула Мэа, как только Вилли подошел к фонтану.

Гранитные чаши фонтана пересохли, но в блюдце оставалось немного воды; по листьям кувшинок что плавали в ней, прыгали лягушата.

— Моряк с печальными глазками! — засияла Тэа.

— Рэа, сестренка, спой, а он тебе подыграет, — предложила она.

— С удовольствием, — улыбнулась Рэа, — Кэа, милая, передай Вилли его лютню.

— Только что-нибудь поприличней! — хмуро добавила Вэа и сразу улыбнулась.

— Вам не понравится, — засмущался Вилли, — я ж другого и не знаю, — добавил он, завороженно поглядывая на лютню.

— Не бойся, — мягко проговорила Кэа, — держи.

Вилли понимал, что для публичных выступлений время не самое подходящее, но возможности подержать в руках настоящую лютню упускать не стал; он принял ее из рук Кэи и уселся на край фонтана. После самодельной она показалась ему чересчур неудобной, как если бы есть кашу слишком большой ложкой. Гладкий корпус, походящий на половину тыквы, упирался в живот и норовил выскользнуть; упругие струны резали пальцы. Вилли, несмотря на трудности, немного размялся, кое-как попривык и заиграл единственную мелодию, что успел выучить за время домашних упражнений.

Пока он укрощал инструмент, ушастые оживились и потянулись к фонтану. Вилли, заметив их тут же остановился, не желая привлекать к себе еще большего внимания; и уже хотел было вернуть лютню Кэе, но та жестом призвала продолжить игру.

Он вновь заводил по струнам, Рэа подхватила и звонко запела. Он немало подивился, узнав слова той самой трактирной песни и как Рэа ловко подстроила их под его незамысловатую мелодию.

Другие сестры радостно хлопали в ладоши, и даже строгая Вэа вскоре к ним присоединилась. Вилли волновался, сбивался и порой играл невпопад, но от этого выступление не теряло задора. Ушастых его исполнение тоже позабавило; ближе к финалу их восторгу уже не было предела, и казалось, что даже лягушата вот-вот полопаются со смеху. Но Вилли хмурился: ему этот вынужденный дебют виделся полнейшим провалом.

После того как отзвучали последние аккорды, ушастые долго рукоплескали дуэту, а затем в прекрасном настроении разбрелись по дворику.

— Все хорошо, — пошептала Рэа, — ты отлично их развлек. Теперь мы и сами управимся.

— Мог бы и получше, — с досадой проговорил Вилли и протянул ей лютню.

— Оставь себе, — предложила Кэа.

Он поперхнулся и вместо благодарности смущенно улыбнулся.

— Как мило, сестренка! — воскликнула Рэа, — а теперь, Вилли, ступай к воротам.

— Зачем на этот раз?

— Тебе же все еще нужно спасти ослика, — удивленно ответила Рэа, — ты столько пережил ради этого. Ведь так?

Вилли кивнул.

— Не бойся, — подбодрила его Кэа, — ступай и заверши свое путешествие.

Вилли распрощался с сестрами и отправился назад к воротам. Проходя мимо одной из башен, он заметил неприметную дверцу, она распахнулась, будто нарочно, и он, недолго думая, шагнул в темный проем. На стене вспыхнул факел и осветил винтовую лестницу. По ней Вилли поднялся на самый верх и остановился у двери.

На ней висела табличка: «Старший Протектор» и приписка чуть ниже: «По пустякам не беспокоить!»

Вилли помялся у порога, выдохнул и вошел.

* * *

Вдоль холодных каменных стен ютились шкафы, переполненные книгами и пожелтевшими свитками. В окошко едва проникал свет и падал на плетеное кресло в уголке. В нем дремал сам Протектор: хлипенький бородатый старичок в толстых очках и белом ночном колпаке. Из-под накинутого на старичка бордового пледа выглядывал теплый зеленый свитер.

Вилли, не хотел с ходу будить Протектора и аккуратно, стараясь не шуметь, закрыл за собой дверь, но все же неудачно развернулся и задел лютней шкаф. Струны звонко задребезжали, и Протектор встрепенулся:

— Заходи, заходи. Что привело тебя?

— Приятель мой… — начал было Вилли.

— Заболел? — спросил Протектор, моргая сонными глазами.

— Можно и так сказать.

— Ай-ай, — огорчился Протектор, — как себя чувствует?

— Совсем плох.

— Досадно слышать.

— За что только людям такие мучения? — вздохнул Вилли.

— Не хочешь ли ты сказать, что болезни — это уже слишком?

— Не совсем понимаю…

— Нет! — отмахнулся Протектор, — я с тобой решительно не согласен и даже не пытайся меня разубедить! Подумай о докторах, о знахарях на худой конец. Чем, по-твоему, они будут заниматься, лиши род людской болезней? Пасти коров? Бедные аптекари помрут с голоду, если их пилюли перестанут покупать. Такие мысли безрассудны.

— Да я и не думал ничего такого, — опешил Вилли.

— Тогда отведи своего приятеля к доктору и будь спокоен. А впрочем, что же Густав? Разве он не помог ему?

— Боюсь, что нет.

— Жаль.

— Тогда я, пожалуй, пойду? — проговорил Вилли и попытался стоя спиной к двери нащупать ручку.

— Так быстро? — с досадой проговорил Протектор, — и не задашь ни единого вопроса?

— Больше и спросить нечего.

— Презабавный случай, — оживился Протектор, — прямо-таки нечего? Впервые встречаю того, кому нечего спросить. Другого разорвало бы на месте от вопросов, а этому нечего! Или ты их тех, кто сторонится излишнего любопытства?

— Скорей уж сторонюсь.

— Но все-таки, раз к нам пожаловал, то вероятно, тебя что-нибудь да гложет, кроме здоровья приятеля?

— Признаться, я и сам не вполне уверен, к кому и куда явился.

— Ах вот как, — рассмеялся Протектор, да так что чуть было колпак с головы не свалился, — кто же мы, по-твоему, такие?

Вилли не торопился с ответом, стараясь не сболтнуть чего лишнего.

— По-всякому нас называют, — помог Протектор и добавил, — создателями, творцами, демиургами. Чего только не выдумают? — иронично махнул он рукой.

Вилли почувствовал, как холодок пробежал по спине, но виду не подал и натянуто улыбнулся.

— Помниться что друзей навещать у вас людей за добрую традицию считается. Могу ли я надеяться, что и ты навестил меня как старого друга? — хитро прищурился Протектор.

— Друзей я завсегда рад навестить, — аккуратно ответил Вилли.

— Традиции, обычаи… Куда мы без них? — задумчиво проговорил Протектор, — не поверишь, но с самого утра меня мучает одна дилемма, и я надеюсь, хоть ты поможешь найти к ней подход. Как, по-твоему: традиции сами по себе достойное явление, или они в конце концов становятся обузой для тех, кто их безропотно чтит?

— От традиции зависит, — не раздумывая ответил Вилли.

— Хм… — задумался Протектор, — все же это непростой вопрос, — проговорил он, поправляя колпак, — и многие умы, которым я и в подметки не гожусь, ищут на него ответ. Но с тобой я соглашусь. А достоен ли на твой мудрый взгляд такой обычай, сложившийся, скажем, между нами — творцами и кочевниками, что пришли на земли Сюрляндии задолго до ее основания? Зародился он в ту пору, когда устали кочевники путешествовать — захотелось им оседлой жизни. Первые дома они построили неподалеку от озера — о нем тебе хорошо известно. Кочевники одной охотой жили, но как ни старались, еды не хватало, а возделывать землю они не умели. Тогда их жрецы к нам обратились — научить попросили. Мы помогли. С тех пор люди забыли о голоде, а плодородные земли стали для них великим богатством. Тебе ли не знать, с каким трепетом ваши фермеры встречают осень. C каким нетерпением ждут, когда прекратятся дожди, хотя летом беспрестанно о них молили.

Вилли грустно улыбнулся, вспоминая родные виноградинки.

— Но как считаешь, есть ли цена у такого богатства? — продолжил Протектор.

— Должна быть, как и у всего остального.

— Мудро. Но как правило люди не спешат отвечать на этот вопрос, разумно полагая, что цены у дареного нет, а раз нет, то и пользуйся им как заблагорассудится. Впрочем, простим их за это. Редко встретишь того, кому не свойственна ветреность и беспечность.

— Все-таки есть цена? — растерялся Вилли.

— Разумеется. Договорились мы о самом малом пустяке. Несколько самых достойнейших людей — скажем пятеро — возьмут на себя особую заботу: раз в год, когда подходит время урожай собирать, навещать нас будут: гостинцев принесут, развлекут как могут, песней хорошей порадуют. Жители Амильдалии единственные кто в состоянии унять холод той материи что разделяет нас, потому они, как и прежде любезно согласились стать проводниками. Это для вас год как мгновение, а для нас целая вечность. Тяжело дается нам год: дряхлеем мы, стареем; лишь после ваших гостинцев словно оживаем. Такова наша цена, а потому, если не захотят люди обещанного исполнить: забудут или времени свободного не найдут, то огорчимся мы, и меры на свое усмотрение примем.

В ту секунду с полки с грохотом упала книга, подняв за собой клуб пыли. Вилли вдруг вспомнил руины в Навеазарской пустыне и пленников на столетия, заточенных в пещере.

— А не могли вы перестараться самую малость в своих уговорах? — с опаской спросил он, — что, если меры вы в своих мерах не видели?

— Понимаю, о ком ты, — кивнул Протектор, — но как по мне, так невелика цена, чтобы безжизненную пустыню превратить в плодородный край. Они попросили — мы исполнили.

— Уж не знаю, достоен ли такой обычай? — заключил Вилли.

— Полагаешь, не справедливо кому-то страдать за дела давно былые?

— Может и так… — неуверенно ответил Вилли.

— Говори, не стесняйся.

— Цену вы заломили — хуже, чем распоследний жулик на базаре, — чуть смелее проговорил Вилли.

— Ах вот как! По-твоему, выходит, мы сродни нечистым на руку торгашам? Любопытно, — улыбнулся Протектор, — чтобы ты знал: когда Тера была еще совсем юна, Протекторат не хотел брать ее под свое покровительство, считая ее слишком маленькой и бесперспективной. Они сочли что люди на ней даже не появятся, и присматривать будет не за кем. Мне пришлось похлопотать чтобы убедить их в обратном. Луна — моя идея, — гордо проговорил он, — присматривать за Терой я стал, будучи совсем молодым и не перестану до конца. Так у нас заведено: Протекторы живут до тех пор, пока в них есть нужда, а потому подобные договоры между людьми и нами выгодны всем. Так что скажешь, справедлива ли такая цена?

Вилли промолчал.

— Любой самый распоследний прохиндей тебе скажет, что сделка есть сделка, — продолжил Протектор, — а как я уже отметил: беспечность одна из величайших людских болезней, наряду с гордыней, упрямством, желанием заглянуть в чужой карман и безоглядной тягой к вину.

— Сами виноград растит научили, а потом еще и за тягу ругаете. Будто не знали, как человек к нему неравнодушен.

— Позволь не согласиться. Как вино из ягоды готовить — это уж вы сами догадались. Точно так же, как научили мы вас когда-то ремеслу кузнечному да плотницкому и ведь совсем не для того, чтобы мастерить ножи и резать друг дружку. Как считаешь?

— Глядя на ваших постояльцев, сразу и не поймешь, как вы к вину относитесь. Как к чему дурному, или лучшей придумке на свете? — уточнил Вилли, вспомнив толстяка на диване.

— Уверяю тебя, — улыбнулся Протектор, — как к одной из лучших. Упомянутый тобой Бахий, как впервые вино испил, так в один миг провозгласил себя покровителем веселья.

— Так любой думает, кто впервые попробует.

— И он абсолютно прав! Но я и не смею полагать что вино корень всех зол человеческих. Это равно, как ругать камень за то, что свалился тебе на голову с утеса. Каждый сам себе хозяин и волен путь свой избирать, а что из этого выйдет — вопрос иной. Взять, к примеру соратников твоих и приятелей. Линус, как ни крути, мелкий жулик и воришка; Упилий — старикашка злопамятный, пораженный гордыней; а Сигурт безвольный выпивоха-не разлей стакан. Все они за свои дела чуть было не поплатились.

— С этими двумя ясно все, а Упилий отчего вдруг злопамятный?

Протектор бегло осмотрел полки с книгами.

— Дай-ка вспомнить… — задумался он, — а ведь выходит, и здесь без традиций не обошлось. Верно ли, что в деревне твоей, как сбор урожая закончите, потеху устраиваете, кто кого перепьет?

— Без того никак не обходится.

— А пойло то беспощадное кто варит?

— Упилий всегда варил, да только год назад к трактирщику Вите Брюхену эта обязанность почетная перешла. Старик тогда страшно разозлился. Они с Брюхеном до сир пор воюют. Упилий как в трактире не появиться — чуть не до драки, а недели две назад и впрямь мордобой устроили. Всем тогда на славу досталось, а заезжему барду так больше всех. Живой он хоть теперь? — задумался Вилли.

— Живой, — кивнул Протектор, — вот только Упилий захотел по-иному трактирщику отомстить. Вздумалось его душонке пакостной другом притвориться и напоить трактирщика из отравленной бутылки. Рецепт простейший, любому вашему знахарю под силу.

— Жуки?

— Верно. А эффект тебе уже известен. Да только память подвела Упилия и как-то раз после застолья с Линусом, решил он голову с утра полечить, тут и попалась ему под трясущуюся руку та самая бутылка. Одним словом, забыл он про нее.

— Значит, дома он все это время торчал! — воскликнул Вилли, — выходит сам себя обработал?

— Так и есть. И теперь вкушает плоды своего характера дурного.

— Пускай дурного, а делать то, чего с ними? — нетерпеливо проговорил Вилли.

— В огонь брось и будет с них, — спокойно ответил Протектор и протяжно зевнул.

Вилли поперхнулся.

— Зачем так? Не изверги же мы… вроде как.

— Ни в коем случае, — улыбнулся Протектор, — так ты их обратно людьми сделаешь. Такая вот глупая шутка.

— Ох!

— Не волнуйся, огонь их хорошенько прочистит, — ответил Протектор, кутаясь в плед, — выйдут из жаркого пламени как новенькие. С чистой совестью и свежей головой.

Вилли уже было потянулся к двери, но остановился и осторожно спросил:

— А как же с уговором быть? Опять мы напортачили?

— По мне, так все в порядке, — сонно ответил Протектор и добавил, глядя на закат за окном, — пожалуй, пора тебе. Закрой глаза.

* * *

Секунду спустя Вилли невольно поморщился от забористого духа перестоявшей браги. Он открыл глаза и обнаружил, что вернулся туда, откуда и началось его долгое путешествие. В мануфактуре Упилия все выглядело, как и прежде, только малина в корзине сморщилась и покрылась мхом.

Первым делом он кинулся под кровать и нашел там деревянную фигурку гуся с усталой физиономией Упилия; гусь спокойно себе отдыхал, спрятавшись за сапогами. Вилли ни секунды не сомневался, что мстительный старик должен был принять именно этот образ.

Он разжег печку и без колебаний бросил в нее весь свой зверинец. Огонь неистово затанцевал вокруг фигурок, и когда пламя охватило их целиком они со свистом выскочили из печки и рухнули на пол. Фигурки затряслись завертелись, раздался громкий хлопок, и в один миг два человека вырвались из прежней оболочки как бабочки из гусениц.

В полупрозрачной печной дымке проявились два обнаженных тела. Здоровенный Сигурт и хлюпкий сгорбленный Упилий стояли едва ли не в обнимку и с ужасом смотрели один на другого.

— Чего это ты? — осторожно спросил Сигурт, морщась и кашляя от едкого дыма, — стоишь тут естеством своим на людях трясешь. С ума ты что ли сошел, старый дурак?

— А сам чего в дом ко мне явился как в баню? — провизжал Упилий и потянулся за кочергой.

Сигурт выпрямился и навис над стариком как разъяренный медведь над добычей. Но не успел он явить свой гнев, как дверь с грохотом распахнулась и за порог ступила его жена. Волосы ее растрепались и взмокли, лицо полыхало ярче чем огонь в печке. Вилли суматошно огляделся и, понимая, что деваться некуда забился в дальний угол.

— Ах ты скотина! — яростно проревела она, глядя на голого мужа, — ах ты подлец! — добавила она с еще большим гневом, — я ищу его который день, плачу, ночами не сплю, а он тут забавляется! И ты здесь, стервятник! — рявкнула она в угол, где спрятался Вилли.

Пока все трое молчали, не находя себе оправданий, разгневанная жена схватила первое что попалось под руку и в сердцах швырнула прямо в голую парочку. Вилли успел заметить, как поверх головы Упилия просвистело березовое полено и вдребезги разбило окно.

Жена вздрогнула от звона стекла, всего на мгновение на ее испуганном лице промелькнула тень раскаяния. Сигурт воспользовался суматохой и выскочил из дома; а жена, живо сообразив, что к чему схватила другое полено и кинулась следом.

Упилий будто осознав всю тяжесть своей участи, уселся на кровать и с ужасом глядя то на Вилли, то на огонь пытался что-то сказать, но лишь безмолвно шевелил губами как сом.

Вилли оставил зеркало на столе, прихватил сумку с лютней и молча вышел во двор. Там он уселся на лавочку и устало вытянул ноги. Свежий воздух родной деревни наполнил легкие, и он впервые за те дни по-настоящему вздохнул спокойно. Он посидел еще немного, послушал тишину и неспеша побрел домой.

Эпилог

История о том, как голый Сигурт летел от деревни до виноградников, а за ним неслась его жена с поленом в руке, полюбилась местным. Толкования к той истории выдумали самые разнообразные. Наибольшим успехом пользовалось то, в котором упоминалось, что Сигурт бежал от прачки Бригитты, после того как жена застукала его на горячем.

В тот же день над виноградниками выглянуло солнце; дожди прекратились, и установились последние теплые деньки перед долгой осенью — старушечье лето, как любили называть их в кантоне. Юхи и другие виноделы созвали деревенский народ, и начался сбор.

На помощь им приехали Матс с Юрбеном. Веселей деньков в Вуле не знавали еще много лет. После праздников Юрбен, получив от Вилли халат, как и обещал, уехал в Шмундию. Матс неожиданно для себя увлекся виноделием и остался в Дюли, чтобы стать учеником Юхи и через много лет вернуться в Бирн знаменитым на всю Сюрляндию мастером.

Сигурт еще долго соображал куда подевалась неделя его жизни. Глупости Вилли он даже слушать не хотел; а жена всякий раз отвечала, что вино ему всю память из головы вымыло. В конце концов он все списал на Упилия и его туманящий рассудок первач.

Заместо старой беседки Сигурт построил новую и после того навсегда бросил пить. Счастливая жена в награду перестала браниться и через год родила ему первенца.

Ближе к зиме вернулся рядовой Хансен, как оказалось, насовсем. Случилось это сразу после того, как Тува выскочила замуж за дровосека. Страдал Хансен безмерно, но недолго, ровно до тех пор, пока не стали его замечать в компании дочки кузнеца. Та после их теплых встреч внезапно округлилась в животе, и Хансен, как и полагается, женился на ней. На свадьбу явился его именитый родственник с семьей, все также инкогнито. Вилли встретил его как старого друга.

По слухам, отважный Маркус вернулся к семье и вскоре сменил работу; а веселых сестер амилайр, после тех дней, замечали в разных уголках Теры.

Вилли завел переписку с Ханной. Они встретились разок другой, а потом он переехал к ней в Бирн и устроился в лавку Линуса заместо странствующего Юрбена.

Упилия не стало ровно через год. Незадолго до того он помирился с трактирщиком и даже завещал ему свою мануфактуру. Зеркало он завещал Вилли.