Осеннее солнцестояние. Хроники Яромира

Глава I. Когда падают листья

Хроники Яви. Когда мир ещё дышал ветром Закрытый архив секретного отдела Виленской Академии Магических Наук. Допуск высшего уровня.

«В году 1523 от Рождества Христова юный княжич Алесько Радзивилл, двенадцати лет от роду, начал постигать науки, полагающиеся княжескому званию: охотничье ремесло и ратное дело. В землях Великого озера Нарочь простирались обширные угодья, где кличане загоняли вепрей в осенней дубраве. Копьё княжича метко поразило первую жертву, но налетел другой, вдвое сильнее, и меч сорвался с бедра. Провидение навело морок и туман — и юный княжич избежал неминуемой смерти.

И подошёл он к озеру, где вода отражала не небо, а землю: деревья корнями вниз, травы тянулись к небесам. Морок рассеялся, небо вспыхнуло багрово-черным, и тишина опустилась на лес. Ни листок не шелохнулся, ни дыхание ветра не потревожило покой. Из зеркальной воды поднялась фигура приметная — ни человек, ни призрак. Это был Явич.

Давние сказания Полесья шептали о людях-не-людях, что могли ходить между мирами. Они не были духами привычного мира: это было эхо предков, осевших в земле, в живых корнях и камнях, дышащее памятью давно минувших времён.

Говорили, что Явичи скрывались в Гродненских лесах, где туман не рассеивался даже летом, чтобы не тревожить силу, старую как сама земля. До сего часа они не являлись людям, и летописи молчали о них.

И проговорил Явич княжичу, а слова его струились сквозь корни и камни, проникая в сердце и кровь: — Храбр ты и разумен, отрок, но нет вам будущего в землях этих. Кончина неминуема, три раздела грядёт, и осколки проглощены будут. Сотрется имя ваше в мороке времён, и даже море не вынесет обломки. Вы теряете память, а мы теряем плоть.

И предложил обмен великий: — Мы дадим вам время, а вы — не забудете нас.

Так возник Клятвенный союз — день человеческой жизни в обмен на сто лет процветания Великого княжества Литовского. С тех пор каждый Великий князь перед коронацией ночью совершает обряд Перехода Яви: стоит на перекрёстке, где шепчут три ветра, и слушает, как дышит сама земля. Если прислушаться, можно уловить, как корни шепчут о древних обещаниях, а тени Явичей скользят под ногами, неразрывно связанные с судьбами людей»

****

Осень в этом году пришла особенно рано, будто и не уходила вовсе. Яромир опустил окно и вытянул руку навстречу ветру. На спидометре приличная скорость, а воздух за окном стоял прозрачный, звенящий, и казалось, будто весь мир застыл между вдохом и выдохом. Хорошо бы остановиться, пройтись по лесу, пока сумерки не спрятали эту пышную, невыносимо живую красоту. Разбежаться, вываляться в листве, как в детстве, на охоте с отцом.

Странно: в Академии он всё время ходил пешком из кампуса в библиотеку, из библиотеки в аудитории, а все равно пропустил тот миг, когда зелёное одеяние мира сменилось на пестрое. Он всегда любил осень. И раннюю — прозрачную, звонкую, с первыми темными прожилками ветвей. И позднюю, когда небо делалось хмурым, а солнце, как упрямый старик, пробивалось сквозь облака, чтобы на миг подарить земле последнюю ласку. Зато как уютно было в эти дни сидеть в сумрачных залах библиотеки, особенно если удавалось уговорить кого-то из магистров выдать допуск в закрытые отделы.

Мысли, как назло, перескочили на дела насущные, и настроение сразу испортилось. До Минска оставалось недолго. От Вильни до столицы всего ничего на хорошем движке. На технику юному князю грешить не приходилось: отец, при всём своём консерватизме в делах житейских, был фанатом маготехнических новинок, особенно тех, что выглядели невероятно, но на деле оказывались бесполезной пустышкой.

Он мысленно перебрал все поводы для столь срочного вызова семьи: двадцать пятое сентября, четверг, ничего особенного. С матерью недавно говорил, брат тоже едет. Значит, что-то семейное. Хотя, в глубине души, он даже рад: завтра последний день выбора темы диплома, а он всё не мог решить, чему посвятить исследование.

Яромир был младшим сыном Станислава Радзивилла, младшего брата Великого князя Чеслава. По древнему обычаю, «с тех времён, когда земля ещё дышала ветром», старший сын с даром магии шёл в Верховную раду, становясь правой рукой отца, младший — в войско. И хотя в тех вопросах, которые касались обычаев, отец был просто непробиваем, ему пришлось изменить планы на сыновей. С магией у обоих Радзивилловичей всё было прекрасно, даже слишком, вот только незадача — Яромир был слеп на правый глаз. Даже сейчас он вёл машину в очках: анахронизм, но привычный. Мать давно перестала уговаривать вставить магический кристалл, мозг всё равно не признавал правый глаз. Зелёные, с изумрудным отливом глаза были его украшением и его проклятием. Слишком заметные, слишком живые — и слишком несовершенные. Хотя мать утверждала, что так было не всегда. История с его глазами давно стала семейным камнем преткновения. Когда Яромиру было чуть больше полутора лет, он только-только научился бегать. Однажды отец вышел с ним прогуляться в парке перед домом. Никто уже не помнит, что так срочно отвлекло отца, но Яромира нашли только к полуночи в Слепянском лесу, в нескольких километрах от усадьбы. Он спал, обнимая охапку осенних листьев.

Как он оказался там, никто не узнал. Почему высшие Явичи, вызванные самим Великим князем Чеславом, не смогли сразу найти ребёнка тоже осталось загадкой. Половину детства его донимали маги-целители, приезжали даже иностранцы, пытались понять природу этой странности. Без толку. В конце концов отец волевым решением приказал оставить парня в покое.

Он был жив, визуально особо не отличался от сверстников, магические способности проявились вовремя, а глаз… ну что ж. Бывает. Отец был уверен, что таким младший сын родился, а мать просто себе придумала. Она смирилась — или сделала вид, что смирилась. Лишь изредка, в минуты напряжения между родителями, эта тема всплывала вновь. Без слов, но ясно — по сжатым губам отца и по слезам в глазах матери.

Зато это обстоятельство, можно сказать, осчастливило Казимира. Старший брат, высокий, под два метра, озорной и неугомонный, меньше всего хотел провести жизнь среди ядовитых политиканов. Война, попойки, балы и драки: в этом был весь княжич Казик, как его звали дома.

Яромир и не заметил, как, задумавшись, въехал в Минск: на автомате проскочил Каменную Горку, уже летел по Кальварийской. Ещё пара минут — и сияющая Захарьевская. Странно: никакой иллюминации возле Княжеской резиденции на Центральной площади. Хотя, может, готовятся к осенним праздникам и меняют украшения по ночам.

Рассуждать об этом было уже некогда: поворот на Типографскую, и вот она, родная Слепянка. Осталось только мост пересечь.

Родная усадьба встретила привычным с детства осенним вайбом. Недавно прошедший дождь оставил лёгкий аромат сырости, перемешанный с тысячей запахов ночного парка. Но ничто не могло затмить болотистый запах, тянущийся с сонной Слепянки, протекающей у подножия насыпи, на которой, словно птица с раскрытыми крыльями, возвышался сам дом.

Кивнув выскочившему на звук дворецкому, Яромир свернул к гаражам. Ну, конечно, брат уже здесь. Казалось бы, где Вильня и где Гродно. Княжич окинул взглядом занявший правый угол внедорожник брата и не удержался, громко хмыкнул. Ох, уж эти военные. Ну, зачем Казимиру в одну физиономию такой зверь? Он же жрёт, как стадо бегемотов.

Панель его «лошадки» плавно угасала, но княжич успел уловить ярко-синий индикатор магического кристалла. Девяносто два процента. На всю дорогу ушло всего два, и своей магией он точно ничего не подпитывал. Аккумулятор был в пассивном режиме: светился серым, как пустой сосуд. Кристалл на панели мягко пульсировал, словно живой: мерцание отражало остаток энергии мага, запасённой в аккумуляторе. По уму, можно было бы вообще не возить, но правила предписывали даже магам иметь заряженный источник. Попробуй достань, вся панель покроется багровым, словно пырнули ножом в артерию.

А отечественной радости брата только подавай на блюде: если что-то серьёзное, никаких аккумуляторов не хватит, и техника начнёт «жрать» своего наездника, как пить дать. Он никогда не понимал приверженности отца и брата к отечественному автопрому. «Великому княжеству — великие автомобили!» — слоган, патриотично мелькавший вдоль всех дорог. Княжич бы исправил слово «великие» на «огромные». Ну, отец ладно, брат Великого князя, канцлер. Но этому армейскому пижону что мешало купить хотя бы Saab? Уже в чем чем, а в автомобилях союзникам равных нет, опять же, патриотизму не мешает.

Он же сам, несмотря ни на что, предпочитал «немцев». Может, не настолько мощные, как «шведы», но зато маневренные, просто барс среди кошачьих: грациозные, сильные, невероятно эргономичные. А патриотизмом можно вымазаться в какой-нибудь другой сфере. Это была его больная точка — прямо «Ахиллесова пята»: Яромир с детства не выносил пафоса, до зубовного скрежета. На этой почве ему нередко приходилось сдерживать себя на диспутах и семинарах, чтобы не выдать раздражение. Но тут уж, как говорится, коса на камень. Великий дядюшка, наверное, именно поэтому был с ним наиболее холоден среди всех племянников.

Княжич легко взлетел по лестнице, потянул за цилиндрическую деревянную ручку и оказался в просторной присутственной зале. Свет от огромной люстры, расшитой сотнями хрустальных подвесок, отражался на полированном паркете, играя золотыми и серебряными бликами.

— Приехал? Отлично! Все уже в гостиной, ждём.

Отец коротко обнял его и, ничего больше не сказав, нырнул в центральную дверь.

Вот вам и «здравствуйте». На невозмутимом лице дворецкого вообще ничего не отражалось, прочитать там можно было только какой-нибудь устав или кодекс послушания. Все слуги в их доме были людьми, или, правильнее сказать, почти все, во всяком случае видимые. Яромир мельком бросил взгляд на картины вдоль стен — портреты предков, строгие и величественные, будто следили за каждым шагом, проверяя, достоин ли он их крови. Не останавливаясь, он пробежал к маленькой двери в углу, быстро заскочил умыться: холодная вода прогнала усталость дороги.

Выйдя, он снова прошёл по коридору. На полу и подоконниках блестели крошечные пылевые явичи: видимые, словно горсть золочёного пепла, они мерцали и переливались, подметая, полируя и устраняя пыль. Мать категорически не выносила, когда эти духи работали незримо, поэтому здесь всё делалось на виду. Их движения были завораживающе живыми: крошечные вихри блестящих частиц кружились над мебелью, ложились на пол и исчезали, оставляя всё идеально чистым.

На занятиях по маготехнике он, как и другие дети из семей потомственных шляхтичей, с удивлением узнал, что обычные люди пользуются теми же пылевыми явичами, но заключёнными в кристаллы и помещёнными в странные приборы с длинной ручкой. Особенно повеселило их в своё время название: «пылесосы». Аудитория тогда наполнилась звонким юношеским смехом. Всё дело было в том, что в лунном свете пылевые явичи собирались в довольно массивную кучу, напоминавшую человеческое лицо, и отсвечивали серебряным.

Ну, довольно глупостей — вот и гостиная. Переборов внезапно появившуюся дрожь в ногах, Яромир выдохнул и вошёл.

— Ты добирался на оленях или сбился с пути и прорывал фортификации на южной границе? – брат развернулся на тяжелом резном стуле с высокой спинкой, резко скрипнувшим под его массивной тушкой.

Мама укоризненно взглянула на Казика, но, как ни странно, Яромир вдруг расслабился. Что бы ни случилось — он дома. Здесь тепло, уютно, безопасно. Всё-таки стоило провести последние каникулы перед дипломной практикой в родной усадьбе. Он даже не понимал, насколько успел соскучиться по этим лицам.

Мама, даже дома, с безукоризненным макияжем и в строгом костюме цвета бургунди, который особенно подчёркивал глубину её тёмно карих глаз и оттенял красиво уложенные каштановые волосы, тронутые сединой. Но в её случае седина и морщинки лишь добавляли благородства. От выхода в свет её сейчас отличало только отсутствие фамильных драгоценностей на шее.

Отец же был в домашнем, не в халате, но в мягкой бархатистой куртке. И всё же на лице не было ни капли мягкости: плотно сжатые губы, уставшие глаза, прорезанные сеткой морщин, и глубокая складка на лбу. Как же Яромир раньше не замечал: отец постарел лет на десять с их последней встречи всего пару месяцев назад в Верховной раде.

Зато семнадцатилетняя Марыся расцвела. Русые волосы, такие же, как у Яромира, только длинные и волнистые, она небрежно собрала в пышный хвост и, подражая маме, надела платье вместо привычных джинсов и толстовки. Может, решила проникнуться серьёзностью момента: всё-таки впервые её позвали на семейный совет. Или что-то уже знает. Хотя вряд ли, уж если Казимир сидит с видом вальяжного ожидания, то и он не в курсе. А привычку отца всё делать строго по традициям никто не отменял.

Но за столом были не все. Ладно, малышка Александра — Алька, как её ласково называли дома, естественно, видит десятый сон. Но где же Ян? И Янина — ей ведь уже восемнадцать.

Ян и Янина не были родными братом и сестрой Яромира. Их родители, мелкие шляхтичи из-под Витебска, погибли при пожаре, когда Яну было шесть лет, а Янине — меньше года. Их приютила пожилая тётя Ярослава, двоюродная сестра матери Яромира. Он помнил её только по портрету в семейной галерее — суровое лицо с мягкой улыбкой. Ян утверждал, что помнит, но Яромир сомневался: тётя умерла через полгода после того, как взяла их на попечение. Зато успела дать им свою фамилию, Белозерские, и оставить небольшой капитал с запущенным имением. Позже детей забрали родители Яромира, и княжич уже не представлял себе жизнь без них.

— Ян занят на работе, — отец говорил ровно, будто читая протокол. — Он не смог прийти, я звонил. По голосу нельзя было понять, то ли там звучало раздражение, то ли равнодушие. — А Янину решили пока не тревожить. Девочке далеко ехать из пансионата.

Что-то неприятно кольнуло Яромира в груди, но он списал это на общее напряжение, повисшее в комнате.

Отец откашлялся, выпрямился и тем же механически ровным голосом произнёс: — В понедельник Великого князя сразил инсульт.

Тяжёлое ожидание, наполнившее зал, быстро переросло в липкую, почти физическую тишину.

Первым её нарушил Казимир: — Так дядя жив или уже нет?

Отец потер виски обеими руками, посмотрел куда-то поверх их голов и глухо ответил: — Насколько мне известно — жив. Пауза. — А вот его мозг — уже нет.

Глава 2. Дом, где шепчут корни

(Из Устава Эфирной службы Великого Княжества, Раздел III: О взысканиях и исправлениях явичей, пребывающих на службе )

«§5. О взысканиях Зеркальных, Отзвуковых и Высших

Отражение в безмолвии.

Явич заключается в зеркало запечатанное , лишённое света и отражений.

Он отнимается речи, слуха и образа; течение времени внутри замедляется в семь раз; только свой образ и содеянное с ним. После освобождения взгляд его холоден, мысли скованы, подобно сну человеческому.Подавление Имени.

Безымянные слуги теряют искру, связывавшую их с Истоком.

Тело остаётся явным, дух, живущий в нем, угасает. По истечении трёх лунных циклов оболочка обращается в пыль.Разрыв Нити.

Высшая кара, дозволяемая только по воле Великого Князя или Канцлера.

Когда явич разрушается, род его теряет часть памяти.

Применение дозволяется исключительно при сознательном ослушании, ведущем к последствиям губительным для рода и государства.Отзвуковое наказание.

Применяется к явичам, действия которых создают лишний шум в эфире, наперекор приказаниям хозяина.

Эфирный отклик отсекается; явич слышит окружающее подобно шуму сквозь толщу воды — отрывочно и с глухим эхом.

(Утверждено Канцелярией Эфирных дел, 1892 год)»

Четыре дня назад. Несвиж. Дворец Великого князя Радзивилла.

Князь Станислав обладал весьма развитыми магическими способностями, но лишь когда за спиной замкнулись ворота замка, распахнутые семейным явичем брата, он впервые ощутил на губах привкус беды, пропитавшей эфир вязкой горечью. В отличие от младшего брата, в доме Великого князя все слуги высшего порядка, начиная с дворецкого, были явичами, но никто из них не имел собственных имен и внешне ничем не отличался от людей.

Безупречно одетые в строгие тёмные костюмы с белой сорочкой и чёрным галстуком, они стояли словно отлитые из тени. Их имя было функцией, которой они служили: дворецкий, секретарь, камердинер, горничная… Открывали рот только с позволения хозяина. Молчаливые, добросовестные функции. Князь Чеслав держал их в ежовых рукавицах, и за малейшую оплошность следовало неминуемое наказание. Многие представители старой шляхты одобряли такое обращение и практиковали его с особым рвением.

Станислав не был намного мягче брата и не осуждал подобное, но он так и не смог преодолеть эмоциональную привязанность к родовым явичам и всему, что считал разумным. С детства его потрясало превращение достаточно разумных слуг-явичей в бездушные, потерянные оболочки, помнящие лишь ужас ломки после обряда «отражения в безмолвии».

Он невольно представлял, как сам оказывается в запечатанном зеркале без света и отражений, в тюрьме, где остаётся лишь он и его мысли. Вязкие, как время, почти замедляющее бег — маленький личный ад, тянущийся почти вечность.

Это чувство усилилось во время учёбы, когда князь понял, что такие действия отнимают часть души мага. Брат смеялся над ним и советовал перестать воспринимать явичей как живых. Не станешь же жалеть табуретку, если она скрипит и её пустили на дрова. С возрастом он научился контролировать эти чувства, но теперь детские страхи прорвались в его сознание, тревожа разум.

Мысли увели Станислава так далеко, что он не заметил, что уже идет по аллее к мраморной лестнице главного входа. Красные штандарты с белой Погоней величественно развивались на легком ветру, выделяясь на фоне вечернего серого неба и желтеющей листвы стоящих по обеим сторонам аллеи столетних вязов.

Над дубовыми дверями — государственный герб: стародавняя литовская Погоня с сияющей спиралью корней под копытами — знак власти над Явью и Памятью. Символ мощи государства и символ клятвы, которой Великое княжество скрепило себя с Истоком.

А ниже, врезанный в створки, — герб рода Радзивиллов, Трубы. Три золотые охотничьи трубы, соединённые у основания и расходящиеся лучами на чёрном щите, словно три пути, ведущие к одной судьбе. Считалось, что звук этих труб некогда отзывался только тем, в чьих жилах текла кровь рода, зовом, способным пробудить даже из-за Грани.

Иногда, в тишине, когда эфир стоял неподвижно, герб будто дрожал лёгкой волной, не видимой, но ощутимой. И тогда казалось, что старые клятвы, произнесённые над Явью, ещё хранят живое дыхание.

Под гербом серебряная лента с девизом: “Bóg nam radzi” — «Бог нам советует». Но Станислав, глядя на этот блеск в потемневшем дубе, поймал крамольную мысль, что, пожалуй, не всегда этот совет служил ко благу. Иногда стоило бы и ослушаться. Или мы давно уже отошли так далеко, что слышим только советы совсем из других источников.

Но одно для него было несомненным, незыблемым. Государство — превыше всего, превыше личного. Это, пожалуй, и было единственным, что по-настоящему объединяло столь разных братьев.

Он оглянулся на следовавшего за ним тенью дворецкого.

— Князь в кабинете? — Пожалуйте в личные покои, Ваше Сиятельство.

Станислав тихо выругался. Чего ж не остановил раньше? Теперь идти в правое крыло, в личные покои… И с чего это вдруг не в кабинет. Но вслух ничего не сказал — бесполезно. То ли дело его собственные слуги. Хотя иногда хотелось бы и от них просто молчаливого повиновения. Но лишь иногда: князь всё же любил обоснованные дискуссии, пусть и в разумных рамках.

Он вошёл быстрым шагом в услужливо распахнутые двери — и застыл.

Брат лежал на новенькой больничной кровати, оборудованной по последнему слову маготехники. Но поразило Станислава не это, мысли о внезапной перемене обстановки пришли позже. Поразили широко открытые глаза Чеслава, ещё сутки назад проницательные и живые, отражавшие бурю чувств. Великий князь умел владеть лицом, но его глаза всегда выдавали мгновения внутреннего взрыва. Теперь же в них зияла пустота, словно из Чеслава только что вырвали душу.

— Дядя!

София вошла, сопровождаемая семейным доктором, высоким, грузным мужчиной с всклоченной седой головой и аккуратной бородкой. Неизменный клетчатый костюм-тройка, белая накрахмаленная сорочка и дорогое пенсне — Станислав помнил его таким столько, сколько был знаком с доктором Струве.

София выглядела крайне утомлённой, на лице проступали темные круги под глазами, явный след бессонной ночи. Это встревожило князя. Кровать и вид княжны говорили о том, что он чего-то не знал о брате, с которым вчера поздно вечером расстался в его кабинете, и ничто не намекало на проблемы со здоровьем.

Он коротко обнял племянницу, погладил её по щеке. В глазах не было слёз, лишь усталость и упрямая решимость. И это его внезапно порадовало. Дочь своего отца.

— Вениамин Франциевич, это надолго? — Станислав развернулся к доктору.

— Навсегда.

Доктор склонился к лицу Великого князя, но на нём ничего не отразилось, ни один мускул не дрогнул, словно перед ними была не живая плоть, а посмертная маска.

— В смысле? Магия? Что-то мощное, неизвестное? Да не молчите! — выдержка, вырабатывавшаяся с раннего детства, похоже, начала сдавать.

Доктор опёрся на спинку стула, слегка покачивая его. — Мощное, и, увы, хорошо известное. Инсульт. Обширный, полный паралич. Мозг не активен, — он кивнул на табло над изголовьем.

— Так там же всё двигается! — Это сердце. Прекрасное сердцебиение. Странно, что так быстро стабилизировалось, но у его Сиятельства было богатырское здоровье. Вы смотрите на нижнюю жёлтую полоску: ноль отклика. Увы.

— Богатырское здоровье, говорите? — Станислав холодно усмехнулся. — Доктор, скажите правду. Я, естественно, не бывал в спальне брата, хватало кабинета и гостиной. Но ведь такая кровать не появляется внезапно. Сколько это длится?

— Дядя Станислав... Ну это же кровать Павла, вы же знаете! Хоть что-то полезное от него! — София побледнела, но быстро взяла себя в руки.

О, Станислав знал. Княгиня Елизавета тяжело переносила ту беременность. Но Чеслав грезил наследником: у брата уже было два сына. Весёлый, неунывающий Казимир вызывал неизменную улыбку у сурового Великого князя, и Чеслав хотел такого же.

Но жизнь распорядилась иначе.

Роды длились больше суток. Елизавета умерла, мальчик выжил. Слабенький, но живой. Уже в первые дни врачи заподозрили неладное, позже всё подтвердилось: тяжёлые психические отклонения.

Чеслав пережил трагедию с достоинством, как и подобает Великому князю. Но Станислав знал: со смертью жены брат потерял большую часть души. Всё доброе, мягкое, что в нём оставалось, — это была Елизавета. Он безмерно её любил, хотя брак был политическим. И потеряв её, словно выжег из себя жизнь.

Вопреки здравому смыслу, всю боль потери он перенес на несчастного ребенка — возненавидел долгожданного сына. Милый, улыбчивый малыш, проявлявший любовь ко всем, хоть и не мог её выразить словами: Павлик не разговаривал. И Чеслав твердо вознамерился отдать его в монастырь с глаз долой.

Никакие способы убедить Чеслава в абсурдности происходящего не помогали. Помогла София. Чем дальше, тем больше черноволосая девчушка становилась похожей на красавицу маму, но характер всё явственнее склонялся к отцовскому.

Всю оставшуюся теплоту Чеслав отдал дочери. Он посвящал ей все свободное время, обучая в манере, в которой готовят наследников княжичей. Станислав не решался намекать брату, что никогда еще в истории явичи не заключали Клятвенный союз с княжнами. Он опасался потревожить тонкое равновесие в семье Чеслава. Брат просто не замечал наличия сына, точнее, недовольно и брезгливо морщился при его появлении в области видимости. Хотя отказался от решения отправить парня в монастырь.

Справедливости ради, княжич Павлик большую часть времени проводил в семье дяди. Там улыбчивого молчаливого кузена любили все дети, а жена еще и баловала тайком запеченными яблоками и медовыми петушками. Хотя врач не советовал сладкое. Даже Казик никогда не дразнил и не устраивал каверзы, от которых страдали все без исключения младшие члены семьи. Племянник не доставлял никаких хлопот. Лишь иногда Павлик погружался в странное оцепенение и лежал с пустыми глазами, не реагируя на окружающее в течение недели, а иногда и двух. Как раз в такие моменты ему и нужна была эта кровать и доктор рядом, для поддержки организма. В остальном медицина была бессильна.

— Вениамин Франциевич, но всё же… Если это инсульт, ведь помощь в первые часы творит чудеса. Граф Потоцкий перенёс два — и всё равно на последней коллегии вынес мозг всей Верховной раде, — Станислав говорил ровно, но в голосе звенело раздражение. — Вот именно, в первые часы, мой дорогой князь! — развёл руками доктор. — А здесь прошло почти шесть. Лакей принёс утренний кофе и нашёл князя в таком состоянии. Самые важные шесть часов упущены.

Станислав ошарашенно перевёл взгляд на Софию. — То есть всё случилось почти сутки назад, а я узнаю об этом только сейчас? Что происходит? Где ваш явич, Эйдар, или как его там? Немедленно сюда! Он должен был ощутить разрыв связи в тот же миг! — Ничего он не ощутил, — голос Софии дрогнул. — Всё из-за него, из-за вашего любимого придурка! — она вскочила, и вдруг впервые заплакала.

Это выбило Станислава из равновесия: он никогда не видел Софию плачущей. Но через пару минут перед ними снова стояла привычная София , строгая, собранная, без единой слезинки.

— Я приехала вчера, часов в девять, — начала она спокойно. — Отпросилась на пару дней, словно чувствовала неладное. Хотела зайти к отцу, но дворецкий сказал, что у вас совещание. Вы же знаете, как папа реагировал на любого, кто посмел помешать. Сверху что-то грохнуло, будто разбилось стекло. Поднялась посмотреть, что там этот ненормальный опять вытворяет — пусто. Окно настежь. Второй этаж. Выглянула — и в саду движение. Выбежала, но там никого. Только фары на выезде мелькнули. Что оставалось? Села в машину и поехала следом. — Боги милосердные… — Станислав провёл рукой по лицу. — Там могло быть что угодно. Почему ты не сказала нам? — Когда твоего брата увозят неизвестно куда, и ты видишь похитителей — любой нормальный человек кинется в погоню, — отчеканила София. — К тому же у вас — государственные дела, а здесь… просто ужас. — Девочка моя, но мы могли бы остановить их иначе! — Дядя, вы были заняты. А папа всегда учил: если есть возможность действовать — действуй. Возможность была. Они только отъехали, — она раздражённо дёрнула плечом. — Да я без осуждения, ты храбрая. Павлика украли? А где был Эйдар? — голос князя стал глухим. — Это ведь его прямая обязанность. — Он был с придурком. И он же вёл машину. — Что? Ты уверена? — Более чем. Я следила за ними до самого Минска.

В комнате повисла тишина. — С вашего позволения, я выйду на пару минут, — пробормотал доктор. Станислав кивнул, вспомнив о его присутствии. — Конечно, Вениамин Франциевич. И не на пару минут. Дворецкий! Молчаливая фигура в чёрном проявилась в дверях. — Проводите доктора в гостиную. Кофе или чай. — Слушаюсь.

— Так ты их догнала? Куда они приехали? — Станислав опёрся о стену, сунув руки в карманы. Это было грубое нарушение этикета, но ему уже было всё равно. — В Чижовку. Там горела какая-то халупа на болоте. Придурок бросился в огонь, явич кинулся за ним и через некоторое время вынес его. — В Чижовку? Там же жилой район и водохранилище. Какая ещё халупа? — Станислав хмуро поднял бровь. — На болоте, рядом с промышленной зоной! — София почти кричала, жестикулируя. — Они вышли из машины, явич понёс Павла на руках, я бежала за ними. Потеряла их из виду — темно, грязь, только фонарь из машины помог. А потом впереди что-то полыхнуло, я пошла на свет!

— Ты невероятно храбрая, — тихо сказал князь. — И что? Они были возле дома? — Когда я добралась, прошло часа два. Всё уже догорало. Явич откачивал Павла. Сказал, княжич велел везти его туда и бросился в огонь сам. Он вытащил его… но это он виноват! Как придурок мог что-то сказать явичу, если он не разговаривает! И кто позволил?! Из-за них никто не помог отцу! Вы не помогли! Вы уехали! А я... уснула... — её голос сорвался. — Никогда себе не прощу. — Тише, девочка. Доктор! Капли! — Станислав сжал её руку. — Когда я уходил, с твоим отцом было всё в порядке. — А во сколько вы уходили, спадар Станислав? — в дверях, за спиной доктора и дворецкого, показалась щуплая фигура Крушевского, начальника Государственной Стражи.

У князя неприятно засосало под ложечкой. Он вдруг отчётливо понял, почему ему сообщили только сейчас: ведь именно он был последним, кто видел князя живым.

Насчёт Крушевского у Станислава не было ни малейших иллюзий. Кто-то другой мог бы принять его за скромного интеллигента, учтивого, сдержанного, чуть застенчивого в разговорах с дамами. Но канцлер прекрасно знал, кто стоит перед ним: матерый профессионал, почти сорок лет службы в магической страже, пятнадцать из них — во главе ведомства.

— Вы меня в чём-то подозреваете, спадар Александр? — Нет, конечно, спадар Станислав, — мягко ответил тот. — Просто хочу прояснить полную картину происходящего. Пройдём в кабинет, если не возражаете.

Станислав облегчённо фыркнул в усы. Похоже, картина у Крушевского уже сложилась — и, судя по всему, его самого он видел лишь в роли свидетеля. Что ж, уже неплохо, при всём ужасе случившегося.

Кабинет выглядел как всегда, хотя князь был уверен, что его уже разобрали по кусочкам и сложили обратно подопечные Крушевского. Чеслав был педантом до мозга костей: аккуратные ряды полок с книгами, чистом дубовом столе аккуратные стопки документов, ровный ряд стульев у стены.

Все это Станислав помнил еще со времен, когда в этом кабинете работал их отец, а они с братом пытались проникнуть в святая святых. С тех пор здесь появилось единственное новшество – огромная интерактивная карта мира над столом.

Князь подошел, коснулся её рукой, и перед глазами вспыхнули алое Великое княжество литовское и русское, а соседние государства обозначились разными цветами. Северный союз — насыщенный синий на севере, а по сути Шведская корона и под её управлением Норвегия и Финляндия, главный союзник. Великое княжество Русское — глубокий пурпур на востоке, ещё один наследник русских земель, после Второй мировой разросшийся до Тихого океана. Сосед, самый близкий по крови, но чуждый по духу. Хорошо, что Хартия Единства наконец прекратила бесконечную битву за сердца и территории. Дунайские княжества — светло-зелёные на юго-западе, поле игры между Османами и Великим княжеством. И главный враг на юге — ярко-оранжевая Османская империя. Холодная война с которой не прекращается ни на минуту.

— Вы знали, спадар Станислав, что под покровительством вашего брата велись разработки модификации эфирных связей крови. Проект «Переход» вам о чем-нибудь говорит?

Если бы в кабинете в тот момент разорвалась бомба, князь удивился бы меньше.

— Судя по вашей реакции, неизвестно. Тогда слушайте. Здесь внизу есть лаборатория, довольно обширная, начиненная новейшим оборудованием. Имя Ромуальд Клята вам тоже неизвестно?

— Нет, это как раз известно. Какой-то сумасшедший ученый, кажется бывший сотрудник кафедры эфирной инженерии Академии, уволенный за “эксперименты с кровными печатями”. Лет десять назад об этом все говорили. И как он связан с моим братом? И если я не ошибаюсь, он же погиб в аварии несколько лет назад.

— Год назад. Лаборатория хранила кристаллические решётки из эфироносного кварца, генераторы явических колебаний и сосуды из закалённого стекла. Януш, пригласите спадара Ярушевича!

Дверь приоткрылась, и сотрудник Крушевского буквально загнал в комнату напуганного мужчину лет тридцати пяти в спортивном костюме.

— Спадар Ярушевич, поведайте спадару канцлеру то, что рассказали мне утром. — ровным, холодным тоном сказал Крушевский.

Даже у князя невольно холодок пробежал по спине. Что уж говорить о бедном пленнике. Судя по всему, его взяли прямо с утренней пробежки. Целый день в компании следователей Стражи явно не пошел ему на пользу.

Ярушевич начал скороговоркой излагать термины, но суть Станислав понял: по указанию брата он и Клята создавали сосуд сопряжения, чтобы передать магическую связность не по мужской линии, а через проявленную волю наследника. Таким образом, сила рода могла быть передана женщине, если её воля и резонанс совпадали с вибрацией Истока.

Два года назад эксперимент завершился созданием прототипа стабильного сосуда сопряжения. В качестве тестового носителя выступала София Радзивилл, дочь Чеслава, обладавшая редким резонансом к эфирным потокам.

Сосуд сработал: София смогла вступить во временную связь с явичем-хранителем поместья, сохранив физическую целостность и сознание. Но устройство оказалось нестабильным: при длительном использовании наблюдались фазовые сдвиги и утечки крови из матрицы. По этой причине исследования прекратили по личному указанию Великого князя, лаборатория была закрыта, сосуд оставлен на хранении в сейфе.

— Затем спадар Чеслав счёл сейф ненадёжным, и Клята повёз сосуд в Академию. По дороге не справился с управлением и погиб. — А сосуд? — Предположительно сгорел вместе с создателем, но… всегда есть «но».

Крушевский проверил, что в комнате никого нет, кроме Станислава, и продолжил:

— Семейный явич Радзивиллов вашего брата, Эйдар, сейчас невменяем. В Чижовке ваша племянница наложила на него «Отражение в безмолвии», когда он отказался слушать её, назвав своим хозяином Павла.

— Но его хозяином был Чеслав! — Именно. Значит, он всё знал. Павел не способен пользоваться заклинаниями и связываться с явичами.

— Как вы узнали, что это София? — Мы проверили. Она владеет частью способностей обученного мага.

— Но она же женщина, это невозможно! Вы же сами сказали, эксперимент неудачный, магический Исток традиционно передаётся по мужской линии, что закреплено как физиологическим наследием, так и договорами с духами рода. Женская кровь несёт резонанс, но не проводимость — способность удерживать и направлять силу без разрушения эфирного узора. Да кому я эти азы поясняю!

— Как выяснилось, возможно, мой дорогой князь. Способности каким-то образом проявились в критический момент.

Станислав буквально застыл с открытым ртом. Мысли запутались в клубок, но государственное все же взяло верх над личным.

— И как много народа уже в курсе?

— Я рад, что вы сохранили способность мыслить здраво. Мы с вами, ректор Академии, он здесь внизу. Частично два моих помощника, которым я абсолютно доверяю. София и, полагаю, некоторые из явичей во дворце, но с этим я разберусь. Теперь надо вскрыть завещание, чтобы понять, куда еще пойдет это знание и что с этим делать.

— Вы полагаете, там нас ждут сюрпризы? Вот уж не думаю, я хорошо знаю брата, хотя...

— Вот именно, хотя... Я приглашу всех. — Погодите, я бы хотел сначала поговорить с Павликом. — Буду только рад, у нас не получилось — никак. Только не затягивайте. — Минут двадцать, с вашего позволения. Кстати, вы нашли что-то в той халупе? — Ничего.

Павел сидел за столом лицом к окну, рисовал. За окном темнело, деревья качались на фоне звёзд. Услышав открывающуюся дверь, он повернулся. На лице — привычная улыбка, глаза полны слёз.

Князь подошёл, обнял племянника. — Ты ничего мне не расскажешь, родной? Павлик прижался сильнее, потом сунул в руки рисунки. — Да, милый, посмотрю позже. Алька с тобой потом порисует. Я заберу тебя с собой сегодня, как только закончу. Не плачь. Я скоро вернусь за тобой, совсем скоро.

Глава 3. Когда читают завещания

Отец отпил воды и задумчиво оглядел всех, кто сидел за столом. Яромиру вдруг стало неуютно, и он первым нарушил неприятную тишину:

— Я так понимаю, дядя решил передать бразды правления государством Софии?

Тишина лопнула — мягко, но безвозвратно. Гостиная мгновенно наполнилась голосами.

— Бразды правления женщине? — Казимир фыркнул, мотнув головой. — Дядя, конечно, местами редкий оригинал, но чтобы настолько потерять ориентиры… Если все же не так, надеюсь, меня он счёл недостойным такой ответственности. Отец, скажи, что все это глупости. Есть же ты, самый подходящий вариант.

— Прекрати говорить гадости! — вспыхнула Марыся, резко вскакивая. Щёки порозовели, и она тут же испугалась собственной смелости. Но довольно быстро справилась с эмоциями. — И вообще, давно пора вывести женщин из мрака традиций. А София для этого идеально подходит! Она умная, смелая… надеюсь, дядя не такой мракобес, как вы!

Мама слегка улыбнулась, но промолчала. Всё-таки старшее поколение умеет держать лицо.

Отец, казалось, вовсе не слушал перепалку: он смотрел прямо на Яромира, будто ждал, что именно он начнёт спор. Но Яромир и не думал встревать в привычную стычку брата и сестры. Казика не переубедишь, а Марыся, по его мнению, слишком уж смотрит в рот Софии, чтобы услышать кого-то ещё.

Отец поднял ладонь, мягко, но уверенно, и разговор оборвался мгновенно, будто кто-то повернул невидимый рычаг.

— Почему ты так решил?

Яромир прикусил нижнюю губу, обдумывая ответ, потом уверенно заговорил. Всё-таки не зря его так долго муштровали в Академии.

— Претендентов немного. Павлик — следующий в линии наследования. Естественно, он не сможет взять правление на себя, значит первый вариант — Павлик и ты как регент. Второй — ты сам как канцлер и родной брат, второй в очереди. Ты ведь и так сейчас считаешься временно исполняющим обязанности. Далее — Казимир. И совсем уж крайний вариант — я.

Отец кивнул одобрительно, и уверенность придала Яромиру дополнительный тон стали в голосе.

— Первый и второй варианты сразу отпадают. Если бы всё было так просто, решение давно бы озвучили, прошло-то четыре дня. Третий и четвёртый тоже не подходят: нас бы вызвали раньше и начали готовить к прохождению обряда Перехода Яви. А раз за столом сидим только мы… значит, произошло нечто из ряда вон выходящее.

Он перевёл дыхание и закончил:

— Значит, дядя решил открыть новую страницу и изменить мир. Но в прессе — тишина. Следовательно, два варианта: либо обряд уже провели, и что-то пошло не так… либо вы не решились его проводить. В то, что София отказалась, я не поверю ни на миг.

— Факт, наша кузина выбьет своё, даже если придётся всех убить, — Казик непроизвольно потер детский шрам на лбу. — Значит, хоть явичи с головой дружат.

— Ты тогда сам виноват был! Папа, скажите ему, чтобы он перестал оскорблять Софию, это невыносимо, — Марыся раскраснелась, но выпрямилась и вскинула подбородок, явно подражая своему кумиру.

— Казимир, прекрати, пожалуйста. София — весьма достойная девушка во всех отношениях, — мягко вставила мама, пытаясь примирить детей.

— О-о, женский заговор. Умолкаю. Только почему за мужчин отдуваюсь один я? — Казик театрально развёл руками.

Яромир невольно улыбнулся, вспомнив давний детский эпизод. Какой-то бал — он уже и не помнил, по какому поводу. Казику, кажется, было лет тринадцать, может, чуть больше. Он приехал на каникулы и щеголял в кадетской форме, а они с Янкой отчаянно ему завидовали.

Девочки кучкой щебетали в саду, и София, будучи старше, уверенно ими командовала. Казик же сидел на балконе и время от времени кидал в них виноград, демонстрируя удаль перед братьями. Девчонки визжали, ругались, а София приказным тоном велела ему прекратить.

Разумеется, это подействовало противоположно: какая-то малявка с бантиками приказывает почти офицеру — да сейчас же!

Потом тень, звон, и на лбу Казика расплылось красное пятно. Он рухнул на землю, а пятно быстро темнело и расширялось. Примчались взрослые; в общей суматохе Яромир проскользнул между ними и увидел в углу угловатую пепельницу.

София даже не пыталась отрицать очевидное.

«Я сказала ему дважды. Что было непонятно?» — произнесла она тогда с тем же спокойным тоном, который неизменно выводил Казика из себя.

— Так все же, что было в завещании? — перебил Казимир, быстро уведя разговор в нужное русло.

Отец вздохнул и раскрыл серую папку, лежащую перед ним на столе. Яромир ругнулся про себя за собственную невнимательность. Можно было раньше догадаться, что там находилось. А еще потомственный политик.

Отец чуть подался вперёд, раскрыл папку и прочитал ровным, сухим голосом, тем самым, от которого обычно хочется выпрямиться в кресле:

— «Я, Чеслав Николай Кароль Януш Радзивилл, Великий князь Великого Княжества Литовского и Русского, в здравом уме и при ясной памяти, распоряжаюсь следующим. Титул Великого князя после моей смерти передаётся Софии Чеславне. Официальная резиденция — дворец — переходит Павлу Чеславичу, с установлением опеки со стороны Станислава Радзивилла. Имущественные активы, находящиеся в личном распоряжении главы рода, переходят Софии. При исполнении полномочий по управлению семейными родовыми явичами она действует при содействии Станислава Радзивилла. Опекуном Павла назначаю Станислава Радзивилла».

Он опустил листы, задерживая на них взгляд чуть дольше, чем требовалось. Будто где-то между строк могло скрываться другое решение — более правильное, более привычное. Но нет. Всё было написано предельно ясно.

— Далее детали, — произнёс он, — но это уже не так важно.

Казимир моргнул первым. — Подожди… — повёл плечами, как человек, которому внезапно стало тесно в собственной коже. — Великий князь? София? Серьёзно? Не то чтобы я против, но… — он глухо фыркнул. — Мир-то к такому точно не готов. Или нам теперь самим его готовить? А явичи? Обряд Перехода Яви? Или они теперь принимают то, что им диктуют люди? Или это уже вообще не важно. Старая шляхта точно не примет такой расклад, я уверен.

Марыся вскинула подбородок:

— Мир готов ровно настолько, насколько мы позволим ему быть готовым. И София справится. Она лучше понимает политику, чем половина мужской части семьи.

— Спасибо, сестричка, — протянул Казик. — Приятно знать, что я «официально» вхожу в оставшуюся половину.

Мама покачала головой, но встревать не стала. И Яромир в очередной раз поразился ее выдержке.

Отец смотрел только на Яромира — спокойно, выжидающе. Приятно, конечно, что отец видит его своей правой рукой. Но проклятое «но» все ещё висело в воздухе.

Тем не менее, Яромир едва заметно кивнул: — Логично. Решение спорное, но просчитанное. Насколько я понимаю, придётся созывать Вальный сейм, и у Софии наверняка будет немало сторонников.

Он сказал это без восхищения и без возмущения, лишь как факт, как фигуру на шахматной доске, поставленную удивительно точно.

— Бедный Павлик, — тихо выдохнула мама. — Хорошо, что он будет с нами.

Марыся прикрыла рот ладонью, а Казимир отвернулся к окну, будто рассматривал тёмное стекло, а не собственные мысли.

Яромир сидел ровно, без движения, но в его взгляде менялось что-то тихое, глубокое — понимание расклада, который теперь придётся выстроить с нуля.

— Значит, — сказал он наконец, — нас ждёт очень длинный завтрашний день.

Отец кивнул: — Или неделя, и, возможно, вся жизнь. А почему никто, кроме Казимира, не спросит, что решили явичи?

— А какая разница? — вспыхнула Марыся. — Ты же не позвал нашего Ратмира на совещание. Он всё равно сделает то, что ты прикажешь. Этот ваш обряд… всем известно, что это обряд подчинения. С первого класса в школе проходили. Не сомневаюсь, что София подчинила их и без вашей магии — двадцать первый век на дворе!

— «В школе проходили…» — передразнил Казик. — Старинный обряд, без него бы нашего государства вообще, может, не было. Вот доверь им государство… Так что там было? Я думал, ты с этого начнёшь.

— Мне интересен ход ваших рассуждений. Яромир?

— Судя по тому, что завтра будет Вальный сейм, София туда ездила, с тобой или без, не знаю. И ей отказали. Иначе обсуждать особо нечего. А кого выбрали?

— А ты как думаешь? — Или никого, или ... Павлика? — он сам удивился этой простой и совершенно прозрачной мысли. Да, абсурд, не может управлять страной больной ребенок, по сути. Но никто же не доказал, что Павлик не обладает магическими способностями. Вот послушал же его этот их Эйдар и повез зачем-то в Чижовку. Надо бы туда тоже съездить.

— Однако... Давно об этом подумал? Просто по наитию или какая-то логика? — Отец как-то странно на него посмотрел. Не удивленно, как остальные, а со смесью уважения и растерянности одновременно.

Яромир покраснел и перевел разговор на самое интересное. — Но ты же был там? И как оно? Как в учебниках? Дядя никогда не рассказывал... А я спрашивал. — Нечего рассказывать. – Отец облокотился на стол двумя локтями и положил голову на сжатые кулаки. – София поехала прямо на следующий день с главным магом академии, Симоном Раткевичем, уж коль он был в курсе. Все решили, что это самое безопасное. К вечеру вернулись. Со мной даже разговаривать не стала. Заперлась в комнате. Ну, здесь все без сюрпризов. Видите ли, дорогие мои. Надеюсь, всё сказанное останется в этой комнате. Обряд, описанный в учебниках, несколько отличается от реальности. Звучит несколько крамольно, но, как говорится, никто не оказал на историю большего влияния, чем историки. Особенно государственные. Так есть, так было и так будет. Это не важно сейчас.

Яромир вдруг понял, что он никогда не читал подлинник Обряда Перехода. А ведь он по второй специализации историк. Может и прав был Ян, поливая историков и историю крамольными словами. Для него это была вообще-то первая специализация. И где его черти носят в такой ответственный момент. Вот уж у кого бы было тысяча теорий.

— Мы были в растерянности, скажем прямо. Крушевский все же настоял, чтобы я тоже поехал, по правилам наследования. И я решил, что раз так, всё должно быть по правилам наследования. И поехал вместе с Павликом.

— И что, явичи приняли тебя? Как там было? – Казик аж подпрыгнул. — Не помню. – Отец развел руками. – Мы стояли на Нарочи, как положено, перед самым рассветом. А очнулся я только на следующий день, меня вынес Ратмир. И рядом сидел Павлик. Ничего не помню... Ратмир!

Явич просочился через зеркало на задней стене гостиной и поклонился. Безупречный черный костюм, галстук, белая рубашка. Он почему-то предпочитал выглядеть мужчиной лет пятидесяти, видимо, чтобы соответствовать отцу. — Расскажи. – Коротко приказал отец. — Ваша светлость появились из тумана на своих ногах, княжич Павел шел рядом и держал вас за руку. Его выбрали. — Уверенно произнес он. — Я поклонился. А потом Ваша светлость уснули. Я привез вас обоих домой. — А ты не был там, с ними? — Яромиром овладел азарт, и спокойствие испарилось. — Нет, Ваша светлость, никому нельзя, иначе не будет ничего. Так положено от сотворения. — А как ты понял, что выбрали? — Это подтвердил спадар Раткевич. Павлика исследовали. – Ответил за Ратмира отец. — Ну, и вот еще, Алька притащила вчера.

Отец опять открыл папку и вытащил несколько рисунков. Когда первый из них дошел до Яромира, он буквально опешил. На фоне багрово-красного неба в воде отражались деревья корнями вниз, зелено-желтые травы тянулись к небесам. И был человек-не человек из корней, и протягивал он руки с мечом мальчику в красных одеждах. А рядом нарисован был конь. Белый.

Из оцепенения Яромира вывел голос отца: — Полагаю, разговоров достаточно. Пора поужинать. Уже поздно, а завтра начинается Вальный сейм. В полдень. Одежды всем приготовлены, приглашения, кому положено, высланы. Все предупреждены о неразглашении. Яромир, ты едешь со мной.

Вальный сейм! Что может быть лучше для будущего политика? И он едет с отцом. Последний раз подобное событие случалось сразу после Второй мировой. Вот и тема для диплома — просто блеск.

Но что-то тревожило его изнутри, радости не было. Даже азарт куда-то испарился. Пожалуй, стоило отвлечься и поужинать. В гостиной. Последний раз он ужинал здесь, кажется, в начале лета.

Отец передал папку явичу, все пересели в кресла у стены, а слуги тихо расставляли на столе ужин. На длинном дубовом столе уже стояли жаркое, запечённая рыба с пряными травами, несколько салатов, свежий хлеб, блюда с тушёными овощами, соусы в маленьких соусниках, тарелки с фруктами и несколько десертов. Тяжёлые серебряные приборы звенели колокольчиком, когда слуги раскладывали их на скатерти. Полотняные салфетки аккуратно сложили у каждой тарелки. Горячие полотенца для рук принесли последними. Казимир не выдержал и с громким вздохом отодвинул кресло, сам направился мыть руки в прибиральню. Проточная вода была для него священной. Яромир наблюдал за движением слуг и за явичем, который стоял за спиной отца, словно тихий и немой страж.

Гостиная ожила мягким шумом: тихие шаги, лёгкий звон фарфора и серебра, шуршание скатертей. Ужин был обычным, поздним, но одновременно обильным. Семья наконец собралась дома после трудного дня, каждый погружён в свои мысли.

— А я тебе зачем здесь, Отец? — бросил Казимир, разделывая мясо. — Яромир заседать пойдет с тобой, так вам, змеям политическим, положено там быть. Так может, я в часть поеду обратно?

— Не строй из себя тупого солдафона, — отец аккуратно протёр губы салфеткой и отпил вина. — Ты прекрасно понимаешь, чем всё может закончиться. Завтра поедешь в центральный штаб. Назначение уже там.

— Угу, — пробурчал Казик. — Надежда умирает последней, это хоть мне позволено?

— Не позволено! — строго сказал отец.

— Так точно, Ваша светлость, слушаюсь!

— Не паясничай. Если закончили, хотелось бы послушать прогнозы, — добавил отец.

— Прогнозы на количество дней, на которые вас там запрут? Сколько последний длился, больше недели? Голубку хоть выпустите из окошка, что живы?

— Казимир! Прекрати, пожалуйста, — отец свёл брови, но, поев, заметно расслабился. — Два дня определено, и так уже четыре дня прошло. В стране фактическое безвластие. Не дай Бог соседям почуять, что запахло жареным… Да, уже почуяли, — он махнул рукой. — Так какие прогнозы?

Яромир задумался. Никто даже не переспрашивает, между кем и кем разгорится борьба. Даже Марысе понятно, что решать будут, кто будет руководить страной: Павлик под регентством отца или София с помощью Совета магов. При мысли о сестренке он невольно улыбнулся и взглянул на Казика. Тот понял без слов.

— А ты, красавица, на чьей стороне, папа или любимая Софи-и-ия?

— А меня там вообще не будет! — фыркнула Марыся. — Но по справедливости, дядя назначил Софию, и женщинам давно пора прийти в большую политику. А папу я люблю!

— Ты, понятно, против, а Яромир чего в потолок уставился? Давай уже, раскладывай по полочкам, кто там в какие альянсы соединится, кто за, кто против. Папа, а можно я спать пойду?

Отец подошёл к ней, погладил по голове.

— Конечно, можно. Я не про коалиции, это понятно. Я про то, что вы хотите. Давай, Яромир, твоё мнение, и все после этого спать.

Яромир медленно складывал приборы перед собой, ощущая общее нетерпение. То, что он собирался сказать, было неоднозначным — результат бесконечных жарких дискуссий с Янкой. Друга рядом не было, видимо, судьба ему сегодня отдуваться за обоих.

— Я полагаю, что система единоличной власти, передаваемая по наследству, устарела. Верховная рада не компенсирует зависимость государства от одного человека. Право вето — неверно в принципе. Должность Великого князя должна быть выборной. И ещё… вроде в старые времена существовал совет явичей. Не то чтобы я против их подчинения, я не хочу хаоса, но можно было бы создать какой-то совещательный орган. Но к этому наш мир совсем не готов.

— Вот так, — тихо сказал отец, — основные революционеры живут в нашем доме.

Яромир так и не понял, шутит ли отец или намекает, что он несёт ересь. В этот момент дверь гостиной отворилась, и дворецкий провозгласил явление посыльного из Уголовной стражи.

— Ни днём ни ночью… Покой нам только снится. Нашего Яна настолько повысили, что он уже посыльных отправляет?

Отец открыл конверт, начал читать послание, и бумажка выпала из его рук.

— Ян погиб при исполнении…

Яромир смотрел на кружащийся белый листок, и мир начал вращаться так же перед его глазами. Как это вообще возможно? Ян служил в архиве Городского управления уголовной стражи.

Уже начинало светать, когда Яромир подошёл к окну. На душе было горько и тоскливо. В парке внизу мерцали блики на мокрых дорожках — ночной дождь прошёл, оставив после себя спокойную влажную тишину. Редкие остатки листвы ловили серый рассветный свет, будто природа пыталась сделать утро чуть светлее, чем оно заслуживало быть. Словно ничего не случилось.

— Янка, Янка… что же ты натворил?

Глава 4. Утро без солнца

Несмотря на ранний час, парковка на Немиге была забита так плотно, будто ночь перед этим не наступала вовсе. Он взглянул на часы: без пяти девять. Через несколько минут слухи, всю неделю снующие по коридорам власти и в кухонных разговорах, станут официальной правдой: Великий князь неизлечимо болен. Через три часа начнётся Вальный сейм.

По старым хроникам на такие события уходили месяцы: всё скрывали до последнего, обставляли церемониями, длинными вереницами послов и подношений. Сейчас скрывать уже было нечего и, кажется, некому. Это ощущалось ещё по дороге: слишком много стражников в парадной форме на главных улицах, слишком длинная пробка у Захарьевской — город будто споткнулся о собственный страх.

Горожане пока не знают, что Захарьевскую улицу перекроют в десять, а центральные станции метро — до полудня. По всему Великому княжеству объявят выходной. Учитывая, что сегодня пятница, это будут три выходных. Иногородние представители партий и древних родов, получившие приглашение на Сейм, прибыли в Минск ещё вчера.

И теперь, один за другим, они будут выходить из машин и автобусов. На серо-красный каменный узор площади шагнут тяжёлые родовые шубы, шёлк с потускневшим золотым шитьём, плащи, которые носили ещё при прадедах. Цвета глубокие, старые, почти выцветшие от времени, но все еще значимые. Крой такой, что обычный горожанин видит разве что на главном рождественском балу. Стража оттеснит людей к краям площади, но не настолько, чтобы зрелище растворилось в сумраке: издалека всё равно будет видно, кто выбрал мех лисицы, а кто — бархат и жемчуг, кто идёт с достоинством, а кто — с хищным нетерпением.

На самой площади уже устанавливали огромный экран. На нём холодное изображение будет фиксировать каждую фигуру, каждый родовой узор, каждую тень, пересекающую мрамор лестницы. Горожане, прижавшись к ограждениям, будут смотреть как в старый хроникальный фильм, только теперь в реальном времени.

И в этой странной смеси древних одежд и современных камер город окончательно поймёт: старый мир уже не вернётся.

Яромир мог поехать с отцом, но предпочёл выехать заранее на своей машине, припарковаться на Немиге и пройти до Резиденции пешком. Парадный наряд ждал его уже во дворце, поэтому он выбрал самое обычное — джинсы и тёмную худи. На фоне сегодняшнего дня это выглядело почти вызывающе буднично, но так было проще раствориться в толпе, не привлекая лишнего внимания, и собрать мысли.

Вместе с молчаливой толпой он перешёл улицу и поднялся по ступенькам на Бернардинскую. Перед ним почти внезапно, как всегда поднялся к небу Свято-Духов кафедральный собор. Духовная жемчужина города, святыня, прошедшая сквозь века, возвышалась над площадью спокойно и уверенно, как феникс, возрождающийся вновь и вновь. Собственно, так оно и было.

Яромир помнил, как увидел его впервые: отец привёз их с Яном на службу, когда обоим было немного больше семи. Даже тогда он понял: это не просто здание, а нечто, что живёт собственным дыханием. Барочная архитектура впечатляла мягкой, уравновешенной красотой. Он тогда не знал нужных слов, но чувствовал прекрасное интуитивно. Храм горел, рушился в смуты, в гонения и в войны — и всё равно восставал.

Сейчас перед ним высилась та же базилика в стиле виленского барокко: два высоких башенных столпа с ярусами, в верхних изящные арочные пролёты; на башнях пилястры, тонкая резьба, барочные детали, которые хотелось рассматривать бесконечно. Между башнями — характерный щит с криволинейным контуром, словно подпись мастера, жившего столетия назад, но всё ещё разговаривающего с каждым, кто поднимает голову вверх.

Собор стоял неподвижно, как нечто незыблемое среди утренней суеты. На миг казалось, что только он один остаётся равнодушным к тому, что сегодня будет решаться в нескольких сотнях метров отсюда.

Время позволяло, и Яромир присел на деревянную скамью перед храмом. Они часто бывали здесь с Яном. Названный брат, историк, специализировался на периоде гонений двадцатых–тридцатых годов прошлого века. Страсть к истории объединяла их с детства, практически с момента появления Яна в семье. В средней школе они особенно увлекались сбором городских легенд. Именно тогда Ян выведал у одного из священнослужителей полубыль-полулегенду о Соборе.

Когда в двадцать пятом году прадед Яромира, Великий князь Януш Радзивилл, почувствовал себя настолько великим, что решил обрести абсолютную власть над Явью и Навью, он начал с полного покорения явичей. Для этого Януш Нечестивый, как именуют его церковные хроники, решил лишить явичей главного — памяти.

«Если явичи питаются памятью — значит, нужно лишить их памяти. А кто управляет памятью, тот управляет миром». Девиз был даже выбит под гербом в Несвижском дворце.

Террор, устроенный Янушем, был такой силы, что катком прошёлся по всем, людям и духам. Были сосланы, убиты, отправлены на каторжные работы и представители православного духовенства, и часть шляхтичей-магов, и самые мощные явичи. Но гонения не были обычным насилием. Холодная логика Януша была проста, почти математична: лишить явичей памяти — лишить их силы. Лишив духов воспоминаний о людях и родах, Януш делал их слугами, а людей — хозяевами.

Имена духов стирали из родовых хроник, переписывали предания, уничтожали обряды, обережные куклы, песни — всё, что могло пробудить память. Стратегия была до ужаса проста: «Если народ перестанет помнить духов, то духи перестанут быть сильными».

Каждый храм, каждая библиотека, каждый архив проверяли. Старые иконы заменяли новыми с «правильной» трактовкой, где маги выступали посредниками между Богом и людьми, а явичи подчинёнными сущностями. Православное духовенство, хранители зеркал и родовых хроник, позволявшие себе сомневаться в мудрости Великого князя, попадали под волну репрессий.

Но Янушу этого оказалось мало. Он вошёл во вкус и решил полностью заменить православие на Государственную Церковь Плетения. В её догматике маги становились не просто посредниками, но избранниками, а явичи — созданными ими сущностями для служения.

Новой церкви требовались здания. Где их взять? У православных, конечно.

Горожан согнали к стенам Собора на митинг. Недалеко разожгли костёр, где сжигали православные книги. Оратор разошёлся так, что поклялся не сойти с места, пока храм не разрушат. Но, спускаясь с трибуны, оступился и сломал обе ноги. На следующий день ветер сорвал новые лозунги с башен. Реформаторы решили: пожалуй, хватит. Здание не трогаем.

Парадоксально, но почти двадцатилетний террор дал куда меньше плодов, чем Януш рассчитывал. Его смерть в сорок четвёртом году и разрушительная Вторая мировая война кардинально изменили внутреннюю политику Великого княжества. Послевоенная оттепель, проводимая дедом Яромира, Великим князем Николаем, многое вернула на круги своя. Многое, но не всё.

Как кстати вспомнилось… Неужели завтра начнётся новый виток жестокости?

Януш Радзивилл имел один крайне существенный недостаток: он почти не обладал магией. Так распорядилась природа — не всегда потомкам передавались способности родителей. А теперь вот София. Умная, образованная, с железной волей и неистовым стремлением к власти, но — женщина. Магия не передаётся по женской линии. Даже таким способным, как София. Даже если дядя хотел бы передать ей всё и даже больше. Отец явно умолчал о чём-то, рассказывая о происходящем в доме дяди Станислава. Но Яромир понял, что какие бы тайны ни скрывали от него из соображений безопасности, магия осталась Софии неподвластна. Природу не обмануть.

Конечно, сейчас двадцать первый век, и многое иначе. Он надеялся на благоразумие кузины, а ещё больше на то, что Сейм встанет на сторону его отца. Как там говорил Янка: «История повторяется дважды: первый раз — трагедия, второй — фарс».

Яромир едва не задохнулся от боли, разрывающей его изнутри. Он всегда считал себя самодостаточным. Любил дом, но комфортно чувствовал себя вдали от семьи, пока учился в Академии. В последние годы, когда Янка устроился в Уголовную стражу, они виделись редко. А теперь ощущение пропасти под ногами стало реальностью.

И вдруг он понял, почему так кстати вспомнилась цитата про историю.

Отец был категорически против того, чтобы сын, пусть даже названный, шёл служить в Уголовную стражу. «Служба для плебеев», княжескому сыну «не по чину». Янка, как всегда, сделал по-своему. Не споря. Только кивнул.

Отец тогда взбесился так, как Яромир видел лишь пару раз в жизни. Ян был вынужден покинуть поместье и снять комнату на Комаровке. И только Яромир знал истинную причину такого упрямства.

Ян не верил в случайность пожара, где погибли его родители, и с детства мечтал узнать правду. Казик в детстве смеялся, слушая, как невысокий, кругленький, неуклюжий Ян собирается служить в Страже. Под градом насмешек Ян перестал говорить о своей мечте. Но через много лет, после Академии по специализации «История», он всё же поступил, пусть и в Архив, где пригодились его знания, а не физическая подготовка.

И вот вчера Яромир сказал отцу: он поддержит его на Сейме — как сын, как политик, как шляхтич. Но с понедельника он идёт служить в Уголовную стражу.

Яромир, в отличие от Яна, имел свой подход. Ян соглашался мнимо, а делал по-своему. Казик шёл напролом, размахивая руками. А Яромир всегда действовал спокойно, логично, стратегически. Со второго раза, тысячей обходных манёвров. От этого, почему-то, бесились все куда больше, чем от нахрапистости Казика и внешнего согласия Яна.

Но не в этот раз. Ночью он заявил отцу: решение окончательное. И что-то во взгляде младшего сына подсказало лучшему политику Княжества — спорить бесполезно.

Мама лишь сказала, что всем очень жаль Яна. Но и с дядей Чеславом случилась беда, не менее страшная. Нельзя бросать всё и самому искать, что произошло с Янкой: есть служба, есть профессионалы.

Казик предложил хотя бы пойти к Крушевскому, в Государственную стражу. «Это хоть как-то пристало сыну канцлера. Мало нам уголовного архивариуса, ещё и детективов не хватало». Они не понимали. Не понимали того, что внезапно понял Яромир: он потерял не только брата. Он потерял лучшего друга. Того, кто всегда понимал, даже имея противоположное мнение.

В Академии Янка обожал дискотеки, клубы и прочие сборища. Яромир не переносил их на дух, как и алкоголь, что лился там рекой. Для него не было ничего лучше уютных библиотечно-кофейных мест, кофе и книги. Но вместе они часами бродили по Вильне и окрестностям, обходя раскопки, заброшки и странные места. Ян искал истории и артефакты; Яромир делал потрясающие фотографии. Работая в Минске, Ян был завсегдатаем яркой и весёлой Зыбицкой, но если на выходных приезжал Яромир, они днём гуляли в Верхнем городе, в Торговых рядах, покупали прекрасные поделки ремесленников. Огромная коробка с ними до сих пор стоит в комнате Яна дома. Ночью Яромир так и не смог туда зайти. А вечерами они играли в настолки, посетили все городские викторины, которые могли найти. Янке не было равных в этом.

Яромир не любил охоту, но на ежегодную Княжескую охоту был обязан являться. Неповоротливый Янка шумел так, что отпугивал всё живое, и на него обращали внимание все. А Яромир, никем не замеченный, предавался фото охоте и зарисовкам — одному из самых любимых своих занятий.

И вчера он потерял часть себя. Теперь он обязан найти тех, кто пробил дыру в его сердце, и завершить то, что не довершил Ян. За двоих.

И помог ему в этом, как ни странно, князь Крушевский, глава Государственной стражи. Отец согласился позвонить ему и попросить взять Яромира на практику. Княжич не знал, что хитрый лис сказал отцу, какие слова нашёл, чтобы убедить, — те, которые упустил сам Яромир.

Но факт оставался фактом: с понедельника начинается его дипломная практика в центральном отделе Уголовной стражи, где служил Ян. В роли детектива-стажёра. Всего на полгода, но ему хватит. Он справится. А теперь надо взять себя в руки и идти на Сейм. В конце концов, от этих двух дней действительно зависит дальнейшая судьба его Родины, как бы пафосно это ни звучало. И если его знания, умения как-то помогут, он готов послужить.

Яромир ещё раз поднял взгляд на башни Собора, и внезапно из-за туч показалось солнце. Мягкое, сентябрьское, осеннее, но всё ещё тёплое. Он встал, поплотнее натянул капюшон толстовки и решительно двинулся по Бернардинской. Миновал Ратушную площадь и вышел на Францисканскую. Там уже не пропускали, пришлось снять капюшон. Юный стражник, вероятно его ровесник, вытянулся, растерянно козырнул, узнав, кто стоит перед ним. Яромир улыбнулся и зашагал к Резиденции.

Глава 5. Игра столетий

Прошло немногим более получаса с начала Вального Сейма.

Яромир, привыкший во время учебы в Академии анализировать подобные мероприятия — да что там, он делал целую презентацию по протоколам сеймов прошлого века — пока не мог понять, насколько нынешний отличается от тех, что описаны в учебниках и архивных документах. С одной стороны, всё вроде идёт по регламенту. С другой — стойкое ощущение, что регламенту тут следовать не собирается никто, включая тех, кто этот регламент пишет.

Отец, как и положено Канцлеру, проговаривал основные положения о порядке проведения заседания. Голос его звучал уверенно, даже торжественно, но Яромир знал, что это формальность. Никто не слушает. Никто не собирается соблюдать. Никогда их не соблюдали.

И, собственно, это было видно сразу: разношёрстная толпа шляхты, магнатов, выборных и придворных, заполнившая Овальную залу, уже откровенно скучала. Кто-то изображал глубокую сосредоточенность, кто-то лениво играл кольцом на пальце, кто-то переписывался записками, даже не утруждаясь маскировкой. Если бы «хаос вежливости» преподавали как предмет, эта зала стала бы практическим пособием.

Яромир сидел на своём месте и наблюдал за всем этим, благо место позволяло видеть практически всю залу.

Овальная зала всегда производила впечатление. И дело было не только в размерах. Пространство, построенное на обломках старого дворца Сапег, того самого, сгоревшего в войну почти дотла, будто хранило в себе память о прежней роскоши. А новая, пришедшая с Великим князем Янушем Радзивиллом, была роскошью властной, тяжёлой, уверенной в себе до неприличия.

Высокий купол, вытянутый, как вопрос, заданный слишком громко чтобы кто-то посмел на него отвечать, уходил вверх столь резко, что у неподготовленных гостей взгляд невольно искал опору — и не находил её. Свет из скрытых окон-люкарн падал сверху и выхватывал людей, словно актёров на дорогой, но при этом слишком элегантной сцене.

Мраморный пол отражал фигуры делегатов в искажённом виде, будто спрашивая каждого: «А ты точно тот, за кого себя выдаёшь?».

Стены затянуты тёмно-синей тканью с серебряным шитьём, не просто декоративным узором, а магическим плетением — старая защита от явичей. Если прислушаться, а слух Яромира был тренирован лучше, чем у большинства, то можно было уловить серебристый, вибрирующий звон ткани, будто она дрожала от человеческого шума.

Но основная защита скрывалась глубже. Медные плетения. Нити меди уходили в стены, под пол, проходили по основаниям колонн. Сеть была густой, сложной, будто созданной не архитектором, а древним ремесленником, который умел запирать магию так же уверенно, как кузнец запирает клинок в ножнах. Медь не показывали, о ней не говорили, но именно она стояла непреклонным замком. Серебро лишь предупреждало.

Когда в зале становилось слишком шумно, Яромиру казалось, что где-то под мрамором тихо ворочается огромный медный зверь, которому положено следить, чтобы никакая лишняя магия не прорвалась внутрь.

Может, конечно, просто кондиционеры плохо работали. Но ощущение густого, тяжёлого воздуха давило на психику, мешая сосредоточиться.

Яромир сидел среди людей канцлера. Пятеро переводчиков слева от него старательно записывали речь отца. В отличие от заседаний Верховной рады, где он бывал на практике, здесь явичей не допускали, и бедные переводчики должны были заменить собой то, что там делалось естественными возможностями отзвуковых явичей. Яромир переводчикам откровенно сочувствовал. Ладно ещё синхронно переводить на все государственные языки размеренную речь канцлера… но когда начнутся прения?

За спиной Яромира на возвышении располагались два ряда высоких кресел. Резные, тяжёлые, они выглядели так, будто созданы спорить друг с другом, а не служить людям привычным удобством. Дальний от Яромира ряд поднимался ступенью выше и расходился по обе стороны от пустующего кресла Великого князя двумя широкими лучами, словно рукава власти, направленные в разные стороны.

Справа от кресла Великого князя располагался канцлер, слева — гетман. Князь Михаил Сапега, нынешний гетман, внушительный мужчина с благородной сединой, был облачён в традиционную шляхетскую одежду в цветах своего рода. Глубокий кармазин кунтуша перекликался с красным полем герба «Лис», серебристая вышивка на жупане повторяла строгие линии родовой стрелы. На широком слуцком поясе покоилась каролинка — длинная, слегка изогнутая сабля с богато украшенной рукоятью: оружие старой школы, прямое, честное и оттого особенно опасное.

Второй ряд стоял чуть ниже и был пуст. На этом сейме, как понял Яромир, эти места предназначались для княжны Софии и князя Павла Радзивилла. Но все знали, что Павла здесь не будет.

Что касается Софии, Яромир предположил, что она приедет в самом конце первого часа, перед тем, как Резиденцию закроют до конца Сейма, — так эффектнее.

Он оказался прав лишь наполовину. Вошла княжна София действительно эффектно, настолько, что даже самые флегматичные головы поднялись. Сопровождал её юный князь Стефан Сапега.

Стефану недавно исполнилось семнадцать, и выглядел он соответственно: неловкий, прыщавый, высокий, худой, как жердь, поставленная рядом с факелом. София же, в бордовом платье, отороченном золотом, да ещё в фамильных украшениях, сияла так, будто специально выбрала образ, подчёркивающий контраст. Контраст вышел убийственный: она — вихрь, он — испуганный сквозняк. Фамильная одежда не спасала Стефана, скорее наоборот.

Он довёл Софию до её кресла, густо покраснел, помог ей присесть, и стремительно ретировался к остальным Сапегам. Так стремительно, что едва не споткнулся. Зала оживилась. Это был вызов. Даже самые политически неповоротливые головы поняли.

И лишь отец любезно кивнул Софии и, не меняя интонации, продолжил проговаривать регламент сейма. Вот это выдержка.

Через пару минут огромные дубовые двери залы затворились. Отец перешёл ко второй части: начал представлять участников. Они располагались в нижней части зала на креслах, выстроенных огромными полуокружностями с разбивкой на сектора.

Гул в зале нарастал, словно под полом просыпался тот самый медный зверь. Отец, не теряя спокойствия, поднял ладонь. Жест минимальный, но в этой зале он звучал громче любого колокола. Мягко, почти ласково напомнил о регламенте: он представляет группу участников, руководитель встаёт и приветствует Сейм. Всё просто. На бумаге всегда всё просто.

Пока он перечислял знакомые фамилии — Сапеги, Чарторыйские, Вишневецкие и остальные столпы государства — в зале стояла почти благоговейная тишина. Представители великих родов поднимались величаво, словно каждый из них поднимал не собственное тело, а историю рода за последние четыре столетия. Их одежды — тяжёлые ткани, хитрые вышивки, родовые цвета, которые нельзя перепутать даже в полумраке — говорили громче речей. По ним можно было писать учебник по геральдике без единого слова.

Яромир едва не свернул себе шею, пытаясь сверить увиденное с тем, что зубрил годами. Он должен был знать их всех, как сын канцлера, как потомственный политик, как тот, кто однажды, возможно, сам будет представлять эти ряды. Но реальность оказалась куда ярче и тяжелее теории: цвета зыбко переливались, золото бликовало, ткань шуршала как живое существо. Всё это богатство невозможно было описать в учебниках, оно дышало, оно было живым.

Сам он, к счастью, выглядел достаточно скромно: из украшений — лишь родовой перстень. Жупан из тончайшего шелка, кунтуш военного образца, без мехов и лишних украшений. И слава всем силам. В зале и так было жарко, а дополнительный мех превратил бы его в тушёного наследника канцлера.

В задних рядах, где сидели мелкие шляхтичи и выборные от цехов и ремёсел со всех воеводств княжества, поднялся лёгкий шум: люди вставали, тянули шеи, стараясь рассмотреть фамильное великолепие тех, кто обычно проносится мимо них в тонированных автомобилях, не замечая никого вокруг.

Но стоило отцу произнести фамилию Сапег, как зал внезапно стих — будто кто-то одним движением выкрутил громкость до нуля.

Сапеги явились почти в полном составе: ближние и дальние ветви, кузены, племянники, двоюродные и троюродные, — те, кого вспоминали по родословиям только на Рождество, и те, кто обычно считал ниже своего достоинства толкаться в толпе простого люда. Само их присутствие в таком составе уже было политическим заявлением, хоть никто его вслух не формулировал.

Но одного среди них не было Павла Сапеги, старшего сына гетмана.

Яромир машинально перебрал варианты. Либо Павел демонстративно дистанцировался от политической игры отца и его партии… Либо гетман, как и канцлер, предпочёл оставить старшего сына там, где может вспыхнуть,— в штабе армии. Казика ведь тоже вытащили из полка буквально за уши. Второй вариант выглядел куда вероятнее.

Хотя стоило признать: спутником княжны Софии куда логичнее смотрелся бы именно Павел — холостой, воспитанный, статусный. Не то чтобы Стефан был «плохим вариантом», но его худоба, бледность и способность спотыкаться о собственную ногу делали контраст с княжной почти комичным. Он выглядел не как сопровождающий, а как человек, которого поставили рядом в спешке, на замену.

Тем более, что от Сапег вставал двоюродный брат гетмана из Витебска — фигура серьезная, уважительная, но никак не центральная.

Яромир быстро осмотрел сектор своего рода. Отец не встанет — он уже стоит. Сам Яромир — тоже нет. Казик в штабе. София сидит отдельно.

Над залом повисло настороженное жужжание: кто же поднимется от Радзивиллов? Ответ пришёл довольно быстро. От имени рода встал Генрих Радзивилл, двоюродный брат отца и дяди Чеслава, представитель старой немецкой ветви из Лихтенберга, сухощавый, собранный, с той неизменной аристократической осанкой, которой, кажется, их ветвь отличалась ещё со времён, когда радзивилловские послы вели переговоры сразу в трёх столицах, не моргнув глазом.

Ещё четверть тысячелетия назад их предок, Януш Радзивилл, купил этот город в Баварии. Город давно вернулся немцам, но значительная часть земель и дворцы по-прежнему принадлежали Радзивиллам.

Эта ветвь славилась дипломатами, и дядя Генрих был одним из лучших. В воздухе мгновенно возникло то особое напряжение, знакомое Яромиру по архивам, семейным урокам и политологии лучше, чем многим их собственное вчера: вечное соперничество Радзивиллов и Сапег.

Когда-то обе семьи рвали Великое княжество на части, как две огромные хищные птицы, не желающие делить добычу. Резиденция стоит над руинами старого Сапеговского дворца, и это было не просто строительством — это было заявлением. Когда-то каждый новый гетман Сапега воспринимался Радзивиллами как вызов, а каждый канцлер Радзивилл — Сапегами как личное оскорбление.

Потом наступил мир, хрупкий баланс, на котором держалось больше, чем кто-либо вслух признавал. Сапеги – армия, Радзивиллы – государственное управление и Верховная рада.

И теперь всё снова обрело прежний, древний вес. Яромир почувствовал, как это «старое» встало рядом с ним, словно невидимый, но очень реальный дух политики, которой по меньшей мере пятьсот лет. Пока баланс сохраняется. Радзивилл против Сапеги. Один — один. Партия началась.

Только вот теперь в неё вмешалась София. И никто пока не понимал, чьим ходом она станет: королевской пешкой, которая дойдёт до последней линии… или ферзём, меняющим всё поле игры.

Впрочем, размышлять об этом долго не дали. Поднимались уже представители остальных старых родов: напряжение постепенно стекало, как струйка песка из раздавленного часового стекла. Зал снова переключился на геральдику, ткани, оттенки бархатов и узоры брошей.

Затем настала очередь секторов новых крупных игроков — бизнесмены, промышленники, технократы, учёные. Здесь царил свой шик: костюмы, сшитые так, будто их конструировали инженеры, часы, стоившие как малая усадьба, и взгляды людей, которым давно мало быть просто богатыми. Они пришли за властью — и даже не думали это скрывать.

Представление духовенства оказалось куда тише, но не менее роскошным: мантии и облачения, костюмы, которые порой дороже гардеробов медиамагнатов. Кажется, только святость умеет носить золото так уверенно.

А балаган начался, когда очередь дошла до мелкой шляхты и цеховых со всех концов княжества. Тут уже никто не пытался скрывать собственного величия: каждый мелкий шляхтич вел себя так, будто лично он держит в руках судьбу княжества. Пёстро, шумно, с оживлённым перешёптыванием и вечной неиссякаемой энергией тех, кто, возможно, и не изменит мир… но точно попытается перекричать того, кто стоит рядом. Партий больше, чем крыс в старом подвале. Каждый сам себе главный представитель, каждый сам себе оратор. Яромир почти почувствовал, как от этой смеси запахов, цветов и громкости можно было бы сварить политический суп, и он бы наверняка был острее любого доклада канцлера. А дикое сочетание ярких шнуров, пряжек, странных шапочек и причудливых тканей напоминало ему цирк, но цирк с претензией на парламентскую серьёзность. Даже строгие переводчики, сидя по левую руку, тихо улыбались, переписывая очередной эпизод балагана в свои тетради.

На этом фоне впервые приглашённые представители цехов и ремёсел выглядели крайне смущёнными. У них ещё не было ни партий, ни привычки к протоколу — их пытались «вставить» в нужные сектора, но сами они толком не знали, куда и как вставать. Одни надели слишком новомодные костюмы, словно только что сошли с ярмарки в Париже, другие щеголяли старомодной одеждой из бабушкиной лавки или народными костюмами своих воеводств — от литовских шляп до вышиванок с юга.

Каждое их движение казалось растерянным: кто-то опоздал с поклоном, кто-то робко оглядывался на соседей, не решаясь занять место. Когда один цеховой решился подняться, другой споткнулся о собственный шнурок, и оба одновременно попытались извиниться, создавая мини-сценку на весь сектор. Яромир невольно улыбался: перед ним разворачивалась миниатюра, где важность и официальность смешивались с комичной паникой новичков.

Наконец отец объявил часовой перерыв и после огласил основные вопросы на первый день сейма: международная политика и налоги и финансы. А в конце дня — слово княжны Радзивилл. Главный вопрос — кто получит титул Великого князя, София Радзивилл или Павел Радзивилл под регенством канцлера, будет решаться завтра общим голосованием.

К ряду, где сидел Яромир, добавилось несколько лиц, среди которых был главный скарбничий. Международные вопросы обсуждались вяло: все понимали, что новая метла метёт по-новому, и спорить особо нечего. Зато когда дошло до налогов и финансов, в дело вступили задние сектора.

Сначала они пытались что-то доказать соседям, толкаясь и перебивая друг друга, а потом в ход пошли толчки и первые громкие лозунги: «Наши налоги — на наши дороги, а не в их карманы!», «Хватит кормить столицу!» и даже «Экономика должна быть человечной!» — ещё десяток жалоб переплетался с возмущённым бормотанием. В самом начале это выглядело почти комично: люди, привыкшие быть невидимыми, внезапно почувствовали свой голос и использовали его без всякой сдержанности.

Но шум быстро перерос в бурю. Кто-то толкнул соседнюю скамью, кто-то сорвал с себя плащ, размахивая руками, чтобы привлечь внимание. Крики усилились, пошли толчки, несколько человек сцепились, рвали одежду, падали на пол, отстаивая своё место и право говорить.

Перепалка разнеслась по залу, как пожар по сухой траве. Локти летали, руки хватали за плечи и манжеты, а крики сливались в непрерывную какофонию. Лозунги были забыты: главным врагом оказывался тот, кто оказался рядом.

И тут Яромир заметил любопытную деталь: мелкие шляхтичи, в отличие от цеховых, обладали хотя бы базовой способностью к магии. В зале, где специальным плетением глушили магию, они всё равно чувствовали давление на затылок. И хотя Яромир сам мог бы использовать силу, предугадывая движения соперников по вибрации плетения, он испытывал боль.

А теперь он видел, как люди, всю жизнь почти неосознанно использовавшие свои способности, вдруг оказывались побеждёнными простыми горожанами, привыкшими полагаться лишь на кулаки. Эта растерянность выглядела почти комично, словно древние традиции столкнулись с суровой реальностью.

Он невольно бросил взгляд на отца. Канцлер сидел спокойно, без малейшего напряжения, словно наблюдал за детской игрой. Рядом, по бокам, неподвижно стояла стража — идеально выстроенные фигуры, не вмешивавшиеся в шум, не торопившиеся.

И лишь через некоторое время произошло внезапное: лампы над залом вспыхнули красным светом. В тот же миг по ушам ударил протяжный сигнал. Стража мгновенно ожила, двигаясь стройными рядами, электродубинки едва слышно зазвенели в руках. Каждый, кто только что пытался перекричать соседа, замер на месте.

Красный свет и строгие фигуры стражи мгновенно рассеяли хаос. Крики стихли, толкотня прекратилась. Люди замерли, пойманные на месте. Тишина опустилась на зал, тяжёлая и внушающая уважение, словно сама архитектура напомнила: здесь власть ещё никто не отменял. Людям просто дали спустить пар.

Время незаметно приблизилось к вечеру. За окнами осенние сумерки уже накрыли город. Настало время для самого главного события первого дня сейма. Зал замер в ожидании, и оно того стоило.

«Уважаемое спадарство! Уважаемые канцлер и гетман! — начала София, и её голос звучал уверенно и ровно. — Я хочу начать своё обращение со слов моего отца, Великого князя Чеслава: „Мир не стоит на месте, он движется семимильными шагами. Будьте среди тех, кто двигает его вперёд, а не плетётся в хвосте“.

Он всегда учил меня ощущать дыхание эпохи, в которую нам даровано жить. Именно поэтому он давно решил передать титул мне — человеку, которому не дарована магия, но даны все достойные человеческие качества. Многие из вас думают, что я недостойна этого титула, потому что явичи меня не признали. Но я хочу спросить: не настало ли время, когда люди сами могут решать свою судьбу, не опираясь на решения духов, которых никто никогда не видел? Не настало ли время тем, кто обладает силой человеческого духа, поставить на место тех, кто живёт пережитками прошлого?

Я обещаю: под моим правлением первенство будет отдано человеческому духу и разуму, но никто не посягнёт на привилегии старинных родов, доказавших верность государству жизнью и служением. Никто не нарушит порядок и не допустит хаоса! Двери будут широко открыты для тех, кто готов приносить пользу и жить для процветания нашей родины!»

Далее шли обычные слова благодарности и пожелания процветания, но, как думал Яромир, главное уже было сказано. София сделала стратегический ход: она опиралась на тех, кто давно рвётся к власти, но не обладает магией — старые роды, где силы угасли, новые крупные магнаты, никогда не обладавшие способностями, и часть духовенства, идеологически близкая к соседнему Русскому княжеству, где явичи не считались творением Божьим, а полагались созданными людьми. И тут София нанесла окончательный удар. Гетман Сапега встал, подозвал своего младшего сына и торжественно объявил о помолвке Софии Радзивилл и Стефана Сапеги.

Это был не просто жест — это была стратегия: союз слабого магически юноши и сильной женщины, амбициозной, без магии, но обладающей властью, влиянием и харизмой. Практическая реализация яркой речи, первый в истории брачный союз двух непримиримых родов — княгини и князя без магии. Первый день однозначно остался за Софией и Сапегами.

После такой жирной точки все участники распределились по приготовленным для них комнатам, благо, в резиденции их насчитывалось более трёхсот.

— Отец, — наконец нарушил молчание Яромир за ужином, — красным лампы загорелись не по твоему сигналу и не по сигналу гетмана, я смотрел на вас. Это всё-таки магия явичей уловила уровень насилия, превышающий порог, или я ошибаюсь?

— Это всё, что тебя сейчас волнует? — голос отца был ровным, с лёгкой ноткой разочарования.

— Нет, далеко не всё. Но магия запрещена, стоит купол, и всё же она есть?

— Естественно есть, — отец отложил приборы. — В разумных пределах, разумеется, в целях безопасности. Не думаешь же ты, что мы оставим неконтролируемым такое скопление народа?

Яромир понимал, что где-то это правильно и разумно, но внезапно осознал, почему так и не видел себя в политике, несмотря на долгую подготовку. Всегда есть «но», которое пресекает все благие намерения.

— Сын, реальная политика — это всегда компромисс. Главное, чтобы он был разумным.

— Смотря с чьей стороны разумным, — упрямо продолжил Яромир.

— Со всеобщей. Безопасность и государство превыше всего. А в тебе говорит юношеский максимализм, он проходит. Давай отвлечёмся от этой темы и обсудим сегодняшний день. Твои впечатления?

— Это разгром. — Яромир нахмурился. — А почему ты не обсуждаешь это с товарищами по партии? Разве не нужно выработать линию поведения на завтра и найти, чем ответить на удар?

Отец вышел из-за стола и присел в широкое мягкое кресло у окна, приглашая жестом Яромира последовать примеру.

— Видишь ли, сын, по правилам Вального сейма не положено во время заседания советоваться с соратниками. Здесь у каждого равновесный голос, и каждый сам за себя. Но ты мой сын, мы вместе, и я советуюсь с тобой.

— Ну, я хотел бы сначала послушать твой анализ, — сказал Яромир, сдерживая азарт.

— Давай, излагай. По глазам вижу — ты уже нашёл решение, а я выскажу своё после. Только учти: несмотря на то, что сейм созывался в спешке, многие его участники давно куплены представителями, скажем так, значимых фамилий.

— Я знаю, это не важно! — Яромира уже захватила идея, и его несло. — София сказала: надо соответствовать духу времени! У нас однопалатная Верховная рада, и право заседать там передается по наследству. А надо ввести Палату общин, дать голос мелкой шляхте, ремесленникам, промышленникам. Дать голоса всем воеводствам, ты же слышал сегодня. Эта палата будет генерировать законы, а Верхняя, как и сейчас, окончательно принимать или отвергать. Раз голос каждого на сейме равнозначен, нужно использовать факт, что тех, кого никогда не приглашали в Верховную Раду, гораздо больше, чем родовитых шляхтичей. Надо убрать наконец полное право «вето» Великого князя, как раньше убрали такое право для каждого шляхтича, и хаоса станет гораздо меньше! И ещё создать Совет явичей!

— Ну, ты уж хватил! — отец улыбнулся, усталый, но весёлый. — Но направление мысли действительно блестящее. Задавим количеством!

Яромир даже подумал, что над ним смеются, но когда отец предложил вместе поработать над утренней речью, стало ясно: он серьёзен. Они работали всю ночь и Яромир ощутил прилив радости: его идеи приняли, пусть и в урезанном виде. Насколько это было возможно при ноющей боли от потери Яна.

Утро выдалось прохладное, туманное, как и будущее Великого княжества. Яромир помнил наизусть слова речи отца, отполированные до блеска, и приготовился не слушать, а наблюдать реакцию зала. Но этим планам не суждено было сбыться.

Отец уверенно поднялся и вместо заготовленной речи произнес:

— Уважаемое спрадарство! Я полагаю, действительно настало время перемен. София Радзивилл вчера ярко показала, что наше молодое поколение горит живыми идеями, горит любовью к нашей с вами общей Родине. Я, к сожалению, не могу предоставить слово Павлу Радзивиллу, но как опекун, назначенный волей его отца, предоставляю слово Яромиру Радзивиллу, моему сыну. Именно ему предстоит в будущем сменить меня в роли опекуна Павла, и я полагаю вполне законным дать слово именно ему.

Зала наполнилась тихими перешёптываниями. Два маршала сейма, сидевшие справа от Яромира, быстро посовещались, и один из них встал, подтверждая слова отца о законности его действий.

Яромир замер от неожиданности, а потом вспомнил вчерашнюю сцену с Стефаном Сапегой и, словно от стыда, внезапно обрел уверенность и спокойствие.

— Уважаемое спадарство! — Его голос дрожал вначале, но затем стал ровным и уверенным. — Мы полагаем, что все мы несколько забыли, насколько уязвимой стала наша страна во время гонений на явичей и магию. Насколько опасно отрекаться от силы нашей земли, которой она нас так щедро наградила. Явичи приняли Павла Радзивилла, и никто из нас не может с уверенностью сказать, что он лишён благословения рода, пусть и лишён способности разговаривать.

— Но вместе с тем, мы считаем: самое главное богатство нашего княжества — это не ресурсы, не золото и серебро, — это наш прекрасный народ, благодаря труду которого наше государство существует веками и процветает.

Яромир перевел дух, глотнул воды и перешел к главному — к созданию Палаты общин. Уже во время речи он заметил, как одобрительно зашумели задние ряды: голоса мелкой шляхты и новых представителей сектора промышленников и ремесленников поднимали волну поддержки, отражая его мысль.

Подсчёт голосов закончился только ближе к вечеру. Они выиграли. С небольшим перевесом, но они сделали это.

Глава 6. Среда – день тяжелый

Воскресенье закончилось победой. Понедельник и вторник — иллюзией движения вперёд. Вперёд — по кругу. И вот пришла долгожданная среда. Яромир готовился к ней морально целых два дня, но реальность, разумеется, не обратила внимания на то, с какой маниакальной дотошностью он её себе представлял.

В понедельник Яромир пришёл устраиваться на службу в Городское управление уголовной стражи с тем же настроем, с каким накануне выходил к трибуне сейма: собранный, внимательный, готовый к сопротивлению реальности. Реальность, впрочем, сопротивлялась иначе — кипами бумаг, очередями, подписями и взглядами людей, которые давно забыли, зачем вообще когда-то надели форму.

Центральный отдел кадров напоминал архив, переживший несколько реформ и ни одной — до конца. Он наивно предполагал, что ему вообще не будут задавать вопросов: как же, сам князь Александр Крушевский, глава Государственной Стражи, заверил отца и Яромира, что с понедельника он может приступать к работе в Городском управлении уголовной стражи детективом-стажёром в рамках дипломной практики. Но не тут-то было. Здесь проверяли всё: происхождение, связи, здоровье, психологическую устойчивость и, как оказалось, сам факт желания работать. Как будто перед ними стоял не сын Канцлера, а босяк с большой дороги, решивший нагло просочиться в органы. Или, того хуже, османский шпион. Пришлось даже сгонять в Вильню и привезти оригинал направления на дипломную практику, подписанный лично ректором и главным магом Академии.

Особенно интересовало абсолютно всех желание работать именно в Уголовной страже.

— Вы уверены? — спросили его в первый раз. — Абсолютно, — ответил он. — Вы осознаёте, что это не Государственная стража, а Уголовная? Понимаете, что это не уровень для вашего образования, происхождения и магических способностей? — уточнили во второй раз. — Естественно, именно поэтому. Хочу поработать на земле, — сказал Яромир и впервые за два дня увидел искреннее недоумение.

Во вторник его гоняли по кабинетам по цепочке: терапевт, маги-контролёры, психолог, снова маги, снова терапевт. Кто-то задавал вопросы, кто-то делал пометки, кто-то смотрел так, будто уже видел его в сводках — и не был уверен, живым или мертвым.

Самое главное было пройти офтальмолога. На протекцию Крушевского после всего этого Яромир уже и не надеялся. И доктор не подкачал: с видом учёного-следопыта он затеял чуть ли не новое исследование, проверяя правый глаз, как будто тот вдруг мог начать выдавать секреты государства. Яромир терпел, внутренне ухмыляясь: всё это давно лежало в пыльных папках с печатями, а глаз упорно игнорировал любые попытки сотрудничать. Старые записи магов-целителей стояли на страже истины, и в конце концов офтальмолог вынужден был признать — да, всё в порядке.

Но было одно, что отличало абсолютно всех — полное непонимание мотивов и причин. Одних это пугало, других удивляло, третьих, как ни странно, вообще злило. Как будто он вошёл не в свой мир, где ему абсолютно нет места.

К вечеру вторника Яромир знал о себе больше, чем за все годы учёбы в Академии. И почти ничего о том, что его ждёт дальше.

В среду утром он прибыл в своё отделение.

Здание выглядело скромно и честно: тёмно-красный кирпич, без колонн и гербов, без попыток казаться тем, чем оно не являлось. Небольшие балкончики с чугунными решётками цеплялись за фасад, как забытая деталь старой формы — не для красоты, а по необходимости. Кладка местами потемнела от времени, окна сидели глубоко, словно не любили смотреть наружу. Уголовная стража не любила эффектов. Эффекты любили те, за кем она потом приходила.

Яромир задержался на ступенях, вдохнул прохладный осенний воздух и поймал себя на странной мысли: здесь, в отличие от зала сейма, не было купола, глушащего магию. Не было серебряных тканей, не было медных зверей под полом.

Зато было место, где решения имели последствия. Он усмехнулся. Будущее, конечно, оставалось туманным. Но, по крайней мере, теперь оно собиралось отвечать за свои слова. Он обязательно найдет тех, кто убил Янку. Он все делает правильно.

А среда только начиналась.

Запах ударил сразу: смесь старой бумаги, дешёвого табака, каких-то чернил и чего-то ещё, неуловимо казённого. Канцелярщина имела собственный аромат, и в Городском управлении уголовной стражи он был особенно концентрированным, как вытяжка из бюрократии, настоявшаяся на годах усталости.

Яромир прошёл по коридору, стараясь не ускорять шаг. Половицы скрипели, стены были выкрашены в унылый серо-зелёный цвет, который, казалось, специально подбирали, чтобы он ни с чем не ассоциировался и ничего не обещал. В приоткрытых дверях мелькали комнаты: узкие столы, заваленные делами, стулья разного возраста и происхождения, коптящие магические светильники. Курили здесь явно больше, чем проветривали.

Навстречу ему провели задержанного — парня лет двадцати, чумазого взъерошенного, с отчаянным взглядом. Тот вырывался, кричал что-то про несправедливость, проклятых стражников и «я просто взял, что плохо лежало». Один из сопровождавших, без формы и с закатанными рукавами, коротко ударил его в солнечное сплетение, аккуратно, без злобы, чисто по-рабочему. Парень сдулся и дальше шёл молча.

Яромир отметил это машинально. Здесь всё было… иначе.

Часть людей в коридоре была в форме, не утюженной, изрядно поношенной. Часть — вообще без неё. Но в одном они были единодушны: все взгляды в его сторону выражали то ли удивление, то ли непонятную насмешку.

Он, конечно, выделялся. Новая форма сидела идеально, дорогая ткань ещё не знала ни пыли, ни табака, ни бессонных ночей. Зеркало утром подтвердило: выглядит он именно так, как и должен выглядеть княжич. И именно так, как здесь выглядеть не стоило.

Дверь в кабинет начальника была массивной, немного обшарпанной и тоже слегка приоткрытой. Зато табличка на двери была новенькой, блестящей, с красивой дорогой гравировкой, которая гласила: «Начальник городского управления Уголовной стражи полковник Сычев Алексей Леонидович»

Яромир постучал и вошёл.

Полковник оказался человеком средних лет, с тяжёлым взглядом и лицом, на котором хроническое недоверие давно стало выражением по умолчанию. Широко расставленные серые глаза и выбритая до блеска крупная голова диссонировали с пышными темными с сединой усами. Зато стол, за которым он работал, вполне соответствовал. Массивный, почти на треть кабинета, темного дерева, с множеством потайных ящиков и специальными приспособлениями для хранения документов.

На стене за спиной хозяина кабинета виднелся светлый прямоугольник — след от недавно снятого портрета. Яромир догадался, что портрет дяди Чеслава убрали оперативно, а правильный — нынешнего Великого князя Павла — ещё не успели привезти. Его, впрочем, куда больше пугала другая перспектива: что в казённых кабинетах начнут развешивать портреты отца как регента.

Дома же всё выглядело куда прозаичнее. Маленькая Алька вечером с жаром рассказывала, как приезжали фотографы, долго подбирали образ для Павлика и ещё дольше снимали. Несмотря на мамины запреты, Алька всё-таки уговорила их сфотографировать и её — в десяти новых платьях. Кто бы сумел отказать такому ангелочку. Жаль только, охрана наверняка конфискует все эти снимки.

Полковник отложил ручку, оглядел Яромира с головы до ног и хмыкнул.

— Ну надо же, — сказал он без особого удивления. — Ваше сиятельство? Или как вас тут правильно величать? Вставать не обязательно?

— Яромир Радзивилл, — спокойно ответил Яромир. — Детектив-стажёр. Если можно, без титулов.

— Стажёр, — повторил начальник, смакуя слово, как нечто сомнительное. — Вижу. Форма у вас… торжественная. У нас тут, знаете ли, не парад.

Он откинулся на спинку кресла, сцепил пальцы.

— Слушайте, Радзивилл, — продолжил он уже деловито. — Давайте по-простому. Мы можем оформить вам практику сегодня, поставить подпись, потом вы через полгода придёте за второй. Всё. Никакой грязи, никакой скуки. Походите в красивой парадной форме, девушки оценят. Все довольны.

Яромир молчал секунду дольше, чем требовалось для вежливости.

— Благодарю за заботу, — сказал он наконец. — Но я здесь работать.

Начальник прищурился.

— Работать, — повторил он, уже без улыбки. — А вы вообще осознаете, князь Радзивилл, где вы сейчас находитесь?

— Осознаю. Уголовная стража. У меня достаточно компетенции, чтобы здесь работать. Я проходил в Академии курс боевой магии и правоведения. – Он с трудом удержался, чтобы не напомнить, что он здесь не первый из их семьи.

Но начальник сам об этом напомнил.

— Боевой магии… Прекрасно. А у нас тут в основном бытовая — по шее и по нервам. Собираетесь поиграть в крутого детектива и расследовать дело о гибели вашего родственника? Это не клуб по интересам и не контора по исполнению желаний. Здесь работают с теми делами, которые поручат. А не выбирают, как на ярмарке.

— Я знаю, — кивнул Яромир. — Но я все же прошу поручить мне расследование гибели Яна Белозерского.

В кабинете повисла тишина. Начальник смотрел на него долго, тяжело, как на человека, который только что добровольно шагнул в яму и ещё умудрился попросить лопату.

— Значит так, — сказал он наконец. — Хотите работать — будете работать. Сядете за стол, — он махнул рукой в сторону коридора, — и начнёте с того, что вам дадут. А Белозерский… — он сделал паузу, — этим делом занимаются опытные сделователи. Это прозвучало не сколько язвительно, сколько устало. И кроме того. Если вы не в курсе, тело нашли на территории Советского района. И занимается этим делом Стража Советского района. Может, вы местом службы ошиблись? Так еще не поздно, я подпишу.

Яромир выпрямился.

— Я готов начать с того, что поручено.

Начальник усмехнулся — коротко и без веселья.

— Вот и посмотрим, Ваше Сиятельство, — сказал он. — Насколько вас хватит. Можете идти, ваш кабинет третий по коридору, там в курсе.

Яромир щелкнул каблуками, развернулся и шагнул к двери.

— Кстати, вам здесь прислали явича в напарники. К вечеру зайдете в подвальный этаж, привяжете к себе. Вы же у нас боевой маг.

— Прислали? Откуда? — Яромир настолько удивился, что пропустил язвительность полковника мимо ушей.

— Из Государственной стражи. Представьте себе, зеркальный явич первого класса. Лично для вас. У нас таких отродясь не водилось. как и князей Радзивиллов, впрочем.

Что-то в словах полковника Яромиру сильно не понравилось, был там какой-то подвох, помимо скепсиса относительно происхожения Яромира. Но что, он понять не мог.

— Если не получится привязать, не переживайте, отправим обратно.

Яромир почувствовал, как в душе поднимается ярость, смешанная с обидой. Едва переступив порог, он ощутил: за дверью находится маг, сильный, не ниже первого класса. Значит, полковник должен был догадываться, кто войдет. Любой маг может достаточно точно определить уровень остальных — тех, кто ниже по классу или приблизительно равен, без артефактов, просто слушая колебания плетения. Навык формировался практически инстинктивно с детства, затем на домашнем обучении, потом в Академии, где изучалась классификация. Ошибиться было почти невозможно.

Пока он шел по коридору, Яромир отметил лишь одного мага третьего класса и двух пятого. Все остальные обычные люди, без магических способностей. Он объяснил это тем, что опытные маги уже, наверняка, выполняют сложные задания.

А теперь этот солдафон со шрамом на виске полагает, что может издеваться над ним, князем Радзивиллом, лишь потому что выше по званию? Тоже мне, «Казик номер два». Яромир уже открыл рот, чтобы сказать что-то язвительное, но вовремя прикусил язык. Алексей Леонидович оказался не так прост, как хотел казаться, хотя свою неприязнь скрывать и не пытался. Маг первого класса, значит, родовитый; на голом месте такие способности встречаются крайне редко.Титул перед именем отсутствует — значит, здесь есть что-то личное, не только нежелание отвечать за титулованного отпрыска. Да его просто провоцируют, и Яромир чуть не сорвался с первых минут. Поэтому он еще раз щелкнул каблуками.

— Разрешите идти, спадар Сычев?

— Пан полковник. Спадары на улице. Уже разрешил.

Это было сказано, не поднимая головы, практически себе под нос, но смену тона Яромир уловил. Значит, первую проверку он прошел.

Слегка перекошенная табличка на кабинете гласила «Убойный отдел». Поистине, вселенная наконец повернулась к нему лицом.

Комната оказалась небольшой, но в неё умудрились впихнуть четыре стола. Кроме них и высокого шкафа в левом углу больше мебели почти не было, разве что стулья. На двух из них развалились двое мужчин лет тридцати-сорока, а третий, помладше, сидел прямо на столе, свесив ноги. Все трое курили, из-за чего их очертания слегка расплывались в сизой дымке. Ну вот и маг третьей степени нашёлся, а двое остальных были обычными людьми. Маг был самым старшим из троицы, по крайней мере по внешнему виду. И самый неприметный: русые коротко стриженные волосы и такая же борода, разве что немного темнее. Худощавый, невысокий, это было заметно даже в сидячем положении, особенно на контрасте с младшим, плотным, чернявым. Ростом он был примерно с Казика — и ощущался так же. Третий, в свитере грубой вязки, выглядел наиболее презентабельно и аккуратно. Он был единственным с начищенными до блеска ботинками.

Яромир довольно легко срисовал наличие оружия под видавшим виды пиджаком у мага, у остальных двоих кобуры крепились ремнями прямо поверх свитеров.

Княжич понял, что прервал оживлённую беседу, и, чтобы разрядить обстановку, представился: — Яромир Радзивилл, детектив-стажёр. Прибыл для прохождения практики в ваш отдел.

На мгновение все замолчали, затем младший, взмахнув длинными руками, впрыгнул со стола и клоунски поклонился: — Какая честь! Боже, настоящий князь, Ваше сиятельство, а можно вас потрогать?

Остальные весело загоготали. — Степка, аккуратнее, а то их сиятельство еще не так поймёт. — Придурок, я ж не там трогать буду, — парировал тот.

Яромир покраснел, но быстро взял себя в руки. — За каким столом я буду работать? — Ни за каким, — неожиданно мрачно и резко ответил старший. — К нашему отделу вы вообще никакого отношения не имеете. Вы здесь просто сидеть будете. Стол, к сожалению, освободился только позавчера — вон тот у двери. Располагайтесь.

Все замолчали. Степка выпрямился слишком резко и уставился в стену. Яромир отметил это машинально и так же машинально решил не спрашивать. Дверь, так дверь. А стул где брать?

Не успел он подумать, как дверь распахнулась, и в комнату вкатился кругленький кучерявый стражник в форме: — Вадим Николаич, сил нет от этой старой ведьмы, шестой раз приходит, всю душу вымучала, говорит, за стенкой труп живет и пирожки ворует, ну отправь кого из твоих, она ж из благородных, жалобами доймет! — Петрович, ты белены объелся, какие еще трупы с пирожками, у нас дел за гланды. И так людей нет, забыл, что нас трое осталось? Вали отсюда!

Старший стражник сплюнул под ноги, но затем резко встал и схватил уходящего за рукав: — Петрович, стой! — Он расплылся в улыбке, которая диссонировала с мрачным взглядом. — Повезло тебе. У нас как раз новый сотрудник в бой рвется, детектив-стажёр, забирай!

Он махнул рукой к столу, рядом с которым бестолково топтался Яромир. — Ах тыж Боже святой! Он с десятки сошел?

Яромир тяжело вздохнул. Только этого не хватало. Он был невероятно похож на своего предка, чья гравюра украшала купюру в десять талеров. Юношескую кличку «десярик» он до белого каления не выносил.

— Вадим Николаич, а реально физиономия, как с десятки рисовали. Может, его в кассу можно, пусть сканируют по роже. — Степан, похоже, был в восторге. А Яромир совсем нет.

— Детектив-стажер Яромир Радзивилл, чем могу помочь?

— Петрович, забирай их сиятельство и дуйте к бабке, пока я добрый.

Повторять не пришлось, толстячок призывно мотнул головой и потащил Яромира в коридор.

Глава 7. Пирожки

Яромир с новым знакомым довольно быстро просочились по коридору и вышли наружу. Снаружи жизнь уже кипела, хотя улица Подгорная, где располагалось Городское управление Уголовной стражи, по-настоящему оживала обычно ближе к вечеру.

Прямая, как стрела, почти на всём протяжении, она словно пронзала центр так называемого Узвышша, устремляясь на западе к Виленскому вокзалу, а на востоке — к Свислочи. Название своё улица оправдывала полностью: со стороны реки она и вправду карабкалась вверх, к плато старого города.

Застроена Подгорная была каменными домами, строгими и основательными, обсажена по традиции пирамидальными тополями. Мостовая выглядела безупречно — настолько, что совершенно некстати вспомнился курьёзный случай, давно ставший городской легендой. Говорили, что ещё во времена деда Яромира однажды на этом самом месте поскользнулась и опрокинулась ассенизаторская бочка, залив всю немощёную тогда улицу своим содержимым. Городские власти, говорят, приняли решение о замощении дороги в тот же день, не дожидаясь совещаний и комиссий.

До сегодняшнего дня Яромир бывал здесь всего несколько раз — обычно провожая Янку до работы. Ну и ещё в детстве, с отцом, на открытии Минского общества любителей изящных искусств под покровительством графа Чапского.

— Дом старухи недалече отсюда, на Захарьевской, — раздался тонкий голос Петровича, мгновенно вернувший Яромира из размышлений в реальность. — Пешком пойдём или подскочим на авто? У тебя ж есть авто, детектив-стажёр?

— На Захарьевской? Так это совсем рядом, — Яромир даже удивился. — Пешком, конечно. А адрес какой? И как мне к вам обращаться? Нас так и не представили.

— Ишь ты, не представили, — фыркнул спутник. — Тоже мне, важная шишка. Урядник Даневич, Валериан Петрович, собственной персоной.

Он пыхтел, едва поспевая за Яромиром, и по недовольному лицу, мгновенно покрывшемуся мелким потом, было ясно: на пешую прогулку он явно не рассчитывал.

— В восьмом отделении служу, — продолжал Даневич. — Кражи там, всякое мелкое непотребство. А ты кто у нас будешь, сиятельство?

Слово он произнёс с явным удовольствием.

— Детектив-стажёр Яромир Радзивилл. Очень приятно.

— Радзивилл? — присвистнул урядник. — Так ты что, правда родня Великим князьям? Ну теперь ясно, чего рожа как с десятки. Он хмыкнул. — А-а, байстрюк, поди. Да ты не тушуйся, фамилию батюшка оставил — и на том спасибо. Милость это большая.

Он остановился и махнул рукой.

— Ну вот и пришли.

Внушительный дом с выступающими на Захарьевскую эркерами и книжным кафе на первом этаже со стороны двора выглядел куда менее презентабельно. Они скользнули в узкую тёмную дверь нужного подъезда и оказались перед ободранными распашными дверями лифта эпохи Великого князя Януша. Вокруг металлической сетки, ограждавшей шахту, вились лестничные пролёты.

Яромир с трудом поборол желание прокатиться на этом чуде техники — слишком уж необычной была конструкция, — но желание поскорее приступить к работе всё же взяло верх, и он уже занёс ногу над первой ступенькой.

Судьба, в лице урядника Даневича, сегодня была на стороне княжича.

— Куда? Нам на четвёртый этаж. Тут пролёты, считай, вдвое выше обычных. Давай в лифт.

Они с трудом втиснулись в узкую, высокую кабинку, и механизм, скрежеща и урча, повёз их вверх. Наконец лифт остановился перед дверью, обитой искусственной кожей, с причудливым звонком.

Но позвонить не успели.

Дверь сначала приоткрылась на щёлочку, затем, удостоверившись, что пришли не грабители, а люди в форме, хозяйка распахнула её шире.

— Урядник Даневич! Вызывали?

Хозяйка квартиры, ухоженная дама в возрасте, совершенно не соответствовала образу «старухи». Старомодный, но явно недешёвый шёлковый халат, выправка, жесты — всё выдавало в ней женщину благородного происхождения, пусть и давно пережившую лучшие годы.

Она бросила на Даневича сердитый и одновременно брезгливый взгляд, но обратилась к Яромиру: — Шестой раз обращаюсь. Неужели ваше начальство наконец соблаговолило заняться прямыми обязанностями — защитой своих граждан?

— Простите, мадам, — спокойно ответил Яромир. — Я недавно в Страже. Будьте добры, изложите, пожалуйста, суть вопроса ещё раз.

— Заметно, что недавно. Вас не научили, что сначала следует представиться? Я даже не говорю о служебных обязанностях — я говорю об элементарных правилах вежливости. Или вы предпочитаете перенимать манеры вашего коллеги?

Коллега недовольно фыркнул, оглядываясь в поисках опоры. Их по-прежнему не пустили дальше порога, и единственным предметом за спиной урядника оказалась вешалка из красного дерева — когда-то, вероятно, дорогая и модная, а ныне безнадёжно устаревшая.

— Простите великодушно мою оплошность, — сказал Яромир и слегка склонил голову. — Детектив-стажёр Яромир… Радзивилл.

Он невольно запнулся под её строгим, цепким взглядом.

— Убирайтесь отсюда оба! — вспыхнула хозяйка. — Мало того что этот негодяй пять раз отказывался меня слушать, когда я приходила в Управу, так вы ещё и издеваться надо мной пришли! Над моим шляхетским происхождением! Бездари! Я найду на вас управу!

Лицо пожилой дамы некрасиво перекосилось, тонкие губы задрожали, в глазах появились настоящие слёзы. Валериан Петрович, не дожидаясь продолжения, уже шустро выскользнул за дверь. Яромир остался стоять и быстро протянул новенькое удостоверение. Господи, как хорошо, что он настоял вчера на его получении, а не последовал совету «не терять время». Несмотря на резкость, пожилую даму стало искренне жаль.

— Проходите, юноша… — голос её смягчился. — Простите мне мою горячность. Разрешите представиться: графиня Бажена Тышкевич.

Она сделала паузу, изучая его лицо.

— Однако, право, я не видела вас у Резиденции на Сейме. Там присутствовали все представители Радзивиллов. Вы из какой-то очень дальней ветви?

Она говорила всё медленнее; по выражению лица было заметно, как в голове разворачивается целый мысленный процесс. Яромиру стало ясно, что графиня вот-вот придёт к тем же выводам, что и урядник. С последним это казалось забавным. С пожилой благородной дамой — почему-то нет.

Он, впрочем, успел восстановить в памяти родовое древо Тышкевичей. Из живших в ту эпоху представителей рода служить в Государственной Страже мог лишь граф Адам Тышкевич — представитель обедневшей ветви, вынужденный идти на службу. Загвоздка состояла в том, что детей у него не было. Значит, пани Бажена, скорее всего, приёмная. И квартира эта многое объясняла: Ян как-то рассказывал, что при Януше чиновников и служащих Стражи активно селили именно в подобных ампирных домах, поближе к центру и подальше от соблазнов.

Оставался, однако, вопрос: как именно графиня наблюдала Сейм.

— Графиня, простите, — мягко вмешался Яромир, — вы были на Центральной площади в субботу или смотрели трансляцию?

— Ни то ни другое, юноша, — она так и не решилась назвать его князем. — Я смотрела из окна. Как же это было величественно… Все подъезжали к Резиденции, все в цветах и одеждах своего рода. Как давно я не видела такого великолепия. Эта красота ушла вместе с Великим князем Янушем! Мой отец служил в Государственной Страже. И был порядок. Всё было правильно, не то что нынешний бардак.

Она благоговейно закатила глаза.

— Через окно? — уточнил Яромир.

— Разумеется. Вы же детектив, юноша. Куда уж проще.

Яромир попросил разрешения и подошёл к окну в гостиной. Окно располагалось в эркере; правая сторона действительно выходила в сторону Резиденции. Но чтобы разглядеть происходящее на Центральной площади отсюда, требовалось зрение, достойное хищной птицы. Пани Бажена в пенсне таким явно не обладала.

— Вы позволите взглянуть в ваш бинокль? — Какой ещё бинокль, шутите! — фыркнула графиня. — Мой покойный муж изучал светила. Увы, совсем не те, которые следовало. Зато телескоп у него был замечательный. Пройдёмте, я вам покажу.

Они направились в соседнюю комнату. Телескоп и правда был великолепен — немецкий, времён его деда, Великого князя Николая.

И именно тогда Яромир почувствовал колебание Плетения. Не здесь — за стеной. Где-то в районе шкафа.

— А что у вас в этом шкафу? — Мои вещи. И ничего предосудительного, пан Яромир. Если вы решили продемонстрировать свои детективные способности — вы промахнулись. Пирожки, которые у меня воруют, находятся на кухне.

Слово «воруют» она произнесла почти шёпотом.

На лице пани Бажены мелькнуло то же презрительное выражение, каким она наградила урядника. И тут Яромир вдруг вспомнил о нём самом. Вернее — осознал, что уже успел забыть. Напарник, оставленный за дверью, — блестящее начало служебного тандема. Лёгкое, почти профессиональное жжение совести кольнуло где-то под рёбрами. Яромир шагнул к входной двери и распахнул её…

За дверью было пусто.

— Ваш коллега, видимо, отправился по срочным делам, которыми был занят последние две недели, — язвительный голос пани Бажены вернул Яромира обратно в реальность квартиры.

В конце концов, стоило заняться тем, ради чего он сюда пришёл. Детектив, как-никак.

Из последовавшего за расспросами рассказа вырисовывалась такая картина: как только пани Бажена напечёт пирожков (вовсе не от бедности, не смейте подумать, а исключительно чтобы чем-то занять себя в преклонные годы), за стеной начинаются звуки бесовские, и спустя некоторое время количество пирожков стремительно уменьшается.

— А караулить пробовали? — Конечно! Пока я сижу, они не выходят на свет Божий — нечисть боится света. Но стоит мне задремать, ироды тут как тут. И сон на меня насылают. Извели нечистивые Великого Януша, а он вернул всю нечисть туда, где ей самое место. Я уж слабительного туда добавила в последний раз, пусть помучаются от моих пирожков.

Яромир хорошо знал, куда его прадед и его сподвижники загнали явичей, но спорить с дамой преклонного возраста не счёл нужным. Таких не переубедишь.

Вместо этого он прошёлся вдоль стены, вышел в прихожую и вновь оказался перед злополучным шкафом. Присутствия явичей он не чувствовал, зато отчётливо ощущал где-то поблизости человека с магическими способностями.

— А кто живёт за стенкой? — Понятия не имею. Понаехало шушеры всякой — за всеми не уследишь.

Яромир позволил себе не поверить. Пани Бажена была из тех, кто знал не только, кто живёт за стеной, но и кто — через две, и кто во сколько встаёт и ложится.

— А всё-таки, подумайте, пожалуйста. — Военный там живёт. Пропойца горький. С женой и двумя мальчишками, спасу нет от их криков. Жена вроде больная, уже много лет на улице не показывается.

Это было уже теплее. Оставалось понять, как коварный «покойник» проникает в квартиру при такой бдительной хозяйке — и из какой именно.

Яромир ещё раз обошёл комнаты и заметил приоткрытую дверь в углу.

— Уборная там! Уж не по трубе он заходит?

Он вошёл, внимательно осмотрелся. Решётка вентиляции была слишком мала, туда не пролез бы даже ребёнок. Зато внимание привлекли кусочки бумаги, торчащие из мусорного ведра.

Яромир надел перчатки и аккуратно развернул зелёный клочок — обложку школьной тетради.

Ученик второго класса школы номер три Варенич Константин.

Что ж, Константин. В этот раз тебе не повезло — пирожки оказались с сюрпризом. Таким удачным, что прям до дому не добежать.

Яромир окончательно уверился: проход находится в узкой комнате, за шкафом. Осталось убедить хозяйку вытряхнуть вещи и поискать лаз. В его существовании он уже не сомневался.

— Пани Бажена, позвольте мне заглянуть в шкаф. Обычно покойники прячутся именно там. Вы же читали сказания — они не могут жить на свету.

— Не считайте меня за идиотку, юноша. Покойники прячутся в подвалах, ближе к земле. А мы на последнем, четвёртом этаже. Выше только чердак…

Она осеклась.

— То есть… вы полагаете… О Господи, как же я не догадалась!

Пани Бажена проявила неслыханную для своего возраста прыть и вскоре вернулась с огромной кочергой.

— Держите, юноша! Или пошлёте за подмогой? — Сами справимся. Только подежурьте с этим в той комнате, а здесь я сам.

Он достал новенький пистолет — исключительно для того, чтобы убедить хозяйку выйти.

Как только пани Бажена скрылась, Яромир засучил рукава и, повинуясь внутреннему импульсу, довольно быстро нашёл за стенкой шкафа полость. Он отбросил какие-то тряпки и решительно надавил на панель.

Но не рассчитал силу — и кубарем ввалился куда-то в пустоту.

Падение оказалось коротким, но унизительным. Яромир больно стукнулся плечом, сбил дыхание и на миг решил, что именно так и выглядят ловушки для начинающих детективов: без пафоса, без проклятий, просто — темно и тесно.

Он оказался в узком лазе между стенами. Старый дом был щедр на внутренние органы: пустоты, ходы, перекрытия, о существовании которых не подозревали даже его жильцы. Пахло пылью, сухим деревом и чем-то ещё, тёплым и живым. И очень человеческим.

Колебание Плетения здесь было уже явным, почти неловким, будто кто-то старательно притворялся мебелью, но забывал вовремя дышать.

— Вот тебе и покойники, — пробормотал Яромир, поднимаясь на колено. Новенький мундир уже собрал всю грязь и пыль, на которую был весьма щедр скрытый проход. Ну, по крайней мере, когда он вернется в Управление, уже никто не упрекнет его в пафосности.

Лаз тянулся в сторону соседней квартиры и заканчивался плохо прикрытой фанерой. Сквозь щель пробивался свет, жёлтый, кухонный. И оттуда же доносился звук, от которого у любого следователя немедленно портится настроение: тихое, сосредоточенное чавканье.

Яромир осторожно отодвинул фанеру ровно настолько, чтобы заглянуть внутрь.

На табуретке, привалившись к стене, сидел мальчишка лет десяти. Рядом — второй, помладше. Между ними, на газете, аккуратно разложены пирожки. Те самые. Один был уже надкушен, второй — в процессе.

— Не двигаться, — сказал Яромир спокойно, почти устало.

Старший вздрогнул так, что пирожок упал. Младший просто замер, с начинкой во рту и глазами, полными чистого ужаса.

— Ты… ты кто? — прошептал старший.

— Покойник, — ответил Яромир после короткой паузы. — Судя по рассказам вашей соседки.

Это, по всей видимости, было ошибкой: младший всхлипнул.

— Шутка, — быстро добавил он. — Плохая. Простите. Я из Стражи.

Он выбрался из лаза уже полностью, стряхнул пыль с рукава и наконец позволил себе разглядеть происходящее внимательнее. Кухня была бедной, но чистой. В углу — лежанка, за ширмой — женский силуэт. Магический фон здесь был слабый, нестабильный, словно заимствованный.

— Значит так, — сказал Яромир, понизив голос. — Сейчас вы оба спокойно рассказываете, кто вас научил лазить по стенам, зачем вы воруете пирожки и при чём тут магия. А потом мы решим, кто из нас больше пострадал: вы — от слабительного, или я — от этой стены.

Мальчишки переглянулись.

— А бабушке… — начал старший, — вы не скажете?

Яромир вздохнул. Будущее, как обычно, начиналось с мелкой лжи во имя всеобщего мира.

— Посмотрим, — сказал он. — Это зависит от того, насколько вы сейчас будете честны.

За стеной что-то глухо стукнуло. Похоже, пани Бажена испытывала кочергу на прочность. История обещала быть долгой. И очень грустной.

Сюда они переехали, когда Костик был совсем маленьким. До этого жили в каком-то крошечном городке, почти деревне. Бедно, но тогда мама была весёлая, здоровая и по праздникам пекла пирожки — такие, что Костя до сих пор помнил их вкус. В их городке стояли военные. Григорий, отчим, захаживал к ним, приносил подарки, а однажды даже прокатил Костю на настоящей магомашине — блестящей, шумной, почти сказочной.

Потом он женился на маме, и его перевели в Минск. Через год родился Вовка. Роды были тяжёлыми. Сначала мама просто быстро уставала, потом почти не вставала с постели, а вскоре и вовсе слегла. Григорий стал всё чаще возвращаться домой пьяным. Потом его, кажется, уволили — во всяком случае, Костя был в этом уверен. В доме стало голодно и страшно. Напившись, отчим ругался так, что стены дрожали, а иногда бил мать. От этого ли, от чего другого — Костя не знал, но мама больше не поднялась.

Он рассказывал всё это тихо, почти шёпотом, постоянно оглядываясь то на ширму, за которой лежала мать, то на входную дверь.

— Вас он не бил? — спросил Яромир.

— Пробовал, — пожал плечами Костя. — Но я верткий. Ни разу не попал. А вот маму заслонить не получается…

Он опустил голову и стал ковырять ноготь, будто надеялся выкопать там ответ.

И Яромир понял. Верткий — потому что чувствует колебания Плетения.

Странно, что способности не обнаружили раньше. Обычно таких детей выявляют быстро: сначала лицей при Академии, потом — если хватает сил и удачи — сама Академия. Стихийные носители — редкость. Опасная, хрупкая редкость. Интересно, кем был его отец.

— Отца своего помнишь?

— Неа. Он давно умер. Я маленький был.

Ясно.

— Лаз ты нашёл, конечно же.

Костя кивнул.

— Случайно. Там… — он замялся, подбирая слова. — Там будто что-то шевелилось. Не воздух… не знаю. И у меня внутри тоже. Звало.

Он говорил неловко, детскими словами описывая то, для чего взрослым магам нужны годы обучения. По меньшей мере четвёртый уровень. А может, и третий .

— И ты залез туда… за пирожками?

— Я не вор! — вскинулся он. — Я Вовке хотел дать попробовать. Мама такие пекла. А он же почти не ест…

Глаза его наполнились слезами. Он отвернулся и быстро вытер их рукавом, чтобы младший не увидел. Но Вовка уже начал всхлипывать. Яромир поспешно улыбнулся и погладил его по голове. Только детского плача сейчас и не хватало.

За дверью раздалась отборная ругань. Лязгнул замок. Через минуту в кухню ввалился небритый мужчина в грязном пиджаке, от которого разило перегаром. Он не стал ничего объяснять: рывком отшвырнул Вовку с дороги, пнул ногой газету с пирожками и бросился на Яромира.

Тот легко ушёл в сторону. Мужчина не удержался и рухнул на табуретку, яростно матерясь. За ширмой отчаянно закричала женщина. Костя заслонил собой брата и сжал кулаки.

Хватит. Пара коротких, точных ударов — и дебошир уже лежал на полу. Яромир достал новенькие наручники и аккуратно защёлкнул их на заведённых за спину руках.

За стеной снова что-то глухо стукнуло. Пани Бажена, похоже, осталась довольна прочностью кочерги.

Глава 8. Сломанный явич

Триумфальное возвращение в Управление с блестяще выполненным заданием оказалось совсем не таким, каким Яромир его представлял. Более того — ни капли не триумфальным.

— Нахрена ты приволок сюда этого алконавта? — рявкнул старший детектив Вадим Николаевич. — Пусть районные с ним возятся.

— Но мы же рядом… — осторожно начал Яромир. — И разве мы совсем не занимаемся случаями домашнего насилия?

— Так, сиятельство, — перебил Вадим Николаевич. — Садись и читай инструкции. Мы — Городское управление уголовной стражи. Домашний мордобой — не по нашей части. Уловил?

Он пнул ногой мусорку.

— Где там Петрович? Пусть объяснит тебе, как вызывать районных. Хотя чёрт с ними, не поедут они сюда. Сам приволок — сам и вези. И как вернёшься — рапорт подробный мне на стол.

В этот момент зазвонил телефон. Все трое детективов убойного отдела сорвались с мест и унеслись галопом. Яромир успел увидеть только дверь, хлопнувшую прямо перед его носом.

Он с завистью подумал, что они наверняка поехали на серьёзное убийство. А ему теперь таскаться туда-сюда с алкашом, поднявшим руку на собственных детей и жену.

— Слышь, начальник, отпусти ты меня, — пробормотал Григорий Варенич. Он немного протрезвел, но во взгляде читалось не раскаяние, а насмешка. — Осознал я уже. зачем тебе со мной лишние хлопоты?

Яромир неожиданно для себя внутренне взбесился. Вспышка гнева поднялась резко — и так же быстро была задавлена. Он молча вывел задержанного и затолкал в машину.

— Ого, какая тачка, — присвистнул Варенич. — Ты что, магнат? На такой службе не заработаешь. Или хорошо пристроился?

Усмешка стала ещё шире. И ещё противнее.

Яромир не до конца понял, на что тот намекает, но почувствовал что задело. Желание снова применить успокоительную пилюлю мелькнуло и исчезло. Он детектив. Служитель закона. А что там несёт этот урод — не его забота.

В районном отделении таким посетителям не удивились. Григория здесь явно видели не в первый раз. Над насупленным Яромиром зубоскалить не стали, просто приняли задержанного и сухо сообщили: дольше трёх дней без заявления потерпевших держать не будут.

А с этим были проблемы.

Яромир вздохнул и вернулся в Управление писать рапорт. Вадим Николаевич подробных инструкций не дал, лишь махнул рукой: в свободной форме.

Привыкшему к точности Яромиру это оказалось ожидаемо тяжело. Особенно с учётом обстоятельств.

Он сумел разрулить в этой ситуации многое — но, увы, не всё.

Пани Бажена, несмотря на грозный внешний вид, оказалась женщиной сердобольной и участливой. Узнав о трудных обстоятельствах семьи, она сначала согласилась простить Костику кражу пирожков и не писать заявление. Тем более что Яромир тактично намекнул: добавление слабительного и прочих нежелательных приправ в выпечку тоже вполне может быть квалифицировано как неумышленное причинение вреда.

Однако после того, как он вывел Григория, и тот, увидев вышедшую на лестничную площадку соседку, разразился отборной руганью, пани Бажена замахнулась кочергой, ответив ему совсем не благочестиво. Яромиру пришлось срочно вмешаться — успокаивать и отбирать опасный инструмент.

Решительная дама заявила, что прекрасно владеет собой, и вообще решила временно забрать детишек к себе, пока «всё не утрясётся».

И тут возникла основная проблема.

Костя наотрез отказался оставлять беспомощную маму одну, даже если квартира всего лишь за стенкой. Все уговоры оказались тщетны. И это при том, что Яромир ещё не озвучил главного.

Как только он сообщит о способностях мальчика, а сделать это он будет обязан, ради всеобщей безопасности, Костю немедленно изымут из семьи и отправят в лицей. Что станет с больной матерью и младшим братом, Яромир не знал.

Часть проблемы всё же удалось решить.

Как ни хотелось избегать служебного положения и родственных связей, ничего лучшего он не придумал. Пришлось позвонить маме, вкратце описать ситуацию и попросить устроить несчастную женщину в шестую городскую больницу, которую та курировала на волонтёрских началах. Несмотря на то, что это был совсем не их район, уже через двадцать минут скорая помощь ждала внизу.

Костя рвался ехать с мамой, но Яромир всё-таки сумел убедить его остаться с братиком: чтобы тот не плакал, а маму осмотрят, и лучшие врачи вполне могут поставить её на ноги. Парень не поверил, но согласился.

Вовка яростно вцепился в его ногу и заревел, не оставив старшему брату выбора. Костя наклонился, что-то быстро зашептал ему в ухо, путаясь в словах, потом выпрямился и вдруг неловко сунул Яромиру в руку смятую бумажку.

— Это… если что, — пробормотал он, не глядя. — Тут мама писала… раньше.

Яромир развернул её уже внизу, у машины скорой. Детский, неровный почерк, несколько телефонов, перечёркнутые адреса и в самом углу короткая приписка, сделанная явно не ребёнком: «Костя умеет больше, чем думает. Пожалуйста, не дайте ему исчезнуть».

Он аккуратно сложил бумажку и убрал во внутренний карман, так и не подняв глаза на мальчика.

И сейчас Яромир сидел, глядя на пустой лист на столе, и никак не мог придумать, с чего начать. Проблема была старая, привычная: всегда действовать точно по инструкции, если обстоятельства позволяют, и не бояться креативить, если нет. Но только не когда дело касалось воспроизведения чего-либо на бумаге. Здесь, без четкого шаблона или хотя бы плана, обычное дело надолго зависнуть над пустым листом.

Пропыхтев около получаса, Яромир сдался. Он перебрал в голове имеющиеся шаблоны отчетов для разных работ в Академи, выбрал подходящий, и дело пошло довольно шустро.

Именно за этим занятием его и застал пан полковник Сычев.

— Радзивилл? Детективы ещё не вернулись? — взгляд его блуждал по пустому кабинету.

— Никак нет, пан полковник! — бодро отрапортовал Яромир, вспомнив, как дрессировал их с Янкой Казимир в первые каникулы в кадетке.

— Садись, здесь не армия, — поморщился Алексей Леонидович. — Чем занят?

Он протянул руку и, не спрашивая позволения, начал читать то, что должно было стать рапортом. По мере продвижения глаза полковника медленно округлялись, и Яромир понял: ничего хорошего для него сейчас не предвидится. Надо было дать четкие инструкции, как писать.

— Через пять минут в мой кабинет! — дверь со стуком закрылась перед носом Яромира в очередной раз. И не переписать, полковник прихватил его творчество с собой.

— Вы вообще представляете, что натворили, Радзивилл? — с места в карьер начал полковник.

Яромир даже не успел подумать, что именно из содеянного привело Сычева в такую ледяную ярость, как тот ответил сам:

— Стихийный, необученный маг. Бог знает какого уровня, дай Бог не выше пятого-шестого. Подросток. Вы вообще понимаете, что он может натворить, если уже не натворил?

— Пока ничего страшного, — осторожно начал Яромир. — Он сам ещё не осознаёт…

— Сядьте и слушайте! — рявкнул полковник. — Хорошо, если так. А если он вам не рассказывал? Про рогачёвского людоеда читали? Или про гомельского психопата? Вы сидите в своих дворцах, сладко едите, сладко спите и понятия не имеете, что вокруг происходит!

На лбу полковника набухли вены. Яромир попытался сгладить ситуацию.

— Я же указал в рапорте: парень присматривает за младшим, пока матери нет. Он никуда не выйдет. И потом, таких единицы. Я же тоже… в его возрасте…

— Вы?! — слова Яромира подействовали как красная тряпка. — Вы — залюбленное дитя с няньками и наставниками, на всём готовом! И то, небось, в подростковом возрасте вас носило и плакало. Не говорите, что нет. Мать его где? Там осталась?

— Нет. Я попросил маму устроить её в больницу. И потом, ему десять. Ломка обычно начинается в двенадцать–тринадцать.

— Попросили устроить… — зло передразнил полковник. — Мамочке плакались? Понаберут детишек…

Он осёкся и тяжело сел на стул.

— Это у вас — в двенадцать, под контролем. А он живёт в постоянном стрессе. Там и в девять может начаться.

Последние слова, сказанные усталым, почти глухим тоном, мгновенно остудили Яромира. Он понял, что действительно наломал дров, действуя в одиночку. И это он ещё не рассказал о предполагаемом уровне.

И всё же решился возразить:

— У него младший брат. Костя никуда без него не поедет. По крайней мере, пока не поймёт, что тому хорошо. И маме тоже.

— Маме… — передразнил полковник. — Где она лежит?

— В шестой больнице, — обречённо ответил Яромир. — Костя сказал, что её никогда толком не обследовали. Григорий не позволял.

— Парень вам доверяет?

— Да.

Яромир хотел сказать «нет», понимая, что сейчас ему прикажут это доверие сломать. Но полковник его удивил.

— Завтра свозите его по этому адресу.

Он протянул бумажку, исписанную аккуратным почерком.

— Пусть проверят, поговорят. Если надо, побудете с ним. Младшего можете временно отвезти к себе в усадьбу, если ваши не возражают. Дети такой роскоши не видели, думаю, старший согласится на поездку. По результатам решим, что с ними делать. И не смотрите так. В конце концов, можете сами его пока учить. Умеете?

— Да! Дайте мне месяц, я научу его основам и умению владеть собой. А там что-нибудь решится и с Вовой.

— Две недели! — отрезал полковник. — Не справитесь — пеняйте на себя. И от работы вас никто не освобождал. А этот мусор сейчас же переписать и принести мне на согласование.

Он скомкал рапорт и точным броском отправил его в урну.

Яромир вскочил и радостно закивал, не веря своему счастью.

— Радзивилл!

Полковник остановил его уже в дверях.

— На будущее: если собираетесь здесь работать, не принимайте всё так близко к сердцу. Всех не спасёте. Идите. Работа сложная, не забыли?

— Слушаюсь. Не забыл. Привязать явича — не сомневайтесь, в этом я обучен.

— Уймите самонадеянность. Это не обычный явич. Это поломанный явич. Чтоб хоть раз Крушевский прислал что-то годное… Идите уже. Что встали?

Яромир задержался у двери.

— А Григория Варенича, сказали, отпустят через три дня. Заявление некому писать. Он может создать проблемы… Могу ли я его немного успокоить?

— Не отпустят, — отрезал полковник и потянулся к телефонной трубке. — Эта гнида у меня сядет и без всяких заявлений.

Через полчаса Яромир спускался в подвал, и, несмотря на предупреждения полковника, был на редкость спокоен. Перед дверью он остановился и прислушался к себе. Нормально.

Наверное, потому, что сейчас он будет делать то, чему его учили долго. Очень долго. Большую половину жизни.

Он прокрутил в голове события дня и неожиданно остался доволен. Всё-таки первый день прошёл неплохо. Он справился. И будет что рассказать дома. Сегодня как раз приедет Казик и, как всегда, станет хвастаться своими достижениями. На этот раз в Штабе армии. В этом Яромир не сомневался: всё, что касалось армии, у брата всегда шло как по маслу.

Где-то глубоко внутри кольнула зависть. Казик с детства знал, кем хочет быть. В отличие от Яромира, который и в свои двадцать три всё ещё не понимал, чего хочет от этой жизни.

Он открыл дверь. В нос ударил затхлый запах сырости. Помещение было довольно просторным, стены обиты мягким войлоком. Одна из стен пластиком. Значит, за ней ещё одна комната. Но Плетение за стеной молчало.

Из мебели — стол и два стула. На столе: несколько зеркал, кинжал и прочее, необходимое для привязки. Один стул для него. На втором сидел человек. Точнее — явич.

Обычный человек принял бы его за потрёпанного жизнью мужчину средних лет: тощий, вытянутое лицо с короткими усиками, пиджак висит на худых плечах. Но остроносые туфли начищены. Детектив-одиночка из тридцатых. Вероятно, отражение одного из прежних хозяев. Не последнего, слишком много лет прошло, слишком много сменилось поколений.

Яромир знал: зеркальные явичи сами выбирают, кого отражать. Но черты прежних магов могут всплывать непроизвольно. Характер, привычки, манера речи проявляются, как следы пальцев на стекле.

Обычные люди не отличат зеркального явича от человека без специальных средств или прямого магического воздействия. Чем больше привязок и чем сильнее маги прошлого, тем богаче способности. И тем опаснее новая привязка.

Явич никак не отреагировал на его появление. Странно, но ожидаемо.

— Я Яромир Радзивилл. Назови своё имя.

— Не помню имён, — ответил явич неожиданно глубоким, красивым баритоном.

Голос совсем не вязался с безразличным взглядом и потрёпанной внешностью. Значит, «Отражение в безмолвии». Надолго. За что — неизвестно. И кто был его магом — тоже.

Обычно перед привязкой дают всю историю явича. Здесь же полковник бросил: «Этот без документов. Хочешь — обращайся к Крушевскому. Может, не пошлёт. Или к отцу. Не хочешь, откажись, отправим обратно».

Яромир вызов принял. Без имени привязывать сложнее — это уже подавление личности. Но здесь, похоже, подавлять было нечего.

Он отодвинул служебный кинжал и достал фамильный. Короткий надрез. Кровь брызнула на зеркало. Он точно помнил, как выводил формулу кровью. А потом — провал.

Очнулся он уже на полу. Прямо над головой встревоженное лицо полковника и полупустое ведро. Яромир лежал в луже. Неподалёку — явич. Неподвижный.

Что-то пошло не так.

— Помнишь, кто ты? — голос полковника был жёстким. — Сосредоточься.

— Яромир… Радзивилл.

Слова давались с трудом. Губы были ватными. Он попытался подняться — полковник удержал.

— Лежи. Кто я?

— Пан полковник Алексей Леонидович Сычев. Мой начальник.

— Отлично.

Полковник выдохнул с явным облегчением, помог ему сесть и сам перевязал руку.

Яромир посмотрел на явича и, сам не понимая почему, сказал:

— Вейни.

Явич открыл глаза, поднялся и поклонился.

— Да, господин. Я готов.

Стандартная формула. И стандартным здесь было только одно: невозможное. Яромир привязал поломанного явича и совершенно не помнил, как.

Полковник вскинул брови и неожиданно пожал ему руку.

— Не знаю, сколько он пробыл в Отражении и за что. Его пытались привязать несколько сильнейших магов Стражи. Безрезультатно. Не знаю, как ты умудрился.

— Вы… видели что-нибудь? Вы были за стеной. Я вас чувствовал.

— Был. Ничего не понял. Ты начал обряд, написал формулу — и вы оба рухнули. Я подождал пару минут, потом рванул к тебе. Кровь хлестала. Минут десять поливал тебя водой, ты не шевелился. Этого трясло, как бешеного. Потом всё закончилось. Ты открыл глаза.

Полковник помолчал.

— Хватит на сегодня. Отвезти тебя домой?

Ноги двигались с трудом, но Яромир пошёл сам.

Глава 9. Поздний визит

Дом. Милый дом.

Впереди уже призывно светили огоньки родной усадьбы, а Яромир всё никак не мог придумать, что сказать родным — почему он мокрый, грязный и, главное, не совсем адекватный. Нет, будь он Казиком или Янкой, никто бы и бровью не повёл: первый день, влился в коллектив, всякое бывает. Но только не он.

Уже полчаса как он остановил машину метрах в трёхстах от дома, на обочине, и всё это время изводил себя фантазиями про погони, опасных преступников и служебные неотложности. Любая версия годилась, кроме правды.

В конце концов туман перед глазами окончательно рассеялся. Яромир выбрался из машины, прошёлся вдоль обочины. Голова всё ещё ныла, временами перед глазами то ли вспыхивали огоньки, то ли мельтешили мошки — и тут же исчезали, будто их и не было.

Подул осенний ветер, сырой, прохладный. Яромир вздохнул и решил отдаться на волю случая. А вдруг получится просто проскочить: сдать мундир слугам, привести себя в порядок и выйти к ужину так, будто день прошёл обычно.

Не получилось. Как назло, прямо у выхода из гаража стояли мама и Казик и о чём-то оживлённо беседовали. Яромир припарковался, вышел — и попал под двойной удар.

— О-о-о, — протянул Казик, заметив его, и тут же расплылся в улыбке. — Господа, вы посмотрите на это чудо. Наш Яромир, мокрый, грязный. И, дай угадаю… без перегара?

Яромир поморщился.

— Неужели, — продолжал Казик, не останавливаясь, — наконец вырос? Влился в коллектив? Проставился, подрался, даму спас из лап разбойников? Или наоборот — дама тебя в лапы взяла?

— Казик, — предупредила мама.

— Да что вы, матушка, я же радуюсь, — он театрально развёл руками. — Первый день службы, а он уже как человек выглядит. Где отметили-то? В канаве? В лужах? Или это новая форма уголовной стражи — “полевой камуфляж”?

Яромир сделал шаг вперёд.

— Я просто…

— Ага, “просто”, — перебил Казик. — Это у тебя теперь так называется. Слушай, брат, если ты сначала пил воду, потом другое — это тревожный знак. Обычно всё наоборот.

Мама всмотрелась в него внимательнее, и улыбка исчезла.

— Яромир… — медленно сказала она. — Ты трезвый.

Казик замер на полуслове, наклонился и прищурился.

— Подожди. Совсем?

Молчание ответило за него.

— Так, — мама хлопнула в ладони, резко. — Мария! Антон! Немедленно. И тёплую воду. И чистую одежду.

— Мам, ну правда…

— Нет, — она уже не смотрела на Казика. — Ты мне потом объяснишь. Сейчас — в дом.

Слуги появились почти мгновенно. Яромира мягко, но без вариантов взяли под локти. Он попытался сопротивляться:

— Да отпустите уже меня! — вырвался он, выскользнув из рук оторопевших слуг. — Я сам, одежду только подайте в комнату.

Казик наклонился ближе, глаза чуть расширились, но улыбка не пропала, наоборот, стала еще шире:

— Ну ты… малой, — проговорил Казик тихо, почти шёпотом, но каждое слово кололо. — Слушай, если пришёл домой таким… трезвым… я даже не знаю, что сказать. Честно. Новый способ пугать старших?

Он сделал паузу, будто отдышался, но слова снова сорвались:

— Мокрый, грязный… и всё равно выглядишь так, будто только что выскочил из детективного фильма!

Тревога читалась в глазах, но интонация осталась насмешливой. Казик не мог остановиться.

— Казимир! — Яромир встрепенулся.

Так, ещё и отец с домашним явичем. Этого не хватало. Черт, что теперь будет? Он пока не понял, сообщил ли полковник что-нибудь отцу. Стало чуть легче — возможно, еще нет. Но спасать ситуацию нужно было срочно.

— Всё в порядке, мама, не волнуйся, — поспешил Яромир. — Этот зубоскал просто не даёт вставить слово. Никакой трагедии, просто обычный ритуал для новеньких.

— Дикость какая… ну, и надо было идти работать в этот балаган? — мама приподняла бровь.

— Дорогая, — отец мягко улыбнулся, — неприятно, но это не последнее приключение. Судя по лицу, наш сын доволен и намерен продолжать?

Яромир облегчённо кивнул.

— Э-э, это не влился, просто немного подмок, — Казик сам пошутил и сам засмеялся. — Зато теперь всё равно придётся проставиться, наш милый правильный княжич Яромир.

— Так, давайте прекратим, — отец закрыл дискуссию. — Дайте парню переодеться и прийти в себя. К ужину ждём всех через полчаса.

Казик наклонился к брату, театрально поклонился и прошептал:

— Братик, фон нестабилен. Расскажешь что-нибудь?

Яромир лишь мотнул головой, показывая, что все нормально.

Наконец, он добрался до комнаты, выдохнул и растянулся на кровати, прислушиваясь к себе. Голова всё ещё раскалывалась, но общее состояние было сносным.

И тут раздался тихий, аккуратный стук в дверь. За дверью стоял Ратмир, их домашний явич, слегка склонив голову в поклоне:

— Молодой господин позволит мне войти?

— Входи, — Яромир вскинулся на кровати и сел.

Так значит… он ошибся, и отец всё знает? — мелькнуло в голове княжича. И сейчас будет неприятный разговор?

— И чего молчишь? Тебя отец прислал?

Явичи не могли солгать прямо, но Яромир знал: явич, особенно такого уровня, как Ратмир, способен запутать беседу так, что даже опытный оратор не вернётся к исходному вопросу.

— Молодой господин позволяет мне говорить?

Ого… это что-то новое.

— Позволил уже. Что стряслось?

— У вас нестабильный фон Плетения.

Яромир вздохнул: этот разговор будет длинным.

— Устал на работе, — коротко ответил он, раздражаясь. Только перед домашними явичами ещё не отчитывался.

— Простите за дерзость, но ваш фон содержит след привязки. Новый явич очень силён и нестабилен. Может представлять опасность.

— Это отец сказал?

— Нет. Господин князь не ощутил инородного. Никто, кроме меня. Но я счёл своим долгом…

— Спасибо. Можно попросить об одном?

— Всё, что угодно, господин княжич.

— Не говори отцу обо всём, что сказал мне. Я всё контролирую и сам сообщу, когда сочту нужным.

Явич замялся, очень комично для идеально вышколенного Ратмира, который никогда не отклоняется от правил.

— Я выполню любой ваш приказ, если он не угрожает обитателям дома.

— Это не приказ, — уточнил Яромир. — Называй меня просто пан Яромир или спадар Яромир, как нравится.

— Понял ваш приказ, Ваша светлость пан Яромир.

— Ладно. Через десять минут к ужину, надо еще одеться нормально. Всё остальное потом.

Похоже, он сегодня сломал еще одного явича. Яромир впервые видел идеально вышколенного Ратмира в такой растерянности. Явичам было позволено обращаться к людям либо по титулу, либо «господин». Пан или спадар предназначались для людей. Это было незыблемо. И что на Яромира сегодня нашло. Точно не стабилен.

Через десять минут Яромир уже сидел за столом. Ужин был тихий, напряжённый. За столом собрались все; даже Янина успела приехать. Только Павлика покормили отдельно, в его комнате.

Первой, как обычно, нарушила молчание Алька. С детской прямотой она посмотрела на Яромира и спросила:

— А ты теперь вместо Яна будешь работать в этой страже? Но тебя же не убьют?

— Александра, — мама посмотрела на младшую дочь строго, стараясь этой строгостью прикрыть общее напряжение. — Что пани Агнесса говорила тебе о поведении за столом?

Яромир улыбнулся, глядя на сестрёнку с тёплой усталостью.

— Ни за что, — сказал он. — Я им не дамся. Кто ж тебе тогда будет таскать мороженое?

— Ну-у… — протянула Алька. — Не говори со мной как с маленькой. Я уже взрослая.

Улыбнулись почти все. Даже Янина. Яромир ещё не успел толком поговорить с ней после смерти Янки. Глаза у девушки были опухшие от слёз, но держалась она удивительно ровно. Наука пани Агнессы, учившей девочек семьи правилам хорошего тона, не пропала даром. Марыся обняла названную сестру и одновременно пнула Альку под столом.

— Яромир, — мама одним взглядом погасила готовую вспыхнуть Альку. — Ты, случайно, не узнал в своём ведомстве, когда нам позволят похоронить нашего Янку?

Ему стало стыдно и тяжело. Это было первое, что он должен был выяснить. И он не выяснил. Вот тебе и расследование убийства Янки, даже не узнал, когда можно будет забрать Яна. Даже мысленно слово «тело» по отношению к брату не укладывалось.

— Я не успел спросить, — тихо сказал он. — Простите. Меня сразу отправили расследовать преступление.

— О-о, — протянул Казик, явно дождавшись своего часа. — Пан гениальный детектив. И что же расследовали? Убийство? Разбой? Заговор?

— Пирожки искал, — спокойно ответил Яромир.

На секунду за столом снова стало тихо.

— Пирожки… — с искренним разочарованием протянула Алька. — И всё? Я думала, там хотя бы разбойники. Или тайный орден какой.

— Орден был, — лениво отозвался Казик, не повышая голоса. — Орден голодных. Особенно опасны без начинки.

Он смотрел на Яромира внимательно, цепко, будто пытался вытащить из этих слов что-то ещё — страх, кровь, погоню. Но не находил и оттого раздражался.

— То есть, — продолжил он медленно, — пока мы тут сидим и думаем, когда сможем похоронить Яна, ты официально ищешь… пирожки.

Яромир взгляда не отвёл.

— Именно так.

— Герой, — подвёл итог Казик. — Государственная служба в чистом виде. Княжич пошёл в уголовную стражу и начал с теста и повидла. Символично.

Мама сжала салфетку в пальцах.

— Казимир, — сказала она тихо, без угрозы. Это было хуже, чем если бы она повысила голос.

Казик пожал плечами, но отступать не стал.

— Я ничего, просто фиксирую. Ян сортировал убийц в Архиве. Этот — ищет еду. Семейное разнообразие.

Янина опустила глаза. Марыся едва заметно придвинулась ближе, коснувшись её локтем. Маленький, почти незаметный жест, но отчаянно нужный.

— Я завтра уточню, — уже серьёзно сказал Яромир. — Когда нам позволят забрать Яна. Мне жаль, что не сделал этого сразу.

Алька нахмурилась и посмотрела на брата снизу вверх:

— Только ты всё равно не умирай, ладно? Даже если пирожки окажутся опасные.

— Не дождутся, даже если с мясом. — повторил Яромир.

Мама помолчала, затем спросила спокойно, слишком спокойно:

— А та женщина, которую ты попросил устроить в больницу… она как-то связана с этими пирожками?

Яромир почувствовал, как у него вспыхнули уши. Вот теперь точно начнётся. И Казик уже вдохнул — он это знал. Поэтому ответил сразу, не давая брату открыть рот:

— В некотором смысле — да. Пирожки съели её дети.

Он запнулся, подбирая слова.

— Там… сложная история. Но мальчишки хорошие.

Яромир сделал короткую паузу, словно решаясь на следующую фразу.

— Кстати, они завтра приедут к нам. В гости, если вы не против.

Мама подняла брови, но промолчала.

— Пан полковник попросил, — поспешно добавил Яромир. — Приедет младший, Вова. Алька сможет с ним поиграть. А со старшим… — он снова замялся, — мне нужно будет поехать. По делам. Пан полковник отправил.

— Вот так, — протянул Казик, — теперь у нас вся семья служит в Уголовной страже. Даже Алька.

Яромир хмыкнул. Пришлось признать: иногда шутки Казика попадали точно в цель. Алька уже оживилась, увлечённо прикидывая, что именно они будут рисовать с новым мальчиком, и это зрелище вдруг кольнуло неожиданной мыслью.

Они ведь почти ровесники с Костей. Но Алька — шумный, солнечный ребёнок, а Костя — мрачноватый подросток, на котором держится вся семья. Ответственность, слишком тяжёлая для его возраста, уже успела лечь на плечи привычным грузом. Как так выходит? Почему у одних детство, а у других его даже не успевает быть?

И ведь далеко не факт, что Костя согласится на поездку. Его придётся уговаривать. Не как ребёнка — как взрослого. Это пугало больше всего.

Постепенно разговор съехал с Яромира на Казика и его, как выяснилось, весьма впечатляющие успехи на новом месте. Он уже успел обзавестись другом и, по совместительству, надёжным спутником по злачным местам: Павлом Сапегой, старшим сыном гетмана. Тем самым, который так удачно отсутствовал на Сейме.

Ну что ж. Если они с Казиком так быстро спелись, многое становилось понятным. В том числе и почему Софию решили обвенчать с младшим — со Стефаном. Тот хоть и нескладный, и прыщавый, зато без тяги к подвигам сомнительного толка. София бы Павла прибила уже в первую брачную ночь. Или наоборот — тут уж как карта ляжет.

Яромир не заметил, как усталость взяла своё. Он почти задремал в уютном кресле, слушая вполуха, как Янина добралась домой из пансионата, а Марыся успела съездить в Несвиж и провела полдня с Софией, обсуждая свадебные наряды: ткани, фасоны и то, что «мама всё равно будет недовольна».

— Князь Крушевский!

Голос дворецкого разрезал идиллию семейного ужина, как нож. Яромир мгновенно открыл глаза.

— Проси!

Отец поднялся, приветствуя нежданного, но слишком уж серьёзного гостя. Не каждый вечер в дом приезжает Начальник Государственной Стражи — даже в дом канцлера.

Крушевский легко поприветствовал всех, галантно поцеловал руку маме и с нарочито серьёзным лицом, за которым старательно пряталась улыбка, поклонился в ответ на Алькин реверанс. Наделал комплиментов всем девушкам, ровно столько, сколько требовали приличия.

Но Яромир кожей чувствовал внимательный взгляд, направленный именно на него. Это не ускользнуло и от отца.

— Предлагаю перейти в кабинет, — сказал отец сдержанно. — Есть какие-то вопросы по поводу службы моего младшего сына? Или… что-то выяснилось по поводу Чеслава?

Тревогу он спрятал под предельной вежливостью почти идеально, если бы не слишком ровный, вычищенный голос.

— К сожалению, по поводу вашего брата пока ничего, — ответил Крушевский. — Но мы работаем. Не переживайте.

Он сделал паузу.

— А вот ваш сын, признаться, меня приятно удивил. Давайте в кабинет. И вы, княжич, — добавил он, повернувшись к Яромиру, — если не возражаете.

Возражать было бессмысленно. Яромира снова слегка замутило, но он отметил про себя: пока ничего плохого князь не сказал. Пока. А это слово, как он уже знал, умело растягиваться на годы.

— Ну что ж, герой, — произнёс Крушевский уже в кабинете, усаживаясь напротив. — Расскажите нам, как вам удалось привязать сложного явича первого класса?

Отец удивлённо посмотрел на Яромира.

— Уже сегодня? Ты ничего не рассказывал.

— Да, представьте себе, — с лёгкой усмешкой кивнул Крушевский. — Прекрасно справился. У вас отличный сын.

Яромир не слишком верил, что Начальник Государственной Стражи приехал поздним вечером исключительно ради похвалы. Но к своему удивлению понял: отец знал, что ему дадут явича. Просто не ожидал, что прямо сегодня. Интересно.

— Пан Станислав, — продолжил Крушевский, — позволите мне переговорить с вашим сыном наедине?

— Я надеюсь, — ответил отец с нажимом, — что он всё же не сотворил ничего предосудительного, о чём вы предпочли умолчать.

— Нет-нет, что вы, — поспешно отозвался Крушевский. — Я действительно восхищён. Просто… как бы это сказать.

Он чуть склонил голову, словно подбирая слова, и Яромиру отчётливо стало ясно: слова давно подобраны.

— Я хотел, чтобы юному князю было проще влиться в столь непростой коллектив. Потому и попросил своих подчинённых выделить ему приличного явича, с опытом детектива. В качестве подарка, так сказать. Чтобы компенсировать отсутствие практики в этой сфере… ну и чтобы опыта набрался от него.

Он развёл руками.

— В Уголовную стражу, как вы понимаете, мы не можем отдавать лучших явичей. Тем более такого класса, их мало. Вам ли, спадар Станислав, это объяснять.

Отец молча кивнул.

— К сожалению, мои люди допустили оплошность и выдали не самый удачный экземпляр. Я уже собирался исправить ситуацию, но полковник Сычёв доложил, что ваш сын справился. Я обеспокоился и приехал лично убедиться, что с ним всё в порядке.

Яромир понял: это театр двух актёров, и поставлен он исключительно для него. Но что-то Крушевский недоговаривал — и отцу тоже, если судить по тени, промелькнувшей на его лице. Больше всего Яромир боялся, что князь всё-таки узнал о Косте и его способностях.

— Расскажите, княжич, — мягко, почти участливо сказал Крушевский, — как проходил обряд подчинения. Всё ли прошло гладко?

Разговор, как показалось Яромиру, ушёл от опасного русла. И всё же сердце колотилось, а мысли метались в поисках правильного ответа. Он не знал, что именно успел рассказать полковник Сычёв этому слишком скользкому господину.

Яромир решил говорить правду, но не всю.

— Благодарю за беспокойство. У меня были отличные учителя в Академии. Я действовал строго по инструкции, и, видимо, поэтому всё прошло удачно. Надеюсь, с Вейни тоже всё в порядке.

— С Вейни? — переспросил Крушевский. — Да, в порядке.

Он произнёс это рассеянно, будто имя явича не имело для него никакого значения.

— Никаких эксцессов во время обряда не было?

Его взгляд впился в лицо Яромира, как острые буравчики.

— Почти, — ответил тот. — Я потерял сознание, но, как справедливо заметил пан полковник, это произошло из-за излишней самоуверенности. Хороший урок на будущее.

Он сделал паузу и добавил:

— Если вы позволите, я бы пошёл спать. Завтра рано на службу.

— Вам нездоровится? — прищурился Крушевский.

— Полагаю, обычная усталость. С непривычки. Вы не заберёте Вейни обратно?

Крушевский задумчиво провёл пальцами над бровью, будто взвешивая нечто большее, чем простой ответ.

— Идите, конечно. Всё отлично. Нет, — добавил он уже жёстче, — он теперь ваш.

Яромир наконец снова оказался у себя в комнате, чувствуя полное опустошение после допроса, иначе это назвать было нельзя. И почти сразу провалился в сон, не успев решить, чего в этом вечере было больше: удачи или отсроченной беды.

Глава 10. Чужие сны

Сна не было. Было ощущение, будто его вытолкнули в чужое тело, не спросив имени.

Холод — до костей. Не та аккуратная ночная прохлада спальни, а настоящий холод: сырой, злой, цепляющийся за кожу. Яромир резко вдохнул и понял, что дышит слишком часто. Так дышат после бега. Или перед ним.

Он стоял. Не знал где, но знал, как стоять. Это было странно. Перед глазами тянулась улица, тёмная, искалеченная, с домами без окон, будто кто-то выдрал им глаза. Она была знакомой и в то же время совершенно иной. И времени подумать, где он находится, почему-то не было. Воздух пах гарью и мокрым камнем. Где-то далеко глухо ухнуло , не громко, но внутри всё сжалось. Шаги отзвучали эхом, кто-то тяжело дышал рядом.

— Быстрее… — сказал кто-то.

Голос был чужой, но всё же не пугал. Яромир хотел обернуться, но тело уже двигалось. Один шаг. Второй. Он поймал себя на том, что знает, где скользко, где можно оступиться. Не вспоминал, просто знал.

Так не бывает, — мелькнула мысль.

И тут же исчезла, смытая новым звуком: металлический лязг, глухой стук по камню, скрип открывающейся двери.

— Спокойно, — сказал тот же голос. — Рано.

Рано для чего Яромир не понял. Но тело отреагировало: он пригнулся, плечи сами нашли нужное положение, будто их долго учили этому, били за ошибки, а потом перестали бить, просто потому, что ошибки закончились.

Внутри было пусто. Ни паники, ни ужаса, только напряжение. Чужое, не принадлежащее ему и оттого особенно пугающее.

Это сон, — попытался сказать он себе.

Но во сне не чувствуешь так отчётливо, как ремень врезается в талию. И как пальцы мёрзнут, даже когда сжаты в кулак. Яромир споткнулся. Перед ним лежало скрюченное тело. Он машинально, оценивающе коснулся шеи — мёртв. Напряжение возросло, и вместе с ним пришло ощущение досады и потери. Не его чувства.

И вдруг он осознал: на нём какая-то странная, старая одежда. Рукав порван. Холод ощущался телом, но был привычен, почти родной. Он непроизвольно коснулся плеча — нет погон. Гражданский? Но какой-то… неправильный.

Откуда и куда он бежал? Что за ерунда? И тут Яромир понял две вещи. Первая: рука не его. На коже свежие шрамы, слишком аккуратные, чтобы быть случайными. Следы пыток. Вторая: он не знает, чья это рука, но знает, что делать дальше.

— Здесь, — сказал третий голос. — Дверь. Ломай дверь.

Они с трудом протиснулись в пролом и едва не скатились кубарем с лестницы. Вернее, кто-то из спутников действительно сорвался вниз, а он чувствовал, как через плетение проходят разломы. Это отнимало силы, слишком много сил. С каждой секундой становилось труднее дышать. То ли из-за утечки магии, то ли из-за спёртого воздуха подвала.

В поле зрения мелькнул белый лист. Бумага. Много бумаги, слишком чистой для этого места. Кто-то тихо выругался, без злобы. Документы, — возникло слово. Не как мысль, как факт. Папки, шорох страниц, тихий звук бумаги, сдавленной пальцами. Он что-то искал. Не просто документы, ачто-то конкретное. Вот оно: старые архивы.

И тут всё пошло наперекосяк. За спиной послышались шаги. Тяжёлое дыхание, стук сапог по булыжнику, скрежет колёс. Он разобрал немецкую речь, ровную, металлическую. Странно. Он понял, где находится, но ощущение было таким, будто его швырнули на восемьдесят лет назад без предупреждения и права отказаться. Он ощущал мир, плетение и Силу — так, как никогда прежде.

Тело само начало действовать. Всплеск энергии прошёл через руки. Мышцы напряглись, и его швырнуло о стену. Вокруг заскрипело, застучало, что-то с глухим треском рухнуло. И тогда произошло невозможное. Сквозь холод и хаос через тело Яромира прошёл чужой импульс силы, тихий, плотный, как если бы кто-то вложил в него часть себя. Он не понимал, что это. Не знал, как этим управлять. Но ощущение было пугающе знакомым , будто тело знало это лучше, чем он сам.

Мгновение — и руки сами начали двигаться. Жёстко, точно и узнаваемо. Заклинание, которого Яромир никогда не учил, складывалось в жестах и потоках магии. Сила прошла через него, как через проводник. Стена задрожала, доски скрипнули, осыпаясь. В груди что-то дёрнулось, не боль, а растерянность.

Мир поплыл, улица накренилась и, казалось, небо опустилось слишком близко. Шорохи, стук, дыхание, скрип — всё смешалось в хаотичный хор. В голове мелькнуло имя, даже не имя, а звук, ощущение края: Вейни.

И сразу образовалась пустота. Слово не имело, за что зацепиться. Яромир попытался удержаться за реальность — и не смог.

Он проснулся резко, как выныривают из ледяной воды. Сел на кровати, тяжело дыша, не сразу понимая, где он. Комната медленно возвращалась на место: стены, окно, ночная тишина. Сердце колотилось, руки дрожали.

— Что за… — выдохнул он и замолчал.

Это был сон. Наверное. Но почему тогда ощущение, будто он видел то, чего не должен был видеть никто? И почему где-то глубоко осталось чувство не тревоги даже, а растерянности. Но всё было не его и при этом слишком реальным. И самое странное: он помнил формулу, применённую в критический момент. Он никогда её не знал. Такого просто не могло быть. Яромир вскочил и, как был, в одних трусах, полез на полку с конспектами. Вытащил два потрёпанных тома с формулами боевых заклинаний.

Он оторвал взгляд от последних страниц, исписанных ровным, аккуратным почерком. Сквозь занавеску резанул солнечный луч. Рассвет? Сколько же он просидел… И впустую, ничего даже отдалённо похожего на формулу, намертво впившуюся в память, не нашлось. Может, где-то видел, не придал значения, а мозг запомнил?

Очень странный сон. А ещё страннее ощущение, будто он действительно провёл ночь в осаждённом Минске, в годы Второй мировой, на улице Бондаревской. Он понял это только сейчас. И ещё он помнил приток чужой силы. Это было самым странным. Он нигде не читал, что можно делиться силой. Или получать её от других. В том сне он не ощущал магов рядом. Значит… с ним делился явич? О таком он раньше даже не помышлял. А сейчас это казалось почти естественным. Неужели когда-то так и было? И они просто что-то потеряли? Яромир тряхнул головой, отгоняя морок чужого сна, и пошёл умываться.

На работу в Управление он прибыл к восьми, как положено. Но все обитатели кабинета были уже на месте. Судя по крайне неприязненным взглядам, брошенным на Яромира, едва он переступил порог, что-то произошло. Содержимое ящиков его стола было вывернуто наружу. Ящики выдвинуты до упора, словно там проводили обыск. Даже шкаф в углу был открыт, и там тоже явно что-то искали.

— Слышь ты, сиятельство! — рявкнул Степан, подходя почти вплотную и перегораживая проход. — Сел за стол — не значит, что можно оттуда брать. Не успел появиться, уже скрысил. Вот дерьмо.

— Погоди, Стёпка, может, это и не он, чего ты сразу орать, — вмешался третий член команды, имени которого Яромир так и не успел узнать. Выглядел он менее воинственно, но серые глаза смотрели всё так же неприязненно.

— Что — не я? — Яромир с усилием удержал голос ровным. — Что у вас пропало? Я ничего не брал. И был бы рад, если бы всё, что было в этом столе, вернули владельцу.

То, что он сказал что-то совсем не то, Яромир понял сразу — по взглядам. Горящим, злым. Все трое сомкнулись перед ним почти стеной.

— Извините, Вадим Николаич, — бросил кто-то сбоку, — но этот князь вообще берега попутал.

Удар был хорошо поставлен. И несомненно сбил бы княжича с ног, если бы тот инстинктивно не отклонился, почувствовав движение Плетения. Время привычно замедлилось. Яромир видел Степана, как тот медленно, нелепо рухнул, ударившись о дверь. Сцена странно напомнила птицу, врезавшуюся в стекло на самом взмахе крыльев.

— Всем успокоиться и сесть по местам! — голос Вадима Николаевича звучал резко и властно. Он не просто числился начальником отдела, он им был.

— Остудите головы. Клим, собери всё со стола. И хватит ерепениться — забыл, что он маг?

Затем перевел взгляд на Яромира:

— А вы, ваше сиятельство, ещё раз примените здесь магию, да ещё против своих, не посмотрю, кто вы и кто вас сюда пристроил. Отвечу, как положено. Может, уровень у меня пониже, но кое-что и мы умеем. И просто верните водку на место.

В кабинете стало тихо. Слышно было, как от лёгкого сквозняка шуршат жалюзи у приоткрытого окна. Яромир сел за стол, наблюдая, как Клим сгребает вещи предшественника прямо перед его носом. Что-то было неправильно. Где-то княжич серьезно ошибся. Он взглянул на Степана. Тот упрямо сидел на столе. С разбитого носа капала кровь, и он вытирал её рукавом.

Мысль мелькнула сама собой: нарушать приказы начальства не положено. Но Яромир ведь не его подчинённый… сам говорил вчера. Слегка поколебавшись, он встал и протянул Степану носовой платок.

— Ого… — Степан хмыкнул, разглядывая ткань. — Гляди, с буковками. Испачкаю — не отстирается. А стоит, небось, ползарплаты.

Но платок всё же взял.

— А костюмчик видали? — продолжил он. — Как кадиллак, небось, стоит. В форме, значит, не комильфо? Как нищеброд? А на водку — денег нет?

— Ему, наверное, мама не разрешает, — буркнул Клим без злости. В голосе была тяжесть и тоска. — Ты скажи, Радзивилл, мы скинемся. Только Гошину водку верни.

Яромир подошёл к столу начальника, оставив зубоскалов за спиной.

— Я ничего не брал. Тем более какую-то водку. Я не пью спиртное принципиально. Потрудитесь, пожалуйста, пояснить, что происходит и в чём вы меня подозреваете.

Он был достаточно спокоен. Но голос всё равно предательски сорвался, стал тонким, почти подростковым.

— А кто же тут пьёт? — прогундосил Степан сквозь платок. — Тут все непьющие. Больше литра или двух. Принципиально.

— Поясняю, — Вадим Николаевич поднял голову и посмотрел Яромиру прямо в глаза. — Стол, за которым вы сидите, принадлежал нашему товарищу и другу — Георгию Семашко. Он погиб на днях, в свой день рождения.

— Водка теперь будет на поминки. Так что просто верните. Если вы действительно трезвенник. Или… воинственный трезвенник? Сами не пьёте и другим не позволяете?

— Да нет, мне всё равно, — Яромир сглотнул. — Извините, я не знал про Георгия. Но я действительно ничего не брал. Я вернулся, а вас не было. Потом пришёл пан полковник и приказал явиться в его кабинет. Назад я не возвращался. Кажется.

— Кажется? — Степан криво усмехнулся. — А я тебе скажу, что тебя видели. Мокрого и шатающегося. Не просто так мы к тебе привязались. Что, мундирчик попортил — костюмчик надел? Тут не салон пани Кальчинской.

Яромир понял, что сболтнул лишнего. Про то, что привязка пошла не по плану, говорить было нельзя. Он вроде никого не встретил и в кабинет не возвращался, но полностью ручаться за себя не мог.

— Я не заходил в кабинет после подвала, — медленно сказал он. — Я там явича привязывал. И… я вам сочувствую и понимаю. У меня брат погиб недавно.

Он решил, что если защищаться нечем, лучше говорить правду, но не всю. Яромир посмотрел на свои ботинки и мысленно выругался на пана полковника за этот костюм.

«Вы не на параде, нечего постоянно ходить в мундире. Детектив ходит в обычном гражданском костюме». Может, ему вообще на службу голым ходить, тогда всем понравится. Или надеть байку с джинсами. Маму, правда, инфаркт хватит.

Его слова вызвали бурный словесный поток, сразу у всех и по разным поводам. Клим со Степаном наперебой заговорили о том, что в Управлении теперь будет настоящий явич. Настоящий, живой. Его, оказывается, можно будет увидеть. А может, даже… потрогать. И он будет сидеть с ними в одном кабинете. Этот почти детский восторг неожиданно смутил Яромира.

Вадим Николаевич отреагировал куда холоднее и быстро остудил энтузиазм:

— Успокойтесь. Вы зеркального явича от обычного человека не отличите. Нечего там трогать. Всё, закончили базар. Работаем.

Фразы были ровные, безэмоциональные. Но Яромиру почудилось в них нечто лишнее — холодное недоверие, приправленное завистью. Зато начальник оказался единственным, кто действительно зацепился за сказанное.

— Брат, значит… — задумчиво повторил он. — Интересно. От чего же погибают члены таких благородных фамилий в наше, казалось бы, мирное время?

В его взгляде не было насмешки, только искреннее удивление. И Яромир решил ответить честно. Заодно мысленно выругал себя: давно надо было самому расспросить про Яна.

— Ян Белозерский — ваш брат? — Клим обошёл Яромира с разных сторон, словно проверяя, не мираж ли это. — Но он же не Радзивилл… Он нормальный парень ... был. Вы ничего не путаете, Ваше сиятельство?

Яромиру стало одновременно горько и приятно. Он справился с голосом:

— Не просто нормальный. Самый лучший. И я здесь не сиятельство. Просто Радзивилл. Или Яромир.

Дальше говорить он не мог.

— Мне нужно проверить явича, — добавил княжич уже сухо.

И, не дожидаясь новых реплик, пулей вылетел из кабинета.

Явич сидел в подвале на том же стуле, что и при первой встрече. Словно время здесь не двигалось вовсе. Яромир ещё на лестнице был уверен: после привязки всё лишнее исчезнет, форма выровняется, и перед ним окажется аккуратный, обученный явич первого класса или хотя бы что-то близкое к привычному с детства Ратмиру.

Как это обычно бывает при полной уверенности, он ошибся.

— Когда видишь меня утром, надо говорить: «Приветствую вас, господин», — произнёс Яромир с досадой.

Он уже знал, что все надежды на готовый результат рассыпались. Тут, похоже, с нуля начинать придётся. Совсем. Неужели вообще ничего не помнит? А если не обучаем? Вот будет позорище. И как Крушевскому потом в глаза смотреть…

Однако всё оказалось не так уж плохо. Вейни повторил формулу — неуверенно, но без ошибок, — склонил голову и даже попытался встать. Тут же сел обратно. Его руки мелко затряслись, как у человека с тяжёлого похмелья. Яромир отметил это машинально. Последствия вчерашнего обряда привязки — вполне вероятно. Никто не знает, сколько лет Вейни пробыл в Зеркальном отражении, и возможно ли вообще полное восстановление.

И всё же, почти автоматически, он спросил:

— Ты что, водку пил?

Он совершенно не ожидал ответа.

— Да, господин. Взял здоровье поправить. Она стояла в вашем столе. Вы приготовили её себе? Вот… осталось. Простите, что не дождался вас. Если мало, я могу докупить.

Под столом действительно стояла пустая бутылка и ещё две полные. Вот это да! Крушевский, оказывается, знатный шутник. Княжичу-трезвеннику достался явич-алкоголик. Сюрприз, так сюрприз.

Яромир знал, как это работает. Зеркальные явичи, принимая человеческий облик, получают не тело — форму. Она полностью повторяет человека внешне и функционально, но остаётся плетёной по своей природе. В ней нет усталости, нет потребности во сне, нет биологической необходимости в пище.

И всё же явичи, живущие среди людей, почти всегда перенимают человеческий распорядок: едят, пьют, ложатся спать, участвуют в бытовых ритуалах. Не потому что нужно, а потому что так легче удерживать форму и не выпадать из образа.

Пища внутри явича не переваривается и не даёт энергии. Она растворяется в структуре формы: часть рассеивается, часть идёт на поддержание облика, остальное исчезает без следа. Сытости нет. Отходы возможны если форма полностью закреплена, но они минимальны и нерегулярны. Опытные явичи обходятся и без этого.

Алкоголь — совсем другое. Он не отравляет тело, он ослабляет фиксацию в настоящем. Мир становится мягче, границы размытее, старые привязки начинают звучать громче. Внешне это выглядит как рассеянность или расслабленность, но внутри происходит смещение: явич частично уходит из текущего момента в отражения прежних связей, имён, образов.

Под алкоголем явич может залипать, говорить фразы не из этой жизни, реагировать на то, чего здесь и сейчас нет. Это не бред и не забывчивость — это память формы, всплывающая без фильтра. Поэтому многие явичи избегают алкоголя: он опасен не телу, а целостности образа. Он может смешать настоящее с прошлым, заставить назвать человека чужим именем или замолчать, будто слушая кого-то невидимого.

Есть и другие, кто пьёт сознательно. Для них алкоголь это способ ослабить боль привязки, заглушить прошлое или утонуть в отражениях. Они не напиваются, они исчезают внутрь себя.

Интересно, что пытается заглушить Вейни, если он ничего не помнит. От чего он бежит? Хотя… нет. Этот навык, как ни странно, остался. Видимо, они пили вместе с прежним магом. Может, и прямо на работе.

Придётся ломать. Вот уж о чём Яромир не думал, получая первого в жизни явича, — так это о том, что придётся отучать его от алкоголизма.

— Значит, так. Водка не моя. Сейчас мы пойдём, и я извинюсь перед коллегами. Из-за тебя.

— Это точно был ваш стол. Я не мог ошибиться. Значит, ваша.

Вейни не склонил голову. Он посмотрел Яромиру прямо в глаза. Это уже был вызов.

— Ничего нельзя брать без моего разрешения. Это раз. Алкоголь — под запретом. Это два. И нельзя смотреть мне и другим людям в глаза. Это… — Яромир осёкся. — Это обязательно.

— Пить нельзя в рабочее время, — резонно возразил Вейни. — В другое вы не можете меня ограничивать. Как восстанавливаться я решаю сам. Вы ушли, меня оставили и не оставили задачу. Значит, работа закончена. Простите за дерзость. В глаза смотреть больше не буду. Извиняться перед чужими не должен.

Он смотрел в пол. Голос был слабый, поза покорная, но под всем этим всё равно чувствовалось неповиновение. Упрямое, тихое, вежливое.

Яромир колебался. Если не наказать — перестанет уважать и слушаться. Это недопустимо. Если наказать — будет жестоко. Явич и так выглядел плохо. Слишком плохо.

А будущее, как назло, уже смотрело на него и молчало, ожидая решения.

Яромир не стал повышать голос. Он вообще ничего не стал делать сразу и именно это оказалось самым неприятным.

Он молча подошёл, вытащил из-под стола одну из целых бутылок, посмотрел на неё, будто прикидывал вес, и так же молча поставил обратно. Потом отодвинул её ногой, не пряча, не убирая, просто смещая из поля досягаемости.

— Ты прав, — сказал он спокойно. — В рабочее время пить нельзя. В нерабочее… мы ещё обсудим.

Вейни чуть заметно напрягся. Он ждал удара, приказа, боли. Любого чёткого действия, за которое можно было бы зацепиться.

Но Яромир продолжил ровно тем же голосом:

— Сейчас будет другое.

Он сел напротив — на уровень глаз.

— Ты говоришь, что работа закончена, потому что я ушёл и не оставил задачу. Значит, ты понимаешь, что такое задача.

Молчание.

— Тогда твоя задача начинается сейчас. Без срока и результата. Ты просто… — он сделал короткую паузу, подбирая слова, — остаёшься здесь.

Вейни медленно поднял взгляд, тут же снова опустил.

— Вы… запираете меня?

— Нет. — Яромир едва заметно усмехнулся. — Запирают тех, кто хочет выйти.

Он поднялся.

— Ты не наказан, не прощён и не ограничен. Просто с этого момента я не держу тебя в человеческом режиме, если он тебе не нужен.

Он щёлкнул пальцами не как маг, а как человек, принимающий решение.

— Можешь не есть, не спать и не говорить. Можешь сидеть, сколько выдержишь. Алкоголь здесь есть, ты видел. Я его не забираю.

Он наклонился чуть ближе:

— Но если ты снова уйдёшь внутрь себя, я не буду вытаскивать.

Это было сказано тихо, буднично.

— Ты сам выберешь, кем оставаться: явичем среди людей или отражением, которое никому не нужно вытаскивать на свет.

Он сделал шаг к выходу, потом остановился:

— И ещё. Ты не смотришь мне в глаза не потому, что нельзя. А потому, что хочешь проверить, есть ли за ними кто-то живой.

Яромир обернулся.

— Проверил?

Ответа не было. Он вышел и не запер дверь. В коридоре пахло пылью и холодным камнем. Где-то наверху шумела обычная жизнь Управления. Люди спорили, шутили, работали, не зная, что внизу сейчас происходит самое настоящее испытание привязки.

И Яромир вдруг понял: если Вейни выдержит это — он будет опаснее любого учебного явича. Если нет — никакие наказания всё равно не помогли бы.

Он вернулся в кабинет. Клима и Степана уже не было, и это неожиданно принесло облегчение. Воздух стал тише, просторнее. Яромир подошёл к столу Вадима Николаевича и выложил из кармана десять талеров. Немного поколебался и добавил ещё десять.

— Это что ещё такое? — прищурился начальник. — Взятка?

— Нет, — честно сказал Яромир. — На новую водку. Извините. Я виноват.

Вадим Николаевич встал, медленно расправил плечи и хмыкнул:

— Значит, всё-таки взятка. Ты же не пьёшь. Зачем комедию ломаешь?

— Недавно вы в этом сомневались, — медленно закипая, ответил Яромир. — Что изменилось? Я прошу прощения и хочу исправить ситуацию. Что я опять не так делаю?

— Садитесь, Радзивилл. И деньги свои уберите.

Он кивнул на стол.

— Если бы вы пили, знали бы, что на эту сумму можно купить два ящика водки. Вы что, вообще никогда ничего сами не покупали? Или только водку?

Яромир замялся.

— Сладости… в буфете Академии, — пробормотал он.

Он ожидал насмешки, но Вадим Николаевич лишь устало усмехнулся и неожиданно сказал совсем другое:

— Зачем вы вообще сюда вылезли? В этот кривой, несовершенный мир. Жили бы в своём, красивом, правильном и богатом. Честно, не понимаю. Вы же здесь утонете.

Он махнул рукой.

— И с чего вы извиняетесь, если не брали?

Отвечать на первый вопрос Яромир не хотел. Поэтому ответил на второй:

— Явич взял. Он решил, что раз стол мой — значит, можно. Я отвечаю за него и хочу исправить.

— Не надо за меня исправлять, я сам, господин.

Дверь открылась. Вейни вошёл тихо, встал справа от Яромира и склонил голову, глядя в пол. В руках он держал две оставшиеся бутылки.

Вадим Николаевич сначала замер, потом медленно моргнул — и расхохотался, от души.

— Вот это да… Явич первого класса. В нашем Управлении. Плут и алкаш.

Он вытер выступившую слезу и покачал головой:

— М-да, Радзивилл. Не знаю, как вы… а ваш подопечный сюда впишется. Как родной.

Смех ещё звенел в воздухе, но Яромиру вдруг подумал: это не шутка. Пророчества почти всегда звучат именно так, между делом, вполголоса, с усмешкой. Поэтому они и опасны.И поэтому неизбежно сбываются.

Глава 11. Наставник

Прошло полторы недели с тех пор, как Яромир облачился в форму детектива-стажера и стал законным обитателем красного дома на углу Подгорной. Дождливый октябрь пришёл на смену яркому сентябрю. Время будто застыло вместе с мелким, непрерывным дождиком.

Яромир перестал различать утро и «уже снова утро». Он ориентировался по солнцу, когда редкий луч полз по подоконнику, и по папкам, которыми раздражённо хлопал Вадим Николаевич.

В Управлении пахло пылью, старой бумагой и чем-то ещё, устойчивым и канцелярским. Стены, казалось, давно привыкли к чужим несчастьям и лениво их переваривали. К этому княжич привык быстро. К подколкам коллег — нет. Они были беззлобные, но едкие, и от них особенно глухо внутри.

— Архив, — проходя мимо, сказал Клим. — Зато безопасно. Все уже умерли, уехали или женились. — Или всё сразу, — хмыкнул Степан.

Яромир читал. Читал честно, иногда даже с интересом, минут на пять. Потом буквы начинали плыть, слова повторялись, и он ловил себя на том, что следит не за текстом, а за трещиной на стене: похоже ли она на реку или на молнию.

— Не торопитесь, ваше… — Степан осёкся, ухмыльнулся. — Яромир. Практика длинная. Пока закончится, глядишь, научитесь, как у нас тут принято. — Главное — понять, где не лезть, — подхватил Клим. — Это очень полезный навык.

Смеялись они по-рабочему, не зло, но было очень обидно. Вейни приходил каждый день. Садился тихо, будто всегда тут был. Иногда Яромиру казалось, что если он отвернётся, явич растворится, как отражение, на которое не смотришь. Но нет. Вейни сидел, смотрел в окно, иногда на людей. Не в глаза, а на движение воздуха.

— Можешь не приходить, — сказал Яромир на третий день. — Я ваш явич и должен быть рядом, — спокойно ответил тот. — Пока вы работаете.

Это звучало практически как забота. В общежитие для явичей Яромир так пока и не зашел. Каждый раз находилась причина: поздно, устал, потом. Хотя оно располалагалось в той же Слепянке, в пешей доступности от родового имения. Он довозил явича до своих ворот, и дальше тот оправлялся к себе. На вьезде их всегда встречал не дворецкий, а прямой как стрела, Ратмир. Он с легким поклоном привествовал молодого хозяина и после с вызовом смотрел прямо в глаза Вейни. Тот отвечал безразличием, но взгляд не отводил. Битва взглядов случалась каждый день, и это было то немногое, что веселило Яромира в эти дни. Когда Яромир въезжал, Ратмир закрывал ворота прямо перед носом у Вейни.

В эти выходные похоронили Янку. Без пафоса, без обязательных для работников Стражи салютов из винтовок и парадного расчёта. Только узкий семейный круг. Так решил отец. И Яромир понимал его решение: глава семьи и так целыми днями, а часто и ночами, пропадал в делах. Верховную раду перестраивали, вводили новую палату, спорили, не сходились, снова спорили. Идея, порожденная Яромиром, теперь жила своей жизнью — без него. Отец этого не говорил прямо, но княжич чувствовал: ему очень не хватает не сына — соратника.

Из коротких разговоров на теперь уже редких семейных ужинах Яромир знал, что у отца и его партии серьёзные проблемы с формированием устойчивой коалиции. Теоретически победа на Сейме была за ними, но практически всё оставалось зыбким и неопределённым.

София пришла на похороны в сопровождении жениха. В черном траурном костюме долговязый Стефан выглядел ещё более комично, чем в родовых одеждах, особенно рядом с княжной. София, как всегда, была безупречна: чёрное платье, аккуратная вуаль, ничего лишнего, но вместе очень утончённо, даже на похоронах.

На похороны пришёл и Павел Сапега. В военном мундире он держался всё время рядом с Казимиром, полностью игнорируя присутствие брата и его невесты. Их молчаливое напряжение словно отбрасывало тень на всех вокруг. Похороны были немногословными и удивительно семейными. Яромир стоял в стороне и думал о том, как мир удивительно легко соглашается с потерями, если их оформить «как следует». Дело считалось закрытым. Расследование показало: Янку убили в нерабочее время рядом с домом, где он снимал квартиру. Ещё до этого его видели на Зыбицкой, в одном из баров. Яромир не поверил, но Алексей Леонидович позволил ему ознакомиться с копией дела. Всё сводилось к обычному ограблению, трагичному, но не загадочному.

Когда Яромир начал протестовать, пан полковник лишь грустно сказал: — В личном деле будет стоять «погиб при исполнении». Это позволит сестре получать выплаты. Больше Управление для них сделать не может.

Яромир опасался, что Алексей Леонидович начнёт намекать на пустую значимость этих денег для их семьи, но тот молча вернулся к своим делам, давая понять: аудиенция окончена.

После похорон Казик съехал почти сразу — нашел новую женщину. Он легко сходился и так же легко расходился, будто жизнь была для него чередой коротких эпизодов без вступлений и финалов. Яромир невольно сравнил его с Яном. У того спутницы тоже менялись часто, но каждый раз это выглядело иначе: без памяти, без тормозов, с обязательной трагедией в двух актах : разрыв и затем неделя пьяного угара. В этом вопросе Яромир не понимал ни одного из них.

Но в этот раз Казик интрижка Казика закончилась совсем уж скоропалительно. Почти сразу объявили о внеплановых учениях у южной границы: сборы, срочный выезд. Казимир сообщал об этом деловито, без пауз и эмоций, без привычных шуточек. Атмосфера как будто сгущалась, и это слегка тревожило, привычная уверенность растворялась в напряжении.

Янина тем временем взяла академку в Пансионате, устроилась работать в детскую библиотеку и сняла небольшую квартиру рядом. Яромир заехал к ней просто посмотреть, как она устроилась. И только среди чужих книг, чужих стен он вдруг заметил: она стала взрослой. И да, очень красивой. Мысль пришла внезапно и была настолько не к месту, что Яромир сначала даже не принял её всерьёз.

Так ведь всегда бывает. Ходит рядом, растёт где-то на периферии внимания, мешается под ногами, смеётся не вовремя, а в какой-то момент ты просто поднимаешь глаза и понимаешь, что смотришь уже иначе. Не потому что хотел. Просто потому что опоздал заметить вовремя.

Он попытался вспомнить, какой она была раньше, и понял, что помнит только общее: темная коса, вечно сползающая на плечо, привычка щуриться, когда смеётся, тень Яна рядом. Не её саму, а место, которое она занимала в их общей жизни.

Теперь это место исчезло. Ян ушёл. Марыси рядом не было. И в тишине чужой квартиры Янина вдруг оказалась отдельной — не «чьей-то», не «вместе с кем-то», а просто собой. Темноволосой девушкой с печальными карими глазами, которые смотрели внимательно и как будто чуть изнутри. Длинная коса лежала на спине непривычно аккуратно, не та вечная, растрёпанная, из детства. На лице проступали ямочки, такие же, как у Яна, — от этого сходства вдруг стало больно.

Они и правда были похожи. Но если Ян всегда казался округлым, чуть неуклюжим, словно мир был для него тесноват, то Янина была иной: стройной, тонкой, лёгкой. Яромир поймал себя на том, что слушает, как она наливает воду в чайник, как ставит чашки, и испытывает почти неловкое желание занять руки, чтобы не смотреть. Это было странно.

Он отвёл взгляд и подумал, что годами смотрел на неё — и только сейчас понял, что всё это время не видел.

— В имении тяжело, — сказала она тихо. — Там он везде.

Яромир больше не стал расспрашивать. Он и так знал ответ.

Единственное, что по-настоящему радовало его в эти дни, — вечерние занятия с Костей. Сначала, как и ожидал, всё складывалось тяжело: мальчик держался настороженно, словно каждое слово могло оказаться ловушкой.

На второй день работы, почти сразу после разборок с водкой, Яромир заехал за братьями Вареничами и предложил свозить их навестить маму. Заодно переговорил с пани Баженой. Всё-таки удивительно, как забота о ком-то меняет людей: сварливость и подозрительность исчезли без следа, уступив место радушию и почти суетливой приветливости. Узнав, что мальчики едут к матери, она тут же засобиралась, бросилась складывать передачу. Яромир с трудом её отговорил, соврав, что пока ничего своего приносить нельзя.

Маленький Вовка заметно повеселел и быстро, по-свойски, начал звать её «бабушка Бажена». Лишь Костя по-прежнему напоминал настороженного мужичка, слишком взрослого для своих лет.

В больнице им разрешили побыть всего полчаса. Яромир деликатно остался в коридоре, не мешая долгожданной встрече. Заодно узнал, что всё не так безнадёжно: надежда есть, мама мальчиков сможет поправиться и даже ходить, правда, не скоро. Случай был слишком запущенный, чтобы ждать чудес.

После этого он почти естественно предложил заехать к нему в гости, благо, это было совсем рядом.

На заднем сиденье братья ехали, восхищённо разглядывая машину. С детьми в этом плане было проще: Костя решил, что такие выдают всем, кто служит в Уголовной страже, но всё равно прищёлкнул языком от уважения.

Особенно интересно было наблюдать за их реакцией на Вейни. Вовка просто поздоровался — ещё один «дядька», и ладно. А вот Костя явно почувствовал: с этим дядькой что-то не так. Понял и промолчал. Яромир тоже не спешил с объяснениями, приберегая их для главного разговора.

Когда они подъехали к воротам, те приветственно распахнулись. У входа их уже ждали дворецкий и Ратмир. Произошла первая, молчаливая битва взглядов. Яромир отметил про себя эту нелепость и велел Вейни оставаться в машине.

Реакция детей на имение была бурной. — Вы что, целый граф? — Костя, конечно, попытался изобразить безразличие, но получилось плохо. Вовка и вовсе разинул рот и так и застыл у входа.

— Нет, — ответил Яромир. — Просто князь.

Это почему-то заметно успокоило Костю. Яромир сделал мысленную пометку: мальчик, как и многие взрослые не из родовитых семей, плохо разбирается в титулах и званиях — и это, пожалуй, было к лучшему. При всём восхищении оба чувствовали себя неловко, словно оказались не там и не по приглашению.

К счастью, на крыльцо вышли мама с Алькой. Похоже, только это и удержало юных гостей от немедленного бегства.

— Яромир, ну что же ты держишь гостей на пороге? — с укором сказала мама. — Познакомь нас со своими юными друзьями.

Яромир с облегчением передал инициативу ей. У мамы всегда получалось располагать к себе людей, независимо от званий, возраста и степени внутреннего сопротивления. Через минуту мальчики уже покорно вошли в дом и гуськом направились в малую столовую.

— Руки мыть! — деловито скомандовала Алька, беря Вовку за руку. — И не верти головой, — добавила она Косте. — Это неприлично.

Яромир напрягся, ожидая резкого ответа, но Костя неожиданно молча подчинился и пошёл следом за слишком уж деловой сестрой. Он с удивлением отметил и её тон — раньше за Алькой такой властности не водилось, — и покорность Кости, от которого он ждал чего угодно, но не этого.

— Не обращай внимания, — мама улыбнулась и потянула Яромира в столовую. — Они поладят.

К его удивлению, так и вышло. Обед, правда, прошёл чуть напряжённо, но Яромир мысленно поблагодарил маму за малую столовую и почти полное отсутствие слуг. Через полчаса он нашёл детей в игровой вместе с Павликом. Первый восторг от обилия игрушек уже схлынул: Костя и Павлик слушали Алькину лекцию об экспозиции у мольберта, а Вовка заворожённо носился на самозаводящейся лошадке.

Портить эту идиллию было жаль. Но с Костей нужно было поговорить.

Пока Яромир прикидывал, как бы аккуратно увести его, Алька без всяких сомнений решила вопрос сама.

— Сейчас мы с Вовой и Павликом будем строить замок. А ты иди с Яромиром, — сказала она тоном человека, не допускающего возражений. — У него к тебе взрослый разговор. Потом придёшь, я закончу.

Яромир с трудом сдержался, чтобы не рассмеяться: серьёзная рожица копировала мамину почти идеально. Костя же просто кивнул.

Похоже, сестрёнка успела обрести над таким несговорчивым парнем какую-то необъяснимую власть. И это обещало быть интересным.

Разговаривали они в парке, на лавочке. Внизу безмятежно текла Слепянка. День выдался тихий и достаточно тёплый, хоть солнце и спряталось за ровным слоем сероватых облаков.

— А речка тоже ваша? — спросил Костя, глядя вниз. Похоже, вид действительно его впечатлил. Или он просто пытался спрятать вежливым разговором нарастающее напряжение.

— Нет, речка общая, городская, — ответил Яромир. — Там внизу просто стоит защита, чтобы с этой стороны никто не мог зайти на территорию. Он помолчал и сменил тему: — Скажи лучше, как тебе Вейни. Мой помощник. Тот, что ехал с нами в машине.

Костя пожал плечами. — Он какой-то странный. Я даже не знаю почему. С ним что-то не так? И почему ему не разрешили идти с нами в дом? Он что-то плохое сделал?

— Нет. Просто он явич. Не человек.

Костя резко вскочил, нахмурился и упрямо поджал нижнюю губу. — Вы смеётесь надо мной? Я не маленький.

— Нет, Костя. Я предельно серьёзен. Сядь, пожалуйста. Это, собственно, и есть то, о чём я хотел поговорить. Яромир выдержал паузу.

— Вейни — явич. Ратмир, который нас встретил, тоже явич. Родовой. Ты заметил разницу между ним и дворецким?

— Заметил… — нехотя признал Костя. — Только объяснить не могу. А кто такие явичи?

— Начнём не с них. Начнём с тебя.— Яромир говорил спокойно, без нажима. — Ты маг. Врождённый. Это не приобретается: либо есть, либо нет. Значит, кто-то из твоих предков имел такой дар. Ну, или проклятие — как кому. И нет, мама тут ни при чём. Магия передаётся только по мужской линии. Стой, не перебивай.

Костя смотрел на него так, будто мир слегка сместился. — Вы не врёте? Я… я могу, не знаю… ну, например, могу этот камень в деньги превратить?

Яромир не удержался и коротко рассмеялся. Вспомнился его первый разговор на эту тему с отцом. Ему тогда было года три, и он собирался превратить игрушку в живую лягушку. У кого какие запросы.

— Нет. Это работает совсем не так. И, кроме полезного, магия несёт тебе достаточно много проблем. Но ты уже пользовался своими способностями. Когда уворачивался от ударов отчима. Это было не потому, что ты слишком верткий. Ты просто неосознанно ощущаешь колебания плетения и можешь предугадывать.

— А Вовка тоже маг? А кто ещё?

— Вовка — нет. А я — да. У нас в роду много магов: мой отец, мой брат, дедушки и прадедушки. Но рождаются и не-маги. Это нормально.

— Не хотел бы я так, — буркнул Костя. — А тот большой Павлик, который в комнате?

Яромир вздохнул. — Это сложный вопрос. Павлик болен, его трудно читать. Но вернёмся к тебе. Нам нужно съездить в одно место, чтобы проверить твой уровень. Это быстро и не больно. А Вовка пока поиграет с Алькой и Павликом.

— А вы сами не можете проверить?

Пришлось объяснять: почувствовал он это почти сразу, но точный уровень определяют только специальными приборами. Потом ещё минут десять уговаривать, что они обязательно вернутся и что он отвезёт их обратно к пани Бажене.

Проверка прошла быстро. У Кости оказался четвёртый уровень, близко подходящий к третьему. Яромир не ошибся. Для стихийного мага это было очень много. И очень опасно. Такие вещи важно выявлять как можно раньше.

Дальше стало сложнее. Знакомый полковника сразу предупредил: держать это в тайне он сможет максимум две недели. После долгого, жаркого разговора срок удалось растянуть до месяца — при условии, что Яромир сам будет заниматься с Костей, готовить его к поступлению в лицей и каждую неделю привозить на проверку.

Оставался один вопрос: как уговорить самого Костю.

В машине мальчик запаниковал почти сразу. Радость от того, что он не простой человек, а маг, быстро сменилась страхом разлуки с Вовкой и мамой. И злостью на Яромира. Костик решительно потянулся к ручке двери, явно собираясь сбежать прямо на ходу. Помог, как ни странно, Вейни, до этого молчавший.

— Господин, поговорите с ним как со взрослым, — сказал он отрешённо. — Поясните, что его никто слушать не станет. Если он сбежит — его заберут сразу. И он больше никогда не увидит ни брата, ни мать.

Костя ошарашенно замолчал, уставился на Вейни, затем перевёл взбешённый взгляд на Яромира. — Это неправда… Меня не найдут… Мы убежим… Я смогу… Ненавижу… Почему они так?

Голос становился всё тише, прерывался и в конце концов сорвался в рыдания.

— Всё не так плохо, — осторожно сказал Яромир. Он хотел положить руку ему на голову, но побоялся, что Костя начнёт вырываться и окончательно потеряет контроль. — Давай посмотрим на это со всех сторон.

Он говорил спокойно, почти как читал лекцию. Рассказал, как сам проходил подростковый период, как учился в лицее. О том, как опасно пускать это на самотёк. Привёл несколько примеров — страшных, но смягчил последствия, насколько смог.

— Я не буду маньяком… — Костя вытирал слёзы рукавом и уже дышал ровнее.

— Никто ничего не может гарантировать. Не обязательно маньяком. Психика летит ко всем чертям. Без наставника ты это не удержишь.

— Тогда пусть ты меня будешь учить, — сказал Костя и сам не заметил, как перешёл на «ты».

— Буду. Я договорился. Месяц — точно. За это время твоя мама немного поправится. Вовкой займутся взрослые: пани Бажена, мои родители. Ты будешь их видеть. Лицей в Минске. Отпускать будут редко, но ты получишь стипендию и сможешь помогать семье. А дальше всё равно придётся выбирать профиль и работать там, куда направят.

— А если я не захочу?

Яромир искал мягкие слова. Но вмешался Вейни.

— Не захочешь — заставят. Ты собственность государства. Оно тебя обеспечит — оно же и заставит отдать.

Это было слишком резко. Яромир отметил для себя: Вейни не просто ровно это сказал. В его голосе прозвучало нечто неожиданное: не обида, которой у явича быть не могло, а отголосок человеческого чувства. Что именно, он не понял. И именно это его по-настоящему удивило.

Он решил обдумать это позже. Сейчас нужно было спасать ситуацию, сгладить сказанное, чтобы у Кости не возникла неприязнь к государству и стране. Ещё не хватало своими руками посеять зерно ненависти.

Но не пришлось. Костя молча взвесил свои возможности и возможности государства. И принял совершенно по-взрослому. Иногда будущее не выглядит как выбор. Иногда просто как факт, с которым приходится жить.

Зато дальше всё действительно пошло замечательно. Костя оказался очень способным и любопытным. Он постоянно просился начать практические занятия, а Яромир начал с миро-описания — того, чему в обычной школе не учили. Это была база, которую дети из родовитых семей впитывали почти с молоком матери. Остальному его обучат опытные наставники в лицее.

Эти занятия стали отдушиной и для самого Яромира. Занимаясь с Костей, он чувствовал себя нужным, а не пятым колесом в телеге, как на службе.

Да и Вовка был счастлив приезжать в усадьбу. Он быстро подружился с Алькой, которая, похоже, возомнила себя наставницей мальчишки. А он льнул к ней, бежал навстречу, обнимал. Яромир замечал ревность Кости, но надеялся, что это как-нибудь само уладится. Между Костей и Алькой установились странные, напряжённо-уважительные отношения. Сам Яромир был уверен, что Костя терпеть не может его сестру и это взаимно.

Марыся только смеялась и говорила, что всё с точностью до наоборот. Просто возраст такой, все мальчишки дураки в этом возрасте. А Яромир вообще бесчувственный чурбан.

И Яромир хмыкнул и вспомнил. Дочь каких-то дальних родственников, которая внезапно ему очень понравилась. Он так и не решился ей об этом сказать. Зато по наущению Казика, который всё понял мгновенно, подбежал и дёрнул её за косу. Потом очень жалел. Она демонстративно задирала нос, разговаривала только с Янкой, обнимала его, обязательно на виду у Яромира. Лишь повзрослев, он понял, что к чему.

Воспоминание его неожиданно повеселило. Вообще, у других таких историй, наверное, было куда больше. Но не у Яромира. Он долго стеснялся своего глаза или ещё чего-то, что всегда находилось. Зато у него был Янка и книги. Этого вполне хватало.

Глава 12. Украденная свадьба

Тягучая рутина закончилась в понедельник, в начале третьей недели. Обитателей кабинета уже несколько часов как след простыл, и в душном помещении оставались только Яромир, Вейни и сонная муха, которой в эту пору года вообще не должно было быть.

Вадим Николаевич недовольно влетел в кабинет и окликнул его ближе к обеду, когда кофе уже остыл, а раздражение, наоборот, набрало крепость.

— Радзивилл, — сказал он, не глядя. — Хватит читать.

Яромир поднял голову.

— Есть дело, — продолжил начальник и сделал паузу, как человек, умеющий пользоваться тишиной. — Пропал фотоаппарат. И фотографии. Вы, кажется, фотографией увлекаетесь? В анкете писали.

Яромир кивнул. Вадим Николаевич передал ему тощую папку, и оглядев княжича с ног до головы, неожиданно добавил:

— И оденьтесь поприличнее, в тот костюм, что приходили вначале. Ну, или мундир, но лучше костюм. Вопросы есть?

Вопросов было много. Почему кражу ведёт их Управление, а не районный отдел. Почему вообще их отдел, если про убийство пока не сказано ни слова. Почему дело поручили именно ему. Но Яромир почему-то задал только один:

— Пан полковник говорил одеться попроще. Что-то изменилось? Или джинсы с пиджаком теперь считаются неприличными?

Вадим Николаевич нахмурился и со злостью пнул ногой стул.

— Ничего не изменилось, — буркнул он. — Просто у нас все равны. Но есть те, кто равнее остальных. Он помолчал и добавил уже зло: — У кого даже кражу, прости Господи, зажигалки должна расследовать Государственная стража. Или лично спадар Крушевский.

Яромир понял причину недовольства, и радость от нового дела сменилась раздражением и обидой, уже не за себя, а за всё их Управление.

— Хотя, — продолжил Вадим Николаевич, остывая, — судя по всему, лично он и пнул заявителя подальше. К нам.

Он вздохнул, потёр переносицу.

— Клим ездил туда вчера вечером. Даже на порог не пустили. Слишком мелко, видите ли. Вам, полагаю, будут несказанно рады. Если узнают, конечно.

И добавил почти с удовлетворением:

— А впрочем, езжайте как есть. Если выпрут, хотел бы я посмотреть на его физиономию, когда ваш батюшка осерчает.

Яромир поднялся, подхватил папку и кивнул.

— Понял. Разрешите приступать?

— Чего? — Вадим Николаевич скривился. — Приступайте уже быстрее и бросьте эти армейские штучки, вы же не служили. Адрес там, на первом листе. Прихватите своего явича, ознакомитесь с делом по дороге. Там, собственно, и знакомиться пока не с чем.

Они поехали сразу. Яромир принципиально не переоделся. Джинсы, тёмный пиджак, рубашка без галстука — так одевается большинство детективов Управления, и он один из них. Это было мелко и, возможно, глупо, но после рассказа про вчерашний визит и закрытые двери он позволил себе эту маленькую, упрямую месть, не за себя, а за Управление. И вдруг сам поразился, насколько быстро он сам себя почувствовал частью общего, невзирая на все подколки и неурядицы.

Вейни сел рядом молча, как всегда. Машина выехала на Захарьевскую — шумную, с непрерывным потоком людей и машин. Город жил своей обычной жизнью, и Яромиру вдруг показалось, что всё происходящее — эта кража, помпезность, папка с пустотой внутри — лишь тонкий налёт на куда более грубой и честной реальности.

Потом они свернули на Жасминовую. Пейзаж менялся не сразу, словно город не хотел отпускать. Захарьевская ещё шумно дышала рядом, доносился гул, но дома уже стояли иначе: дальше друг от друга, спокойнее, с подчёркнутой самодостаточностью. Здесь не было старых имений с историей и фамильными призраками. И не было той нарочитой роскоши, которую он видел в выкупленных шляхетских усадьбах, с лепниной, гербами и старательно восстановленным прошлым.

Это было другое. Новые буржуа обычно действовали двумя путями. Одни покупали прошлое — выкупали обедневшие имения, аккуратно снимали чужие имена и вешали свои. Им нравилось жить в истории, даже если она им не принадлежала. Другие строили будущее. С нуля, без портретов предков на стенах и без скрипучих полов. Они селились в таких местах, как этот привилегированный квартал. Не в отдельных домах или усадьбах, а в закрытых массивах, аккуратно огороженных, с охраной, камерами и ровными дорожками. Здесь всё было новым, чистым и немного безличным, как дорогой отель, в котором ты живёшь слишком долго.

Дом Бойко оказался именно таким. Часть большого жилого массива — несколько корпусов, объединённых общей территорией, охраной и чувством собственной исключительности. Заборы здесь были не высокие, но достаточные, чтобы никто не сомневался, что ему сюда не надо. Камень, стекло, металл. Ни одной лишней детали, ни одного намёка на родословную.

— Здесь удобно, — сказал Вейни неожиданно.

Яромир кивнул.

— Да. И безопасно. По крайней мере, так кажется.

Он подумал, что такие места любят люди, которые боятся. Не нищеты, её они уже победили, а случайности, прошлого, старательно спрятанных тайн. И того, что однажды кто-то может напомнить им, откуда они вышли.

Машина остановилась у въезда. Ну что ж, — подумал он, выходя из машины. Посмотрим, спадар Бойко, что там с вашей «украденной свадьбой»

У ворот их встретил охранник — плотный, с лицом человека, которому платят именно за то, чтобы он не пускал. Он вышел из будки неторопливо, заранее демонстрируя, что нежданных гостей здесь не любят.

— Куда? — спросил он, не здороваясь.

Яромир протянул удостоверение. Охранник мельком глянул, даже не взяв его в руки, словно боялся испачкаться бумагой, и тут же отвернулся.

— Записываться надо, — сказал он скучающе. — Хозяин гостей не ждёт.

— Мы не гости, — спокойно ответил Яромир. — Сообщите, пожалуйста, спадару Бойко, что к нему приехал детектив Радзивилл. Городское Управление уголовной стражи.

Охранник усмехнулся, криво, с ленивым превосходством человека, который за утро уже десять раз объяснял миру, как он устроен.

— У нас тут вчера уже были. И поехали себе дальше. Ваших велено не пускать. Не задерживайте.

Яромир не повысил голос и не сделал ни шага вперёд. Он просто снова поднял удостоверение, на этот раз так, чтобы охраннику всё-таки пришлось на него посмотреть, если он не хотел выглядеть совсем уж слепым.

— Я не спрашиваю, можно ли, — сказал он ровно. — Я прошу передать спадару Бойко информацию. Всё остальное — его решение.

Пауза затянулась. За спиной шумела Захарьевская, здесь же было непривычно тихо, так тихо, что это начинало раздражать. Охранник вздохнул, будто соглашался на тяжёлый компромисс с собственной совестью, и нехотя потянулся к рации.

— Шеф — буркнул он, не отрывая глаз от Яромира. — Тут… детектив какой-то. Радзивилл. Нет, имя другое, Ярослав или как-то так. Говорит, из Уголовной стражи.

Он замолчал, слушая ответ. Лицо его постепенно менялось — сначала недоверие, потом осторожность, а под конец и вовсе что-то похожее на растерянность или даже страх.

— Понял, виноват! — Сказал он наконец и опустил рацию. — Проезжайте.

Ворота медленно разошлись в стороны.

Яромир на секунду задержался, глядя на охранника.

— В следующий раз, — сказал он почти доброжелательно, — лучше всё-таки смотреть удостоверение. Мало ли кто приедет.

Охранник ничего не ответил. Машина тронулась, въезжая внутрь аккуратного, почти стерильного пространства.

Навстречу им спешил плотный мужчина в дорогом спортивном костюме и тапочках на босу ногу. Красное лицо с мясистым носом и довольно крупными губами органично сочеталось с широкой шеей и блестящей загорелой лысиной. В нём Яромир без труда узнал Дмитрия Бойко — владельца огромной строительной империи «Бойко и К».

Совсем недавно Яромир видел его на Вальном сейме. Тогда спадар Бойко был одет в новенький, с иголочки, костюм по последней заграничной моде, который, впрочем, шёл ему, мягко говоря, как корове седло, несмотря на все ухищрения стилистов. Спортивная же одежда сидела как влитая, даже несмотря на заметный лишний вес бывшего борца. Хотя, для своих пятидесяти он выглядел несколько помятым, но все еще весьма живым и энергичным.

— Ваше Сиятельство! Рад, очень рад! — заговорил Бойко ещё на ходу. — Ставьте вашу карету прямо здесь, проходите. Всё будет как положено, не сомневайтесь. И водителя вашего отведут, накормят, встретят, всё устроят. Я и сам, знаете ли, предпочитаю за рулём. Понимаю.

Он говорил быстро, охотно, словно боялся упустить момент.

— Помню вас на Сейме. Прекрасная речь. Достойный сын Радзивиллов… неожиданно, прямо скажем.

К собственному удивлению Яромир не уловил в этой бурной радости фальши — лишь чрезмерность, почти навязчивую искренность. И именно она его смущала.

Он прекрасно знал, кто такой спадар Бойко. Тот входил в ядро партии крупных промышленников и всецело поддерживал Софию. Слишком крупная фигура, чтобы так суетиться без причины.

Интересно, — подумал Яромир. — Рад мне… или фамилии? Или еще что-то.

— Здравствуйте, спадар Бойко. Детектив-стажёр Радзивилл. По вашему заявлению о пропаже фотографий. Вейни не водитель, он мой явич-детектив. И если вы не против, пройдёт со мной.

— Детектив-стажёр? — Бойко запрокинул голову и захохотал. Глаза сузились, из них брызнула слеза, пухлые губы затряслись в такт заливистому смеху. — Простите меня, ваше сиятельство, ей-Богу, простите, не сдержался.

Он махнул рукой, словно отмахиваясь от неловкости.

— Все отцы одинаковы, и ваш сиятельный батюшка — не исключение, по-другому с вами нельзя. Не обижайтесь, ради Бога, только не надо. У меня вон один обиженный третий день бары разносит — но другого выхода нет, мой сын будет делать то, что надо, а не фигней страдать. Завтра поедет в войско. Не хочет по-хорошему — значит, так будет.

Бойко говорил легко, без пауз, будто давно ждал случая выговориться.

— А вас, значит, батюшка решил в Стражу определить. И чем провинились, а? Неужто ваши смелые речи не зашли? Не получается у их сиятельства всех голодранцев в цивилизованную Раду усмирить?

Он хмыкнул, прищурился.

— Поспешили вы, юноша. Ох, поспешили. Их сиятельство София Чеславовна, даром что молода, — очень умна.

Яромир оторопело слушал эти излияния, с трудом удерживая нить разговора. И только когда они вошли в дом, понял, что хозяин не совсем трезв, хотя, если подумать, пан Бойко и на Сейме не особенно утруждал себя манерами.

Чем он, кстати, заметно отличался от буржуа не в первом поколении. Яромир в общих чертах знал историю взлёта хозяина этих апартаментов и не сомневался, что она была куда менее приличной, чем принято рассказывать в интервью. Перед ним стоял не просто состоятельный человек, а наглядное напоминание о том, как именно страна пережила нелёгкие девяностые прошлого века.

Почти всё правление великого князя Николая прошло под знаком осторожности и расчёта. Он сумел привести страну к победе в Мировой войне, сумел разобраться со страшным наследием своего деспотичного отца, великого князя Януша. Но в личной жизни всё было не так просто. Он женился поздно. Первый брак оказался бездетным и быстро угас. Во втором, уже после сорока шести, родились сыновья — Чеслав и Станислав, долгожданные, выстраданные, слишком поздние, чтобы не стать уязвимостью отца. Вторая жена умерла рано, и Николай, к тому времени уже немолодой правитель, остался с детьми и тяжёлым грузом ответственности.

Третий брак стал иным. Новая супруга была куда моложе и явно тянула его к жестам щедрым, широким и, как тогда казалось, благородным. Великому князю хотелось выглядеть мягче, современнее, либеральнее — не столько перед подданными, сколько перед ней и перед собственной совестью. Он стал отпускать вожжи, разрешать больше, чем следовало, доверять там, где раньше проверял. Реформы шли быстро, красиво на бумаге и без должной опоры в реальности. Именно это совпадение личных решений и государственной политики дало трещину, в которую мгновенно полезли те, кто всегда ждал подобного момента.

Именно в это время молодой боксер Дмитрий Бойко понял, что мир устроен проще, чем его пытаются изобразить. Он оказался в среде, где решали не бумаги, а кулаки, связи и готовность идти до конца. Бокс дал ему не карьеру, а репутацию, а дальше всё пошло по знакомой траектории: охрана, сопровождение, силовые переговоры, передел собственности. Убийства, рэкет, разборки — стандартный набор эпохи. Как и многие, он вышел из этого с куском собственности, строительным бизнесом, вырванным из чужих рук. Этот бизнес был заложен не на бумаге, а на страхе и крови, и Яромир не сомневался, что за этим стояли истории, которые не рассказывали даже шёпотом. Но, в отличие от большинства, Бойко сумел вовремя остановиться, перейти от насилия к управлению и легализовать то, что другим пришлось бы защищать пистолетом.

Когда великий князь Николай умер, его сыну, великому князю Чеславу, досталась страна, балансирующая на грани распада. Шёл девяносто пятый год, Чеславу было всего двадцать, и права на ошибку у него не было. За пять лет он навёл порядок так, что стало больно тем, кто привык к безнаказанности. Государственная стража перестала быть вывеской, а криминальные бароны либо исчезли, либо превратились в респектабельных господ. Выжили немногие.

Бойко оказался среди тех, кому хватило ума пережить и хаос, и порядок.

Поэтому Яромир и не обманывался его суетливой приветливостью. Такие люди улыбаются не потому, что рады, а потому что слишком хорошо помнят, какой бывает цена ошибки. И однозначно не стоит недооценивать этого излишне приветливого господина.

Хозяин привёл их в довольно обширную гостиную. Убранство сильно отличалось от привычного Яромиру шляхетского. Было заметно, что обустройством занимался профессиональный дизайнер: пастельные цвета стен красиво гармонировали с мебелью приятного оливкового оттенка. Особенно сильно бросалось в глаза полное отсутствие на стенах и в шкафах антиквариата и портретов предков, а также фамильной посуды в наглухо закрытых шкафах, большая часть из которых вообще была встроена в стену. Вместо всего этого — постеры с геометрическими узорами, гармонично вписанные в общее убранство. На этом полномочия дизайнеров заканчивались. Начинались хозяйские: совершенно неуместные позолоченные вазы, странный громоздкий дубовый стол в центре, дорогой, но абсолютно не подходящий, какие-то позолоченные приборы на полках, аляповатый посудный набор на столе и огромное количество спортивных кубков и медалей, выставленных невпопад на огромной полке на стене.

За столом сидели две девушки и мужчина и оживлённо спорили. Увидев их, все трое встали. Девушек Бойко мог бы и не представлять: было совершенно очевидно, что они его дочери, несмотря на разительное отличие друг от друга. Не внешне — они были очень похожи на отца, а именно в стиле одежды, что кардинально меняло общее впечатление. Старшая была одета в лёгкий брючный костюм голубого цвета, который стильно облегал не слишком стройную фигуру и гармонировал с голубыми глазами. Длинные волосы были аккуратно уложены, лёгкий макияж подчёркивал красоту глаз и делал менее заметными излишнюю округлость щёк и такой же, как у отца, нос картошкой.

Высокий мужчина, немногим старше Яромира, тоже был в стильном костюме, несмотря на домашнюю обстановку. И было очень заметно, что он уделял достаточно времени своей внешности. Это особенно бросалось в глаза на фоне младшей девушки, плотно сбитой и с короткими волосами, в ярком шелковом кимоно с широким поясом. Младшая однозначно была папиной любимицей, а мужчина со старшей девушкой — ожидаемо жених и невеста, свадьба которых так безжалостно была омрачена пропажей фотографий.

Выручил, разумеется, всё тот же Бойко.

— Ну, ваше сиятельство, не тушуйтесь, присаживайтесь к столу. Виктория, усади гостя, чего ж ты сидишь? — обратился он к младшей. — А вам, пан Яромир, батюшка уже нашёл подходящую партию?

Отрицательный ответ слегка растерявшегося Яромира привёл хозяина в ещё более благодушное настроение. Он, будто совершенно забыв о причине визита княжича, принялся откровенно сватать ему младшую дочь. И, что было особенно примечательно, её это ничуть не смущало. Зато старшая с новоиспечённым мужем сидели с такими кислыми лицами, словно им в тарелки вместо супа налили уксуса.

— Папа, я вас умоляю, прекратите смущать их сиятельство. Это настолько неприлично, что просто отвратительно. Вы нас позорите! — не выдержала старшая дочь, Жанна, если Яромир правильно запомнил имя, брошенное хозяином почти мимоходом.

— Цыц, курица! — отмахнулся Бойко. — Понаучивались там в своих заграницах! Я не для этого вас в Стокгольм отправлял. Кто ж знал, что эта ваша экономика культурных индустрий окажется сплошными картинками, выставками и разговорами о смыслах!

Мельком Яромир заметил у Вейни насмешливую ухмылку и удивился про себя: его явичи обычно не ведут себя так по-человечески.

И тут Яромир понял, почему Бойко так радушен: Бог с ними, с пропавшими фотографиями — к нему пришёл князь, сын самого канцлера. А младшая дочь, любимая, остаётся без приличной партии. Пусть Бойко и богат, и влиятелен, между ним и шляхтой, особенно такой именитой, как Яромир, непреодолимая пропасть: эти господа плебеев, хоть и богатых, как правило, не рассматривают всерьёз и редко женятся на них, даже если приглашают на балы. И всё же деловая хватка хозяина не подвела: он взял ситуацию в свои руки, уверенно направляя ход событий так, как умел, увидев возможность и не упустив её.

— Виктория учится здесь, в лицее, на экономическом, — добавил Бойко с гордостью. — Умница, деловая, я её всей душой поддерживаю.

— Там же учится и моя младшая сестра княжна Марыся, — вставил Яромир, осторожно, не теряя вежливости.

Виктория слегка сморщилась, словно это напомнило ей о неприступной охране сестры: — Княжна Марыся с охраной, к ней просто так не подступиться.

— Ну что же, — не растерялся Бойко, с лёгкой дерзостью, словно предлагая Яромиру помочь сестре, — Вот и повод для более близкого знакомства, приходите с сестрой в гости к нам, девушки точно подружатся. Да и вы, ваше сиятельство, в накладе не останетесь.

В этот момент его глаза стали неприлично сальными, и Яромира едва не передернуло от намёка. Он невольно вспомнил Янину и почувствовал странное, гадкое ощущение, будто его чем-то попытались вымазать.

Надо было аккуратно возвращать разговор к цели визита, чтобы не вызвать агрессии со стороны хозяина.

— Благодарю, спадар Бойко, за предложение и гостеприимство, — сказал Яромир ровно, — но я всё же здесь на службе. Нужно составить отчёт о расследовании по пропавшим фотографиям.

Бойко лишь хмыкнул и улыбнулся:

— Cлужба важнее — это я понимаю. Но приглашение моё остаётся в силе. А ну, брысь отсюда все, теперь по делу, спрашивайте, «детектив-стажёр», ваше сиятельство!

Но по его глазам было заметно, что в детективные способности Яромира он верит не больше, чем в способности старшей дочери и ее мужа принести хоть какую-то пользу.

Глава 13. Квартирный вор

Через час, выслушав присутствующих в гостиной о том, как проходила свадьба, куда они ездили и где были сделаны самые интересные фотографии, Яромир понял: в этом доме ему пока делать нечего. Нужно ехать на квартиру фотографа, некоего Юрия Ворщинского. Странно было уже то, что о пропаже заявил Бойко, а не сам Ворщинский.

Не стоит никуда ехать. Фотограф где-то здесь, спросите хозяина.

Голос Вейни прозвучал прямо в голове. Яромир едва не выронил блокнот.

— Вам нехорошо? Дима, открой окно! Сколько можно говорить, что надо проветривать? Как об стенку горох! Всё приходится делать самой! — жена Бойко, Вероника, присоединившаяся к ним минут двадцать назад, раздражённо двинулась к огромным окнам.

Яромир выдохнул и покачал головой.

— Не беспокойтесь, всё в порядке. Немного закружилась голова — душновато. Мы уже заканчиваем. Так когда вы в последний раз видели пана Ворщинского?

— Пана… Много чести. Я об этом недотёпе вообще не говорил. Кто-то говорил? — Бойко недовольно оглядел домочадцев.

— А почему вы тогда пригласили его снимать, если так невысоко оцениваете его профессиональные способности?

— Папа шутит. Юра наш кузен и отлично фотографирует. У него и студия была своя. Папа просто не очень хорошо относится ко всем, кто не занимается коммерцией, — вступилась за фотографа невеста, к явному неудовольствию отца.

Яромир понял, что угодил в самую гущу чужих семейных разборок, и поспешил увести разговор в нужное русло, пока побагровевший Бойко не втянул в них и его.

— То есть Юрий Ворщинский — ваш родственник и профессиональный фотограф. Простите, а что случилось с его студией? И как она называлась?

— Студией! — Виктория уничижительно рассмеялась, почти как отец. — Дыра в подвале. Кроме фотографии надо иметь нормальную профессию. А то будет дыра, которую пришлось закрыть.

— Неправда. Юра просто решил ехать учиться дальше. Прекрати!

— Чему там учиться? Взял фотоаппарат и снимай. Ещё и профукал ваши фоточки. Не было вашей свадьбы — украли её.

К радости Яромира, Бойко быстро прекратил перебранку и повернулся к нему.

— Студия была. Закрыл её месяца три назад. То ли прогорел, то ли за границу намылился — не знаю. Адрес у вас есть. Найдёте — спросите.

Сказано было максимально небрежно, и Яромир легко уловил фальшь. И, похоже, Вейни был прав. Интересно, что ещё он умеет такого, о чём Яромир даже не слышал? Но не сейчас. И так едва совладал с собой, когда услышал чужой голос в своей голове.

Вейни не мог видеть, где находится Ворщинский. Перемещаться через зеркала способны лишь родовые явичи — и только в пределах своей усадьбы, к которой они привязаны. Вейни всё это время находился у стены. Он мог почувствтвовать присутствие еще людей в доме, но не идентифицировать среди них того человека, которого никогда не видел. Яромир медленно закрыл блокнот.

— Полагаю, нам не нужно никуда ехать, спадар Бойко. Или вы забыли, что я всё-таки маг? Приведите вашего племянника сюда. Надеюсь, с ним не сделали ничего плохого?

Он придал голосу максимально официальный оттенок. Впрочем, это оказалось лишним. Хозяин дома быстро оценил ситуацию и, выйдя за дверь, отдал кому-то из охраны короткий, отрывистый приказ.

Справедливости ради, Бойко не обманул, с Ворщинским действительно разговаривали почти нежно, учитывая характер хозяина. Пару ссадин на руках и разбитую губу можно было счесть небрежностью.

Однако дальнейший опрос ясности не прибавил.

— Принёс фотоаппарат домой, проявил плёнки, сложил в комод и лёг спать. Утром ушёл за реактивами. Вернулся — замок взломан, фотоаппарата и плёнок нет. И денег, отложенных на поездку, тоже.

— То есть вы полагаете, это ограбление? Почему не подали заявление в Районную стражу?

— Собирался. Просто не успел. Сначала позвонил дяде, думал, он сможет найти быстрее. Там ещё в соседнем доме вроде кого-то обокрали неделю назад.

Щуплый молодой человек рядом с крепким охранником выглядел совсем юным, а разбитая губа только усиливала впечатление нашкодившего мальчишки, который всё время оглядывается на дядю.

— Собирался он… Потом побежал к дяде… А когда дядя просил заняться делом — бегал по другим местам. Если б не сестра, я б тебе показал! Надо было брать на свадьбу эту никчёмность, — Бойко сплюнул в сердцах. — Ничего плохого с ним не делали. Надо вам — забирайте. И не пришьёте мне ничего — он подтвердит, что пришёл сюда сам.

Что-то подсказывало Яромиру, что Ворщинский не станет предъявлять дяде никаких претензий. Смущало другое — он тоже лгал. Не во всём, но в его словах было что-то неправильное.

Яромир оглянулся на Вейни.

— В квартире потерпевшего, когда мы туда приедем, ничего интересного не найдём?

Вейни сказал тихо, вообще без эмоций. Бойко передёрнуло. Яромир вспомнил, что в самом начале представил его как своего явича — реакция, в общем, была ожидаемой.

— Нет. Мои парни просто проверили. Ничего там нет. Езжайте, посмотрите.

— Обязательно поедем. Прямо сейчас. Собирайтесь, пан Ворщинский. Больше ничего не хотите мне сказать, спадар Бойко?

— Нечего больше говорить, будь оно неладно. Хотя я рад знакомству с вами и буду рад продолжить. Моё приглашение остаётся в силе.

Улыбка на лице хозяина была совершенно искренней.

В машине Вейни молча устроился рядом с Ворщинским на заднем сиденье. Тот даже не сразу понял, что сосед уже здесь — лишь слегка отодвинулся, будто освобождая место кому-то запоздалому. Ни напряжения, ни резкого взгляда в сторону. Яромир отметил это краем сознания. Интересно, сидел бы он так же спокойно, если бы знал, с кем именно едет? Или выскочил бы из машины прежде, чем хлопнула дверь?

Они выехали без препятствий. Охранник у ворот, узнав машину, едва не козырнул. Жест получился неловким, но почтительным. Шлагбаум поднялся сразу.

Яромир поймал себя на том, что почти не помнит последних минут пути. Дорога текла сама по себе, руки двигались привычно, а мысли блуждали между разговорами в доме Бойко и, что хуже всего, неприятной попыткой его сосватать. Было гадко и неловко, хотя задним умом он понимал: в этом нет ничего крамольного. Очнулся он лишь тогда, когда руль плавно повёл машину направо — на Типографскую, которая постепенно перетекала в Орловскую.

Шумная часть города осталась позади. Гул растворился, дома раздвинулись, воздух стал легче. Слева от дороги открылся Киевский сквер — в осеннем золоте, с тёмными стволами и редкими прохожими, шагавшими по аллеям, усыпанным листвой. Ветер лениво перекатывал листья по дорожкам. Яромир невольно задержал взгляд, но уже через несколько секунд руль лёгким движением повернулся влево — на Каховскую.

И сразу изменился ритм. Широкие линии центра с его стеклом и камнем уступали место более приземлённой архитектуре: панельные кварталы, дворы, магазины шаговой доступности. Где-то мелькнули вывески старых гастрономов, аптека с выцветшей зелёной крестовиной, школа за невысоким забором.

Каховская лежала в глубине жилого массива — типичный микрорайон шестидесятых, спроектированный «для жизни»: дома стоят не вдоль дороги, а раскрываются во двор, образуя тихие пространства между ними. Машины здесь не ревут под окнами, а аккуратно паркуются на небольших парковках между домами.

Дома пятиэтажные, с характерной геометрией той эпохи. Часть недавно прошла капремонт: фасады аккуратно выровнены и покрашены, поверх старой штукатурки — светлая «шуба», отчего здания выглядят неожиданно свежими. Где-то ещё сохранился старый цвет бетона, но и там окна пластиковые, балконы подшиты. Видно, что жильцам не безразлично, где они живут.

Балконы разные, как характеры хозяев: застеклённые, с аккуратными ящиками для цветов, с парашутами постиранного белья. Ни пафоса, ни упадка — просто жизнь. Двор был вытянутый, зелёный.

Конец октября. Осень в Минске умеет быть красивой — холодной, но яркой. Листья клёнов и лип горели медью и янтарём, лежали плотным ковром вдоль новых плиточных дорожек. Воздух пах влажной землёй, прелой листвой и лёгким дымком: где-то жгли обрезанные ветки.

Старые качели недавно покрашены тёмно-зелёной краской. Горка облупленная, но подлатанная. Новые дорожки аккуратно разрезают двор, ведя к подъездам. Это та часть Минска, где соседи знают друг друга и обсуждают новости на лавочке у подъезда.

— Здесь? — уточнил Яромир, когда они свернули во внутренний проезд.

Ворщинский кивнул, не поднимая глаз.

Подъезд оказался неожиданно светлым. Стены свежеокрашенный в мягкий бежевый цвет, перила блестят от недавней уборки. На подоконнике стояла герань в пластиковых горшках. Из одной из квартир тянуло тёплым, домашним запахом — выпечкой, жареным луком, чем-то пряным и уютным.

Лампочка под потолком горела ровно, без мерцания. Тихий, аккуратный дом.

Они пешком поднялись по лестнице на четвёртый этаж. Дверь была на удивление аккуратно опечатана: районная Уголовная стража. Яромир вопросительно взглянул на хозяина квартиры.

— Это дядины бандюки, — пояснил Бойко. — Они вам что угодно подделают, не подкопаешься. Ещё с девяностых. Ну, вы же наверняка всё про него знаете.

Яромир кивнул, но взгляд его скользнул к Вейни. Снимать печати сам он не умел, и в глубине души сомневался: может, лучше обратиться в Районную стражу? Только придётся объяснять кучу нюансов, а это не входило в планы, пока он сам не разобрался.

Молчаливый взгляд Вейни развеял все сомнения. Явич аккуратно снял печати с помощью обычной зажигалки, так, что их можно было вновь наложить без малейших следов вмешательства.

Яромир оглядел квартиру и невольно отметил контраст: аккуратный, светлый подъезд сменился на полную неразбериху. Комнаты были смежные, небольшая кухня. Мебель старая, но добротная, с характером, кое-где даже напоминала о родной усадьбе. Несмотря на скромность, здесь была своя особая атмосфера. Яромир невольно подумал, что ему такое нравится больше, чем бездушные, хоть и богатые дома буржуа. Но теперь всё перевёрнуто, вещи расставлены небрежно или сложены в странных местах, будто кто-то обыскал квартиру, оставив ощущение тщательно продуманного вмешательства. Магических следов, на которые он надеялся, не было: видны были только следы человеческих рук.

Вейни подошёл к двери и тихо сказал: — Господин, гляньте на замок.

Яромир присмотрелся. Теперь до него дошло: замок сломан грубо, дилетантским образом, а обыск выполнен куда аккуратнее, почти профессионально. Очевидно, что здесь действовали разные люди: один ломал, другие осматривали и расставляли вещи с продуманной тщательностью.

— Да, — подтвердил Юрий, слегка смущаясь. — Дядины бандюки проверяли квартиру после, а вор, похоже, просто спешил: взял только фотоаппарат с пленками, которые стояли в коробке на столе… и деньги.

Яромир ехидно приподнял бровь: — Деньги тоже на столе, значит? И вроде, вы говорили что-то лежало в комоде, нет?

Юрий кивнул, смущённо пожимая плечами: — Я собирался уезжать учиться, всё снял, но не успел спрятать, просто в ящик стола положил. А фотоаппарат да, в комоде, а пленки на столе. Извините, немного запутался. Нервное это все.

Яромир невольно нахмурился: о, вдруг спешно так учиться приперло, — но промолчал, решив не обострять ситуацию.

Вейни, с хитрой улыбкой наблюдая за реакцией хозяина квартиры, снова удивил Яромира: взгляд был живым, почти человеческим, с игривым интересом и нюансами мимики, которые обычно явичам не свойственны.

Яромир рассеянно выглянул в окно и едва не поперхнулся воздухом. К дальнему подъезду соседнего дома только что подъехала служебная машина их Управления, и из неё браво высыпались Клим со Степаном.

— Вы говорили, что в соседнем доме тоже кого-то обокрали на днях? — быстро обернулся Яромир к Ворщинскому.

— Не в соседнем, а через три дома от нас. Неделю назад. Там вроде много унесли, а я быстро домой вернулся. — Юрий пожал плечами, не поднимая глаз.

Но Яромир его уже почти не слушал. Мозг работал с удвоенной силой. Если там тоже кража, вполне могли передать дело им в Городское управление из районного — с рецидивами обычно поступали именно так. Но странно, что выехали Клим со Степаном. Это могло означать две вещи: либо в их отделе краж все смертельно заняты, и их послали на выручку, либо, что более вероятно, в соседнем доме их ожидает труп.

В любом случае, здесь им делать было больше нечего. Но с Ворщинским надо было что-то решать, оставлять его здесь почему-то совсем не хотелось. Было во всём этом что-то неправильное, и существовала вероятность, что он может сбежать. Ну или пан Бойко решит, что не всё вытрясено из племянника, хотя это маловероятно.

— Спадар Ворщинский, вы временно задержаны до выяснения обстоятельств. Будете содержаться в городской страже.

— Не имеете права! — всплеснул руками Юрий. — Я жертва, а не преступник, у вас нет оснований! Я буду жаловаться!

— А вот это сколько угодно, — спокойно сказал Яромир. — Хотя я бы на вашем месте не стал: задержать вас на три дня до выяснения обстоятельств мы имеем право.

— Господин изложит, где мы вас нашли, снимем побои, возбудим разбирательство против вашего дяди. Он вам скажет огромное спасибо. — Ленивый голос Вейни удивил даже Яромира, но сказанное было очень кстати: княжич хотел успеть на место преступления в соседнем подъезде, и думал потом придумать, чем обосновать задержание.

Ворщинский довольно быстро сдулся и покорно спустился с ними по лестнице.

— Не расстраивайтесь так, — говорил Яромир на ходу, перепрыгивая через ступеньку. — Здесь жить пока нельзя. Печать, конечно, мой помощник вернул, но жить теперь нельзя, иначе мы подставим вашего дядю. И потом — куда же вы денетесь? У вас же украли абсолютно все деньги… или не все?

Ответом было молчание. Но не брать же его с собой на место преступления, а возвращаться без надобности тоже было бессмысленно.

— Я пристегну его в машине, Господин.

Яромир даже испугался: Вейни не только говорил в его голове, но, похоже, читал мысли. Это было неприятно, но явич ловко справился, не встретив сопротивления пана Юрия. Тот совсем сник и, видимо, решил не противиться судьбе в их лице. Либо что-то задумал. Всё это Яромир решил обдумать позже и вместе с Вейни рванул по лестнице соседнего дома. Искать квартиру не пришлось: приоткрытая дверь и знакомые голоса говорили сами за себя.

— Оп-па, а вы здесь что потеряли? — сказали коллеги, удивление которых было очевидно.

— Кражу фотографий расследуем в соседнем доме, — обратился Яромир к Климу.

— Ну так и расследуйте, сюда чего приперлись?

— Вас увидели. Решили помочь.

— Обойдемся. Всё?

— Нет, не всё. Потерпевший говорит: здесь на днях ещё была кража, может, те же люди, может, стоит объединить усилия?

— Не стоит. Если бы вы, ваша светлость, детектив-стажёр, работали немного больше пары недель, то знали бы, что профессиональные воры не занимаются мокрухой. В основном.

— В основном… — Яромир чуть замедлил речь, зацепившись за формулировку. — Но бывают же исключения. Например, хозяин оказался дома. Или наоборот, успел позвонить.

— Полагаю, не успел, точнее не успела, — мрачно кивнул Клим. — Районным позвонили соседи, вроде слышали крики. Аккуратно, не наследите.

Яромир живо воспользовался разрешением, осторожно вошёл в комнату и обомлел.

Женщина лежала рядом с диваном в неестественном положении. Орудие убийства — топор — валялось рядом. Всё было в крови, абсолютно всё, и княжича сразу замутило, но он сумел сдержать рвотные позывы.

Глава 14. То, чего не должно было быть

Неприятно было осознавать, но полковник Сычёв был прав, говоря, что теоретические знания вовсе не означают, что ты полностью готов к службе в Уголовной страже. Казалось бы, его учили, помимо всего прочего, работе с трупами, и тогда, на практических занятиях в морге, Яромир хорохорился и был одним из тех, кто не падал в обморок при виде холодного тела и не впадал в истерику. Но всё же то, что открылось ему в этой квартире, серьёзно выбило из равновесия.

В морге всё было иначе. Там смерть была аккуратной, холодной, уже завершённой. Там она не сопротивлялась взгляду.

Здесь она была недавней. Кровь уже не алела — она потемнела до густого тёмно-вишнёвого, местами почти бурого цвета. По краям луж образовалась тонкая подсохшая корка, но в глубине, особенно там, где ткань ковра впитала её, поверхность оставалась влажной и вязкой. Если бы кто-то наступил — плёнка наверняка треснула бы. В комнате стоял тяжёлый металлический запах.

Яромир отметил это автоматически — и тут же понял, что отметил машинально, а сам будто отстал от происходящего на полшага. Взгляд скользил по деталям, но сознание не спешило за ним.

Женщина лежала на боку. Рука вытянута к двери. И самое страшное — кистей не было.

Края ран уже начали темнеть, кровь на обрубках густела, но полного высыхания ещё не было. Следы борьбы были очевидны: перевёрнутый стул, сорванная занавеска, сдвинутый ковёр. Топор лежал рядом.

— Свернулась, — тихо прозвучал голос Вейни в его голове. — Около трёх часов. Поверхность подсохла, но объём значительный.

Потом он продолжил вслух, невероятно спокойно: — Рукоятка топора чистая. Протёрта спиртосодержащей жидкостью. Кисти забрали. Под ногтями могли остаться следы борьбы.

Голос был методичным, как будто лекцию читал.

— Температура в комнате умеренная. Окно приоткрыто. Разложение не началось. Только запах крови.

Факты возвращали Яромира в реальность. Слова действовали как ненадёжная, но всё-таки опора. Взгляд зацепился за стол, а там — две чашки. В одной чай подсох по краю, оставив светлую кайму. В другой жидкость уже остыла — на поверхности тонкая плёнка. На плите щёлкала остывающая конфорка. На спинке стула висела мужская майка.

Жизнь не успела убраться. Вот что выбило его по-настоящему. В морге не было недопитого чая. Не было ощущения, что всего несколько часов назад здесь говорили, двигались, жили. Не было руки, вытянутой к двери — страшной, обрубленной.

В груди стало тесно. Мир чуть отдалился, стал виден как будто через стекло. Он понимал, что впадает в оцепенение. Не паника, не истерика, а холодная пауза, когда разум словно отказывается принимать увиденное.

— Дышите ровно, господин, — спокойно напомнил Вейни. — Вам ещё и не такое придётся увидеть.

Очень кстати, — подумал Яромир с едкой благодарностью, ободрил от души.

Он сделал вдох. Металлический запах ударил сильнее.

— Ударов несколько, — продолжил явич. — Брызги веером. Возможна вспышка агрессии. После — попытка скрыть улики. Действовал не полностью в аффекте.

— С последним соглашусь, — негромко отозвался Клим, входя в комнату. Голос его был уже без привычной насмешки. — А вот с «вспышкой» — не уверен.

Он обошёл тело, внимательно осматривая пол.

— В аффекте бьют и бегут. Здесь после ударов человек вернулся. Протёр рукоятку. Отрубил кисти. И забрал их.

Он кивнул на обрубки.

— На это нужно время и холодная голова. Знал, значит, что никто не придёт.

Степан присел у стены, разглядывая брызги.

— И силы немало. Не каждый выдержит такое… после.

Клим продолжил: — Удары яростные, да. Но дальше — расчёт. Значит, либо умеет быстро собираться, либо изначально понимал, что может понадобиться зачистка.

Вейни слегка склонил голову, принимая замечание без спора. Лишь добавил: — Или силовик, или связан с криминалом. Опыт обращения с телами возможен.

— Или просто хладнокровный, — усмехнулся Клим.

Яромир заставил себя снова посмотреть на тело.

Это была не абстрактная «жертва». Это была женщина, которая всего несколько часов назад была жива.

— Ваше сиятельство, — тихо произнёс Клим, уже мягче. — Мы здесь сами управимся. Дело нам передали из районного. Кисти — это уже серьёзно.

Он посмотрел на Яромира внимательно.

— А вы закончили там с бумагами? Нашли хоть фоточки?

Яромир понимал, что Клим всё заметил — и цвет лица, и слишком неподвижные пальцы. И тут его осенило — протоколы допроса в доме Бойко он оформил как надо, а здесь выскочил сломя голову, увидев коллег.

— Нет, не оформил. Вас увидел и сюда рванул. Потерпевший в машине. Там довольно мутно.

— У-у, ваше сиятельство… — протянул Степан. — Вадим Николаевич голову отвинтит и скажет, так и было. Какая главная цель службы?

И сам ответил:

— Отчёты и рапорты. Много отчётов и рапортов. Так что дуйте шустренько описывать квартиру: понятые, расписки, опечатали хоть?

Яромир надеялся, что мысль о поддельных печатях районников не написана у него на лице крупным шрифтом. Ну что ж, заодно и опечатает своей печатью. Здесь всё равно толку с него немного. Хотя хотелось помочь, очень хотелось. Он знал, что должен был бы сказать: «После опишу, там ничего никуда уже не денется». Должен был остаться, смотреть, учиться. Он ещё раз посмотрел на вытянутую к двери руку и отвернулся. Это был его первый настоящий труп. И он пах не формалином, а жизнью, которую уже нельзя было вернуть. Но ещё несколько минут — и его выдаст слабость.

Его снова выручил Клим.

— Идите, работайте. Помощника вашего оставьте на время, если ему можно без вас работать. Может, найдёт что мы не видим, магическое. Сейчас эксперт приедет. Я подскочу в районную стражу, подниму первичку: кто вызывал, во сколько, что сообщили, толком выясню. И подниму похожие дела. Стёпа — соседи. А вы, как закончите, подскочите к участковому, вроде он первый тут был. Адрес найдёте?

Яромир облегчённо кивнул.

— Конечно, я быстро там справлюсь!

И наткнулся на насмешливое лицо Вейни. И разозлился. Много себе позволяет, но воспитание — после, при чужих нельзя. И самое хорошее: он всё же будет работать с парнями. Настроение немного улучшилось.

— Как отпустят, поднимайся ко мне.

Яромир надеялся, что голос был таким же ровным и безэмоциональным, как у полковника Сычёва.

Юрий Ворщинский сидел на табурете у стены, скованный, угрюмый. В своей же квартире он выглядел так, будто его сюда впустили по ошибке. Или будто квартира больше ему не принадлежала.

Яромир устроился за столом, если это ещё можно было назвать столом. Столешница сдвинута, один ящик выдран и лежит на полу. Он аккуратно разложил протокол, проверил ручку.

Бумага была чистой. И требовала порядка. Хорошо, хоть бумаги с планом квартиры удалось найти.

— Осмотр жилого помещения, — произнёс он официально. — Квартира расположена на четвертом этаже пятиэтажного панельного дома стандартной постройки. Общая площадь — тридцать два квадратных метра.

Записал. «Состоит из двух комнат, кухни площадью пять метров квадратных и совмещённого санитарного узла. Первая комната —четырнадцать квадратных метров. Вторая — девять. При входе — узкая прихожая. Замок входной двери имеет следы повреждения: металлическая накладка смещена, вокруг скважины царапины, характер деформации неровный. Дверная коробка без существенных разрушений».

Он не добавил ни слова сверх увиденного. Ни «грубо», ни «дилетантски». Только то, что есть.

«Коврик смещён. Напольное покрытие частично отогнуто у стены. В комнате номер один шкаф платяной деревянный, дверцы открыты. Содержимое извлечено и размещено на полу. Предметы одежды разложены слоями, часть вывернута. Конструкция шкафа без видимых повреждений. Книжный шкаф: книги сняты с полок, сложены стопками на полу и на подоконнике. Отдельные экземпляры раскрыты.

Письменный стол: ящики выдвинуты, один извлечён полностью. Содержимое — бумаги, конверты, канцелярские принадлежности — перемешано»

Яромир писал медленно, тщательно. Он знал, что, по словам Ворщинского, до них здесь уже побывал «грабитель», якобы похитивший деньги, фотоаппарат и фотоплёнки. Но в протоколе не было «якобы». Были только предметы и их положение. Он проходил не полный курс, все это это не было его главной специальностью, но усвоил из него главное, на что упирал преподаватель. Только факты, никакой отсебятины и размышлений.

«Во второй комнате: кровать, матрас приподнят и смещён. Основание кровати без видимых повреждений. Ковёр отогнут в двух местах. Под ним — целостное напольное покрытие. Кухня: навесные шкафы открыты, посуда перемещена. Продукты в шкафах частично вынуты».

Он чувствовал, как вязнет.

Каждое предложение тянуло за собой следующее. Каждое уточнение требовало ещё уточнения. Бумага переставала быть листом — становилась болотом.

Не просто так Вейни усмехался тогда.

Яромир скрипнул зубами и продолжил:

— В прихожей на полу обнаружены следы обуви… — он замер, посмотрел внимательнее. — Следы различимы частично.

Записал.

Рука вдруг дёрнулась. Он пропустил слово, исправил и тут же понял: формулировка двусмысленная. Получилось так, будто следы установлены, а не просто обнаружены.

Чёрт. Он перечитал абзац. Нет, так оставлять нельзя. Придётся переписывать лист.

Злость подступила горячей волной — на себя, на бумагу, на эту квартиру, на аккуратно вывернутые ящики, на Вейни, который, конечно же, знал.

Дверь скрипнула. Вейни вошёл неторопливо, будто в обычный кабинет.

— Мы сегодня поедем к участковому или завтра? — спросил он ровно. — Мне без разницы. Но задержанный уже, наверное, умирает с голода. Да и вы тоже.

Яромир вскинул голову.

Хотелось швырнуть ручку, встать, сказать — знал ведь, что я тут утону, потому и улыбался тогда, зараза такая.

Но Ворщинский сидел у стены и смотрел. Яромир медленно вдохнул.

— Продолжаем осмотр, — произнёс он сухо и опустил глаза в лист.

Переписать. Значит, переписать.

Он начал заново, с формулировки про следы.

— В прихожей на напольном покрытии выявлены частично различимые следы обуви…

— …без возможности в настоящий момент установить их принадлежность, — спокойно добавил Вейни.

Ручка замерла.

— Я не приказывал тебе диктовать, — тихо сказал Яромир.

— Вы не запрещали, — так же тихо ответил Вейни.

Пауза повисла на секунду.

— Продолжай, — процедил Яромир.

И Вейни продолжил. Коротко, чётко, без единого лишнего слова, будто читал уже готовый протокол первичного осмотра.

— Замок входной двери имеет механические повреждения в области личинки. Следы инструмента локализованы вокруг замочной скважины. Дверная коробка без признаков значительного разрушения.

Ручка побежала быстрее.

— В комнате номер один предметы одежды извлечены из шкафа и размещены на полу слоями. Отдельные элементы вывернуты. Признаков повреждения мебели не выявлено.

Яромир писал — и вдруг понял: Вейни не смотрит.

Тот стоял у стены, руки за спиной, и говорил, будто читает с листа. Но листа не было. Он запомнил всё с первого прохода, каждую деталь, каждую царапину на металле. Работа пошла стремительно. Через несколько минут лист был переписан, без огрехов и исправлений. Яромир поставил точку. Подпись.

Поднялся.

— Юрий, — коротко бросил он. — Оставайтесь здесь.

И кивком позвал Вейни во вторую комнату. Дверь прикрылась.

Яромир несколько секунд молчал. Потом сказал прямо:

— Я был неправ. Недооценил тебя.

Вейни смотрел серьёзно. Без тени торжества.

— Ты можешь проявлять инициативу, — продолжил Яромир. — Но советуйся. И… называй меня пан Яромир.

Вейни кивнул.

— Принято, — ответил он. — Слушаюсь, пан Яромир.

И в этом «слушаюсь» больше не было насмешки, не было ликования. Кажется, они наконец начинают притираться. Яромир вдруг поймал себя на странной мысли: он думает о Вейни как о человеке. Как о личности. Его учили иначе. Явич — орудие в руках мага, исполнитель, инструмент. Никаких «характеров».

Но Вейни не вписывался в схему. Он помнил больше, чем положено. Видел дальше. И иногда — говорил в его голове. Но об этом он подумает позже.

Сейчас нужно заехать к участковому. А потом наконец отвезти Ворщинского в Управление. Иначе он действительно настрочит пачку жалоб. И, что хуже, будет прав в каждой формальной строке.

В Управление, на Подгорную, они подъехали, когда уже совсем вечерело. Улица к этому часу входила в свою вечернюю фазу, будто кто-то щёлкнул скрытым выключателем, и город прибавил громкость. Подъехать сразу не получилось.

Перед зданием Управления тянулась плотная цепочка автомобилей. Кто-то высаживал пассажиров у соседнего офиса, кто-то пытался вклиниться в ряд, кто-то нервно сигналил, словно гудок мог раздвинуть пространство. Фары резали воздух белыми лезвиями, отражались от каменных фасадов, от стёкол, от ровной мостовой.

Со стороны вокзала шёл поток такси. Со стороны реки он был медленнее, но плотнее.

Газетчики, как ни странно, всё ещё были на месте: подростки с пачками вечерних выпусков под мышкой, выкрикивающие заголовки так, будто от этого зависело спасение мира. Бумага шуршала, люди останавливались на секунду, хватали номер — и снова растворялись в движении.

Фонари уже горели, тополя вытягивались тёмными копьями вдоль тротуара. В окнах зажигался свет, один, второй, третий этаж. Каменные дома стояли по-прежнему строго, но вечер делал их мягче, живее.

Машина продвинулась ещё на метр. И снова остановилась. Яромир почти не смотрел по сторонам. Он вдруг подумал о том, что будет, если он не сможет пояснить начальству, на каком основании задержал потерпевшего. Личные сомнения в протокол не пришьёшь. Наконец удалось протиснуться к бордюру.

Дверцы открылись почти одновременно. Ворщинского вывели быстро, без лишних слов. Он щурился от света фар и фонарей, будто вечер был слишком ярким.

Яромир вышел следом, на секунду задержался, только чтобы оценить поток у входа. Людей уже было немного.

— Идём, — коротко сказал он.

И они поднялись по ступеням, оставляя за спиной ожившую Подгорную.

Сомнения оказались не напрасными.

Кабинет встретил их сухим светом настольной лампы и привычным беспорядком — папки в три ряда, чашка с остывшим кофе, недописанный отчёт на столе.

Вадим Николаевич даже не дал ему дойти до своего стола и присесть.

— Ну, допустим, опрос семейства Бойко оформлен неплохо. Первичный осмотр — на удивление, вообще на ура, — протянул он, листая бумаги. — Только поясните мне, мой дорогой детектив-стажёр, какого чёрта вы притащили сюда потерпевшего и ещё пытаетесь оформить задержание на трое суток? Перегрелись? Или вас там в Академиях так учат?

Яромир стоял ровно. Почти так же, как стоял недавно перед Вейни. Только теперь было не до внутренней иронии.

— Это для его безопасности, — спокойно начал он. — Есть основания полагать, что...

— Врать нехорошо, Ваше сиятельство, — перебил Вадим Николаевич, не поднимая глаз. — Или забыли, что я тоже маг? Нет, не такой великий, как вы, — угол рта дёрнулся, — но мы тут тоже не лыком шиты. Вываливайте, что у вас в голове.

Тишина в кабинете стала тяжелой.

— Только не говорите, что Бойко кинется с ним разбираться ещё раз, — продолжил он. — В отчёте вы, кстати, разумно не указали, где именно взяли потерпевшего. До поры до времени — разумно. Боитесь, что сбежит? Ну и ладно. Нам от этого ни холодно ни жарко.

Он отложил протокол, сцепил пальцы.

— Идите, выпускайте с извинениями. И не морочьте никому голову, пока он не начал строчить жалобы. Нам только служебной проверки не хватало.

Яромир почувствовал, как внутри поднимается знакомая волна — не злость даже, а упрямство. Он мог бы настаивать, мог бы спорить. Приводить доводы, строить гипотезы, ссылаться на интуицию, на несостыковки.

Но интуиция в папку не подшивается.

— Понял, — коротко ответил он.

— Надеюсь, — сухо сказал Вадим Николаевич. — И впредь — прежде чем кого-то задерживать, сначала подумайте, как это будете объяснять. Не мне, а на комиссии.

Разговор был окончен. Но дверь распахнулась без стука — и в кабинет почти влетели Клим со Степаном. Оба взмыленные, будто бежали не по лестнице, а через полгорода.

— Ну что, узнали что полезное у участкового? — Клим с ходу оказался рядом с Яромиром, на бегу кивнув начальству.

Степан уже по привычке взгромоздился на край стола, едва не столкнув папку с бумагами.

— Да, много интересного, — коротко ответил Яромир. — Сейчас схожу отпущу задержанного и расскажу.

— К чёрту задержанного, выдержит ещё немного, — отмахнулся Степан. — Давай, вываливай!

— Стоять.

Голос Вадима Николаевича прозвучал негромко, но так, что воздух в кабинете мгновенно стал плотнее.

Он медленно оглядел всю троицу.

— Он каким боком к вам?

Клим и Степан переглянулись. Климу хватило пары минут, чтобы ввести начальство в курс дела. Вадим Николаевич слушал, не перебивая. Только пальцы медленно постукивали по столешнице.

— Ильченко! — крикнул он в коридор.

Где-то в глубине здания отозвалось торопливое «Есть!».

— Оформи на три дня того кренделя, что сидит в предвариловке. Да, на меня напиши. И меньше болтай, больше делай, понаберут по объявлению!

В коридоре торопливо зашуршали шаги.

Глава 15. Шкатулка с секретом

Если сложить воедино сведения, добытые Яромиром у участкового, и то, что Степан узнал от соседей, мозаика складывалась удивительно хорошо, но совсем не так, как Яромир предполагал изначально.

Убитая, Алла Викторовна Курацкая, тридцати двух лет, уже четыре года снимала двухкомнатную квартиру, где и был обнаружен её труп. Проживала она вместе с сожителем — Георгием Зеленкевичем. Мужчина ранее отбывал наказание за кражу и после освобождения, три с половиной года назад, поселился у Аллы.

По словам участкового, Зеленкевич вёл приличный образ жизни: работал слесарем на полставки в местном жилищно-коммунальном хозяйстве, нареканий к нему не было. Соседи тоже отзывались о нём положительно: свойский, помогал по мелочи, посторонних женщин домой не водил.

О самой Алле отзывались иначе. Женщина нервная, вспыльчивая, склонная к скандалам. Сначала в квартире жилось спокойно, но в последнее время крики и ссоры стали обычным делом. Впрочем, до прошлой недели никто с заявлениями не обращался.

При этом соседи рассказывали, что к Алле периодически приходили и мужчины, и женщины — в отсутствие Георгия. Пьяной её не видели, но нашлись и те, кто утверждал: барыжила чем-то. В последний месяц конфликты участились настолько, что никто особенно не отреагировал на очередные крики и грохот.

Зеленкевича сегодня никто из жильцов не видел. Участковый упомянул, что у него больная мать в другом городе, кажется, в Койданово. Георгий регулярно навещал её, и вполне возможно, что в день убийства его вообще не было в Минске.

Зато соседи заметили входящего в подъезд незнакомого мужчину. Степан записал описание.

— Заявление Курацкая написала четыре дня назад в районный отдел уголовной стражи, — продолжил Клим, почесав затылок и криво усмехнувшись. — Но там передали его участковому по месту жительства: мол, состава преступления нет. Хотя я бы заинтересовался, учитывая статистику краж и прошлое Зеленкевича.

— И что там было? — Вадим Николаевич окинул всех цепким взглядом.

— Я сделал копию, сейчас зачитаю, — Яромир раскрыл папку. — Вот: «Партнёр стал часто пропадать по вечерам, ведёт себя непривычно, стал грубым и очень скрытным. При этом, не имея стабильной прибыли, регулярно делает дорогие подарки».

— М-да… Впервые вижу, чтобы женщина жаловалась в Стражу на дорогие подарки, — Степан закатил глаза и тихо усмехнулся. — Может, боялась, что дарит не только ей?

Он помолчал и добавил:

— Кстати, соседи видели её в ювелирном, в отделе скупки драгоценных металлов. Сбывала, выходит, подарки. Может, поэтому и скандалили. Только вот вопрос… что именно она сбывала? Подарки — или что-то ещё?

— Ах, да. Спросил в районной Страже и по вашей части, — Клим повернулся к Яромиру и Вейни. — По поводу обворованной квартиры на первом этаже в соседнем доме. Там вырисовывается интересная картина, но вам она мало поможет.

— Погоди, это серия краж, что соседи разматывают? — Вадим Николаевич кивнул в сторону стены, за которой располагался отдел противодействия кражам. — Не, это вообще из другой оперы.

— Она самая. Я же говорю — ваша кража туда не клеится. Шеф прав.

— А почему, можно узнать?

— Можно. Хотя сейчас и не ко времени. Степа, сгоняй к соседям, если там кто ещё есть. Возьми дело, скажи, я попросил — на пару минут.

— На пару минут? — Яромир уже собирался возмутиться, но строгий взгляд начальства быстро остудил его.

— Конечно. Вы что, детектив-стажёр, не знали, что дела нельзя выносить куда попало и когда попало из кабинета? Завтра можете запросить официально. Но это однозначно не ваш случай. Вот и оно. У вас десять минут.

Папка легла на стол с глухим стуком. Яромир и Вейни одновременно склонились над ней.

«По данным следствия, серия квартирных краж началась в мае двадцать третьего года. Тогда в Уголовную стражу обратилась супружеская пара, которая по возвращении домой обнаружила пропажу личных вещей. Визуально порядок в квартире нарушен не был, однако внимание привлекло окно, оставленное на проветривание: оно оказалось распахнуто настежь. После осмотра супруги обнаружили пропажу украшений и денег.

После двойного хищения в августе наступила пауза — вплоть до марта двадцать четвёртого года. Затем сообщения вновь начали поступать в Уголовную стражу. Последний случай произошёл неделю назад в доме по улице Каховской. Семья из четырёх человек, уезжая на выходные, также оставила окна на проветривание. Вернувшись, они сразу поняли: в квартире кто-то был. Пропали драгоценности. При обращении в стражу потерпевшие узнали, что соседнюю квартиру обворовали тем же способом.

Все случаи объединяли одинаковые детали: квартиры находились на первом этаже; злоумышленник проникал через окно, оставленное на проветривание; исчезали исключительно драгоценности или деньги, реже — мелкие ценные предметы.

Почти идентичная картина преступлений убедила следствие, что все хищения — дело рук одного человека».

Да, судя по описанию шеф действительно прав. Квартира Юрия Ворщинского находилась на четвертом этаже и все окна были закрыты, а замок сломан. В деле прилагался длинный список похищенного, но Яромир даже не стал его пролистывать. Десять минут таяли, всё равно не запомнить.

И вдруг его осенило.

— Вейни, ты помнишь, что было в квартире убитой? — быстро спросил он. — Сможешь сверить? У нас пять минут.

— Хватит, — коротко ответил Вейни, перехватывая папку.

На столе начальника зазвонил телефон, так громко, что Яромир невольно вздрогнул, выныривая из своих мыслей.

— Ну вот, лаборатория расчухалась. Клим, давай к ним, может, доктор что толковое скажет по трупу. Степа — дуй в Койданово, к матери нашего подопечного. Скорее всего, там его и найдёте. Ордер на обыск оформи в канцелярии, я позвоню им.

— И арестовать? — не удержался Яромир. — А не проще ли сразу объявить в государственный розыск?

— В розыск, Ваше сиятельство? — Вадим Николаевич откинулся на спинку стула и посмотрел Яромиру прямо в глаза. — Позвольте поинтересоваться, на каком основании? Его и арестовывать пока не за что. И откуда такие замашки? То Ворщинского зачем-то сюда притащили, то ещё одного хотите. Объясните — на каком основании?

Яромир покраснел, встал, но упрямо вскинул подбородок.

— По поводу Ворщинского…

— Это я уже слышал, — перебил начальник. — Кажется, «интуиция». Здесь тоже она? Или есть факты?

Княжич был вынужден признать: фактов нет. Только прошлый срок Зеленкевича, жалоба Аллы и внезапный отъезд в самый неподходящий момент. И ещё — образ убитой, который всё никак не уходил. Она по-прежнему лежала перед глазами: в луже крови, с обрубками вместо кистей.

Да, он готов был арестовывать каждого, кто хотя бы косвенно мог быть причастен. Лишь бы не видеть этого снова. Но об этом лучше было молчать.

— Что значит «неподходящий»? — холодно уточнил Вадим Николаевич. — Участковый говорил, что он часто навещал мать. Может, она болеет. Вы, к примеру, свою мать каждый день видите? А ему нельзя? За это арестовывать будем?

— А откуда он знает, что навещал? — Яромир ухватился за последнюю соломинку, уже понимая, что проигрывает. — Друг его, что ли?

— Именно потому, что ваш подопечный уже привлекался, нормальный участковый обязан знать, чем дышат такие персонажи на его территории. Всё. Заканчиваем балаган. Ночь на дворе. Степа, ты уже за рулём сидеть должен. А вы, Радзивилл, отправляйтесь домой. И подумайте, как легко человека запихнуть в камеру — и как сложно потом объяснить, на каком основании. Глядя на вас, я понимаю, что отдел внутренних расследований не зря ест свой хлеб.

— За каким рулём? — встрял Степан. — Клим уже укатил, а моя — всё, кранты.

— Опять? Выкинь уже этот хлам.

— И куплю новую, ага. Денег у меня куры не клюют. Возьму такую же крутую, как у их сиятельства, — и все бабы мои.

Яромир невольно улыбнулся. Если бы всё было так просто.

— Разрешите поехать со Степаном? — спросил он. — Точнее… мы с Вейни.

Вадим Николаевич задумчиво посмотрел на явича, подчеркнуто не глядя на Яромира, и наконец кивнул.

Дорога до Койданово заняла минут тридцать. Нужный дом на улице Светлой нашли довольно быстро — несмотря на то, что, словно в насмешку над названием, на всю улицу горел один-единственный подслеповатый фонарь.

Яромир бывал в Койданово несколько раз, и тогда город казался ему небольшими бетонными джунглями. Вдоль Минской и дальше по Станьковской тянулись однообразные серые пятиэтажки. В отличие от Минска, где улицы местами сплетаются в трудно читаемую паутину, Койданово напоминало аккуратно расчерченную тетрадь — прямые линии, понятные углы, минимум неожиданностей.

Светлая же была застроена в основном частными домами , старыми, приземистыми, с покосившимися заборами. Хотя кое-где в темноте угадывались крыши вполне добротных коттеджей.

Дом Зеленкевичей даже в ночной мгле выглядел потрёпанным, неуклюжим, будто осевшим в землю. Окна смотрели на них тёмными глазницами из-за невысокого металлического заборчика.

Степа попытался нащупать звонок на откосе калитки. Не найдя, зычно забарабанил кулаком.

Улица мгновенно отозвалась какофонией собачьего лая, сначала ближнего, затем дальнего, перекатывающегося эхом.

Минут через десять калитка скрипнула и приоткрылась. Перед ними появилась немолодая женщина в халате, поверх которого была накинута мужская куртка. Волосы собраны наспех, взгляд настороженный.

— Минская городская уголовная стража. Откройте, пожалуйста.

Внутри дом оказался неожиданно аккуратным. Яромир, обучаясь в лицее, а затем в академии, довольно быстро привык к низким потолкам и небольшим комнатам. После родового имения первое время было не по себе, но к этому он приспособился. А вот к домам, где комнаты напоминали клетушки, привыкнуть так и не смог.

Но здесь дискомфорта не было. Всё выглядело ухоженным и уютным. На выкрашенном коричневой краской полу лежали цветастые домотканые коврики, на столе скатерть с вышивкой, в тонкой стеклянной вазочке стояли цветы. Подоконники были заставлены горшками, между ними ажурные салфетки.

Даже воздух казался выстиранным и сложенным по полочкам.

Женщина провела их в комнату, поправляя на ходу ворот халата.

— Проходите… поздно уже, — тихо сказала она, будто извиняясь за сам факт ночи.

— Георгий здесь? — спросил Степан без лишних вступлений.

Женщина замялась всего на секунду.

— Нет… не приезжал он сегодня. И вообще… редко бывает. Работает же.

— Когда вы его последний раз видели? — мягче спросил Яромир.

— Месяца четыре назад… может, три, — она отвела взгляд. — Он нечасто навещает.

Сказанное совсем не вязалось с картиной, которую обрисовал участковый. Но и явного ощущения лжи не было — скорее что-то недоговорённое, аккуратно обёрнутое, как и весь этот дом.

— Пан Яромир!

Вейни уже стоял в дверях соседней комнаты и звал его оттуда. Без лишних пояснений было понятно: это бывшая комната Георгия Зеленкевича.

Невысокая широкая тахта, тёмный лакированный шкаф на ножках у стены, письменный стол с тремя выдвижными ящиками. На стенах плакаты с хоккейной командой и рок-музыкантами. На шкафу запылившиеся роликовые коньки, на полке ровные ряды старых учебников. Обычная комната подростка. Только будто законсервированная лет на десять.

Яромир невольно подумал, что у него с Казиком могло бы быть нечто похожее — только просторнее и богаче. Если бы они уехали из дома лет в пятнадцать и больше туда не возвращались.

Он сразу понял, что привлекло внимание Вейни. Над столом висела большая школьная фотография.

Среди смеющихся парней в школьной форме особенно выделялись двое — Георгий и крепкий белобрысый парень в кепке, сдвинутой на затылок. Уже знакомый им участковый.

— А, это Витя… — сразу откликнулась женщина, заметив, куда они смотрят, даже не дожидаясь вопроса. — Дружили они крепко в школе. Потом, конечно, уже не так… Ну, когда ваши Гошу забрали, — сами понимаете. Так и разошлись по разным дорогам.

Она перевела дух, но тут же продолжила:

— Особенно после того, как Гоша с женой развёлся. Сестра она Витькина. Уж такие разные… и что он в ней нашёл, прости, Господи. Прохиндейка. Она его и сгубила.

Яромир подумал, что, наверное, здесь им больше делать нечего.

— А ваша дочь, Галина, по старому адресу проживает? — Степан, похоже, пришёл к тому же выводу, что и Яромир. — Сестру тоже редко навещает?

— Не общается она с нами, давно уже. Совсем презирает. Гошу — что уголовник, а меня — что продолжаю его любить, передачи ему возила… А как же не любить? Сын же.

Женщина говорила всё быстрее, словно боялась, что её перебьют.

— Вы не думайте, он у меня всегда хороший был. Ласковый. Не то что Галька… умная, не скажу, но вся такая правильная, ровная, как доска выскобленная. А в жизни так нельзя. Недобрая выросла.

Она сжала край скатерти.

— С мужем живёт, дети у них… а нам даже видеться не даёт. Как увидит меня — на другую сторону улицы переходит. Даром что в спину не плюёт.

Голос её дрогнул.

— И где ж я так ошиблась… за что мне это? Что я ей плохого сделала? Растила одна, работала с утра до ночи… и вот теперь такое, на старость лет…

Она была ещё не старой, но в заплаканных глазах стояла пустота и растерянность, будто всё хорошее уже осталось позади и возвращаться не собиралось.

Женщина смахнула слезу, поправила выбившуюся седую прядь и совсем тихо спросила:

— Неужто опять натворил что плохого?

Яромир хотел было сказать что-то успокаивающее — любое, лишь бы не оставлять этот взгляд без ответа. Но перед глазами вновь всплыло изуродованное тело Аллы Курацкой. Он промолчал. Оставив Степана выяснять формальности и адрес бывшей жены Георгия, княжич вышел на улицу.

Ехать было недолго, но этого времени хватило, чтобы в голове перебрать десятки версий. Как так вышло, что дочь так ненавидит мать и брата?

И вдруг он поймал себя на простой мысли: мать не сказала о Галине ни одного доброго слова. Даже «умная» и «правильная» звучали у неё как упрёк.

Зато Георгий — что бы ни делал — в её глазах оставался почти безупречным. Яромир поморщился. Личный опыт ничего не мог подсказать, в чужих семьях он разбирался еще хуже, чем в протоколах. У них дома всё было иначе: отец одинаково строго относился к сыновьям, зато к дочерям проявлял почти трогательную мягкость. Мать, напротив, держала девочек в строгости, попутно сглаживая отцовскую резкость по отношению к проделкам Казика и упрямству самого Яромира.

Здесь же… здесь всё было перекошено. С Георгием носились. Его оправдывали. А дочь, похоже, просто вычеркнули — за то, что не захотела закрывать глаза.

Но Яромир всё ещё не был уверен, что этого достаточно, чтобы вырастить такую ненависть.

Дом бывшей жены Зеленкевича разительно отличался от материнского. Снаружи он выглядел крепким и даже ухоженным: свежая крыша, высокий каменный забор, плотные шторы на окнах, за которыми пробивался тёплый жёлтый свет. Всё говорило о достатке, о том, что здесь живут вполне успешные люди. И тем сильнее ощущался контраст, когда дверь всё-таки открылась.

Ждать пришлось довольно долго. За дверью слышались шаги, приглушённый смех, звон стекла. Наконец щёлкнул замок.

На пороге появилась женщина. Она была уже не юной, но очень яркой , из тех, на кого сразу обращают внимание. Даже сейчас, с растрёпанными темными волосами, размазанной тушью и наспех накинутым халатом, её красота не исчезла, лишь стала грубее, резче, будто её не берегли, а тратили без оглядки.

Она быстро, почти привычно, окинула их взглядом от туфлей до лиц.

Степан не стал затягивать:

— Минская городская уголовная стража, — коротко представился он, раскрывая удостоверение. — Нам нужен Георгий Зеленкевич.

Женщина скользнула глазами по корочке, едва задержавшись, и почти сразу перевела взгляд на Яромира. Улыбнулась лениво, с лёгкой насмешкой, и чуть облизнула полные губы.

— О-о… вот какие нынче стражники пошли…

Она чуть наклонила голову, разглядывая его уже без стеснения.

— Совсем мальчик…

Яромир почувствовал, как предательски теплеют уши, и постарался смотреть куда угодно, только не на неё. Особенно трудно было не замечать полуоткрытую грудь, нарочито не скрытую краем халата.

— Нам нужен Зеленкевич, — повторил Степан и, не дожидаясь приглашения, прошёл внутрь.

Женщина отступила, пропуская их, и бросила через плечо:

— Проходите… раз уж пришли.

Внутри было слишком тепло. Воздух стоял густой, пропитанный табачным дымом и алкоголем. Тяжёлые шторы были задернуты, свет давали несколько ламп, мягких, жёлтых, но от этого становилось только душнее.

Комната выглядела богато, но неопрятно, словно здесь давно перестали заботиться о порядке, хотя деньги на него были. Диван с дорогой обивкой оказался завален одеждой, на стеклянном столике стояли бутылки, бокалы, пепельница, переполненная окурками. На полу валялись туфли, рядом — мужская куртка. В углу тихо работал телевизор без звука. Всё вместе создавалo ощущение жизни, которая течёт как попало, не встречая ни сопротивления, ни стыда.

Из глубины комнаты вышел Георгий. Расстёгнутая рубашка, мутный взгляд, движения чуть запаздывают: он был пьян, хотя ещё держался на ногах.

— Вы кто такие?.. — начал он, щурясь.

— Стража, — коротко ответил Степан. — Разговор есть.

— Ордер покажите, — резко сказал Георгий, делая шаг вперёд.

Женщина усмехнулась и, не отрывая взгляда от Яромира, лениво добавила:

— Да-да… ордер. Малыш, ты хоть знаешь, что это такое?

Яромир окончательно покраснел, но промолчал.

Вейни стоял чуть в стороне. На него женщина почти не смотрела и, кажется, старалась не смотреть вовсе, инстинктивно держась дальше, чем от остальных.

Степан же, наоборот, чувствовал себя здесь вполне уверенно.

— Давай без лишнего, — сказал он спокойно. — Отойди.

— Ордер, — упрямо повторил Георгий.

Степан вздохнул, вытащил из папки лист, мельком показал его и тут же убрал обратно, не давая толком разглядеть. Только Яромир с Вейни знали, что это ордер на обыск дома матери Георгия.

— Достаточно?

Георгий поморщился, но всё же отступил.

— Вот и хорошо, — бросил Степан и прошёл дальше, окинув взглядом комнату. — Значит, к матери не заезжал… а тут, значит, отмечаем?

— А что, нельзя? — Георгий криво усмехнулся. — Я свободный человек.

— Свободный, — кивнул Степан. — Пока.

Он резко повернулся к Зеленкевичу:

— Жену свою убил — и сюда?

— Да вы что несёте?! — вспыхнула женщина.

— Тихо, — бросил Степан, даже не глядя на неё.

Георгий сначала усмехнулся, но улыбка быстро сошла.

— Никого я не убивал, — сказал он уже жёстче. — Нужна она мне… Шалава. Всё из дома тащила, продавала. Я от неё сам ушёл.

Он кивнул в сторону женщины:

— К нормальному человеку вот вернулся.

Та фыркнула, но спорить не стала.

— А кто её там… — Георгий пожал плечами. — Да хоть кто. Туда ей и дорога.

Яромир невольно сжал зубы.

— Да ищите вы что хотите! — вдруг сорвался Георгий, повышая голос. — Я никого не убивал! Думаете, если бы убил, сидел бы тут? Да я бы уже давно тю-тю отсюда был!

Он развёл руками, почти с вызовом, и в комнате на мгновение стало тихо.

Время давно перевалило за полночь, и понятые уже не скрывали недовольства, в который раз напоминая, что завтра на работу, а ночь, похоже, и не думает заканчиваться. Но обыск продолжался, методично и упрямо. Выворачивали ящики, переворачивали корзины, перебирали вещи, которые уже сами не помнили, куда складывали минуту назад, и с каждой новой находкой, точнее с её отсутствием, надежда обнаружить что-то стоящее заметно таяла.

Даже у Степана это начинало проявляться. Движения становились резче, в голосе всё чаще проскальзывало раздражение. Яромир в душе совсем поник, хотя изо всех сил старался, чтобы это не отразилось на лице. И только Вейни, казалось, оставался неизменным: он работал всё так же спокойно и точно, не обращая внимания ни на усталые вздохи понятых, ни на всё более наглые, почти торжествующие реплики хозяев.

А ведь ордера у них по-прежнему не было.

И, как это часто бывает, помощь пришла оттуда, откуда её меньше всего ждали. Звонок раздался внезапно, резкий, заливистый, он буквально разорвал вязкую тишину, повисшую в доме, и уже через пару секунд его сменили тяжёлые удары. В дверь колотили ногами, не церемонясь.

— Да кого ж там черти несут посреди ночи? Вы, что ли, подкрепление вызвали? — раздражённо бросила хозяйка и нетвёрдым, размашистым шагом направилась к двери, но её опередил Вейни. Он открыл.

На пороге стояла женщина, чем-то неуловимо похожая на Георгия. Та же линия лица, тот же жёсткий взгляд, только трезвый и холодный. Её, казалось, не смутило ничего: ни понятые, жмущиеся у стен, ни стражники, ни сама ситуация. Она просто шагнула внутрь, резко, не сбавляя хода, отпихнула Вейни плечом и направилась прямо к брату. Самодовольная улыбка слетела с лица Георгия мгновенно.

— Ах ты ж мразь! Тебе неясно было сказано держаться от нашей семьи за километр? Кто тебе позволил приближаться к моей дочери? Забирай своё дерьмо и забудь дорогу к моему дому! Когда тебя уже упекут в тюрьму навечно, а? К ребёнку пришёл?

Она говорила быстро, почти захлёбываясь словами, и, не делая паузы, вытащила из кармана небольшую зеленоватую коробочку и с силой швырнула её прямо в лицо Георгию. Тот даже не успел отреагировать.

Яромир сработал на чистом инстинкте. Шаг вперёд, короткое движение рукой, и уже через мгновение шкатулка оказалась у него в ладонях. Он замер, на секунду будто выпав из общего шума, всматриваясь в предмет.

— Интересная вещица, пан Яромир, — негромко заметил Вейни, подходя ближе. — Как раз из того списка.

— А?.. — Яромир не сразу вернулся к происходящему. — Это не просто вещь…

Он поднял взгляд, уже увереннее:

— Это явич, отзвуковой.

— Вижу, — спокойно кивнул Вейни. — Позволите?

— Что там такое, мне кто-нибудь пояснит? — Степан в этот момент уже удерживал Галину, которая явно была готова вцепиться брату в лицо, и говорил сквозь нарастающее раздражение. А Георгий, похоже, оправился от неожиданности и теперь снова развалился в кресле, слегка покачиваясь.

— Ты чего приперлась, бешеная?.. — Он хмыкнул, растягивая слова:

— Ну, подарил племяшке красивую штуковину… Она не такая стерва, как ты. Чего разоралась? Гляди, сейчас зенки выкатятся…

— Да понял я, что краденая, — нетерпеливо бросил Степан, покосившись на шкатулку. — А что за «отзвуковой явич»?

Яромир на мгновение замялся, словно подбирая слова, потом осторожно перехватил вещь поудобнее.

— Это… не просто украшение или безделушка, — тихо сказал он. — Отзвуковой. Они бывают в разных предметах, в животных или вот так, внутри музыкальной шкатулки. Он замолчал на секунду, будто прислушиваясь к самому предмету.

— Ну, то есть они не как люди, они отзываются на приказы мага, но плохо догоняют, что от них надо. Если повезёт, можно услышать…

— Услышать что? — скептически хмыкнул Степан.

Яромир не ответил. Он уже закрыл глаза. В комнате повисло напряжение, будто воздух сам удерживал дыхание. Яромир почувствовал, как шкатулка в руках вибрирует от того, что она хранит. Отзвуковые явичи не просто притягивают взгляд, они манят, словно обещая показать то, что невозможно увидеть иначе. Для обычного человека это всегда соблазн и ужас одновременно. Именно поэтому Георгий не смог с ней расстаться, а подарил племяшке, видимо надеясь потом вернуть. Та игралась ночью, мать заметила — и теперь всё вскрылось. Но не все реагируют одинаково. Кого-то от них воротит, как, например, Галину.

Яромир сжал шкатулку сильнее, словно боясь, что она выскользнет, и напряжение отразилось на лице. В комнате стало тише, даже Георгий замолчал, наблюдая с нарастающим раздражением. Яромир сосредоточился, закрыв глаза. Сначала ничего не происходило, а потом он заговорил. Голос звучал глухо, неровно, с паузами, словно пробивался сквозь чужую память:

— …она… тварь… — выдохнул он. — Она вынудила меня… Пауза. — Сдала… понимаешь?.. Сдала… — голос стал резче. — Ещё и грозилась… Яромир судорожно вдохнул: — Мне пришлось… — почти шёпотом. — Пришлось её убить… — Помогай теперь… — продолжил он, отчётливо проступал страх. — Что делать-то?..

В комнате стало глухо. Георгий остолбенел, побледнел, мутный взгляд прояснился.

— Это… — сглотнул он. — Что за бред?..

Яромир медленно опустил руки, будто отпуская чужую память, и шагнул назад. Ему это далось тяжело.

Вейни тихо подошёл, бережно взял шкатулку, повертел в руках и спокойно произнёс:

— Проверим.

На этот раз он заговорил сразу, без пауз, и голос изменился. Сначала — грубый, срывающийся, знакомый:

— Она тварь… сама вынудила… я не хотел…

Потом — второй, спокойнее, с той самой интонацией, что они уже слышали:

— Тише ты. Поздно метаться. Думать надо, как это закрыть…

Георгий дернулся, будто ударили током:

— Замолчи! — рявкнул он. — Хватит!

Но Вейни не остановился:

— Она ж тебя сдала, — продолжил тем же голосом. — Значит, теперь ты не чист. Понял?

— Помогай… — снова первый голос, почти сломанный. — Что делать-то?..

В комнате стало нечем дышать. И тут на пороге бывшая жена Георгия застыла, словно весь её мир рухнул. Глаза расширились, губы дрогнули.

— Нет… — выдохнула она едва слышно. — Нет, этого не может быть…

Она сделала шаг назад, опираясь на косяк двери. Руки поднялись к голове, пальцы упирались в виски.

— Это же… — едва выдавила она. — Витя… Ты, ублюдок, втянул его…

Ответа не было. Вейни взял шкатулку и, слегка изменяя голос, словно позволяя предмету говорить самому за себя, воспроизвёл первый отклик, высокий женский, напряжённый, задыхаясь:

— Ты лжёшь мне, лжёшь каждый день. Ты не работаешь, ты воруешь! Всё это… всё, что у тебя есть — украдено! А я, как дура, ещё и помогаю. Признайся сейчас, опомнись, Гоша… У нас ребёнок будет, как с этим жить?

Тишина повисла мгновенная. Яромир заметил, как шкатулка чуть дрожит, вибрирует от силы эмоций, что хранила в себе.

И тут явич перешёл к следующему фрагменту — голос изменился, теперь это был голос Георгия, срывающийся, горький, с нотами травмы и обиды, голос будто пробивался сквозь память:

— Ребёнок?.. Ах ты шалава! Мало того, что сдала меня с потрохами…думаешь я не знаю? Так ещё и ублюдка нагуляла!

Дальше слушать было невозможно, и Вейни остановился. Пронзительно закричали женщины, страшно, в унисон.

— Он и меня бил! Бил, когда я была беременна, я ж из-за него потеряла всё, и больше не могу! — бывшая жена захрипела. — Я поверила, я ж тебя, тварь…

Георгий вдруг словно протрезвел и с нажимом выдавил:

— Все вы, шалавы, продажные! И ей, и тебе всё носил, а вам всё мало! Бегаете по чужим…

Уже начало светать. Первые проблески солнца мягко скользили по влажному стеклу машины, а с улицы тянуло запахом сырой травы и тёплого чернозёма. Они ехали втроём — Яромир, Степан и Вейни. Георгия Зеленкевича стражи из Койданово везли следом, в бронированном автомобиле под конвоем.

— Не гони так, разобьёмся же, — угрюмо бросил Степан, покосившись на Яромира, вцепившегося в руль побелевшими пальцами.

И тут Яромира прорвало:

— Вот ты скажи мне, как он мог? Убить женщину, которая носила его ребёнка… отрубить ей руки… и после этого поехать к другой и просто пить? Сидеть, смеяться, будто ничего не было?

Степан хмыкнул, но ответил не сразу:

— Ну, беременна или нет — это нам Клим скоро скажет. Могла и приврать. Ты не заводись. А насчёт «спокойно пить»… — он чуть пожал плечами. — Это у вас, у благородных, всё должно быть чинно и красиво. А у нас… по-всякому бывает.

Он поудобнее устроился на сиденье и продолжил уже спокойнее:

— У меня был один — жену убил и с крыши сиганул. А был парнишка, тихий такой, мама ему лапшу из пакетика грызть запретила. Так он её ножом… больше пятидесяти раз. И потом сел рядом и спокойно доедал.

Степан коротко усмехнулся:

— Разные люди по земле ходят.

Яромир молчал, глядя вперёд. Потом вдруг выдохнул, будто вспоминая что-то далёкое:

— У нас тоже всякое бывает. И травили, и кололи… да не просто, а с выдумкой. Только…

— Только это всё давно, — перебил Степан. — А тут ты сам увидел. Первый раз всегда так.

Он покосился на княжича:

— Тебе бы выпить хорошенько. У нас без этого никак. Вон у своего явича спроси, он подтвердит.

Машина мягко рванула вперёд.

— Да не газуй ты так, — буркнул Степан. — Машина, конечно, зверь… У твоего брата, у Белозерского, тоже хорошая была, но эта — вообще.

Яромир резко повернул голову:

— В смысле — ты ездил с Яном? Когда?

Тоска, давившая его всю дорогу, на секунду отступила.

— Да не, — отмахнулся Степан. — Я из Несвижа ночью катился, и моя ласточка там и сдохла. Ян твой меня на обочине подобрал, дотянул до города.

Он на секунду замолчал и добавил уже тише:

— Прямо почти перед тем, как его убили.

Яромир сжал руль сильнее, но теперь уже иначе. Значит, Ян ездил ночью к дяде Чеславу. Зачем? Они же никогда практически не общались вне семейных мероприятий. Мысль зацепилась и не отпускала. Надо будет в ближайшие выходные съездить в Чижовку. К той самой странной сгоревшей хатке в Чижовке. Почему-то Яромиру казалось, что начинать стоит именно оттуда.

Глава 16. Утро сквозь сон

Снова это непонятное ощущение, что Яромир не спит, а как бы провалился в другое измерение, в котором уже был пару недель назад. Будто тот странный сон поставили на паузу и теперь включили снова — только не с того же места, а чуть отмотав назад. Яромир открыл глаза внутри чужого тела и почти сразу понял: да, это он, тот самый маг, в теле которого он уже побывал. Тот же выученный холод в движениях, та же сдержанная злость, только обстановка другая, тяжелее, плотнее, словно сама реальность здесь давила сильнее.

И именно это давление он узнал раньше, чем место. Медные пластины в стенах. Глухая, вязкая тишина, в которой магия не просто не работает, а будто глохнет, захлёбывается ещё на попытке подняться. Каменные мешки, вытянутые, сырые, с низким потолком, где человек существует не полноценно, а как бы в сжатом виде, постоянно упираясь в границы — телом, дыханием, мыслью.

Соловки. Мысль пришла не сразу словом, сначала ощущением, вспышкой узнавания, и только потом собралась в чёткое понимание. И в тот же момент поверх чужого восприятия, тяжёлого, сжатого, как эта камера, наложилось его собственное.

Холодный свет над водой. Белое море, спокойное и бесконечное. Тёмные стены монастыря, поднимающиеся прямо из камня, строгие, почти суровые, но при этом — странно красивые. Ветер, который пробирает до костей даже летом. И тишина... Не такая, как здесь, глухая и давящая, а другая: открытая, звенящая, живая.

Ему было двенадцать. Он стоял рядом с отцом и Казиком, щурился от ветра и слушал экскурсовода, который говорил, не меняя интонации, будто читая по памяти: про обитель, про монахов, про ссыльных, про тюрьму. Про то, как в разные времена сюда свозили тех, кто мешал власти: сначала крамольников, потом политических. Про годы правления Януша говорил вскользь, аккуратно, без подробностей, как о чём-то уже отдалённом.

Тогда это казалось просто историей. Холодной, уже законченной, уже практически чужой. А сейчас — нет. Сейчас Яромир одновременно помнил, как солнце ложилось на серые стены монастыря, и чувствовал, как эти же стены давят изнутри, сжимают, не оставляя воздуха. Видел море — и знал, что оно где-то рядом, за камнем, холодное, свободное и недосягаемое, и его свобода ощущалась как насмешка.

Два восприятия наложились друг на друга, не смешиваясь до конца. Его — и чужое. Мальчишка, который смотрит на северную красоту и думает, что здесь даже холод кажется честным. И маг, который знает, что этот холод умеет убивать медленно и безшумно. Это было странно, неправильно. И слишком ясно.

Яромир на мгновение потерялся, не до конца понимая, где заканчиваются его мысли и начинаются чужие. Но тело, в котором он находился, не дало ему выпасть, оно жило по своим правилам, привычным и жёстким.

Яромир невольно отметил размеры: эта камера была из «улучшенных», если так вообще можно было сказать. Здесь можно было стоять, пусть и почти касаясь потолка плечами, можно было сесть, привалившись к стене, но шаг сделать уже сложно. Значит, не самый тяжёлый режим. Те, что хуже, он тоже помнил по описаниям: каменные ниши, где нельзя ни встать, ни лечь. Можно только существовать, скрючившись, пока тело само не начинало отказывать.

Только в книгах не писали о главном. О том, как это ощущается изнутри. Как воздух здесь ощущается, будто чужой, как звук глохнет, не доходя до уха, как время тянется не часами, а ударами в дверь — редкими, глухими, всегда неожиданными. Как люди рядом постепенно перестают быть людьми и становятся чем-то вроде теней, которые ещё двигаются, но уже не живут.

Дверь скрипнула, и Яромир даже не повернул головы сразу — тело знало этот звук слишком хорошо. Вошли двое, и всё повторилось: короткие команды, выдернутые из ряда люди, удары без злости и без смысла, как будто это была не вспышка насилия, а очередная процедура.

Он отметил это спокойно, почти машинально, и только потом взгляд снова ушёл в сторону — туда, где сидел тот, кто выбивался из общей картины. Его привели пару часов назад, и, кажется, это было утро. Не человек. Явич.

Теперь Яромир уже не просто видел, он узнавал. Не лицо, не черты, а саму суть: это Вейни. Только здесь он был почти уничтожен, доведён до состояния, когда от привязки остаётся лишь оболочка.

Люди вокруг держались от него на расстоянии, и Яромир вспомнил, почему. Явичей ломали иначе — не ударами, а отражениями, долгими и выматывающими, вычищая их изнутри. Потом привязывали заново и использовали: подсаживали к заключённым, заставляли слушать, выманивать, толкать на откровения. Магия здесь не работала, но явичи даже в таком состоянии могли вытянуть наружу то, что человек прятал глубже всего, или внушить ему то, чего никогда не было.

Боевой маг — тот, чьими глазами он смотрел, — заметил Вейни не сразу, но, заметив, уже не отпустил взгляд. В памяти что-то шевельнулось, не оформляясь в знание, но не давая пройти мимо. Яромир своим мозгом понимал, узнавал, что это Вейни. А мозг мага, в теле которого он находился, тоже что-то расплывчатое вспомнил, узнал. Он подошёл, сел рядом, будто случайно, и замер, прислушиваясь не к звукам, а к тишине. Заключение в отражении, долгое, почти до конца. И что-то еще, непонятное, но очень плохое. В учебниках об этом писали иначе: «частичное разрушение связной структуры», «утрата идентификационных якорей». Красиво, аккуратно и безопасно. Здесь — пустые глаза и сущность, которая уже почти ничто.

Маг наклонился чуть ближе, и Яромир почувствовал, как возникает решение. Холодное, точное, не эмоциональное — это был выбор. Он протянул руку и коснулся запястья. Холодно. Слабо. Почти ничего. Но не ноль. Этого оказалось достаточно.

Кто-то бросил в его сторону ленивую реплику, кто-то отвернулся, а он продолжал держать чужую руку, словно проверяя границу: здесь ещё есть — или уже нет.

— Слышишь? — тихо сказал он.

Ответа не было.

— Слышишь меня?

Тишина.

И всё же он не убрал руку, только сжал чуть сильнее, будто пытаясь вернуть не сознание даже, а сам факт присутствия.

— Держись. Не смей уходить.

Слова прозвучали чуждо в этом месте, где никто никого не удерживал и не спасал. И именно поэтому, возможно, сработали.

Яромир вдруг ясно понял, уже только своим разумом, без примеси чужого: в книгах не писали ещё об одном. О том, что иногда всё решается не системой, не стенами и не медью в них, а тем, что кто-то упрямо отказывается считать другого уже мёртвым.

Пальцы под его рукой едва заметно дрогнули. Слишком слабо для чуда, но достаточно, чтобы жизнь снова вернулась.

Яромир вынырнул резко, как будто его не разбудили, а выдернули.

Воздух оказался слишком лёгким. Слишком тёплым. Он вдохнул глубже и на мгновение не поверил, что можно вот так, без усилия, просто дышать.

Тело было своим. Ничего не давило. Потолок не нависал. Пространство вокруг вдруг стало избыточным, почти непривычным. Но отпускало не до конца.

Где-то на границе восприятия ещё держалась та глухая, вязкая тишина, в которой звук не доходит до уха, а время тянется ударами. Яромир сел, провёл ладонью по лицу, будто проверяя, где заканчивается одно и начинается другое.

Секунда. Вторая. Реальность вставала на место слоями. Комната. Свет. Обычные вещи, слишком обычные после камня и меди.

Он машинально повёл плечами, словно всё ещё ожидал наткнуться на низкий потолок, и только потом понял, что может двигаться свободно. Это простое движение вдруг показалось почти роскошью. Память не распадалась. Камера. Тишина. Холод чужой кожи под пальцами. Вейни. Имя отозвалось с лёгкой задержкой, как эхо.

Яромир нахмурился, но не стал цепляться за всплывшее в памяти имя. Выдохнул, заставляя себя окончательно вернуться: встал, сделал пару шагов по комнате, проверяя, проверяя и убеждаясь, что всё снова на своих местах. И только после этого понял, что проснулся. Точнее, снова включился в свой мир.

За окном послышался рёв мощных двигателей, и Яромир сразу узнал звук. Он отдёрнул занавеску, вгляделся в удаляющийся хвост кортежа и понял, что не ошибся.

По подоконнику молотил мелкий, частый дождь, но над рекой уже угадывались первые бледные лучи рассвета. Он подтянул к себе часы — семь. Для отца ничего экстраординарного, несмотря на субботу. Где-то на задворках сознания промелькнула мысль, что отец не любит ездить в сопровождении охраны, и длинный кортеж всегда заставлял его недовольно кривить губы. Но сейчас, когда он стал регентом Павлика, и фактически, заменил Чеслава, не оставляя своих обязанностей, он махнул на такие мелочи рукой.

Яромир выдохнул и сел на кровать, но тревога не отступала. Он попытался понять, что это, остатки сна или собственные мысли, но граница между ними так и не стала чёткой.

Неделя выдалась крайне напряжённой, насыщенной событиями, но всё же удачной, если можно было так сказать. Зеленкевич сначала держался, играл в молчанку, не признавая запись отзвукового явича, озвученную Яромиром, а затем Вейни. Но после обработки специальными средствами записи признали бесспорными уликами, и уже через день Георгий сломался и заговорил.

Криминалисты нашли недостающие части тела Аллы Курацкой, и Яромир ездил вместе с Климом и экспертами на место захоронения в болотистый лесок под Койданово. Он сам настоял на этом, и начальство не препятствовало.

За эти несколько дней стала понятна вся схема. Зеленкевич высматривал квартиры на первом этаже, открытые на проветривание, отмечал, когда хозяева отсутствуют, и выносил всё ценное. Сначала он отдавал награбленное жене, объясняя, что это плата за подработки. Та верила и исправно сдавала украшения в ювелирные и перекупщикам, которых так удачно «случайно» подогнал школьный друг мужа, участковый Юрий Белькевич.

Потом, когда жена начала что-то подозревать, Зеленкевич стал отвозить основную часть бывшей супруге. Та сразу поняла природу привозимого, но, не моргнув глазом, включилась в процесс. Она недавно развелась и, то ли под влиянием брата, то ли из собственных соображений, простила Георгия — или просто пользовалась им, благо тот был слишком рад внезапному потеплению в отношениях.

Самым тяжёлым для Яромира оказалось другое. Они все думали, что Аллу убили из-за подозрений и заявления. Оказалось — нет. Лаборатория подтвердила: Алла Курацкая была беременна. Это её и погубило. Зеленкевич тяжело пережил потерю ребёнка в первом браке. Но пережил странно: вместо вины обвинил во всём женщин, убедив себя, что ребёнок был не его. Как он сам и рассказал. Слова о новой беременности разбудили эти воспоминания, и Георгия просто переклинило.

Яромир не спал несколько ночей, снова и снова прокручивая эту правду в голове, не в силах её принять. Единственное, что хоть немного приносило облегчение, мысли о том, что мать Зеленкевича наконец немного прозрела, хотя и не приняла правду о сыне, это не происходит так быстро. Но зато между ней и дочерью появился хрупкий мостик.

Когда Георгий начал говорить, пришлось вызывать родственников для уточнений и показаний. Мать привели почти сразу, растерянную, осунувшуюся, всё ещё цепляющуюся за какую-то свою, упрямую версию происходящего. Она слушала отрывки показаний, путалась в словах, качала головой и тихо, почти шёпотом повторяла одно и то же: не мог, не такой он, вы ошиблись. Даже когда ей прямо сказали про убийство, она не заплакала, только будто осела внутрь себя, сжав губы, словно отказываясь впускать услышанное.

Сестра появилась позже, та самая, с холодным взглядом и резкими движениями. Вошла так же уверенно, как тогда ночью, но, увидев мать, на мгновение замерла.

Их не сажали рядом, просто не успели развести. Сначала они молчали. Слишком долго не виделись, слишком много накопилось и слишком неподходящее было место, чтобы это разбирать. Потом мать осторожно позвала по имени, почти не веря, что имеет право. Та ответила не сразу, коротко, сухо. Слова шли тяжело, ломались, но всё равно находили дорогу.

Они не обсуждали Георгия, словно обошли эту тему по негласному соглашению. Говорили о другом, сбивчиво, обрывками: о детях, о доме, о том, что было раньше и почему всё разошлось. Несколько раз почти сорвались обратно в старую вражду, но каждый раз останавливались, будто устали ненавидеть.

Когда их увели по разным кабинетам, напряжение между ними уже спало. Не исчезло, оно просто стало другим.

Яромир не слышал, что именно они сказали друг другу напоследок. Только видел, как женщина, выходя, на мгновение коснулась руки матери, неловко, будто пробуя это движение заново, — и та не отдёрнула.

И ещё одно, как ни странно, порадовало. Яромир оказался прав: дело о краже фотоаппарата и плёнок и дело Зеленкевича действительно были связаны. Хотя и совсем не так, как он предполагал.

После обыска у Белькевича Вадим Николаевич с заметным удовлетворением водрузил на стол перед Яромиром дорогой фотоаппарат, в котором тот без труда опознал якобы пропавшее имущество Юрия Ворщинского. Почти сразу стало ясно: никакой кражи как таковой не было. Ворщинский сам отдал камеру участковому на хранение за небольшую плату, выбрав его как единственного, по его мнению, надёжного человека, к которому точно не сунутся дядины бандюганы.

— Так а зачем вы вообще заварили всю эту кашу? — княжич всё ещё не понимал.

— Плёнку посмотрите. Сами поймёте.

На Ворщинского было тяжело смотреть: он будто сжался, ожидая приговора заранее.

Выяснилось, что саму плёнку со свадьбы он спрятал не где-нибудь, а у старшей дочери Бойко, собственно невесты. Та сначала категорически отказалась, но Юрий показал ей несколько кадров — и этого оказалось достаточно. Жанна побледнела, а когда он ещё и подробно объяснил, что с ней может сделать Виктория, если всё это всплывёт, сопротивляться перестала. Более того, именно она вместе с новоиспечённым мужем помогла ему продумать побег за границу. Юрий ловко сыграл на их амбициях: восхищался их учёбой, говорил, что хочет последовать их примеру.

Самими фотографиями Яромиру заниматься не позволили. Но посмотреть позволили.

— И что вы в них такого страшного нашли? Обычная свадьба…

— Обычная? Вы посмотрите, кто на них и в каком виде. Они же меня за это убьют, четвертуют.

Сначала Яромир и правда не понял. Фотографии как фотографии: люди пьяные, позы местами нелепые, но в этом была жизнь. Более того, Ворщинский оказался действительно хорош — снимки получились живыми, цепкими, настоящими.

И только потом, по лицам коллег, по внезапно повисшей тишине, до него дошло.

На этих фотографиях были не просто гости. Там, помимо приятелей Бойко и его партнеров по бизнесу оказались представители старой, влиятельной знати — в том числе и Сапеги.

И дело было не только в том, кто именно попал в кадр. Дело было в том, какими они там получились. До этого их все присутствующие, кроме Яромира, видели только на официальных портретах, безупречных, выверенных до мелочей. Любое изображение, уходившее в свет, проходило через специальные службы при знатных домах.

А здесь никакой выверки не было. Никто не предупредил Ворщинского, что можно снимать, а что нельзя: нанимал его Бойко, а гости были уверены, что фотограф сам понимает правила игры.

Но Юрий просто снимал. Ловил моменты, жадно, увлечённо, не особенно задумываясь, кто перед ним. И только когда проявил плёнку, понял, что именно снял. И испугался. По-настоящему. Настолько, что вместо простого разговора с дядей выбрал самый неудачный из возможных путей.

— Между прочим, у нас дома тоже есть такие фотографии, — заметил Яромир, пожав плечами. — Просто они не для посторонних. Вам стоило посоветоваться. Вполне возможно, вам бы ещё и доплатили за некоторые кадры, настолько они хороши. При условии, конечно, что после этого вы уничтожите плёнку и все копии.

Он чуть усмехнулся, но без насмешки:

— Снимаете вы действительно отлично. Это я вам как человек, который тоже немного разбирается, говорю.

Разговоры Бойко с начальством проходили без участия Яромира. По обрывкам фраз коллег было ясно, что стороны в итоге договорились и история для Ворщинского, похоже, закончится без серьёзных последствий.

А уж как они в этом чудном семействе будут разбираться между собой — Яромира это больше не касалось.

Княжич поймал себя на том, что прокручивает всю прошедшую неделю заново, словно перебирал кадры, пытась понять, что тревога не из-за странного сна. Мысли цеплялись одна за другую, возвращались, уточнялись, будто требовали окончательного ответа.

Только когда он умылся, привёл себя в порядок и остановился у зеркала, глядя на собственное отражение, до него дошло: дело было не в работе. Он вдруг ясно вспомнил слова Степана о Янке и его поездке в Несвиж. Яромир нахмурился: вот оно, кажется, нащупал. Сегодня у него были занятия с Костей — последние, дальше тянуть уже было нельзя. А завтра он собирался навестить Янину. И сказать ей было нечего. Это ощущение, неприятное, вязкое, снова накрыло его. Он слишком долго откладывал, слишком мало сделал. И теперь любое объяснение звучало бы как оправдание, хотя он знал, что она ничего от него не требовала, даже не просила. И от этого становилось ещё хуже. Тёплое чувство от предстоящей встречи мешалось с чувством вины. Яромир резко отвернулся от зеркала.

Нужно было двигаться. Он подошёл к окну: дождь почти закончился, только редкие капли ещё сбегали по стеклу. Воздух выглядел свежим, будто мир за ночь промыли до хруста.

Решение пришло сразу. Самое время пробежаться перед завтраком. И не куда-нибудь, а к общежитию Вейни — давно хотел посмотреть, как тот устроился. Заодно вытащит его с собой, а после занятий можно будет съездить в Чижовку, глянуть хатку.

Уже на выходе Яромир бросил слуге распоряжение съездить за Костей с братом и привезти их пораньше, к завтраку.

У дверей он едва не столкнулся с матерью. Та выглядела собранной, как всегда, но что-то в лице было не так: слишком внимательно вглядывалась, слишком быстро заговорила.

— Ты рано сегодня. — Не спалось, — пожал плечами Яромир. — А ты?

Она на секунду замялась, словно решая, стоит ли говорить, но всё же тихо выдохнула: — Неспокойно как-то.

Он вопросительно поднял брови. — Вроде всё хорошо, — продолжила она, чуть нахмурившись. — У отца коалиция складывается, София занята предстоящей свадьбой, Марыся там чуть ли не живёт… А всё равно — как перед грозой.

Она отвела взгляд. — Казик не приедет на эти выходные, все там же, на южной границе. Там тоже тихо, стычки прекратились.

Яромир улыбнулся и обнял маму. — Значит, просто усталость. Слишком много всего сразу.

Он сказал это уверенно и улыбаясь. И только сам себе отметил, что тревога от этих слов никуда не делась.

Мать кивнула, будто соглашаясь, но взгляд у неё остался прежним. — Я попросил ребят привезти пораньше, к завтраку, ты не против? Последние занятия, скоро лицей, жаль расставаться, правда?

Взгляд матери заметно потеплел. Он и сам не заметил, как за такое короткое время все в семье привязались к мальчишкам Вареничам.

Снаружи воздух оказался холоднее, чем казалось из окна. Дождь почти стих, с крыш ещё капали редкие струйки воды, дрожащие в слабом утреннем свете.

Яромир побежал вдоль Слепянки. Река, обычно тихая и ровная, после дождя бежала с силой, чуть не перекрикивая собственное течение. Потемневшая вода рябила и разбивалась о камни, смытые ветки метались в потоках, словно пытаясь уцепиться за что-то живое. Сквозь мутноватый поток местами угадывалось дно — темные полосы ила, обросшие водорослями камни, случайные листья, закрученные в завихрения.

Деревья вдоль берега стояли почти голые, словно вытертые дождём и ветром. Ещё неделю назад город был нарядным, листья держались на ветках, играли цветом. Теперь же осень сошла за одну ночь, оставив только редкие упрямые клочки жёлтого, цеплявшиеся за ветви. Под ногами лежали мокрые, слипшиеся в темные пласты листья, прилипшие к земле и уже терявшие цвет.

Ни птиц, ни громких голосов, только река, редкий шорох ветра и топот чужих кроссовок на тропинке. Тревога, которая сидела в груди с самого утра, начала уходить: дыхание выровнялось, тело втянулось в ритм бега, и с каждым шагом тяжесть как будто смещалась в сторону. Она не исчезла полностью, но больше не давила, не рвала изнутри.

Ветер налетел внезапно, сметая последние листья с веток. Голые сучья заскрипели, и дождь снова обрушился, плотный, холодный, осенний, обжигающий лицо и смывающий остатки сна и тревоги. Яромир замедлил шаг, поднял голову и вспомнил слова матери. Тихо, слишком тихо, как перед бурей. Он коротко выдохнул, усмехнулся себе — и побежал дальше, уже быстрее, сливаясь с ритмом реки, ветра и дождя, позволяя утру пройти сквозь себя и оставив тревогу позади.

Глава 17. Зеркало из камней

Дождь не утихал. Он только усилился, превратившись в плотную, непроглядную стену. Вода стекала по лицу, забивалась в глаза, пропитывала одежду насквозь, и вскоре уже стало всё равно, Яромир понял, что промок окончательно. Он бежал вдоль реки, почти не разбирая дороги.

Слепянка осталась позади вместе с утренней тишиной и попыткой убедить себя, что тревогу можно просто выдохнуть. Сейчас в голове было пусто, только движение, дыхание и глухой ритм шагов. Он пересек улицу с довольно оживленным для раннего утра движением и окунулся в мокрую поросль Слепянского леса. Здесь он только начинался: высокие сосны расступались перед серой стеной с воротами, у которых Яромир обычно высаживал Вейни. Удостоверения, наспех показанного через стекло КПП, оказалось достаточно, чтобы его пропустили на ведомственную территорию.

Два одинаковых корпуса стояли рядом, серые, размытые дождём, будто вырезанные из одного куска. Разбираться, какой из них нужен, под таким ливнем не хотелось вовсе. Яромир свернул к ближайшему и, не замедляясь, толкнул дверь.

Внутри было тепло и пахло чем-то простым, человеческим: влажной одеждой, дешёвым табаком, вчерашней едой.

На вахте дремал отставной стражник. Сидел, уткнувшись в стол, с лицом человека, которого субботнее утро застало не в лучшей форме. Он поднял голову с заметным усилием, мутно глянул на Яромира, скользнул взглядом по удостоверению, даже не вчитываясь, и лениво махнул рукой:

— Проходи…

И снова окунулся в полудрёму.

Яромир прошёл дальше и почти сразу понял, что ошибся. Коридор был выкрашен в тёплые, почти весёлые цвета, которые сейчас, в этом сером утре, казались даже немного неуместными. На полу лежал коврик — сбившийся, но явно кем-то заботливо принесённый. На подоконниках валялись вещи, у стен стояли стулья, где-то висела куртка, забытая на спинке.

Чисто, но очень по-человечески. Вроде убрано, но бардак всё равно жил своей жизнью. Раннее субботнее утро чувствовалось в каждой детали. Кто-то уже проснулся, кто-то ещё нет. Один из стражников спал прямо в коридоре, завернувшись в куртку, будто это было самым естественным местом для сна. Где-то хлопнула дверь, кто-то зевнул во весь голос.

Яромир остановился, огляделся и невольно выдохнул, наслаждаясь теплом.

— О, княжич?

Он обернулся. Стёпа шёл навстречу, босиком, лениво переставляя ноги, с полотенцем на плече. На нём были старые семейники в цветочек, настолько домашние и нелепые, что в другой обстановке это выглядело бы почти вызывающе. Волосы торчали в разные стороны, глаза ещё толком не открылись.

Он остановился, окинул Яромира взглядом с головы до ног — мокрого, как после купания — и расплылся в ухмылке:

— Ты уже из душа?

— Почти, — фыркнул Яромир. — Не туда зашёл.

— Ага, вижу, — Стёпа хохотнул. — А куда это ты в такую рань, выходной же? У нас, между прочим, тоже неплохо, не дворец, конечно, как у тебя, но жить можно. Он неопределённо махнул рукой вокруг: на коврик, на спящего в коридоре соседа, на чью-то кружку, оставленную на подоконнике.

— Я думал Вейни прихватить, он тоже где-то здесь обитает.

— Тебе в соседнее, — кивнул Стёпа в сторону выхода. — Там уже государственная стража. Нам туда не особо можно. Точнее, совсем нельзя. Там, хлопцы говорят, строго, как в тюрьме. Не разляжешься, где попало.

— Переживу.

— Ну-ну, — усмехнулся Стёпа и пошёл дальше, почесывая затылок. — Смотри, если не впустят, заходи, комната сто сорок четыре, если что.

Он понизил голос, с тем самым любопытством, которое не признаётся вслух:

— Если прорвешься, — узнай, что у них там грохочет иногда под тем куполом, что торчит там дальше. Говорят, стадион огромный, какую-то технику секретную гоняют.

В другой обстановке Яромир бы обрадовался, что его не просто терпят в кабинете, а уже даже зовут в гости, но сейчас он только отмахнулся и развернулся обратно. Снова под дождь.

На этот раз он не колебался и сразу направился ко второму корпусу. Дверь открылась туже, как будто даже здесь всё подчинялось другой логике.

И разница почувствовалась сразу. У входа стоял маг, собранный, внимательный, с ровной, холодной сосредоточенностью во взгляде. Вертушка перекрывала проход, и движение здесь уже не было свободным, только по правилам, только после проверки.

Яромир показал удостоверение. Тот внимательно его изучил, чуть дольше, чем требовалось, словно сверяя не только документ, но и самого человека перед собой. И только потом пропустил, тщательно проинструктировав, в какое крыло ему можно идти, а куда не стоит.

Внутри было тихо. Чистота здесь была другой, не бытовой, а почти стерильной, как в больнице. Голые стены, лишённые всего, за что мог бы зацепиться взгляд. Никаких случайных вещей, никаких следов чужой жизни. И защита. Она чувствовалась сразу, плотная, ровная, как невидимый слой поверх всего пространства. Не давящая напрямую, но не позволяющая расслабиться ни на секунду.

Яромир прошёл дальше по коридору, одинаковому, безликому, с дверями по обе стороны, и толкнул нужную. Лампа под потолком дрогнула. Резко и неприятно мигнул свет, и Яромир понял, что это не сбой, а сигнал. Реакция последовала мгновенно. Те, кто сидел или лежал, поднялись почти одновременно. Без суеты, без слов. Просто встали и отошли к стенам, выстраиваясь в линию. Плечо к плечу. Головы опустились. Одиннадцать одинаковых фигур, слишком много для комнаты, если учесть, что в ней живут.

Серые робы легли одинаковыми складками, сгладив любые различия. В этой одинаковости терялись лица, рост, возраст: всё, что обычно делает человека отдельным. Ни домашней одежды, ни мелочей, ни даже намёка на личное.

Комната казалась больше, чем была, и от этого только пустее. Чистота — до зеркальности, но холодная, чужая. Здесь не жили, здесь существовали. И эта выверенная, отточенная реакция только усиливала ощущение.

Никто не смотрел на него. Никто не пытался понять, кто вошёл. Просто заняли свои места, как положено, когда входит маг Яромир на мгновение задержался у двери, чувствуя, как это место давит не силой, а своей полной, безупречной организованностью. И только потом перевёл взгляд дальше.

Вейни сидел на своей кровати чуть в стороне. Сгорбленный, растрёпанный, с лицом человека, который не спал нормально — и, судя по всему, не просто не спал, а провел ночь в обнимку с зеленым змием. Перед ним лежала доска. Яромир пригляделся и с запозданием узнал игру. Камень тихо лег на пересечение линий. Пауза. Второй — чуть в сторону. Он играл сам с собой в Го. И не поднял головы. Как будто ни лампы, ни выстроившихся вдоль стены фигур, ни самого Яромира здесь не было. Или всё это находилось где-то настолько далеко, что уже не имело значения.

Яромир сделал шаг вперёд. На фоне этой вылизанной, подавленной правильности Вейни выглядел почти чужеродным. Не потому что сопротивлялся, он даже не пытался. Просто не включался в происходящее.

Камень снова щёлкнул о доску. Яромир остановился рядом.

— Вейни.

Тот ответил не сразу.

Прошла секунда, другая. И только потом, не поднимая взгляда, спокойно, с лёгкой хрипотцой проговорил:

— Уже понедельник, пан Яромир? — Нет, суббота. Я тут подумал в Чижовку сгонять после занятий с Костей. И тебя прихватить. Но, вижу, придётся самому, побегу обратно.

Яромир сказал это почти не задумываясь — так, как ответил бы Янке в подобной ситуации. И тут же поймал себя на этом.

Прошло меньше месяца, а он уже воспринимал своего явича как человека. Более того — как кого-то не совсем постороннего. Не как Янку, конечно. Но всё же. Он и раньше-то мало с кем общался так просто. Если уж честно — почти ни с кем, кроме Янки и домашних. Неужели, потеряв его, он теперь готов заполнять эту пустоту где угодно — даже здесь?

Мысль оказалась неприятной. Всё, чему его учили, весь прежний опыт говорили одно: ни панибратства, ни тем более дружбы между магом и явичем быть не может. Это не просто нежелательно — это опасно. И для мага, и для явича, и, что главное, для окружающих.

Возможно, из-за этой потери он сам не заметил, как начал переходить границу. Слишком легко, слишком естественно. И мог этим разрушить то хрупкое равновесие, которое только-только установилось между ним и Вейни.

А если явич действительно нестабилен? Если в какой-то момент он не удержит контроль, позволив себе слишком многое? Мысли тянулись одна за другой, пока Яромир пытался на ходу решить, что и как сказать, чтобы отступить аккуратно, ничего не ломая.

Вейни тем временем чуть пошатнулся, ухватился за край верхней койки и выпрямился, склонив голову.

— Я готов следовать вашим указаниям, господин.

И затем добавил, едва шевеля губами:

— Если можно, скомандуйте им «вольно», пан Яромир. А то так и будут стоять.

Яромир облегчённо выдохнул. Похоже, Вейни пришёл в себя и сам понял необходимость соблюдать субординацию.

— А почему вы все здесь в этих робах? На работе ты одет нормально.

— Так положено. В общежитии все в этой одежде. Приходит маг забрать кого-то на тренировку — все встают и ждут указаний.

— А если не встанут? Или наденут что-то своё?

Яромиру вдруг стало по-настоящему интересно. Раньше он об этом не задумывался. Домашние явичи вообще воспринимались как часть обстановки. В Академии было немного иначе, но не так уж далеко от этого. Появление Вейни явно что-то сдвинуло — в нём самом. Только вот к лучшему или нет, Яромир пока не понимал.

— За любое неподчинение правилам следует наказание. Здесь с этим строго.

— А алкоголь, значит, не запрещён? — Яромир хмыкнул, наблюдая за немного неловкими движениями Вейни, пытающегося привести доску в порядок.

— Нет. Никого не интересует, чем занимаются явичи в свободное от работы и тренировок время.

— И чем же вы занимаетесь? — Яромир покрутил головой, пытаясь охватить взглядом всех обитателей комнаты.

Двое лежали, уставившись в потолок. Остальные сидели, молча, опустив головы.

— Ничем. Или тренировки со своими магами. Или вот так. — Вейни обвёл комнату рукой. Взгляд у него всё ещё плохо фокусировался, но было видно, что он собирается, возвращается.

— А друг с другом общаются? Когда посторонних нет? Или запрещено?

Вейни посмотрел на него внимательно, цепко.

— Не запрещено. Просто мы не люди.

Яромир замолчал. Фраза повисла в воздухе, как что-то слишком простое и слишком неправильное. Он внимательно посмотрел на Вейни, пытаясь найти в его помятом, бледном лице хоть тень обиды или вызова, но увидел лишь усталую правду. Затем взгляд Яромира упал на доску. Там, среди черно-белых созвездий камней, всё еще теплилась жизнь неоконченного боя.

Княжич не нашел ничего лучше, как вернуться в понятный мир стратегии. Это был единственный способ справиться с неловкостью и заодно проверить, насколько Вейни на самом деле плох — контролирует ли он свой разум или просто бравирует.

— Садись. Доиграем, — бросил Яромир, кивнув на доску.

Вейни подчинился. Он сел, слегка пошатнувшись, но как только его пальцы коснулись чаши с камнями, дрожь исчезла. Яромир выбрал черных. Это, конечно, были не шахматы, которые княжич обожал с детства под влиянием отца, но он неплохо освоил Го в академии и сейчас видел на доске шанс.

Однако сидеть в мрачной комнате без окон под взглядами застывших теней в робах было невыносимо. Моральное давление этого места душило. Пытаясь разогнать этот морок и одновременно желая утвердить свою победу при свидетелях, Яромир обернулся к остальным:

— Чего застыли? Подходите, смотрите, кому интересно.

Одиннадцать явичей послушно, синхронно, словно единый механизм, опустились на пол. Они расселись полукругом прямо у ног игроков, там, где с промокшей одежды Яромира уже натекала грязная лужа. В комнате стало еще тише, только одиннадцать пар глаз теперь следили за каждым движением пальцев мага.

Но Яромиром уже овладел азарт. В центре тянулась «тонкая» цепь белых камней Вейни. Яромиру казалось, что у них нет «глаз» — тех самых пустых точек, необходимых группе для жизни. В мозгу прорисовывалась победа. Один резкий удар, и он отрежет всю эту группу. Он с сухим щелчком положил черный камень в самую уязвимую, как ему казалось, точку.

— Атари, — выдохнул он, мельком глянув на безмолвных зрителей, ожидая признания своего успеха.

Вейни даже не моргнул. Его длинные пальцы привычно нырнули в чашу, и белый камень лег на доску, тихо, в глубоком тылу черных. Яромир замер.

— Это называется «защелка», — негромко произнес явич, наконец сфокусировав на Яромире свой колючий взгляд. — Вы так увлеклись моей мнимой слабостью, что не заметили, как я скормил вам эту группу. Теперь, чтобы забрать мои пять, вы отдадите втрое больше.

Яромир смотрел на доску. Десять минут игры в гробовом молчании завершились тихой, математически безупречной катастрофой. Ход Вейни превратил его атаку в агонию. Оказалось, что пока он азартно «окружал» противника, он сам выстраивал свои камни в ловушку. Вейни просто ждал, когда хозяин сам затянет петлю на своей шее. Явич выиграл «на кончиках пальцев», даже будучи в полуобморочном состоянии.

Яромир посмотрел на свое отражение в луже на полу, затем перевел взгляд на одиннадцать безмолвных зрителей. Он подсознательно ожидал увидеть там искры триумфа — радость от того, что один из «своих» только что эффектно щелкнул мага по носу.

Но Плетение выдало иную картину.

Яромир не просто был потомком Радзивиллов — по части ощущения магических колебаний он был одним из лучших в Академии. Считав фон сидевших перед ним явичей даже сквозь их природную защиту, он замер. Там не было торжества соплеменников и ни в одном не было радости. Там была тихая, искренняя досада за него. Они сопереживали его проигрышу так, словно он был одним из них.

В памяти вспыхнул недавний сон, и Яромиру вдруг пришла в голову несуразная, почти крамольная мысль: они считали его сочувствие. То, что он, представитель расы господ, позволил им сесть, что пожалел их, сидящих в этой душной коробке — это эхо его эмоции вернулось к нему их поддержкой.

— Вейни, за мной, — негромко сказал он, поднимаясь.

Уже на улице, когда холодный воздух немного притушил азарт и неловкость, Яромир не выдержал. Он шел быстро, но Вейни, несмотря на похмелье, легко держал шаг.

— Почему они были на моей стороне? — спросил Яромир, не оборачиваясь. — Вейни, я же их не заставлял. Я не применял магию, не принуждал к симпатии. Ты их соплеменник, ты их «свой», и ты меня разгромил. А они... они жалели, что я проиграл.

Вейни шел молча еще несколько секунд, глядя куда-то вдаль.

— Вы ищете в этом человеческую логику, пан Яромир, — ответил он, и в голосе его не было привычной язвительности. — У людей принято поддерживать «своих». У нас — нет. Каждый явич сам за себя и служит только своему хозяину. Мы не люди.

Вейни остановился и посмотрел на Яромира в упор — цепко, серьезно.

— Вы им посочувствовали. Вы увидели в них не мебель, а тех, кому тяжело стоять в комнате без окон, в одинаковых серых робах. Вы разрешили им сесть, вы предложили им насладиться игрой. Они никогда такого не получали от своих хозяев. Вы не заставили их работать, а позволили просто смотреть в свое удовольствие. Они считали это сочувствие и просто вернули его вам. Это наша самая слабая сторона, пан Яромир. Именно поэтому мы оказались там, где мы сейчас — вечными пешками в ваших руках. Мы слишком легко откликаемся на искренность.

Яромир смотрел на него и чувствовал, как внутри что-то сдвигается. Раньше ему и в голову не приходило, что явичи вообще способны чувствовать — по-настоящему, как люди. И мысль о том, что даже у пылевых явичей может быть что-то по-настоящему живое, неприятно царапнула. В Академии никогда не упоминали ничего о психологии даже зеркальных, высших явичей. А Вейни говорил о слабости своей природы. Но, глядя на него, Яромир вдруг понял, что сам Вейни в эту формулу не укладывается.

Глава 18. Привет из прошлого

— Ты отлично справился, Костя. Даже не знаю, что в таких случаях говорят, я никого до этого так не учил. Надеюсь, то, что ты со мной изучал, на самом деле поможет тебе в лицее и в жизни тоже. Это последнее занятие.

Костя моргнул, словно не сразу понял.

— В смысле… последнее?

— В прямом, — спокойно ответил Яромир. — На следующей неделе приступаешь к занятиям в лицее. Точнее, во вторник поедем оформляться и устраиваться в интернате. Мне сообщили, что все документы уже готовы. Ну и есть очень хорошая новость — твою маму послезавтра выписывают и отправляют на месяц в оздоровительный пансионат для реабилитации. И Вовка сможет жить там вместе с ней.

Он сказал это ровно, без нажима, но сам почувствовал, как едва не дрогнул голос. Лицей не предполагал частых встреч с родными.Хорошо, хоть его мама сумела договориться в пансионате, чтобы Вова тоже мог всё это время жить там. Костя опустил взгляд, носком ботинка провёл по полу.

— Я знаю, ваша мама говорила за завтраком. Это очень здорово. Говорят, после реабилитации моя мама сможет ходить. Даже не верится. А вы сейчас куда? Туда же, где были утром? Ну… во время завтрака?

Яромир на секунду задержался с ответом.

— Не совсем. Во время завтрака я просто бегал. И как-то вышло, что бегал, но, похоже, не в ту сторону, к завтраку не успел. Но есть одно дело, — сказал он. — Небольшое.

— Ясно…

Костя кивнул, но не двинулся с места. Постоял ещё мгновение, потом поднял голову:

— Можно с вами?

Вопрос прозвучал слишком быстро. Как будто он сам не был уверен, что имеет право его задавать, и потому сказал, пока не передумал.

Яромир невольно взглянул на Вейни.

Тот стоял чуть в стороне, молча, как обычно. Лицо уже собрано, только глаза ещё чуть тяжёлые. Он не вмешивался — просто смотрел.

Секунда. Ещё одна. Яромир понимал, что должен сказать «нет».

Это было не то место, не та поездка, не для ребёнка. Но Костя стоял и ждал. Практически не шевелясь и молча.

— Поедешь — будешь делать, что скажу, — наконец сказал Яромир.

Костя сразу кивнул:

— Буду.

— Без самодеятельности.

— Да.

— И если скажу ехать домой — поедешь без разговоров.

— Поеду.

Ответы шли слишком быстро. Яромир хмыкнул, коротко:

— Ладно, поехали.

Костя едва заметно выдохнул, так, будто всё это время задерживал дыхание.

Яромир отвернулся, уже думая о другом, но на ходу всё же отметил это ощущение, странное и ненужное: ему правда было жаль отпускать смышленого парнишку.

Вейни двинулся следом. Ни слова, ни вопроса. Только на мгновение задержал взгляд на Косте, дольше, чем требовалось.

Когда они уже собирались уходить, за спиной тихо скрипнула дверь.

На пороге появился сонный Павлик в широкой майке и чуть задранных на одной ноге пижамных штанах. Высокий, худой, чуть нескладный в движениях, с мягкой, почти детской открытостью лица, которая не совсем совпадала с его возрастом. Павлик остановился, посмотрел на всех по очереди и задержал взгляд на Яромире. В этом взгляде не было ни просьбы, ни ожидания, было только спокойное узнавание, как будто он пришёл туда, где его уже ждали.

Он подошёл ближе. Двигался он странно ровно, без суеты, и от этого казалось, что его шаги всегда немного запаздывают за телом, но никогда — за намерением.

И тут он внезапно обнял Яромира. Коротко, крепко, без лишних движений, как делают не из эмоций, а из уверенности, что так правильно. Яромир на секунду замер, потом мягко выдохнул и привычно провёл ладонью по его затылку.

— Привет, — сказал он тихо. — Разбудили мы тебя, ложись спать еще. Все хорошо.

Павлик не ответил. Он уже отстранился и держал в руках сложенные листы бумаги. Держал аккуратно, обеими руками, так, как будто это было что-то, что нельзя ни уронить, ни объяснить словами.

Он просто протянул их. Яромир взял, на ходу бегло развернул один из листов. Линии, пятна, пересечения — знакомый детский язык, в котором было больше смысла, чем формы.

Он усмехнулся уголком губ:

— Новые рисунки? Очень красиво.

Павлик смотрел на него внимательно, но спокойно, без навязчивости. Яромиру даже показалось, что Павлик ждет не похвалы, а удостовериться, что Яромир все понял.

Яромир мысленно отмахнулся от этих глупостей, легко провёл ладонью по волосам двоюродного брата.

— Алька скоро из вас всех художников сделает, — сказал он. — И тебя, и Вовку. Только Костя, похоже, еще держится.

Павлик чуть кивнул, как будто принял это и аккуратно отложил внутри себя. Потом он отступил назад и просто вышел из центра внимания, как человек, которому там и не нужно оставаться.

Дорога на Чижовку тянулась дольше, чем хотелось. Яромир вёл машину спокойно, почти не задумываясь о дороге — тело делало всё само, а мысли были заняты другим. Костя какое-то время молчал, разглядывая за окном серые корпуса, склады и ржавые заборы, потом всё же не выдержал. — Пан Яромир… а вы всегда в очках за рулем?

Очки сидели привычно, почти незаметно, и княжич давно перестал обращать на них внимание, но всегда находился кто-то, кого они удивляли. Яромир чуть усмехнулся, не отрывая взгляда от дороги. — Почти. Костя замялся, словно собираясь с духом. — Вы как-то рассказывали про кристаллы… что ими даже сложные повреждения чинят. Я тогда хотел спросить, но… — он пожал плечами. — А вам нельзя так? Исправить? Яромир на секунду задумался, потом покачал головой. — Пробовали. Не работает. С детства так. Потом как-нибудь расскажу. Костя быстро кивнул, словно понял, что дальше лучше не лезть, но уже через несколько секунд снова подал голос, будто не давая паузе закрепиться: — А мы точно к ужину успеем? Мама ваша так шутила… ну, про отца. Я-то ладно, хотя есть охота — жуть. — Успеем, — ответил Яромир. — По дороге обратно заедем куда-нибудь. Он и сам чувствовал, как неприятно тянет желудок, но не обращал внимания. С утра внутри сидело глухое, неоформленное напряжение, и чем ближе они подъезжали, тем сильнее оно становилось.

Чижовка встретила их тяжёлым, неподвижным воздухом. После утреннего ливня всё здесь будто размокло и осело, запах мокрого бетона, болотной жижи и гари стоял плотный, словно въедался в горло и не собирался уходить. Машину пришлось оставить там, где асфальт окончательно сдавался перед трясиной, и дальше они пошли пешком. Под ногами хлюпало, сапоги тянуло вниз, узкая тропа терялась среди чёрных обугленных стволов и жёсткой осоки. Где-то в стороне, за пустырём, виднелись частные дома, обычные, с заборами и крышами, и от этого контраст становился только неприятнее, словно живая жизнь стояла совсем рядом, но сюда не заходила.

Хатка показалась не сразу. Сначала они увидели просто тёмное пятно на фоне серого неба, потом — обгоревший остов, торчащий из земли, как выбитый зуб. Месяц прошёл с пожара, но место не очистилось, не выветрилось — наоборот, казалось, что оно удерживает в себе случившееся, не даёт ему исчезнуть. Костя поёжился, остановившись на краю пепелища.

— Бр-р… Ну и место. Пан Яромир, а что мы тут вообще ищем? Тут же всё сгорело… — он запнулся, заметив движение. — Ой!

Из-под обгоревшей доски метнулась крыса. Костя дёрнулся за ней, поскользнулся и едва не растянулся, успев в последний момент выставить руки. Штаны тут же потемнели от грязи, и он уставился на них с таким видом, будто это было главным несчастьем за весь день.

— Не переживай. Сейчас закончим и найдём, где поесть, — бросил Яромир. Он уже почти не смотрел на Костю. Что-то в этом месте не складывалось, цепляло, тянуло внимание внутрь.

Яромир шагнул в то, что когда-то было коридором, и в этот момент внезапно отозвался его правый глаз. Сначала — едва заметным давлением, будто изнутри кто-то осторожно коснулся, потом сильнее, глубже, тяжело, как если бы в голове шевельнулось что-то чужое. Он остановился, чувствуя, как привычная картинка мира начинает расходиться. Левый глаз видел всё как обычно: золу, обгоревшие балки, мокрую землю. А правый… не видел, но показывал. Сквозь пепел проступали тонкие светящиеся линии, уходящие вниз, под фундамент, переплетающиеся в сложный узор, слишком упорядоченный, чтобы быть случайным. За спиной тихо изменилось дыхание Вейни. Он не сказал ни слова, но напряжение от него стало почти физическим, как будто между ними натянулась невидимая струна.

— Пан Яромир?.. — осторожно позвал Костя. Яромир не ответил. — Что это… — сказал княжич тихо, почти шёпотом. — Да что вы там увидели?! — раздражённо бросил Костя и со злостью пнул обгоревшую доску.

Удар вышел резким, почти злым — и этого оказалось достаточно. Что-то сдвинулось. Линии вспыхнули ярче, словно откликнувшись на этот грубый импульс, пространство дрогнуло, и там, где только что была сплошная гарь, проступила ниша. Она не открылась сразу, скорее проявилась, как скрытый слой, который до этого просто не существовал для взгляда. Яромир медленно шагнул ближе, уже не думая ни о голоде, ни о грязи, ни о том, зачем они вообще сюда приехали. В глубине, за этой странной, искажённой границей, лежал свёрток — грубая мешковина, перетянутая верёвкой, чужая и явно не случайная в этом месте.

Он протянул руку — и замер, так и не коснувшись мешковины. Пугала не находка. Пугало другое — то, что его слепой глаз вдруг начал видеть. Не как второй, не как обычный, а иначе: будто привычный мир не становился яснее, а, наоборот, отступал, открывая под собой ещё один слой, чужой, слишком упорядоченный, чтобы быть случайным.

И в этом странном, двоящемся восприятии вдруг мелькнуло узнавание.

Не мысль, не воспоминание, скорее телесное ощущение, как будто рука уже когда-то тянулась к точно такому же свёртку, и тогда тоже было нельзя касаться. Ткань, узел, верёвка, затянутая с точностью до нужного усилия — всё это было знакомо, хотя Яромир точно знал, что не мог видеть этого раньше.

Он резко выдохнул и отдёрнул руку, словно обжёгся, хотя не коснулся ничего.

В этот момент в голове прозвучало:

— Не трогай.

Яромир вздрогнул. Это не был звук. Это даже не было ощущением голоса в привычном смысле, скорее чужая мысль, возникшая там, где должна была быть его собственная.

Он не сразу решился даже обернуться. Сердце ударило глухо и тяжело, потом ещё раз — уже быстрее.

— Вейни? Ты тоже это видишь? — мысль оформилась сама собой, почти без усилия.

Ответ пришёл не сразу. Сначала он почувствовал присутствие, не за спиной, не рядом в пространстве, а внутри того же самого внимания, которым он сейчас смотрел на нишу. Как будто они оказались в одной точке восприятия.

— Не просто вижу, я узнаю.

Черт, вот что значит тянуть до последнего, давно надо было это обсудить с Вейни: каким образом тот умудряется говорить в его голове. Но Яромир все время откладывал: слишком невероятным было это понимание, и слишком хорошо он помнил бесконечные обследования в детстве. Нет уж, больше он не станет подопытным кроликом, пока сам все не узнает.

По спине медленно прошёл холод. Яромир сглотнул, пытаясь удержать внутреннее равновесие. Всё происходящее не укладывалось ни в одну из знакомых схем. Магия так не работала. Связи не ощущались так прямо. Это было слишком близко, почти непозволительно близко.

Он снова посмотрел на нишу и понял, что теперь видит её иначе. Раньше это были просто линии, странные, светящиеся, но всё же линии. Теперь он ощущал в них напряжение, как если бы пространство здесь было натянуто, словно ткань, и где-то под пальцами угадывался шов.

И этот шов находился не там, где лежал свёрток. Чуть в стороне. Глубже.

Яромир почти неосознанно сместился на полшага, осторожно, словно боялся спугнуть это ощущение. И в тот же момент что-то внутри совпало. Не звук, не вспышка, а понимание совпадения, как будто он наконец встал туда, куда должен был встать с самого начала.

Мир не изменился, но стал точнее. Пепел лёг по-другому, линии перестали расползаться и собрались в структуру, и появилось странное, тревожное чувство правильности происходящего.

Сердце ускорилось.

— Стой, — снова прозвучало в голове.

Теперь в этом голосе чувствовалось напряжение. Яромир замер.

— Почему? — мысль вышла резче, чем он хотел.

Ответ последовал почти сразу, но в нём уже не было прежней отстранённости:

— Потому что сейчас ты стоишь правильно.

От этих слов внутри стало холоднее. Он стоял, не двигаясь, и чувствовал, как всё вокруг словно прислушивается. Даже воздух, тяжёлый и влажный, пропитанный гарью, будто замер, перестал течь.

И в эту натянутую тишину вдруг врезался голос Кости:

— Да вы серьёзно?! Тут вообще ничего нет!

Раздражение в нём было простое, детское, без всякой осторожности — и именно поэтому сильное. Костя пнул обгоревшую доску, и этот резкий, почти злой импульс неожиданно оказался тем самым толчком, которого не хватало.

Яромир даже не сразу понял, что произошло. Сначала пришло ощущение, как если бы несколько линий, до этого не связанных, вдруг сошлись в одной точке. Он. Вейни. Костя. Связь замкнулась.

Пространство дрогнуло, но не снаружи, а внутри восприятия. То, что раньше едва угадывалось, стало различимым. Под слоем гари, под обугленными досками проявилось нарушение, неровность, как будто сама структура места была прошита и теперь на секунду показала шов.

Это ещё не был проход, но уже и не пустота. Яромир судорожно вдохнул. Голова слегка закружилась, и на мгновение стало страшно не от происходящего, а от того, насколько естественным оно казалось. Слишком естественным, словно он просто вспоминает, а не сталкивается с чем-то новым.

За спиной Вейни тихо вдохнул, впервые глубоко и явно. Яромир обернулся.

Лицо явича оставалось прежним, обычным, собранным, но взгляд изменился. Он смотрел не на пепелище, а сквозь него, будто видел нечто давно знакомое.

— Мы уже были здесь, — тихо сказал он.

Яромир нахмурился.

— Ты помнишь?

Вейни покачал головой.

— Нет.

Он на мгновение замолчал, словно прислушиваясь к чему-то внутри себя.

— Но это… моё.

И после короткой паузы добавил:

— Я это прятал.

Слова прозвучали легко, что-то само собой разумеющееся, но легли тяжело, окончательно разрушая привычную картину происходящего.

Яромир снова посмотрел на это место, на едва различимый шов в реальности, и вдруг понял без всяких объяснений, почему он это видит, а десятки опытных магов из Государственной Стражи ничего не нашли. Не потому что Яромир сильнее и не потому что лучше обучен. Просто потому, что когда-то уже оказался частью этого, пусть и не осознавая до сих пор, как всё произошло. Что-то прошло через него, зацепилось, осталось не в памяти, а глубже — и теперь отозвалось.

Он медленно выдохнул, пытаясь собрать мысли, но они не складывались в привычную цепочку.

— Значит, вход там? — тихо сказал он, больше проверяя себя.

— Да, — ответил Вейни.

И почти сразу, уже внутри его сознания:

— Но он не откроется просто так.

Яромир не отводил взгляда. Голод, грязь, усталость — всё отступило на второй план. Осталось только это место и нарастающее ощущение, что они стоят не просто у скрытого хода, а на границе, которая сама решает, кого впустить, а кого оставить снаружи. Внутри всё сжалось в узкую, болезненную сосредоточенность. Яромир осторожно шагнул вперёд, почти на ощупь, как если бы перед ним была не гарь, а тонкая, невидимая преграда.

И в тот же момент всё сорвалось. Линии дрогнули и распались, ниша поблекла, словно её никогда не было. Перед ним снова лежали только обугленные доски и мокрый пепел.

Княжич выдохнул сквозь зубы и отступил назад. Картина тут же вернулась — чётко, почти насмешливо, будто место позволило увидеть себя ровно настолько, чтобы стало понятно: это не глюки, но больше оно ничего показывать сегодня не желает.

Яромир повторил движение. Снова шаг вперёд — и снова пустота.

На третий раз он уже не остановился вовремя, шагнул резче, упрямо, как будто можно было продавить это силой, и тут же почувствовал, как в виске резко кольнуло, а правый глаз будто вспыхнул изнутри. Картинка сорвалась, распалась, и ему пришлось отдёрнуть руку, чтобы не потерять равновесие.

— Да что за… — он раздражённо провёл ладонью по лицу, оставляя на коже следы пепла.

— Не так, — тихо сказал Вейни.

На этот раз — вслух.

Яромир резко обернулся. В голосе явича не было привычной отстранённости, он звучал плотнее, собраннее, будто сам оказался втянут в происходящее сильнее, чем хотел бы.

— Тогда как? — резко спросил Яромир.

Вейни не ответил сразу. Он сделал шаг вперёд и встал почти точно туда, где до этого стоял Яромир. На мгновение всё совпало: воздух будто сжался, линии под пеплом вспыхнули ярче, и даже со стороны стало ясно, что он поймал нужное положение.

Он медленно протянул руку. И так же, как Яромир, не дошёл. Пальцы остановились в воздухе, не коснувшись ничего. Вейни замер, и на долю секунды в его лице мелькнуло раздражение — короткое, резкое, почти чужое для него. Он отдёрнул руку.

— Не помню, — сказал он спокойно, но это спокойствие уже не выглядело настоящим.

Яромир уставился на него.

— Ты сказал, что это твоё. Что ты это прятал.

— Да.

— И не помнишь, как туда попасть?

— Нет.

Это «нет» только сильнее подстегнуло раздражение. Всё было слишком близко, слишком очевидно — и при этом недоступно. Да что же такое происходит!

За спиной послышалось недовольное шуршание, потом Костя, не выдержав, шагнул ближе.

— Да что вы там делаете?! — выпалил он, уже почти на грани. — Вы как будто на пустое место смотрите и спорите! Там ничего нет!

Он подошёл вплотную, попытался заглянуть, потом нахмурился, прищурился, даже рукой поводил в воздухе, копируя движения Яромира.

— Где? — требовательно спросил он. — Покажите, где именно?

Яромир машинально отступил на полшага и указал:

— Вот здесь. Стань сюда.

Костя тут же встал на это место, будто это могло всё объяснить. Он замер, напрягся, всматриваясь в пепелище так, что даже плечи подались вперёд.

Прошла секунда. Потом другая. Ничего. Он переступил, вернулся обратно, снова попробовал, даже чуть наклонился, словно пытаясь поймать угол.

— Я… не вижу, — сказал он тише.

Потом ещё тише, почти шёпотом:

— Там правда что-то есть?

Никто не ответил. Костя резко выдохнул, сжал кулаки.

— Да не может быть! — вспыхнул он. — Я же… я же чувствую! Ну… хоть что-то! Вы же сами говорили, что я… что у меня есть!

Он снова шагнул на место, закрыл глаза, попытался сосредоточиться так, как его учил Яромир. Ничего не произошло. Когда он открыл глаза, в них уже была не злость, а совершенно детская обида.

— Может… — он запнулся, — может я вообще не маг?

Это прозвучало слишком тихо и слишком серьёзно для его возраста. Яромир поморщился, но ответить не успел.

В тот самый момент, когда Костя стоял в точке, где ничего не видел, внутри снова что-то совпало. Яромир вдруг отчётливо почувствовал эту странную связку: себя, Вейни и мальчишку, который не понимал, но всё равно влиял. Как будто его раздражение, его упрямство давали тот самый толчок, которого не хватало. Линии под пеплом снова проступили. Шов снова стал видим. Но Костя по-прежнему стоял в пустоте.

— Ты видишь только потому, что… связан, — тихо сказал Вейни, уже в голове Яромира.

И в этот момент княжича накрыло узнавание. Свёрток. Узел. Камень. Узкий проход дальше. Он резко повернулся к Вейни.

— Погоди, — сказал он, сбиваясь. — Ты… ты прятал нечто в мешковине. В подвале. Каменные стены… и дальше был ход.

Вейни замер. Посмотрел на него внимательнее, чем раньше. Гримаса удивления на его лице была совсем человеческой.

— Откуда ты знаешь? — спросил он тихо.

Яромир нахмурился.

— А ты… — он замялся, потом прямо спросил, — ты разве не читаешь мысли?

— Нет, — спокойно ответил Вейни. — Только то, что ты сам отдаёшь.

Яромир покачал головой.

— Я этого не отдавал.

Все замолчали, и только внезапный порыв ветра с шумом сдвинул какую-то корягу. И вдруг всё сошлось.

— Сон, — сказал Яромир.

Он провёл рукой по лицу, словно пытаясь привести мысли в порядок, и заговорил быстрее:

— Два раза. Один почти не помню. Второй — чётко. Подвал, камень… ты там был. Другой. И это… — он кивнул на нишу, — это тоже было. Только я там был не я, а другой.

Вейни молчал, но не отводил взгляда.

— Когда? — спросил он.

Яромир усмехнулся без радости.

— Когда ты пил.

Этого оказалось достаточно. Вейни на мгновение отвёл взгляд, и Яромир понял — попал.

— То есть ты не помнишь, — медленно сказал он, — но в такие моменты что-то всплывает. И каким-то образом доходит до меня.

— Я не помню, — повторил Вейни. — Но это… совпадает. И остается в памяти, но тоже не полностью. Как сон, как полузабытье.

Яромир коротко выдохнул и снова посмотрел на шов в реальности. Теперь всё выглядело иначе. Не загадкой, а чем-то незавершённым, недособранным.

Он сделал ещё одну попытку шагнуть вперёд — и снова упёрся в ту же невидимую границу. На этот раз он не стал давить. Просто остановился.

Раздражение никуда не делось, но под ним уже проступало понимание.

— Нам чего-то не хватает, — сказал он тихо.

— Да, — ответил Вейни.

— Чего?

Пауза.

— Не помню.

Яромир усмехнулся, уже почти устало. Костя стоял рядом, всё ещё напряжённый, всё ещё не до конца справившийся с тем, что он «не видит», но уже молчал, только смотрел на них по очереди, будто пытался уловить хоть какую-то зацепку.

Яромир ещё раз посмотрел на это место — на шов, на скрытый ход, на узел, который почти откликнулся и тут же закрылся. И вдруг ясно понял: это не замок, который можно вскрыть.

Это дверь, которая должна узнать, вот только что? Он пока не понимал.

— Значит, будем искать, — сказал он.

— Что именно? — спросил Вейни.

Яромир чуть пожал плечами.

— Понятия не имею. Но без этого мы туда не войдём.

Он сделал шаг назад, окончательно выходя из нужной точки, и картина снова исчезла, оставив после себя только пепел и мокрую землю.

Яромир машинально запихнул руки в карманы штанов, и пальцы наткнулись на бумагу.Он нахмурился, достал сложенные листы и развернул их прямо на ходу.

Да, точно, он уходя сунул в карман рисунки Павлика. Он уже почти собирался убрать их обратно, не придавая значения, как взгляд зацепился за линии.

И мир на секунду снова сдвинулся.Те же пересечения. Те же провалы формы. То же странное ощущение структуры под поверхностью.

Только теперь он видел не просто рисунок, а то, что только что проступало под пеплом — тот же шов, ту же неправильную правильность пространства.

Он медленно опустил взгляд, потом снова посмотрел на листы, уже внимательнее.

— Ну ты даёшь… — тихо выдохнул он.

И не было в этом ни удивления, ни восторга. Скорее усталое, тёплое понимание, в котором уже пряталась тревога. Братик, братик… ты явно что-то знаешь. Только сказать не можешь.

Он аккуратно сложил листы обратно, чуть дольше обычного задержав пальцы на бумаге, и убрал их в карман.

Он аккуратно сложил листы, чуть дольше обычного задержав пальцы на бумаге, и убрал их в карман.

— Придётся разбираться самим, — тихо добавил он уже вслух, больше для себя, чем для остальных.

Он выдохнул, провёл ладонью по лицу и только сейчас почувствовал, как тяжесть в теле стала реальной. Они провели в хатке всего минут сорок, но ощущение было такое, будто из него выжали лишний слой сил.

Желудок напомнил о себе резко и неприятно.

— Срочно надо найти кафе, — пробормотал он. — Пропускать завтрак было крайне неудачной идеей.

Вне хатки Костя заметно ожил. Воздух будто вернул ему голос и движение.

— Я бы сейчас мамонта завалил! — с неожиданным энтузиазмом выдал он, тут же осёкся, заметив свои грязные штаны, и снова сдулся, как проколотый шарик.

Яромир коротко усмехнулся, но почти сразу понял, что усталость после хатки не отпускает. Она не была острой, скорее вязкой, как будто тело стало тяжелее и медленнее, чем должно было быть.

Он сел за руль, но уже через пару секунд понял, что это плохая идея. В голове чуть поплыло, движения стали менее чёткими, и привычная уверенность за рулём не собралась в цельное состояние.

— Нет, — тихо сказал он сам себе, больше констатируя, чем обсуждая.

Он снял подачу плетения, и машина мягко затихла, перейдя в режим ожидания. Яромир выдохнул и на секунду задержался, глядя вперёд.

— Далеко не поедем, — сказал он уже вслух. — До домов тут буквально пара метров. Там же должен быть магазин… или кафе.

Глава 19. Драники и шарики

Улица встретила их не тишиной, а мягким, размытым гулом жизни — таким, какой бывает в местах, где день не делится на спешку и отдых, а просто тянется своим чередом. Воздух здесь уже не был таким тяжёлым, как возле хатки, но в нём всё ещё держался запах утреннего ливня, который прошёлся по этой улице с размахом. Стрелки часов добрались до трёх, и наконец плотный занавес из тёмных туч отпустил небо. Теперь солнце время от времени пробивалось сквозь облака, ложилось на крыши и мокрую землю, и от этого всё вокруг казалось чуть теплее, чем было на самом деле.

Дома стояли плотной линией вдоль дороги — невысокие, разномастные, но ухоженные. Где-то краска была свежей, где-то облупившейся, но ни один не выглядел брошенным. У заборов лежали аккуратно сложенные доски, под навесами — инструменты, на верёвках висело бельё, тяжёлое от влаги, медленно подсыхающее на ветру. За домами темнели огороды — свежеразбитые после дождя, с глубокими бороздами, в которых ещё стояла вода. Земля там была густая, липкая, и по ней сразу было видно: если шагнёшь неудачно, вытащить ногу будет непросто.

Несмотря на выходной, праздно шатающихся по улице взрослых они не увидели, зато дети после ливня наконец смогли выпорхнуть из домов на воздух. Они появились почти сразу, стоило машине Яромира остановиться. Сначала один — осторожно, с любопытством. Потом второй. Через минуту вокруг уже крутилась целая стайка — разного возраста, в поношенной одежде, кто в сапогах, кто босиком, с коленками, перемазанными той самой тёмной октябрьской грязью. Они не подходили вплотную, держались на расстоянии, но глаза у всех были одинаково внимательные, цепкие.

— Смотри, какая… — А это что у неё светится? — Пан приехал, глянь…

Костя стоял рядом с машиной и сначала пытался делать вид, что ему всё равно, но плечи у него постепенно втянулись, взгляд опустился. Его штаны, дорогие, плотные, ещё недавно почти новые, подарок Яромира, теперь были густо перемазаны глиной после падения у хатки. Грязь успела подсохнуть, потемнеть, но от этого выглядела только хуже, въевшись в ткань неровными пятнами. Он то и дело машинально проводил по колену рукой, будто надеялся хоть как-то это исправить.

Яромир коротко бросил Вейни и Косте: — Подождите здесь, — и направился к ближайшему дому.

За невысоким забором мужчина возился в огороде. Он как раз занимался тем, что после ливня делали все, у кого была земля: разбивал слежавшиеся комья, поправлял грядки, отводил лишнюю воду из борозд, чтобы та не застаивалась. Двигался он неторопливо, с той спокойной сосредоточенностью, которая приходит от привычки к такой работе.

— Добрый день! Подскажите, — позвал Яромир, останавливаясь у калитки, — здесь поблизости есть где поесть? Магазин или кафе?

Мужчина выпрямился не сразу, сначала закончил движение, потом уже поднялся, вытер руки о штаны и посмотрел на него прищурившись.

— И вам доброго дня, если не шутите. Тут кафе? — переспросил он с лёгким удивлением. — Не, пане. Тут у нас только дома.

Он махнул рукой куда-то дальше, за линию улицы.

— В город надо. Через промзону. На машине, особливо такой, быстро доскачете.

И, помолчав, добавил с привычным недовольством:

— Это мы тут автобуса ждём, как милости. Редко ходит.

Яромир кивнул, уже собираясь отойти, когда за спиной вдруг изменилось общее звучание двора — как будто разговоры сбились в один узел.

— О, глянь… барчук какой важный.

Он обернулся.

Костя стоял в круге, который незаметно успел сомкнуться. Один из мальчишек, постарше, тянул его за штанину, с явным интересом разглядывая дорогую ткань, испорченную грязью.

— В таких штанах — и в дерьме вывалялся, — с ухмылкой протянул он.

Вокруг сразу раздался короткий смех. Костя дёрнул ногой, освобождаясь.

— Отстань.

— А чё? — шагнул ближе другой. — Не валялся, само налипло?

Это было сказано вроде бы без злобы, но вся ватага разразилась смехом. Костя сжал челюсть так, что скулы на секунду заострились.

— Не твоё дело.

Кто-то снова потянул ткань — уже проверяя, как далеко можно зайти. Костя толкнул. Резко, сильнее, чем собирался. Парень отлетел назад, споткнулся и сел в грязь, мгновенно перемазавшись. И этого хватило. На секунду повисла тишина, а потом они двинулись сразу, всей кучей — как это бывает у детей, когда вдруг появляется общий противник.

Яромир уже шёл обратно быстрым шагом. Вейни оказался рядом раньше, чем можно было ожидать. Дальше всё произошло быстро, но без лишнего шума. Один мальчишка вдруг оказался мягко отведён в сторону, другой потерял равновесие и сел рядом с первым, третьему аккуратно перехватили руку и развернули так, что он сам сделал шаг назад. Никаких ударов, никакой грубости — только точные, уверенные движения, которые рассыпали возникшую драку, не дав ей разгореться.

— Хватит, — спокойно сказал Яромир.

Этого оказалось достаточно.

— Это что тут творится?!

Голос донёсся с крыльца дома напротив. Дверь распахнулась, и на пороге появился мужчина, широкоплечий, с густыми усами, в рабочей рубахе. Он быстро оценил ситуацию, задержал взгляд на Косте, потом на Яромире.

— Ваш? — спросил он.

— Наш, — Яромир улыбнулся. — Если виноват — извинимся.

Костя стоял, тяжело дыша, но уже не рвался вперёд, только хмуро смотрел в сторону, всё ещё сжимая кулаки.

— Батя, он первый драться начал, мы ток поговорили. — Тот самый темноволосый парнишка, что первый начал цепляться, резко поник и втянул голову в плечи.

Мужчина хмыкнул, провёл ладонью по усам.

— Разберёмся, — сказал он и махнул рукой к дому. — Заходите, пане. Поснедаем — и там посмотрим, кто прав. И вы все марш домой, мати обед сготовила.

Запах они почувствовали ещё на пороге — густой, тёплый, домашний. Драники с лёгкой поджаренной корочкой, от запаха которых сразу сводило желудок.

— Не побрезгуйте, пани, — добавил хозяин с лёгкой усмешкой. — Еда простая, ну, вы может к такой не привыкшие. У нас тут редко такие высокие гости бывают.

Яромир чуть наклонил голову.

— С чего это мы — высокие?

Тот пожал плечами.

— Видно. Машина, да и сами вы… из благородных, не спутаешь.

Дом встретил их теплом и шумом. Здесь жила большая семья, и это ощущалось во всём сразу. У двери стояло столько обуви, что приходилось переступать, чтобы пройти дальше. На лавке лежала сложенная одежда, на столе — посуда, в углах — игрушки, какие-то самодельные вещи.

Детей с улицы набежало столько, что дом на мгновение показался теснее, чем был: десять — не меньше, почти все — мальчишки, очень похожие друг на друга и на отца. Такие же коренастые, темноволосые. С детской непосредственностью они ещё пару минут таращились на гостей, но надолго их не хватило. Уже через пятнадцать минут кто-то бегал, кто-то спорил, кто-то тянул младших за руки, кто-то смеялся, перекрикивая остальных.

Костю почти сразу утащили обратно в эту круговерть. Он сначала попытался держаться отстранённо, но быстро сдался — начал отвечать, спорить, даже улыбнулся. Только иногда всё равно машинально проводил рукой по своим перепачканным штанам, будто не мог до конца забыть, как они теперь выглядят.

После их усадили за стол. По тому, как быстро все расселись, стало понятно, что каждый имеет своё место. Им освободили три стула возле хозяина. С двух сторон хозяйка, высокая ловкая женщина в цветастом фартуке, поставила огромные миски с драниками — горячими, с золотистой корочкой, от которых поднимался пар. Им, как гостям, положили каждому на тарелку отдельно. Яромир только сейчас понял, насколько вымотан: усталость после хатки никуда не делась, она просто притихла на время дороги, а теперь снова дала о себе знать.

Но, похоже, проголодались не только они. Драники исчезали так быстро, что хозяйка едва успевала подносить новые, и только редкий стук ложек да приглушённые смешки выдавали, что за столом сидит не трое гостей, а целая орава. Но стоило отцу бросить короткий взгляд в сторону лишних звуков, как суета мгновенно стихала, словно кто-то невидимый одним движением приглушал весь этот шум.

А у них за этим столом шла своя, куда более тихая возня, почти незаметная среди общего движения. Даже Яромир не сразу уловил, в какой момент Вейни, не меняя выражения лица и продолжая есть с тем же спокойным видом, начал понемногу сдвигать свою порцию. Ложка двигалась так же размеренно, жесты оставались теми же, но часть драников каким-то образом оказывалась уже не у него, а на тарелках Яромира и Кости — будто сама собой, без лишнего внимания, без малейшего намёка на демонстративность.

Со стороны это выглядело так естественно, что можно было и вовсе не заметить, как одна тарелка пустеет медленнее, чем должна, а две другие — чуть быстрее наполняются. И только когда Яромир поймал себя на том, что ест больше, чем рассчитывал, он на мгновение остановился, скользнул взглядом по столу и понял, что происходит.

Вейни в этот момент даже не посмотрел на него — продолжал есть, как ни в чём не бывало, будто так и было задумано с самого начала.

После еды всё произошло спокойно и почти буднично, как будто так и должно быть. Хозяин поднялся из-за стола, вытер ладони о край полотенца, перекрестился и негромко, без излишней торжественности, прочёл короткую молитву благодарности.

Дети, сначала ещё лениво притихшие, сразу уловили этот привычный сигнал. Лавки заскрипели, кто-то уже тянулся к двери, кто-то на ходу доедал последние куски, и через минуту весь шум, ещё недавно заполнявший комнату до краёв, потёк наружу — во двор, в сырой воздух после дождя.

Комната опустела неожиданно быстро. Даже Костю утащили с собой — он только успел бросить на Яромира короткий взгляд, будто проверяя, можно ли, и тут же исчез в дверях, растворившись в детской суете.

Остались трое: Яромир, Вейни и хозяин. Хозяйка не задержалась ни на мгновение — уже собирала со стола ловко, привычно, так, будто делала это всю жизнь и одновременно могла делать ещё десять дел. Миски, тарелки, ложки, вилки исчезали со стола так же естественно, как и появлялись минутами раньше. И в этом было что-то почти удивительное — одна женщина двигалась так уверенно, будто весь дом держался именно на ней.

Яромир поймал себя на том, что смотрит на это чуть дольше, чем нужно. Не из любопытства даже — из простого человеческого удивления. Одна женщина управлялась не хуже нескольких слуг. Голод после дороги и усталость после хатки делали своё дело: драники действительно оказались слишком хорошими для такой простой, на первый взгляд, кухни.

И вдруг в памяти всплыло своё — не то чтобы навязчиво, скорее как лёгкая тень. Дом, в котором еда почти никогда не была «простой». Повара из разных стран, блюда, которые менялись так часто, что вкус не успевал стать привычным. Это считалось правильным — учить будущих княжичей и княжон не теряться за чужим столом, не выглядеть чужими там, где от них ждут уверенности.

И всё же именно такие моменты — простые, тёплые, без правил и протоколов — почему-то оставались в памяти куда дольше.

Он чуть задержал взгляд на пустеющем столе и, когда поблагодарил хозяйку, это действительно прозвучало очень искренне — без привычной заученной вежливости, без дистанции.

Хозяин некоторое время молчал, будто прикидывая, стоит ли вообще начинать разговор, потом всё-таки посмотрел на Яромира внимательнее и, понизив голос, спросил:

— Ничего, если спрошу? Вы как тут… случайно забрели или по делам?

Вопрос прозвучал осторожно, но в нём чувствовалось не праздное любопытство, а что-то более настороженное, как будто он уже заранее ожидал ответ, который ему может не понравиться. Яромир чуть кивнул, принимая сам факт вопроса, и ответил так же спокойно:

— По службе были рядом. Проголодались — вот к вам зашли. Спасибо вам большое, выручили.

Хозяин на секунду задержал на нём взгляд, потом хмыкнул и отвёл глаза.

— А-а, по службе… — протянул он, и в этом «по службе» уже сквозила тень недовольства. — Так вроде ж уже ваша служба тут всё закончила. Сколько же уже всех поспрашивали… что, опять по новой пойдёт?

Он почти сразу осёкся и бросил быстрый взгляд на жену. Та, стоя у стола, даже не обернулась, но резким, коротким движением руки показала ему — хватит. Яромир это заметил и понял правильно. Он не стал играть в недосказанность и сказал прямо, без нажима, но достаточно ясно:

— Если вы о Государственной Страже, то мы не оттуда.

Хозяин чуть нахмурился, хозяйка на мгновение замерла, но ничего не сказала.

— И никаких секретов, — спокойно продолжил Яромир. — Раз вам сказали молчать, мы выведывать не собираемся. Если что-то нужно будет, нам скажут и так. Вы же о пожаре, да?

Теперь уже скрывать было бессмысленно. Хозяин чуть смутился, потеребил край стола, хозяйка недовольно поджала губы, но кивнула:

— О нём.

Яромир тоже кивнул, принимая это.

— Не стану скрывать, — сказал он чуть тише. — Нас этот пожар тоже интересует. Там горел и едва выжил мой двоюродный брат… Павлик.

Он сделал короткую паузу, давая им время осознать сказанное, и добавил уже мягче:

— Но я понимаю: если Стража велела молчать, значит, так надо. Нам лишние проблемы тоже ни к чему. Спасибо вам огромное, что накормили.

В комнате на мгновение стало тише, чем прежде. Разговор коснулся того, о чём здесь старались не говорить вслух, и все неловко замолчали. И в этот момент дверь резко распахнулась.

В дом снова влетели дети — с тем же напором, с каким его только что покинули. Впереди всех оказался Костя. Он был уже в других штанах — простых, тёмных, чуть великоватых, но чистых. А за ним, сияя совершенно искренней, почти победной улыбкой, ввалился тот самый парнишка, с которым всё началось, — и на нём теперь были Костины дорогие, перемазанные, но всё ещё явно не из этого двора штаны.

— Мы помирились! — почти одновременно заявили они, перебивая друг друга.

— Ага, — подхватил второй, — всё нормально!

Костя даже чуть расправил плечи, как будто это было чем-то важным, чем стоило гордиться.

— Мы тут слышали, вы вроде ругались, выясняли из-за драки, — начал он, кивая в сторону взрослых, где ещё витал отголосок недовольного разговора. — Так вот, всё уже. Мы поменялись. И помирились совсем.

Хозяйка замерла с тарелкой в руках, хозяин перевёл взгляд с одного на другого, явно не до конца понимая, что именно произошло. И только Яромир обратил внимание на другое. В карманах у Кости что-то заметно топорщилось. Он чуть прищурился.

— Что это у тебя там, покажи, — сказал он спокойно, но со стальной ноткой.

Костя на секунду замялся, взгляд его метнулся к мальчишкам, потом обратно, но спорить он не стал. Медленно засунул руку в карман и вытащил два небольших предмета.

На стол легли два шара. Гладкие, блестящие, с позолоченным орнаментом тонкой ручной работы. Они были слишком дорогими, нарядными и совсем неуместными для этой комнаты. Яромир почувствовал, как внутри что-то холодно и чётко встаёт на место. Он вспомнил, где уже видел такие: на фотографиях со свадьбы дочери Бойко. Там их было много — они украшали зал, ими были декорированы автомобили, на которых подвозили молодых.

Вейни тоже поднял взгляд, и этого оказалось достаточно, чтобы подтвердить — он не ошибся.

Костя покраснел, заметив их реакцию, и поспешно заговорил:

— Я поменялся… это Вовке… и Алекс… Александре. Жалко, Павлику нет, я бы и ему подарил, — он сбился, торопясь объяснить, путаясь между «ты» и «вы». — Не ругайся, пожалуйста. Я потом стипендию получу и куплю штаны. Да и… в лицее всё равно форма. А это им… ну… на память.

Он говорил быстро, сбивчиво, стараясь оправдаться заранее, но Яромир почти не слушал. Его внимание уже полностью переключилось на другое.

— Где вы это взяли? — спросил он, глядя не на Костю, а на того самого мальчишку.

Тот сразу насторожился. И тут вмешались родители.

— Ты что, украл где?! — резко рявкнул хозяин, шагнув вперёд.

— Ты что ж нас позоришь! — почти одновременно всплеснула руками хозяйка. — Отдай сейчас же, где взял! И штаны верни, слышишь?!

Она уже потянулась к сыну, но тот отступил на шаг, сжавшись.

— Да не крал я! — вырвалось у него, но голос прозвучал не так уверенно, как хотелось бы.

— Вот я тебе сейчас… Ворья в доме Черновиленко никогда не было и не будет, — начал отец, и в голосе у него уже звенела настоящая злость.

— Я же говорила! — перебила его мать, переходя почти на причитание. — Надо было с лета его к куму отправлять, в мастерскую! Пусть там учит его уму-разуму, а то тут совсем от рук отбился!

Комната снова наполнилась шумом — тяжёлым, вязким, с примесью стыда и раздражения.

— Погодите, пожалуйста, — вмешался Яромир.

Он говорил уже спокойнее, без давления, но голос всё равно удержал внимание.

— Я такие уже видел. В одном месте. Только я не совсем понимаю, как они могли попасть сюда. Скажи честно… ты взял их не здесь? Не бойся. Это важно. И я обещаю — слово князя: проблем у тебя не будет.

Он на секунду перевёл взгляд на родителей мальчика.

— Вы разрешаете его спросить?

Только сейчас, будто со стороны, он сам отметил, что перед ним по сути ребёнок. И напор в голосе чуть осел, стал мягче, точнее.

Отец тяжело выдохнул, медленно опускаясь на лавку и не сводя недовольного взгляда с сына, который уже весь сжался в комок.

— Спрашивайте, чего уж, — буркнул он. — А потом мы с ним сами поговорим.

Он резко махнул рукой в сторону двери:

— А вы все — марш отсюда. Нечего тут уши греть. Узнаю, что подслушали — уши оборву. И дверь притворите!

Топот, скрип половиц и быстро стихающий гомон подтвердили, что желающих попасть под его настроение не было, даже несмотря на любопытство.

— И ты выйди, пожалуйста! — Яромир заметил недовольное лицо Кости и даже попытку возразить. — Поверь мне: меньше знаешь — лучше спишь.

Когда стало тише, Яромир снова посмотрел на парня.

— Назар, тебя ведь так зовут? Повторяю: скажи, ты их здесь нашёл? Где-то поблизости? Или в городе? Это очень важно. И мне соврать не получится. А ему, — он кивнул на Вейни, — тем более.

— Правду говори, чтоб чего не вышло, — протяжно добавила хозяйка.

Она стояла чуть в стороне, вытирая руки о фартук, и теперь смотрела уже иначе — не как на детскую шалость, а как на что-то, к чему ей самой неприятно прикасаться даже взглядом.

— Они не простые, — тихо продолжила она. — Они колдуны. Особенно тот, старший.

Она чуть прищурилась, будто всматриваясь в Яромира не глазами, а каким-то старым, внутренним чутьём. А на Вейни боялась даже поднять глаза.

— Такие, как те, со Стражи… я их с детства чую. От тётки научилась.

Яромир отметил для себя между делом: бывает такое. Редко, но бывает. Видимо, где-то в роду у неё затесалась старая кровь — дальняя, неучтённая: то ли незаконная ветка от какого-нибудь мелкого аристократа, то ли просто след от того, о чём в семье предпочитали не говорить и забыть. И забыли, наверняка. И что забавно — сама она этого, похоже, даже не понимала. Живёт себе, думает, что просто «чувствует людей». Но сейчас его интересовало совсем не это.

— Нашёл тогда, месяц назад, когда горело, — начал мальчишка, не поднимая глаз. Голос у него был уже не дерзкий, а какой-то сбитый, как у человека, который сам не до конца уверен, что имеет право это рассказывать.

— Я в промзоне копался… металл искал. Ну, как все. Что найдёшь — сдаёшь, деньги какие-то.

Он поёрзал, будто хотел отступить от собственных слов. — Задержался тогда. Думал… куда спрятать. Ты ж ругаться будешь. Он виновато глянул на отца и продолжил: — Там темно уже было, ночь совсем. Я хотел потом вернуться, проскользнуть домой тихонько…

Назар запнулся. В комнате стало тише, чем было до этого. Даже хозяйка перестала греметь посудой. Яромир не перебивал, но взгляд у него стал собраннее. — Где именно? — За дорогой… дальше, где промзона. Мальчишка сглотнул. — Я сначала шёл за машиной. — За какой машиной? — сразу уточнил Яромир.

Мальчишка снова замолчал. Губы у него дрогнули, будто он пытался удержать в себе то, что уже начало всплывать. — Я… сначала вышел, — сказал он медленно. — Я их увидел. Он поднял глаза на мгновение — и тут же отвёл. — Ну, машина была. Такая… не наша. Я таких не видел, на вашу похожая, только другая. А потом мужчина нёс кого-то. Очень быстро, почти бежал. Я тогда испугался. Пошёл за ними…

Он сглотнул. — А потом… вспыхнуло. Слово прозвучало неуверенно, как чужое. — Свет был… резкий. И дымом запахло. Ну, и я побежал назад. Он показал рукой в сторону, будто заново прокладывал путь. — Спрятался в промзоне. Долго сидел.

Пальцы у него чуть сжались. — Потом вышел осторожно… думал, всё уже прошло. И нашёл это. Шары такие красивые на земле лежали. Он кивнул на стол. — Я хотел спрятать их. Потом обменять или продать.

Он говорил уже быстрее, но всё ещё обрывками — как будто память шла рывками, не целиком. — Я там сидел… в укрытии…

И тут он запнулся. Вейни чуть изменил положение головы, совсем немного, как будто подхватил нить в нужной точке.

И мальчишка продолжил: — Я видел ещё одну машину. Подъехала. Там было… много людей. Он нахмурился, пытаясь собрать образ. — Мужчина. Женщина. И ещё… третий. Тоже мужчина, только старше всех.

Голос стал тише. — Я видел, как тот, который нёс другого… его вытолкали из другой машины. И он был без сил. Потом… эти трое что-то сделали.

Он сжал пальцы. — И тот мужчина… он упал. Просто упал. Не было ни крови, ни драки… я не понял как. Наверное, потерял сознание. А тот, кого несли, лежал на земле, и на него женщина кричала. Он замолчал, будто снова видел это, но не мог назвать.

— Потом его… их обоих… затащили в машину.

И вот тут голос стал совсем глухим: — И меня увидели.

Он поднял взгляд. — Мужчина посмотрел… странно. Долго, потом женщина тоже. Он сглотнул. — И всё поплыло.

Хозяин шумно выдохнул. — И ты не сказал никому? — голос у него уже был жёсткий, тяжёлый. — Я не мог… — мальчишка сжался. — Я сначала не помнил.

— Как это не помнил? — резко спросила мать.

И вот тут повисла тонкая, неприятная пауза. Яромир не смотрел на неё. Он смотрел на мальчишку. И понимал: Назар точно говорит правду.

— Он не врёт, — голос Вейни в голове подтвердил его мысли. Яромир чуть кивнул, не отрывая взгляда. — Вижу.

Вырисовалась очень странная вещь. — Стража тебя проверяла? — спросил он уже у родителей. — Проверяла, — отрезал отец. — Приборы их были. Всех проверяли. Всё как положено. Такие странные приборы, я вспоминал всё, что, казалось, уже не помнил, и соврать никак.

Вейни чуть наклонился к Назару: — Когда ты это вспомнил? — спросил он мальчишку. Тот замер. И вдруг вздрогнул, как будто сам испугался ответа. — Сейчас… — тихо сказал он. — Только сейчас. Точнее, про шары, когда дрались. А это сейчас.

Яромир на секунду прикрыл глаза. И тогда в голове всплыло простое, неприятное понимание: Это Костя вернул то, что не смогла Стража и специальные приборы. Слабый, случайный импульс — злость, обида, вспышка резонанса. Вейни это уже поймал первым. И подтвердил в голове Яромира: «Это Костя» Вот для этого и лицей, чтобы таких импульсов не было. К людям нельзя применять магию таким образом как попало, это преступление.

Яромир пододвинулся ближе к Назару. И тогда мальчишка, уже быстрее, словно боялся, что у него снова отнимут это воспоминание, заговорил, сбиваясь:

— Я тогда хотел штаны… очень. Давно такие хотел, они самые крутые. Вы же такие не купите. Вспомнил про шары и попросил Костю… ну… поменяться. Мы сбегали туда, где я прятал. Я уже знал, где лежат.

Он глотнул воздух.

— И мы взяли. И обменялись. Всё.

Яромир чуть кивнул, уже почти не цепляясь за последние слова мальчишки. Не потому что они были неважны, а потому что в голове у него уже складывалась цельная картина, в которой отдельные детали начинали вставать на свои места с неприятной точностью.

Он быстро сопоставил услышанное с тем, что рассказывал отец. И чем больше он складывал эти куски, тем яснее становилось: либо тот умолчал о чём-то важном, либо вырисовывалась куда более неприятная картина, чем хотелось бы признавать.

Одно становилось очевидным почти сразу: мальчишке действительно наложили забвение — точечное, выверенное, профессиональное. Не грубое стирание, а аккуратная работа по связям памяти, чтобы разрушить цепочку событий и оставить только безопасные обрывки. Так, чтобы он не смог собрать увиденное в цельную картину и при любом давлении выдавал лишь то, что уже не имеет значения.

И, судя по всему, на это и рассчитывали. Либо он вообще не вспомнит, либо даже при попытке восстановления память рассыплется на фрагменты, которые легко оспорить и обесценить. Это было проще, чище и безопаснее, чем убить его и потом возиться с последствиями. И в этом заключалась главная ошибка всей конструкции. Если там не было чего-то ещё. Что-то еще неправильное, но Яромир пока не понимал что.

Потому что обычно приборы Стражи всё же вытаскивали хотя бы зацепки: следы, обрывки, точки входа. Но здесь слой оказался искажён. Его уже трогали до этого, грубо, неровно, с перекосом, который ломал структуру восстановления. Вопрос в том, кто и как. И поверх этого наложился чужой импульс, случайный и слабый, но попавший точно в разрыв. Он не восстановил память — он её сорвал, как сорванный край плохо зашитой ткани. Память выдернул мальчишка-маг, который просто разозлился из-за грязных штанов.

Глава 20. Свет и его тень

Яромир сидел на лавочке возле библиотеки, задрав голову вверх. Просто удивительно, как в Минске осенью может за сутки измениться погода. Ещё вчера был ливень, грязь, ледяной ветер. Сегодня на сером, почти безоблачном небе красовалось чуть бледноватое, но вполне ещё живое солнце. Это, конечно, не яркая голубизна весеннего разлива, но тоже вполне приемлемо, особенно после вчерашнего. Суббота закончилась несколько странно, хотя, в свете последних дней, вообще стоило бы несколько сместить рамки: что считать странностью, а что уже нет.

С одной стороны, они вообще не нашли ничего полезного относительно Яна. С другой — проявился этот светящийся ход, в который ещё даже Вейни не придумал, как попасть. Ну и не менее интересные, хотя и очень неожиданные данные по Бойко и компании. Вот уж, воистину, никогда не знаешь, где что вылезет и где даже очень опытные люди могут проколоться.

Яромир решил пока никому ничего не говорить о том, что им удалось узнать. Ни отцу, ни Казику — никому. Слишком многое в этой истории не сходилось, слишком много было недосказанного и искажённого, чтобы вот так сразу выносить это на чужой разбор. Сначала нужно было самому хотя бы немного понять, с чем он вообще имеет дело. Особенно со странным входом неизвестно куда, который они вместе с Вейни внезапно то ли помнят, то ли не совсем.

Самое сложное было решить, что делать с паном Крушевским. С одной стороны, опасно что-то от него утаивать. Не только из личной безопасности, а потому что это самая что ни на есть государственная безопасность. И участие Бойко в поездке в хатку вообще плохо пахнет. И кто там ещё был? Отец не стал бы им всем лгать. Не договорить мог. Но то, что Яромир узнал, вообще никак не коррелирует с официальной версией. А с другой стороны, пан Крушевский однозначно отстранит Яромира, начнёт копать, вытаскивать всё подряд, и рано или поздно разговор упрётся в Вейни. И придётся рассказывать то, что вообще сложно сформулировать, и, не дай бог, его опять начнут исследовать, как в детстве. И уж точно заберут Вейни.

Яромир невольно усмехнулся про себя. Забавно вышло. С самого начала он был уверен, что именно с этим ершистым, непривычным явичем будет тяжелее всего. Что каждое слово придётся вытаскивать, что договориться будет почти невозможно. И заставить делать что нужно, тоже будет сложно. А оказалось — наоборот. Он сейчас единственный, с кем вообще можно что-то обсудить без лишнего шума и пустых слов. И от этой мысли особенно остро кольнуло другое: как же не хватает Яна.

Он оттолкнул это чувство, не давая ему разрастись, и вернулся к более простым и понятным вещам. Тем хозяевам, у которых они были накануне, он посоветовал не тянуть и как можно скорее отправить Назара к своякам — в мастерскую, учиться делу. Сказал прямо, и те сразу согласились. Он даже пообещал помочь деньгами, если потребуется. Слишком уж много всего совпало в одном месте и в одно время. И пока это ещё можно было раздвинуть, разнести по разным углам, не дать сойтись снова — лучше так и сделать. Потому что если эти странности выйдут из-под контроля… дальше всё станет куда сложнее.

Яромир сидел, глядя в светлеющее небо, и мысли его всё ещё цеплялись за недавний разговор, за странные провалы в памяти мальчишки, за слишком аккуратную работу, которая чувствовалась даже там, где её уже пытались скрыть. Он перебирал это почти машинально, как перебирают чётки, не надеясь сразу найти ответ, но боясь упустить важную деталь. Всё это тянуло за собой новые вопросы, и ни один из них не казался простым или безопасным.

Дверь библиотеки распахнулась резко, и на крыльцо почти выбежала Янина. Она сразу заметила его, остановилась, чуть переводя дыхание, и поспешно заговорила, извиняясь за задержку из-за детей, которые не могли найти нужную книгу. В её голосе звучала искренняя виноватость, но в ней же пряталась и какая-то светлая живость, которая не давала этим извинениям стать тяжёлыми или неловкими.

Яромир поднялся и на мгновение просто застыл, будто заново увидел то, что, казалось, знал всю жизнь. Перед ним стояла всё та же Янина, и в то же время — совсем другая, взрослая, собранная, тихо изменившаяся за то время, что они не виделись по-настоящему. Тёмная коса лежала на плече аккуратно, почти строго, а пальто, чуть старомодное, с явным отпечатком пансионата, неожиданно шло ей, подчёркивая её хрупкость и внутреннюю собранность.

Он отметил, как изменился её взгляд: в карих глазах ещё оставалась тень утраты, слишком свежей, чтобы исчезнуть, но уже не такой острой, чтобы закрываться от мира. Её улыбка была осторожной, с лёгкой виноватостью, но в ней всё равно жила та самая мягкая лукавость, которую он помнил с детства. И от этого сочетания в груди что-то странно сжалось, будто он одновременно видел и ту девочку, которая росла рядом с ним, и женщину, которой она стала.

— Ты долго ждал? — спросила она, чуть склонив голову, и коса мягко скользнула по плечу.

— Нет, — ответил он чуть быстрее, чем следовало. — Я сам только пришёл.

Он кивнул в сторону улицы и предложил: — Пойдём к машине? Я тут рядом оставил, возле ЦУМа.

Янина на секунду задумалась, потом улыбнулась — уже свободнее, словно сама идея куда-то ехать показалась ей слишком лишней для такого дня. — А давай пешком? Погода же хорошая…

Она шагнула с крыльца, не дожидаясь ответа, и только потом обернулась через плечо: — Кстати… а мы вообще куда?

Яромир пошёл рядом, подстраиваясь под её шаг, и поймал себя на том, что в этом движении есть что-то неожиданно спокойное, почти обманчивое. Ещё совсем недавно мир казался ему сложной задачей, где каждое решение только добавляет новых неизвестных, а теперь вдруг превратился в дорогу, по которой можно просто идти, не оглядываясь на каждый шаг, и это ощущение оказалось не столько облегчением, сколько странной, непривычной неопределённостью.

Решение пришло само, почти без участия разума, как будто он просто позволил ему всплыть. — Пойдём на Немигу, в Верхний город. Там по воскресеньям концерты бывают… и ремесленники всякое интересное продают.

Он вовремя остановился, не добавив того, что почти сорвалось с языка — что они часто гуляли там с Яном вдвоём, без неё, что это место помнит их разговоры и шаги, которым теперь уже не с кем звучать рядом. Слова так и остались внутри, тяжёлые и неуместные, и он просто пошёл дальше, не сбивая шага, будто этим можно было удержать тонкую грань между тем, что было, и тем, что ещё только начиналось.

Они прошли по аллее уже почти оголённых ветром деревьев, где редкие листья цеплялись за ветки, будто не решались окончательно отпустить своё место, и вышли к ЦУМу, возле которого, как всегда в выходной, толпился народ. Витрины манили скидками, люди переговаривались, смеялись, кто-то спешил, кто-то, наоборот, бродил без цели, и этот живой поток постепенно подхватил их, заставив двигаться вместе с ним. Они нырнули в переход, где на мгновение стало теснее и шумнее, а затем выбрались с другой стороны, к Комаровке, где воздух снова стал свободнее.

Янина шла чуть впереди, потом вдруг обернулась, словно вспомнила что-то важное: — Слушай… а давай в «Лидо», что на Комаровке, заскочим? Есть хочется, умираю просто. Ты как?

Яромир на секунду замедлил шаг. Он это место знал: видел вывески, когда проезжал по Захарьевской, слышал разговоры, даже про мельницу у Комаровского рынка не раз упоминали, но сам никогда туда не заходил. Не потому что нельзя, просто как-то не принято было, не его круг, не те привычки, в которых он вырос. Такие места существовали где-то рядом с его миром, но не внутри него, и раньше это казалось чем-то естественным, почти само собой разумеющимся.

— Пойдём, — сказал он после короткой паузы. В конце концов, он вообще не помнит, когда последний раз ходил в кафе или ресторан.

Они свернули направо, и уже через несколько минут впереди показалось здание с той самой узнаваемой мельницей, которую он видел раньше лишь издалека. Она торчала над фасадом почти игрушечно и странно живо на фоне городской суеты, как будто кто-то специально оставил здесь кусок другой, более простой жизни. Поток людей здесь был плотнее, шумнее, и всё это вместе тянуло внутрь, к входу, где пахло чем-то тёплым, жареным и по-домашнему привычным.

Яромир подумал, что, пожалуй, только рядом с Яниной такие места вдруг перестали быть чем-то чужим. Они перестали требовать объяснений и статуса, перестали делиться на «можно» и «не принято», и просто становились частью дороги, по которой они сейчас шли. Как будто так и должно было быть всегда, хотя он сам ещё не решил, верить ли этому ощущению.

— Что-то не так? — вдруг спросил он, заметив, что Янина на мгновение задержала взгляд на нём дольше обычного, пока он смотрел на мельницу и на детей, бегающих неподалёку.

Она улыбнулась, и на щеках сразу появились те самые ямочки — мягкий, почти домашний знак Белозерских, который он помнил ещё с детства.

— Нет, — ответила она спокойно. — Просто странно видеть тебя таким… здесь.

Она чуть опустила взгляд, будто подбирая слова, и добавила уже мягче: — Ты же всегда в форме. То лицеист, то при Академии, то сейчас в Страже. А тут просто брюки, рубашка, куртка. Тебе, между прочим, идёт.

И вдруг не выдержала, коротко, почти легко рассмеялась, как будто сама мысль о чём-то серьёзном на этом фоне показалась ей лишней. — Ещё бы Казика в нормальной одежде увидеть… вот это было бы зрелище.

— Погоди, — Яромир даже растерялся на секунду. — Дома мы же всегда так ходим. Ты это тысячу раз видела.

— Вот именно, — она кивнула, всё ещё улыбаясь. — Только дома. А это… уже совсем другое.

Она шагнула ближе ко входу и уже на ходу, не оборачиваясь, бросила: — Ладно, пошли уже, а то у меня сейчас будет честный голодный обморок.

«Лидо» напомнило ему столовую в Академии, с той лишь разницей, что здесь надо было платить. И даже странно, почему он раньше сюда не ходил. Вроде бы всё устроено просто и понятно, без лишних сложностей, к которым он привык. Да, много народа, шум, движение, но зато никто не глазеет, не узнаёт и не просит о совместном фото, и в этом была почти неожиданная свобода.

Он на мгновение задержал взгляд на людях у раздачи, на подносах, на очередях, и отметил про себя, что в этой простоте есть что-то обезоруживающее. Здесь не нужно было держать лицо, не нужно было соответствовать, и это ощущение, пусть и непривычное, оказалось странно лёгким.. В этом было даже что-то почти забытое — как будто мир на время переставал требовать от него быть кем-то определённым.

Как и весь путь по Захарьевской к Немиге. Они говорили о книгах, которые оба любили, о работе Янины в библиотеке и о случайных людях, которых она встречала за день. Яромир даже немного рассказал о своей службе, аккуратно обходя острые и тяжёлые детали, словно выбирал слова так же осторожно, как шаги на тонком льду. Разговор тек спокойно, без напряжения, и в этом спокойствии было что-то почти опасное, слишком уж легко оно складывалось.

— Казик говорил, над тобой там подшучивают, даже издеваются, — сказала Янина, чуть прищурившись, будто проверяя, как он отреагирует. — А ты так спокойно про своих сослуживцев рассказываешь. Молодец, Яромир.

Они шли рядом с Площадью Победы, где холодный камень Обелиска Вечной Славы поднимался в серое небо, напоминая о большой и давней войне. В какой-то момент в голове у Яромира мелькнуло что-то из сна, смутное и неуместное, словно на секунду приоткрылось окно в другое время, но он почти сразу отогнал это ощущение — не сейчас, не здесь. Люди проходили мимо, кто-то спешил, кто-то задерживал взгляд, и всё это сливалось в привычное движение города, в котором ничто не обязано было объяснять себя.

— Как же жаль, что Яна уже нет. Так бы вы там вместе работали, он был бы счастлив и тебе было бы легче, — сказала Янина тише, и в её голосе всё ещё жила боль, но уже другая, принятая, та, с которой учатся ходить дальше.

Яромир на мгновение сбился, будто зацепился за невидимую грань между прошлым и настоящим, и внутри неприятно кольнуло, не столько от слов, сколько от самого факта, что они всё ещё могут звучать так живо. И тут же, почти фоном, всплыл Казик, как обычно не к месту и слишком вовремя.

«Ну спасибо, братец, удружил. Когда только успел, торчит же безвылазно на границе…» — в сердцах подумал он, и в этой мысли было больше усталости, чем злости, будто он просто отмечал очередную неровность мира, который никак не желал складываться в понятную картину. Но вслух он этого не сказал.

Лишь выдохнул и, немного тише, чем обычно, ответил:

— Знаешь, они хорошие люди. Просто из другого круга. Им со мной тоже непросто, как и мне с ними. Но работа… она, наверное, сближает. Там некогда думать о различиях, там приходится искать общее, даже если его сначала совсем не видно.

Когда они дошли до Верхнего города, осенние сумерки уже постепенно опускались на Минск, смягчая линии улиц и гаснущие отблески дня. Камень мостовых становился темнее, фонари загорались не сразу, а будто нехотя, и в этом переходе света было что-то почти театральное, как в сцене, где актёры ещё не до конца вышли на подмостки. Город менял голос. Из дневного, делового — в вечерний, более мягкий, наполненный шагами и случайными разговорами. Воскресенье только подчёркивало это: в нём не было рабочей резкости, только тягучее движение людей, которые никуда особенно не спешат и позволяют городу звучать дольше, чем обычно.

Верхний город жил своей привычной, чуть праздничной жизнью. У ратуши уже собирались люди, где-то звучала музыка, и в воздухе держался тонкий слой разговоров, смеха и инструментальных репетиций. По выходным здесь разворачивались обзорные экскурсии по старым подвалам и улицам, где гиды рассказывали об истории города так, будто она всё ещё продолжалась за ближайшим углом. Рядом, у площадей, работала библиотека под открытым небом, где дети листали книги прямо стоя, а взрослые задерживались у стендов, словно случайно возвращаясь в давно забытые страницы.

Чуть дальше, вдоль улиц и переулков, тянулись ряды ремесленников. Керамика с тёплыми, неровными краями, медные и железные украшения, простая ковка, тканые пояса и мелкие сувениры — всё это смешивалось в плотный, живой поток ручной работы. Здесь можно было остановиться у любого прилавка и на несколько минут выпасть из времени, просто рассматривая вещи, сделанные чужими руками и чужим терпением.

Янина шла рядом, чуть медленнее, чем обычно. Она рассматривала витрины ремесленников, задерживалась взглядом на мелочах, но не просила ничего, словно ей было достаточно просто идти рядом. А потом остановилась у одного из прилавков с украшениями, где на тёмной ткани лежали серьги, простые и одновременно очень живые, с маленьким камнем, который ловил свет фонаря.

— Посмотри, — сказала она негромко, почти рассеянно. — Красивые.

Яромир не сразу ответил. По этим рядам они часами почти каждые свободные выходные, что было редкостью, но все же было, ходили с Яном. Он вспомнил о коробке с поделками и мелочами отсюда из комнаты Яна, которую он так и не решился разобрать. Он купил серьги, не торгуясь и не раздумывая слишком долго, будто это было естественным продолжением шага. Продавец быстро завернул их в простую бумагу, и в этом жесте не было ничего особенного, но Яромиру почему-то показалось, что он делает что-то одновременно и правильное, и запоздавшее.

Янина посмотрела на свёрток, потом на него, и неожиданно будто прочла его мысли:

— Спасибо тебе большое. А то, что Янкино там в коробке – забирай. Они твои по праву. Я книги забрала. Это… ваше с Янкой.

Она чуть улыбнулась, но в этой улыбке не было лёгкости, скорее принятие, спокойное и взрослое, как у человека, который уже научился не спорить с тем, что прошлое не возвращается целиком. И они пошли дальше, сквозь шум Верхнего города, где музыка, голоса и свет постепенно складывались в один тёплый, немного зыбкий вечер.

А затем Яромир сам не заметил, как они оказались в самом центре круга горожан, упоённо танцующих под какую-то старую народную польку. Всё произошло слишком быстро, почти без перехода: только что он стоял рядом, а уже шагнул вслед за Яниной, не успев даже осознать, что делает. В голове изредка вспыхивали запоздалые мысли: что он не умеет, что зря согласился, что это вообще не его мир, — но они звучали всё тише, словно растворялись в музыке и общем движении.

— Я люблю тебя! — слова вырвались сами, резко, отчаянно. Он прокричал их несколько раз, не отпуская её рук, перекрикивая музыку, чужие голоса, смех и ритм танца. В этом было что-то почти детское и одновременно безрассудно честное, как прыжок в воду без мысли о глубине. И он даже не был уверен, что Янина их услышала.

— Я тебя тоже! — её голос звенел над всем, что было рядом, легко пробиваясь сквозь шум, но Яромир уловил в нём не только тепло, а ещё и тонкую, почти неуловимую тень, будто радость стояла рядом с чем-то, о чём говорить не хотелось. И это ощущение, ещё не оформленное в мысль, уже зацепилось внутри, но он не успел его удержать.

Уже было совсем темно, когда они сидели в обнимку на лавочке рядом с собором. Камень под ними хранил дневное тепло, но вечер уже остыл, и Яромир держал её руки в своих, стараясь согреть не столько их, сколько сам момент, будто от этого зависело, сохранится ли он вообще. Он почти не шевелился, боясь спугнуть хрупкое чувство, которое казалось слишком настоящим, чтобы ему доверять.

Первой отстранилась Янина. Её голос стал тише, и в этой тишине было что-то тяжёлое, как будто решение, над которым трудились пол жизни.

— Прости меня, Яромир, но это последняя наша такая встреча.

Он замер на секунду, будто не сразу понял смысл, а потом в нём вспыхнуло резкое, почти болезненное несогласие, от которого перехватило дыхание.

— О чем ты, Яночка? Первая, ты хотела сказать? Я завтра же пойду к родителям...

Она взяла его лицо в ладони, неожиданно уверенно, горячо, слишком живо для этого разговора, и поцеловала его, коротко, так, будто ставила точку там, где он ещё пытался поставить запятую. Потом отстранилась.

— Подожди, выслушай, не перебивай. Твои родители уже поговорили со мной. Вчера. Мы не можем с тобой быть вместе. Скоро осенний бал, и тебя представят младшей принцессе Шведского Королевства, Анне-Ульрике. А к рождественскому балу будет помолвка. Сейчас сложная обстановка, так сказал твой отец. Нам нужны железные союзники.

Слова ударили его не сразу, сначала как шум, как бессмысленный набор фактов, а потом медленно начали складываться в холодную, чёткую конструкцию, в которой не было места случайности,. Он смотрел на неё так, будто пытался найти ошибку в её голосе, в лице, в дыхании, но не находил.

— Что? Почему с тобой, а не со мной? Я вообще ничего не говорил никому про тебя, что за...

Она не дала ему разогнаться дальше. В этом жесте не было злости, только усталость и какая-то заранее прожитая правда.

— Яромир... Тебе не надо ничего говорить. Ты супер как политик, как маг и наверное в своей новой работе тоже. Но в обычной жизни... ты открытая книга, твоей маме вообще ничего говорить не надо. Даже Казику не надо.

Он резко вдохнул, будто хотел спорить, сломать это, вернуть назад, в прежнее состояние, где всё было возможно.

— Я не согласен, я сегодня же поменяю это решение.

— Не поменяешь, и ты прекрасно это знаешь. Родиться Радзивиллом означает не только привилегии, и не мне это тебе говорить. Никто не женится по любви, никто не обладает такой привилегией. Государство превыше всего. И я пообещала родителям, что не стану... препятствием. Не злись, стой. Я им обязана всем, то, что они сделали для Яна и делают для меня, я не смогу это преступить. Я пообещала. Мы никогда не будем вместе.

Внутри у Яромира всё словно медленно сжалось в одну точку. Слишком хорошо, волшебно было мгновение назад и от этого контраст становился почти физически болезненным, как падение с огромной высоты, которую ты только что сам выбрал.

Она посмотрела на него так, будто хотела запомнить не момент, а его целиком, со всеми словами и паузами между ними.

— А зачем, зачем тогда сегодня? – он выпалил эти слова и застыл, все еще не веря и не понимая.

— Просто. Просто... Я люблю тебя и всегда буду любить. И мы с тобой заслуживаем счастья, пусть даже на день.

Он качнул головой, вцепляясь в остаток надежды, как в последнюю опору.

— Подожди, подожди, родная. Я люблю тебя, и ещё ничего не решено. Я же могу ей просто не понравиться, до отвращения. И она мне. И потом есть ещё Казик. Он старший, вот пусть и женится. Я всё-таки сейчас же поговорю с родителями.

Янина чуть грустно улыбнулась, без насмешки, без борьбы, просто с тихой усталой ясностью человека, который уже прошёл этот разговор внутри себя до конца.

— Она тоже дочь своих родителей. Ты думаешь, София пылает чувствами к этому недорослю от Сапег? У вас другого выбора почти нет. Любовь… не для вас. И не для меня. А Казимир… он умный, достойный, но нам нужны союзники, а не новые враги. Их и так хватает.

Глава 2I. Черно-белые качели

Когда люди рассуждают о чёрно-белых полосах в жизни, практически всегда им кажется, что прямо сейчас заканчивается чёрная, уже куда чернее, и вот-вот наступит белая. А в реальности очень часто оказывается, что именно она как раз и была белой.

Яромир поговорил с отцом в тот же вечер воскресенья, уже почти ночью. К его счастью, отец приехал на пару часов позже, чем он, и у княжича было время если не успокоиться, то хотя бы прийти в себя. Отец с этого и начал:

— Если ты в состоянии выслушать разумные доводы, продолжим. Если нет — извини, сын, но я достаточно сегодня наслушался экспрессивных возмущений. Лицезрел стакан с водой, летящий в голову одного урядника — или, как там по-новому, депутата Рады — в подарок от другого, и прочие прелести. Дома, если ты не против, давай оставим островок спокойствия.

Яромир уже был в состоянии. Да он и в принципе не отличался вспыльчивостью и раздражительностью, даже в тех случаях, когда казалось, что земля уходит из-под ног.

Оказалось, что переговоры о предстоящем знакомстве отпрысков с обеих сторон шли уже несколько недель, на уровне министров. И изначально (спасибо, папа) речь шла о Казимире, несмотря на довольно своеобразную репутацию. Но здесь активно вмешались представители Шведской правящей Короны и настоятельно попросили именно Яромира в качестве претендента на руку младшей принцессы. Наша разведка (спасибо Государственной страже и лично пану Крушевскому) выяснила, что принцесса Анна-Ульрика не отличается чрезмерной добродетелью, своенравна, но чрезвычайно умна и красива. И её монаршие предки надеются, что именно во всех отношениях замечательный и прилежный Яромир окажет на неё положительное влияние.

— Я надеюсь, ты достаточно взрослый, чтобы не пояснять тебе прописные истины о правах и обязанностях. И ещё. Я намеревался изначально сам тебе всё сообщить, но Янина настояла и уговорила прежде мать — уж не знаю, о чём они беседовали — что вы с ней сами решите этот вопрос. Решили?

Яромиру ничего не оставалось, как кивнуть. Он сделал это почти машинально, и сам же отметил эту неестественную лёгкость, как будто кивнул не он, а кто-то другой, более удобный, более правильный для этого разговора.

Он уже собирался промолчать, закрыть тему, но вдруг зацепился за сказанное:

— Подожди… — Княжич нахмурился. — Почему вообще мама с ней об этом говорила?

Отец посмотрел на него внимательнее, чем раньше, и в этом взгляде на мгновение мелькнуло что-то вроде усталого удивления.

— Ты правда не понимаешь?

Яромир не ответил. Только чуть сильнее сжал челюсть.

Отец медленно выдохнул.

— В доме это знали все, Яромир. Уже очень давно. Янина с детства к тебе тянулась. Это не обсуждали вслух, но и не делали вид, что ничего нет. Ян, кстати, первым с ней и поговорил. Объяснил, как есть — что у вас разные дороги и другого исхода не будет.

Яромир на секунду отвёл взгляд.

— Потом мать с ней говорила, — продолжил отец тише. — Жалела. Ты знаешь, как она к ней относится. Мы все… относимся. Именно поэтому Янину и отправили в пансионат не здесь, а подальше. Не потому что так было нужно по учёбе.

Он сделал паузу.

— Ты один этого не видел.

Это прозвучало без упрёка, но ударило сильнее любого упрёка. Отец устало усмехнулся:

— Я тебе даже рисунки показывал. Помнишь? У Альки — вы с Яниной за руки держитесь, сердечко над головами. У Павлика… совсем недавно нарисовал. Вы там уже жених и невеста, у какого-то озера, со странными деревьями. Посмотришь потом, если захочешь. Я тогда подумал, что дети иногда видят точнее некоторых взрослых.

Яромир коротко выдохнул, но ничего не сказал.

— Не делай из этого трагедию, — добавил отец уже мягче. — Это бывает у всех. Перерастают. Живут дальше.

Яромир кивнул снова, уже осознанно, но от этого не легче. В душе всё горело, пылало, неровно, с перебоями, но он всегда умел гасить огонь холодным рассудком.

И всё же внутри зашевелилось другое: он действительно ничего не видел, ни тогда, ни позже. Вот дуболом. Он ведь и правда никогда не выделял её. Своя, домашняя, рядом, как часть мира, которая просто есть и никуда не денется.

Хотя… не совсем же он был таким уж пустым. Когда-то, ещё в ранней юности, они с Яном вместе были влюблены в Софию. В неё тогда влюблялись все повально, легко, без оглядки, как в ясный свет, который ничего не обещает, но всё равно притягивает. Они даже признались в этом Казику.

Как брат смеялся и издевался над ними, жёстко и безжалостно. При том, что сам после той давней истории с пепельницей Софию на дух не переносил, впрочем, как и она его, — оба, разумеется, умели держать лицо в обществе. Яромир после этого надолго выбросил из головы саму мысль о любви. Как о чём-то глупом, лишнем, мешающем. А потом… просто не возвращался к этому, некогда было. Учёба, наука— всё, что давало ясный результат. Он просто жил этим, это и было его любовью. Страшно подумать, но если бы не смерть Яна… он, возможно, так и не заметил бы, как Янина изменилась. Как из той тихой девочки, которая всегда была где-то рядом, выросла в ту, от которой теперь невозможно было отвести взгляд.

На мгновение вспыхнуло острое, почти упрямое желание сказать «нет», просто проверить, что будет дальше, если он сейчас сломает этот ровный, заранее выстроенный ход. Но слово так и не прозвучало.

«Ещё не всё потеряно», — упрямо шевельнулась мысль, почти нелепая на фоне услышанного. Он даже на секунду позволил ей развернуться: разговор с родителями, отказ, случай, ошибка. Наверное, найдется какой-нибудь выход, который ещё не виден. Слишком много «если» и ни одной реального опоры. Он резко оборвал себя.

Нет. Он сделает всё возможное для своей страны — это его основное предназначение, раз уж он родился Радзивиллом. Эта мысль была жёсткой, холодной, но именно она позволяла держаться. И всё же где-то глубже оставалось другое, упрямое и не до конца сформулированное: желание не отдавать всё так просто. Даже если это желание он пока не мог ни объяснить, ни оправдать. Но никто не запрещал делать всё возможное для счастья любимой, пусть и, наверное, не с ним.

— Я понимаю, что тебе сейчас тяжело, первая любовь всегда самая яркая и самая трагичная, поверь мне. Никогда тебе не рассказывал и не думал, что придётся — я тоже когда-то был уверен, что никогда не полюблю твою маму. Как же я тогда ошибался. Не говорю уже про твоего дядю Чеслава. Не унывай, сын, всё ещё будет. А сейчас у нас очень непростые времена.

Отец положил руку ему на плечо и вскоре ушёл, устало сгорбив плечи. Яромиру стало неловко. Он так усердно жалел себя, что даже не спросил, каково там отцу — нести на себе его ношу, семью, государство на грани раскола. И всё же его до утра не покидала предательская мысль, что он какой-то невезучий.

Вот Казик: должен был быть политиком — из-за проблемы Яромира с глазом стал военным и живёт свою, кажется, лучшую жизнь. Мало того, его разгульная репутация ещё и избавила его от подобной… необходимости. А Яромир? Он невесело усмехнулся. Всю жизнь мечтал угомонять своенравную принцессу, конечно.

А потом наступил понедельник. Весь их отдел предстал пред очи полковника Сычёва, и пан полковник зачитал им Благодарность от вышестоящих инстанций. И всё было бы замечательно и прекрасно, если бы там просто поблагодарили всех за быстрое и плодотворное расследование. Так нет же, нашёлся особо ретивый служака, который счёл своим долгом особенно выделить детектива-стажёра Радзивилла. Яромира досрочно перевели в детективы — случай, которого, по словам самого Сычёва, ещё никогда не было за столь короткий срок. И, что уж совсем несправедливо, денежное вознаграждение досталось исключительно ему.

«Всякому имеющему дастся и приумножится, а у неимеющего отнимется и то, что имеет», — неожиданно процитировал библейский стих Вадим Николаевич, и после этого все спокойно разошлись по местам, наглухо игнорируя присутствие теперь уже «детектива» Радзивилла. И напрасно он предложил всем разделить премию поровну. кажется, это только подлило масла в огонь.

— Не, ну если там, наверху, считают, что только вы, пан детектив, достойны… или того хуже — только вы нуждаетесь, — отозвался Клим, и в его голосе впервые за всё время прозвучало что-то жёсткое, непривычное. — То кто мы, чтобы возражать.

Он даже не посмотрел на Яромира, просто отвернулся и уткнулся в бумаги, как будто разговор уже был закончен.

Да, что говорить, даже Вейни!

— Пан Яромир, — сказал он, когда они остались наедине, — это не награда. Это демонстрация.

— Демонстрация чего? Что я что-то сделал не так? Там наверху сидит лизоблюд, которому нужно выслужиться, увидел мою фамилию — и вот я снова крайний, — Яромир резко выдохнул, и злость сорвалась с него почти сразу. Он с силой пнул мусорное ведро; оно глухо ударилось о стену, и бумаги разлетелись по кабинету, подхваченные резким осенним сквозняком из приоткрытого окна.

Вейни не дёрнулся. Только слегка наклонил голову, наблюдая, как листы ложатся на пол, будто фиксировал порядок происходящего.

— Демонстрация того, — произнёс он ровно, — что вы — не они. Вам придётся с этим смириться. И им тоже, пан… детектив. Хотя, если вам станет легче, я видел и более быстрые повышения. Правда, там обычно не приходится доказывать, что ты их заслужил.

Яромир резко опустился, не отвечая. Даже этот не считает, что заслужил — и это резануло сильнее, чем сам факт награды. Его снова поставили крайним, даже здесь, даже сейчас. Бумаги под ногами шуршали, липли к пальцам, разлетались снова, и он собирал их быстрее, чем нужно было, зло, механически, будто порядок на полу мог вернуть порядок внутри. Вейни опустился на колени помочь, но Яромир не позволил себе ни секунды паузы.

— Сядь, — коротко бросил он, не поднимая головы. — И не отсвечивай.

Вейни подчинился сразу. И от этого стало еще хуже. Яромир всегда умел держать себя в руках, это было его сильной стороной, тем, на чём он держался даже тогда, когда всё вокруг начинало сыпаться. Значит, истерику можно отложить до лучших времен. Осталось только работать.

Удивительно, но с этого момента удача, будто нехотя, начала медленно смещаться в его сторону, не сразу, не явно, но достаточно заметно.

Началось всё с просьбы к Климу пробить передвижения спадара Бойко, точнее его автомобиля, в ту злополучную ночь, когда дядю Чеслава свалил инсульт и дальше всё перевернулось вверх дном. А ещё лучше за пару дней до и после, чтобы картина не расплывалась.

— Вы не закрыли дело Бойко? — процедил сквозь зубы Клим.

— Закрыл. Это, как бы сказать… немного по личным делам, — Яромир выдохнул и всё-таки сказал прямо.

Клим медленно поднял взгляд.

— А вам не доводили, пан «детектив», что расследования по личным делам — это грубейшее нарушение? Вовлечение сослуживцев тянет на понижение в должности. Недолго музыка играла, да?

— Но есть вариант это исправить, — вмешался Степан, оживившись так, будто нашёл простое решение сложной задачи. — Можно, например, сводить коллег в ресторан. Отметить повышение, не?

Он говорил легко и уверенно.

— И тогда, — добавил он, — есть некоторая вероятность, что все слегка глуховаты и ничего не слышали.

Вадим Николаевич усмехнулся, не поднимая головы от бумаг:

— Напросился? Стёпа, в тот ресторан, куда ходит наш достопочтенный князь, нас всех на порог не пустят. А от наших заведений для «черни» пана стошнит ещё на входе.

Яромир выдохнул, но уже без резкости:

— Я готов и в дорогой ресторан, и в любую забегаловку. Выбор за вами.

— Забегаловку проси, — тут же поддел Вадим Николаевич Степана. — У тебя костюмчика нет. Как Его Светлость перед своими оправдываться будет, когда тебя выпрут?

— Найду, не переживайте, — Степан упрямо набычился и с глухим стуком плюхнулся на стол, который жалобно скрипнул под его двухметровой тушей.

— Ты сначала костюм найди, потом уже столы проверяй на прочность, — не отступил Вадим Николаевич.

Как ни странно, эта перепалка немного растопила ледяную стену в отделе, и последующие дни прошли заметно спокойнее.

А в четверг, прямо с утра его вызвал в кабинет полковник Сычев.

— Оденьтесь и пойдёмте прогуляемся, Радзивилл.

— Пан полковник, там дождь, — Яромир на миг растерялся: фраза звучала так, будто была не приказом, а чьей-то неудачной шуткой.

Алексей Леонидович уже легко поднимался из-за своего массивного стола. Пачка сигарет легла в карман, и он направился к двери, у которой замер Яромир.

— Не растаете, — недовольно буркнул полковник, проходя мимо и буквально выталкивая его в коридор. — Развели тут нежности.

Они вышли на улицу, и дождь сразу ударил в лицо, мелкий, колючий, тот самый осенний, который не льётся стеной, а упрямо проникает везде, куда только может. Форменные плащи спасали от промокания, но не от этого ощущения сырости, пробирающейся под ворот, в рукава, в мысли.

Подгорная в это утро выглядела чужой. Там, где ещё недавно всё было светлым и открытым, теперь тянулись тёмные фасады, потемневшие от влаги, а ровная мостовая блестела, как стекло, отражая редких прохожих и тусклый, размазанный свет неба. Тополя стояли неподвижно, тяжёлые, с редкими, уже почти облетевшими листьями, и от этого улица казалась строже, чем обычно.

Людей было немного — утро, дождь, да и спешить в такую погоду хотелось разве что по необходимости. Кто-то шёл, пригнув голову, кто-то прятался под зонтами, и все двигались быстро, не задерживаясь, будто сама улица выталкивала их дальше.

Полковник шёл впереди, не оглядываясь, как будто дождя не существовало вовсе. Только когда они свернули чуть в сторону, подальше от входа, он остановился и, не доставая сигареты, коротко посмотрел на Яромира.

— Спрошу напрямую, — сказал он спокойно. — Лучше не лгите, Радзивилл. Если считаете, что не можете мне это сказать — так и скажите.

Пауза легла между ними, тяжёлая, как сырой воздух.

— Что у вас на Бойко?

Яромир как будто споткнулся на полуслове, но быстро выправился, перехватил мысль и развернул её внутри, как карту. Значит, кто-то из своих уже донёс. Логично. Даже правильно. Здесь по-другому и не бывает, хотя, хотелось бы знать, кто. Но тон у полковника был не тот, чтобы рубить с плеча. Из детективов его никто выдёргивать не собирался. Пока. А вот дальше… дальше всё зависело от того, насколько правильно он сейчас поступит.

Яромир сам ещё не собрал картину. Даже дома молчал. Слишком сыро всё, слишком много дыр, в которые можно провалиться, если начать говорить раньше времени. Полковник молча курил, не торопил, только смотрел — тяжело, внимательно, как человек, который умел слышать не слова, а паузы между ними. Полковник напрасно предупреждал о лжи – он маг не слабее Яромира и умеет слушать Плетение наверняка отлично, солгать не выйдет. Знать бы еще, на чьей он стороне, чтобы наверняка.

И Яромир решился. В конце концов, он тоже маг, если пойдет не так, сумеет понять.

— Вам пан Крушевский что-нибудь говорил о той ночи… когда моего дядю… сразил инсульт? — он чуть сбился, но продолжил: — Ну, кроме официального?

Полковник коротко хмыкнул, даже не сразу ответив. Потом выбросил окурок в мокрую лужу, где тот тихо зашипел.

— Известно. Почти всё, что произошло в Чижовке, если ты об этом. Это не наше расследование, Государственная стража вела его сама. Меня только ввели в курс основных деталей, чтобы линии не пересекались. Чтобы не мешать друг другу, если проще.

Он чуть прищурился, вглядываясь в дождь.

— Но спадар Бойко к этому делу отношения не имел. Насколько мне известно. Или вы уже успели с вашим явичем что-то раскопать, Радзивилл?

Полковник на секунду скосил взгляд на него и усмехнулся краем губ.

— Кстати, пока думаете, стоит ли мне доверять и что говорить, а что утаить… «Не могу знать, господин… не обучен, господин…» — это, конечно, прекрасно. Но запретите ему смотреть в глаза другим магам. Очень нервирует. Кто-то не выдержит, и проблем не оберётесь.

Он чуть наклонил голову.

— А вы его уже допрашивали? Без меня? — Только этого еще не хватало, Яромир почувствовал, как нервные мурашки пробежали по спине.

— Нет. Просто спросил. Очень настойчиво спросил. Не переживайте, с этой стороны вам ничего не грозит. Даже завидую. Так что там с Бойко? Надумали?

Яромир за время его речи уже успел мысленно разобрать субботу по кускам и всё же решился — начал с шариков.

— Гм… очень интересно. Шарики эти у вас?

— У нас.

— А тот, кто их передал… надеюсь, уже далеко?

Яромир не глядя шагнул в лужу, глубже, чем ожидал, и резко выдернул промокший ботинок. Мысленно выругал себя — раззява. Оба ответа были положительными. Он кивнул. Полковник снова закурил, задумчиво затягиваясь.

— Вы доложите пану Крушевскому?

Княжич сам уловил в своём голосе предательскую тень сомнения и едва заметную, почти детскую надежду на отрицательный ответ. Если это дойдёт до Крушевского, удержать остальное уже не получится. Вместе с этим всплывёт всё: и вход, которого не должно быть, и следы, которые опытные люди так и не сумели найти.

— Нет. Не доложу, — спокойно сказал полковник. — Проморгали — значит проморгали. Что вы так смотрите? Рот прикройте, дождь накапает.

Он усмехнулся краем губ.

— Я весьма уважаю пана Александра, но у нас с ним разные задачи. Не волнуйтесь. Я на вашей стороне. Целиком. Надеюсь, уже поняли почему.

Яромир не сразу нашёл ответ. Он действительно не понимал, как человек с такой силой и статусом оказался здесь, в уголовной страже. Но спрашивать не решился. Ему казалось неправильным копаться в том, что ему не предложили знать. Полковник заметил это.

— Вы не любопытны. Даже к лучшему.

В глазах на мгновение мелькнули живые искры — и тут же исчезли.

— Ладно, всё равно узнаете. Сычёв — фамилия матери. А по отцу мы с вами, кстати, однофамильцы. Только не болтайте лишнего.

Яромир моргнул.

— А Крушевский… он вообще на нашей стороне?

Полковник выдохнул дым в дождь, будто тот мог что-то унести с собой.

— Крушевский на стороне государства. И сделает так, как государству выгодно. У него свои игры. А у нас с вами, похоже, уже свои.

Они подошли к входу в Управление. Дождь бил по козырьку, стекал с форменных плащей тяжёлыми нитями воды.

— Завтра получите маршруты передвижения машины Бойко и всё остальное. В отделе не болтать. Советоваться — только со мной и с Вадимом Николаевичем, за него я ручаюсь. Не в конторе. Всё. Свободны, идите к своим товарищам.

Яромир коротко кивнул.

— Слушаюсь… а можно последний вопрос?

Полковник остановился в дверях:

— Валяйте.

— А в ресторан мне их вести?

— А вам нужно на это моё благословение? Идите. Только следите, чтобы Стёпа не перепутал ужин с пивной. Зыбицкая — не поле боя, но вытаскивать я никого оттуда не собираюсь. И последний совет: не пытайтесь стать им своим парнем. Не выйдет. Будьте собой, так вас хотя бы будут уважать. Есть за что.

Дверь захлопнулась, и дождь снова стал слышен целиком.

Глава 22. Гадание на кофейной гуще

Полковник Сычёв оказался человеком не только чрезвычайно умным, но и человеком слова. Уже во вторник вечером Яромир и Вейни стояли навытяжку в его кабинете.

— Оставьте эти армейские привычки, где только набрались! — Алексей Леонидович поморщился и жестом пригласил обоих ближе к столу.

Яромир и Вейни подошли и склонились над распечатками.

Начали с Чижовки. Район старых заводов, где всё и всплыло — там, где Назар нашёл шарики. Машина Бойко фиксировалась уже на выходе: грязная, с перегрузом, будто ехала не порожняком. Но ничего такого, за что можно зацепиться, если не знать, что именно ищешь.

— Это уже после, — тихо сказал Яромир. — Он возвращается.

— Да, — кивнул пан полковник. — Теперь идём назад.

Машина уверенно фиксировалась камерами, и по этим отметкам полковник уже выстроил маршрут на карте. Бойко действительно ехал из Несвижа, но не от резиденции Радзивиллов, а от небольшого имения Сапег.

— Я разузнал, — полковник устало потёр переносицу. — У них с Сапегами общий бизнес. Всё оформлено красиво и легально, ничего особенного. Он часто туда ездит по делам.

— Да, часто ездит, часто бывает… прямо образцовая картинка, не подкопаешься, — пробормотал Яромир, подвигая распечатку ближе. — Но где-то же они должны были ошибиться.

— Пан Яромир, вы позволите? — Вейни ткнул пальцем в пачку фотографий с камеры.

— Конечно. Только там ничего особенного, я смотрел. Видимость плохая, всё смазано, — полковник уже вытащил сигарету, но, взглянув на Яромира, помедлил и убрал её обратно.

— Не совсем, — спокойно возразил Вейни. — Смотрите внимательнее. Здесь в машине впереди один человек. А здесь уже двое. И в салоне кто-то есть.

Все трое одновременно склонились над снимками.

И вот здесь им наконец повезло.

— Вот! — Яромир даже подался вперёд. — Здесь они останавливались. Видите? Вторая машина. Жаль, номер совсем не читается.

Яромир ещё раз всмотрелся в снимок. Вторая машина стояла под углом, почти полностью выпадая из света фар. Камера зацепила её только краем: размытый силуэт, тёмное пятно на обочине, ни номера, ни деталей. Но что-то в очертаниях неприятно царапнуло память.

Он наклонился ниже, прищурился и медленно провёл пальцем по контуру кузова.

— Подождите…

Сычёв молча придвинул снимок ближе. Вейни тоже наклонился над столом.

— Линия крыла… и посадка, — пробормотал Яромир, не отрывая взгляда. — Слишком низкая для обычной машины.

Вейни несколько секунд смотрел молча, потом спокойно заметил:

— Таких немного.

— Таких вообще мало, — тихо поправил Яромир.

Он замолчал, будто сам не хотел произносить вслух то, что уже оформилась окончательно. Потом всё же выдохнул:

— Похоже на машину Софии Радзивилл.

В кабинете стало тихо. Полковник не спорил, только ещё раз внимательно посмотрел на снимок и медленно постучал пальцем по краю фотографии.

— Похоже — ещё не значит, что это она, — В голосе полковника звучало плохо скрываемое сомнение.

— Да, — согласился Яромир. — Но совпадений уже многовато.

Теперь он смотрел на снимок совсем иначе. Машина Бойко выходит из Несвижа, среди ночи останавливается у пустой дороги. Рядом появляется второй автомобиль. После этой остановки меняется всё: количество людей, рассадка, маршрут. А дальше след уже тянется к Чижовке.

— А смотрите… водитель тоже другой, — неожиданно произнёс Вейни.

Как всегда, он замечал то, что ускользало от внимания остальных. Яромир резко наклонился к снимкам. И действительно. До остановки за рулём сидел человек с узким вытянутым лицом. После неё машину вёл уже сам Бойко. Яромир быстро перелистнул ещё несколько кадров и замер.

— Вот здесь.

Он подвинул распечатку ближе к лампе. На следующей фиксации машина Бойко снова попадала в кадр, уже в движении. И теперь внутри отчётливо угадывались несколько человек: двое впереди и ещё кто-то в салоне.

Пан полковник несколько секунд молча смотрел на снимки.

— Значит, остановка была не случайной.

Яромир медленно выпрямился, чувствуя, как картина начинает складываться в нечто очень и очень неприятное.

— Получается, пока машина крутилась возле усадьбы Сапег, часть людей была во второй машине.

Он снова посмотрел на смазанный силуэт автомобиля у обочины.

— И если это действительно машина Софии… значит, Бойко и люди Сапег были с ней ещё в Несвиже. Если не в самой резиденции, то совсем рядом.

Он замолчал, снова переводя взгляд на карту. Несвиж - это не Минск. Там невозможно было часами кружить незамеченным. От имения Сапег до дворца Радзивиллов рукой подать. Слишком мало пространства для случайностей и слишком много для заранее подготовленного маршрута.

— Подождите… — Яромир нахмурился и снова придвинул к себе снимки. — Но тогда не сходится.

— Что именно? — сразу спросил Сычёв.

Яромир несколько секунд молчал, выстраивая мысль.

— Если Бойко с людьми выехал от Сапег и потом оказался под Чижовкой… значит, они уже знали, куда ехать. Слишком уверенно шли.

Он провёл пальцем по линии маршрута.

— А София, если это была она, появляется еще позже. Намного позже. Даже если предположить, что она выехала сразу после них, там всё равно лаг по времени. Полчаса, не меньше.

Вейни чуть склонил голову.

— Значит, кто-то должен был ехать первым. Сразу за Эйдаром.

Яромир резко посмотрел на него. И почти сразу понял.

— Третья машина, — тихо сказал он.

Полковник медленно выдохнул.

— Наблюдатели.

— Да. Кто-то должен был сидеть на хвосте у Эйдара. И сообщить остальным, куда он направился. Или Эйдар уже ехал за кем-то? И все знали, куда ехать?

Яромир снова склонился над картой, уже торопливо перебирая снимки.

— Иначе они бы не нашли маршрут Эйдара так быстро. Чижовка не со стороны Несвижа. И там на тех болотах и днём-то без навигатора заблудиться можно.

Сычёв молча кивнул.

— Значит, кто-то отделился раньше, — продолжил Яромир. — Ещё до этой остановки. Или ехал сразу отдельно, от резиденции.

— И зафиксировал маршрут, но на болота сам не пошёл. Ждал, пока подтянутся остальные, где-то на въезде, — спокойно добавил полковник. — Где-то мы пропустили ещё одну остановку. Видимо, там просто нет камер.

В кабинете снова стало тихо. Теперь всё выглядело иначе. Не спонтанная поездка, не случайная погоня. Подготовленная операция, в которой каждый знал своё место. И все же, судя по всему, у них что-то пошло не так.

Яромир на секунду замолчал, уже понимая, насколько опасной звучит следующая мысль.

— Надо запросить распечатку по Софии.

Полковник медленно поднял на него взгляд.

— Вы вообще понимаете, детектив Радзивилл, что сейчас просите?

Яромир понимал. Очень даже хорошо. Машина княжны Радзивилл не просто очередной автомобиль в городе. Любой запрос по её маршрутам мгновенно привлечёт внимание Государственной стражи. А если полезут глубже и увидят, кто именно интересовался передвижениями Софии в ту самую ночь…

Сычёв раздражённо постучал пальцами по столу.

— Бойко — это одно. Сапеги уже плохо. Но княжна Радзивилл это совсем другой уровень проблем.

— Я понимаю, — тихо ответил Яромир.

— Нет, не понимаете, — отрезал полковник. — Потому что если там действительно что-то есть, нас заметят раньше, чем мы успеем получить бумаги.

Вейни всё это время молчал, переводя взгляд со снимков на карту. Потом ровно произнёс, не поднимая глаз и продолжая стоять навытяжку:

— Но без машины княжны картина не складывается, господин полковник.

Сычёв коротко усмехнулся.

— Вот за это я вас обоих когда-нибудь возненавижу. Один лезет напролом, второй ещё и подталкивает.

На следующий день полковник вызвал их ближе к вечеру. Когда Яромир с Вейни вошли в кабинет, за окнами уже медленно синел ранний осенний сумрак, а сам Сычёв выглядел так, будто за последние сутки успел выкурить сигарет больше, чем половина Минска, передумать увольняться раза три и окончательно разочароваться в человеческом роде. Он сидел, откинувшись в кресле, устало растирая пальцами висок. На столе лежала новая папка, заметно тоньше вчерашней, но смотрел полковник на неё так, словно внутри находилась граната без чеки.

При их появлении он поднял взгляд, несколько секунд молча разглядывал обоих, потом хмыкнул себе под нос и тяжело подвинул папку через стол.

— Ну что, господа заговорщики, — мрачно произнёс он, — поздравляю. Вы всё-таки втянули меня в историю, за которую меня либо снимут, либо пристрелят. И я пока не уверен, что произойдёт раньше.

Яромир невольно усмехнулся краем губ, но почти сразу снова посерьёзнел и сел ближе к столу. Вейни устроился рядом молча, привычно выпрямив спину так, будто даже на обычном стуле умудрялся стоять навытяжку.

Сычёв ткнул пальцем в верхний лист.

— Полную распечатку по Софии мне никто бы не отдал. Даже просить такое официально — уже самоубийство. Но по Несвижу кое-что вытащить удалось. Очень аккуратно. Через людей, которые пока ещё любят меня больше, чем Государственную стражу.

Яромир быстро раскрыл бумаги. Первые отметки шли ровной цепочкой вдоль схемы города, и чем дольше он смотрел, тем сильнее внутри поднималось неприятное ощущение узнавания. Машина Софии поздно вечером действительно выехала из резиденции Радзивиллов и направилась к имению Сапег.

— Время? — сразу спросил он, не поднимая головы.

— Около десяти, — ответил Сычёв. —Еще до того, как ваш отец покинул дворец.

Яромир медленно провёл ладонью по подбородку и ничего не сказал. Только взгляд у него стал тяжелее. Дальше маршрут выглядел почти безупречно. София доехала до имения Сапег, пробыла там совсем недолго, а затем направилась домой, обратно к резиденции Радзивиллов. На бумаге всё выглядело настолько чисто и логично, что именно это и настораживало сильнее всего.

Княжна поздно вечером съездила к семье будущего жениха, давно не видела его, и вернулась домой. Никаких болот. Никакой Чижовки. Никаких преследований.

Яромир медленно откинулся на спинку стула и снова посмотрел на схему маршрута, словно надеялся, что она сама сейчас заговорит и объяснит, где именно прячется ложь.

— Что-то не так, — тихо произнёс он наконец.

Сычёв коротко кивнул, будто ждал именно этих слов.

— Да. Смотрите внимательнее.

Он вытащил из папки увеличенные снимки с городских камер и подвинул ближе к лампе. Вейни сразу наклонился над фотографиями, почти касаясь стола светлыми волосами. Яромир тоже подался вперёд.

На одном из кадров машина Софии проходила перекрёсток у старого костёла. Свет фонаря скользнул по лобовому стеклу ровно в тот момент, когда камера успела взять салон под нужным углом. Внутри на секунду проступили силуэты, неясные, смазанные, будто вырезанные из темноты. Яромир задержал взгляд на снимке чуть дольше, чем требовалось для простого рассмотрения. Сначала ничего. Обычная игра света, размытые тени, искажённые стеклом силуэты. Потом он чуть наклонился ближе, совершенно инстинктивно, будто расстояние могло что-то изменить.

— Здесь… не один человек, — произнёс он медленно.

Вейни не ответил сразу. Лишь чуть сместился в сторону, чтобы поймать угол лучше.

— И не два, — тихо добавил он спустя несколько секунд.

Сычёв ничего не сказал, но пальцы его на краю стола сжались сильнее. Яромир медленно выдохнул и провёл взглядом по кадру ещё раз, уже иначе, не как по отдельному снимку, а как по фрагменту движения, застывшего в неправильной точке. Он постучал пальцем по стеклу снимка, аккуратно, почти бережно, будто боялся разрушить то, что ещё не до конца понял.

— Смотрите на посадку. Переднее сиденье. Там кто-то есть.

Вейни чуть прищурился.

— И сзади тоже.

Тишина в кабинете стала плотнее, чем бумага на столе. Яромир медленно откинулся назад, но взгляд с фотографии не убрал.

— Значит, она ехала не так, как говорила, — тихо сказал он.

И добавил, уже почти себе:

— Или мне не сочли нужным рассказывать лишнее.

Дверь кабинета открылась спокойно, без стука, словно человек за ней имел полное право входить в любое помещение в любое время суток. На пороге появился пан Крушевский.

Невысокий, щуплый, безупречно аккуратный, он меньше всего походил на начальника Государственной стражи. Скорее на университетского профессора или чиновника старой школы, слишком воспитанного для своей должности. Спокойное лицо, внимательные светлые глаза, мягкие движения человека, который никогда никуда не торопится. И только взгляд выдавал другое — холодный, цепкий, привыкший замечать больше, чем хотелось бы окружающим.

Сычёв поднялся мгновенно. Вейни вскочил следом так резко, будто его дёрнули за невидимую нить. Яромир тоже встал, ощущая, как внутри неприятно стягивается напряжение.

— Добрый вечер, спадарство, — спокойно произнёс Крушевский и легко кивнул каждому из них.

Голос у него был тихий, очень доброжелательный. Такой обычно успокаивает людей. Или заставляет говорить лишнее. Яромир заметил, как странно посмотрели друг на друга полковник и глава Государственной стражи. Они пересеклись взглядами всего на мгновение, но этого хватило, чтобы Яромир почувствовал: дело здесь вовсе не в бумагах на столе. Во взгляде Сычёва мелькнуло что-то старое, давно пережитое и так до конца не забытое — не служебная неприязнь и не обычное раздражение, а нечто слишком личное, чтобы назвать это просто прошлым. Крушевский ответил спокойно, почти лениво. Лишь на долю секунды в уголке губ дрогнула тень усмешки, не настоящая, а скорее память о чём-то, что оба давно договорились не поднимать.

Крушевский аккуратно снял перчатки, положил их на край стола и только после этого перевёл взгляд на фотографии.

— И что же интересного вам забыли рассказать? — тихо спросил он.

От этого спокойного тона становилось только неприятнее. Никто не ответил сразу. Крушевский чуть склонил голову и посмотрел уже прямо на Яромира.

— Ну? — спокойно произнёс он. — Что именно, по-вашему, здесь не так?

Яромир почувствовал, как Сычёв рядом едва заметно напрягся, будто мысленно уже выбирал, кого из них двоих первым будут выносить из этого кабинета вперёд ногами. Но отступать поздно.

— Мой отец рассказывал другое, — сказал Яромир наконец. — София утверждала, что увидела, как Эйдар увозит Павлика, пока отец ещё находился во дворце и беседовал с дядей Чеславом. Она говорила, что сразу поехала за ними.

Он постучал пальцем по распечатке.

— А здесь выходит, что в это время она ехала к Сапегам.

Крушевский слушал спокойно, не перебивая. Потом едва заметно кивнул, словно услышал именно то, что ожидал.

— Да, мы это заметили, — ответил он ровным голосом. — И, разумеется, спросили княжну.

Он взял один из снимков и несколько секунд рассматривал смазанные силуэты в салоне.

— По словам княжны, она приехала во дворец около девяти, увидела, что отец занят, и решила ненадолго заехать к жениху. Насколько я понимаю, они тяжело переносили разлуку.

Последние слова прозвучали удивительно мягко, почти участливо, но почему-то именно от этого в них почувствовалась плохо скрытая насмешка. И посмотрел он в этот момент не на Яромира, а на Сычёва. Полковник даже не шевельнулся. Только взгляд у него стал тяжелее. Яромир ничего не понял, но воздух между ними словно натянулся ещё сильнее. Крушевский же продолжал всё тем же ровным голосом:

— Затем княжна вернулась обратно в резиденцию. А пан Сапега, как человек предусмотрительный, настоял, чтобы её сопровождали несколько слуг. Поздний вечер, неспокойное время… обычная предосторожность.

Как же всё гладко складывалось. Настолько гладко, что становилось почти страшно. Любая неровность уже заранее имела объяснение, каждая странность — приготовленную версию. И хуже всего было то, что эта версия выглядела правдоподобной. Исключая тот момент, что Яромир вообще раньше не слышал, чтобы красавицу Софию в какой то мере интересовал прыщавый Стефан. Но он понимал, что был последним человеком, на чье мнение стоило обращать внимание в вопросах отношений. Даже то, что было у него под самым носом, за полжизни так и не сумел разглядеть. Поэтому просто спросил:

— А потом?

Крушевский перевёл взгляд на него.

— Потом, уже возле дворца, княжна заметила машину Эйдара и поехала следом. Люди Сапег сопровождали её какое-то время, после чего вернулись назад.

Сычёв тихо хмыкнул.

— Как удобно.

Крушевский медленно повернул голову в его сторону. И вот тогда Яромир впервые увидел, каким этот человек становится, когда перестаёт играть в доброжелательного интеллигента. Лицо почти не изменилось. Голос остался мягким. Но взгляд стал ледяным.

— Алексей Леонидович, — спокойно произнёс он, — если бы я хотел ранее закрыть ваше общее расследование, вы бы все уже сдавали жетоны, а не рассматривали фотографии. Некоторые вещи, знаете ли, имеют свойство повторяться.

В кабинете повисла тяжёлая тишина. Сычёв несколько секунд смотрел на него не мигая, потом неожиданно усмехнулся краем рта:

— Всё такой же обаятельный, пан Александр.

— А вы всё такой же упрямый, — в тон ему ответил Крушевский.

И снова на миг мелькнуло что-то странное, старое, понятное только им двоим. Потом Крушевский будто опомнился, снова стал безупречно спокойным и перевёл взгляд на Яромира.

— Продолжайте, пан Яромир. Мне действительно интересно, к каким выводам вы придёте.

— Ваша версия в целом совпадает с нашей, — сказал Яромир, хмуро всматриваясь в бумаги, и лишь потом поднимая взгляд на Крушевского. — Кроме одного. Пан Бойко и его автомобиль туда не встраиваются.

Крушевский чуть наклонил голову, будто действительно взвешивал сказанное, и на мгновение в кабинете стало слышно, как за окном шевельнулся ветер.

— Вот это, собственно, то, что меня интересует, — произнёс он мягко. — Что именно натолкнуло вас на мысль связать достопочтенного бизнесмена с вашей кузиной и начать отслеживать его передвижения в Несвиже? Насколько мне известно, вы занимались делом куда более… семейным. Свадьба, подготовка, фотографии. Что же пошло не так?

Яромир на секунду задержал взгляд на бумагах, помимо воли отмечая невероятный профессионализм собеседника. Лихо он их вывел к сути их расследования, хотя со стороны казалось, что вообще только слушает и лишь изредка вставляет пару вопросов. Далее предстояло идти по очень тонкому льду, чтобы не проговориться про Назара, Костю, и самое главное, про странные сны, непонятную связь с Вейни и полуоткрывшийся вход в хатке.

— В это воскресенье мы с Вейни поехали в Чижовку — начал он. — Отец упоминал, что княжна София обнаружила Павлика с Эйдаром в тех местах. Мне было… любопытно. Хотел просто посмотреть, что осталось после пожара. Я зашел за Вейни, чтобы не ехать одному. Там есть запись в журнале в общежитии, вы можете проверить.

Он говорил спокойно, но без лишней уверенности, как человек, который старается держаться за факты, а не за интерпретации.

— Утром прошёл дождь. Всё было сыро, грязь, все размыто, следы почти исчезли. Мы обошли территорию, осмотрели постройки. Там уже почти ничего не осталось, только обгоревшие конструкции и завалы. Ничего полезного не нашли. И когда стало темнеть, решили не уезжать сразу. Раз уж приехали, можно было использовать время. Отработать связку маг и явич в полевых условиях.

Он чуть пожал плечами.

— Это было упражнение, вовсе не расследование.

Крушевский слушал, не перебивая. И только тогда Вейни слегка наклонился вперёд.

— Разрешите добавить, господин начальник?

— Говори.

Вейни заговорил сразу, ровно, чуть быстрее обычного, будто боялся, что пауза сделает версию хрупкой.

— Мы разделились уже на месте. Так проще для тренировки — каждый берёт свой сектор, работает с пространством отдельно, без пересечений.

Он на секунду замолчал.

— В какой-то момент я почувствовал, что пану Яромиру стало нехорошо. Переутомление, сырость, усталость после дороги. Я пошёл его искать... Место сложное, полуразрушенные хозяйственные постройки, завалы, плохая видимость внутри. В одной из таких построек я его и нашёл.

Он чуть кивнул в сторону стола, будто отмечая точку на карте.

— И уже там, под обваленными досками, лежали шарики. Они были скрыты, но видимо господин мог зацепить доски пока ходил там. Мы их не искали специально, но когда увидели – сразу узнали. Они в точности совпадали с теми, что мы видели на фотографиях господина Ворщинского. Я не ошибаюсь в таких случаях.

Крушевский не выглядел удивлённым, и по лицу вообще сложно было сказать, вцепится он в них коршуном или решит пока оставить как есть.

— Понимаю, — произнёс пан Александр наконец ровно. — Значит, вы опираетесь на… частичную реконструкцию.

Слово прозвучало мягко, без давления, но в нём уже было достаточно смысла, чтобы не требовать продолжения.

Он слегка откинулся назад, сцепив пальцы.

— Ничего добавить не хотите?

Яромир на секунду задержал взгляд на столе, прежде чем ответить.

— Я чувствовал себя плохо, — сказал он спокойно. — Почти потерял сознание. Поэтому описываю только то, в чём уверен. Да и Вейни еще совсем плохо восстановился, провалы в памяти огромные. Он не стал развивать мысль дальше, как будто сам поставил на ней ограничение. Вейни молчал. Его и не спрашивали.

Крушевский чуть наклонил голову, принимая ответ без видимого интереса к деталям, как человек, который уже отделил главное от второстепенного.

— Понимаю, — произнёс он снова. И на этом остановился. Затем он повернулся к полковнику.

— Вы видели эти шары?

Сычёв хмыкнул так, будто сам вопрос ему не нравился. Молча развернулся, подошёл к сейфу и открыл его без лишних движений, резко, по-военному буднично, без всякой театральности. Пакет он положил на стол с коротким, глухим шорохом. Внутри лежали те самые шарики.

Здесь, в кабинете, они не выглядели ни странными, ни значительными. Исчезла вся их тревожная “неуместность”, которая была там, на месте. Остался только вещдок , холодный, обезличенный, упакованный в пластик. Словно кто-то аккуратно вырезал из ночи маленький кусок и положил его на стол, лишив контекста и смысла.

Крушевский не сразу потянулся к пакету. Сначала просто посмотрел внимательно, без спешки, так, будто сверял не предмет, а собственную память о нём.

— Интересно, — произнёс он тихо. — Кто ещё в курсе расследования?

— Вадим. Прокопенко, — ответил Сычёв после короткой паузы.

В голосе полковника появилось что-то непривычное, сухое и предупреждающее. И на этом имени он словно на мгновение споткнулся. Крушевский же неожиданно оживился.

— А-а, адъютант его превосходительства... Зовите.

Когда Вадим Николаевич вошёл и занял место рядом с остальными, Крушевский наконец заговорил снова:

— Это приказ. Повторять не буду. Расследование передвижений княжны Софии Радзивилл и Дмитрия Бойко прекратить. Все материалы и улики передать мне.

Он чуть помолчал, словно ставя точку не в фразе, а в процессе.

— Рапортов требовать не стану. Равно как и расписок о неразглашении. Надеюсь, этого будет достаточно.

Взгляд скользнул по всем четверым.

— И последнее. Я недооценил вас, Радзивилл. Я уже говорил это, но некоторые вещи имеют свойство повторяться. Не разочаруйте меня.

Дверь мягко закрылась, отсекая коридор и оставляя в кабинете тяжёлую, почти камерную тишину. За стеклом окна уже окончательно сгущался вечер, тёмно-синий, с редкими отблесками фонарей, которые расплывались в стекле, как будто город пытался заглянуть внутрь, но не решался.

Полковник медленно вернулся в кресло. Свет настольной лампы ложился на бумаги резкими, почти хирургическими полосами. Он не смотрел ни на кого из них, будто разговор уже закончился не здесь, а раньше, где-то за пределами этой комнаты.

— Все свободны. Возвращайтесь к работе. Или, уже, пожалуй, идите домой, кто не на дежурстве.

Яромир уже почти вышел, когда у самой двери его догнали слова полковника.

— Радзивилл… останьтесь.

Он остановился. На мгновение Яромиру показалось, что кабинет стал меньше, не физически, а как будто воздух в нём сжался, оставив только стол, лампу и неподвижную фигуру полковника за ним. Дверь осталась приоткрытой, пропуская узкую полоску коридорного света.

— Прикройте её, — сказал Сычёв.

Яромир вернулся на полшага и тихо довёл дверь до конца. Щелчка не было, только мягкое, плотное соприкосновение.

— И слушайте. Когда будете дома интересоваться мной… не морщитесь. Я это видел.

Он на секунду посмотрел в сторону окна, будто там было проще подобрать продолжение.

— Спрашивайте не у отца. Лучше у матери.

Свет лампы тихо дрогнул на стекле стола. Полковник наконец поднял взгляд.

— Всё. Свободны.

Глава 23. Петербургские тайны

В пятничный вечер доме наконец воцарилось то редкое, почти неправдоподобное спокойствие, которое всегда казалось временным. Будто кто-то по ошибке поставил мир на паузу и ещё не заметил этого.

За окнами уже лежала глубокая осень. Старый парк за домом темнел влажными чёрными стволами, а дальше, между ивами и голыми кустами, тускло поблёскивала Слепянка, узкая, тёмная, медленная в вечернем холоде. Ветер шуршал последними листьями, изредка доносил запах мокрой земли и речной воды, а откуда-то снизу, из камышей у берега, всё ещё упрямо перекликались лягушки. В темноте время от времени всплёскивала вода, хлопали крылья запоздалых птиц, и парк жил своей обычной осенней жизнью, немного сонной, но никогда по-настоящему тихой.

В столовой ещё пахло печёными яблоками, чёрным перцем и свежим хлебом. Ужин только закончился. Слуги убирали со стола тяжёлый фарфор и серебро, стараясь двигаться бесшумно, как это всегда бывало в доме Радзивиллов, когда семья собиралась целиком.

А такое случалось всё реже. Отец сегодня пришёл домой необыкновенно рано. В Верховной раде, по его словам, впервые за месяц никто никого не пытался выгнать вон, обвинить в измене или ударить папкой с документами.

С границы утром вернулся Казимир. Усталый, колючий, пахнущий холодом, гарью и табаком штаба, но неожиданно спокойный. Последнюю неделю провокации на границе практически прекратились, стояла небывалая тишь да гладь. Он уже успел побывать в штабе, пересечься с новым закадычным другом Павлом Сапегой и вернуться домой, а не зависнуть где-то в баре. Видимо, там что-то не срослось. Или всё-таки соскучился по домашнему теплу и своей гитаре.

Марыся тоже пришла из лицея пораньше и теперь сидела с ногами в кресле у камина, бессовестно нарушая все мамины представления о приличиях.

Алька и Паша устроились прямо на ковре возле низкого столика у окна. Между ними лежали карандаши, раскрытый альбом и планшет, на котором беззвучно мигало какое-то приложение для рисования. Алька что-то быстро объясняла, размахивая руками и возмущённо шепча:

— Нет, смотри, тут линия ломается!

Павлик молча мотнул головой, забрал у неё карандаш и несколькими быстрыми движениями набросал поверх рисунка что-то своё, уверенно, резко и совершенно непонятно для всех остальных.

Алька уставилась на лист. Потом прищурилась.

— А-а-а… — протянула она так, словно ей внезапно открыли тайну мироздания. — Тогда да.

Яромир давно перестал пытаться понимать, как именно они вообще общаются. Павлик не говорил, иногда — отдельные слова, редко и только когда сам хотел. Зато Алька каким-то образом умудрялась спорить с ним, шутить и даже ругаться без слов, через рисунки, жесты и только им понятные взгляды. Мама пила чай. И вот это уже окончательно делало вечер странным.

Яромир некоторое время молча наблюдал за всеми, пытаясь поймать момент, когда можно вклиниться в разговор. Такие вечера были обманчивы: мягкие снаружи, но внутри семья Радзивиллов всё равно оставалась семейством людей, привыкших жить среди тайн, долгов и плохо закопанных историй.

Наконец он всё-таки решился:

— Мам… а ты хорошо знала пана Крушевского и пана Сычёва раньше?

Марыся тут же подняла голову. Казимир, до этого лениво перебиравший струны гитары, медленно усмехнулся, отложил инструмент на диван и потянулся за чашкой. Алька перестала рисовать. Даже Павлик, кажется, что-то понял в его словах, и его карандаш на мгновение замер.

Мама удивлённо посмотрела на Яромира поверх чашки:

— Это очень внезапный вопрос.

— Ну… — он пожал плечами. — Я просто подумал… вы с Сычёвым явно давно знакомы. И там какая-то странная история.

Отец, до этого лениво листавший новости, вдруг коротко хмыкнул:

— Наконец-то.

— Что «наконец-то»? — не понял Яромир.

— Я всё ждал, когда ты спросишь, — спокойно ответил отец. — Честно говоря, удивительно, что ты продержался так долго. Там даже слепой заметит, что с паном Сычёвым что-то не так. И почему ты решил спрашивать именно маму?

— Я думал, это просто… служебное, — осторожно сказал Яромир. — Что-то крамольное сделал по службе, и его отправили в Уголовную стражу. Он маг первого уровня, значит из знатной семьи, и, наверное, такие должны служить в Государственной страже, у Крушевского. А пару дней назад... Между ними, то есть между паном полковником и паном Крушевским, состоялась странная беседа...

— Извини, что перебиваю, между ними была беседа, и тебя тоже пригласили? — вот здесь отец на самом деле сильно удивился.

— Секундантом? — глаза Казика озорно блеснули, и это проскочило бы за его обычную шутку, но при этом слове лица родителей как-то странно поникли.

— Это не повод для шуток, Казимир. Это трагедия, которая затронула много хороших людей. — Мама очень печально посмотрела на Казика и отодвинула чашку. И все негласно поняли, что если бы не княжеская выдержка, по щекам бы покатилась слеза.

— Мам, прости, пожалуйста, но кто-то объяснит всё же, что там и когда произошло, что и слово сказать нельзя? — Казик встал за маминым креслом и обнял её.

— И почему спрашивать маму? Даже папа не знает? — Алька тоже подскочила к маме и села на пол у её ног.

— Папа знает. Но сначала мне бы хотелось услышать Яромира. Почему всё-таки он решил спрашивать у мамы?

Яромир облегчённо выдохнул. Разговор ушёл в сторону от опасной темы.

— Просто пан полковник случайно сказал мне, что мы с ним родственники. И именно он посоветовал спрашивать у мамы, а не у тебя. Я не знаю почему. И, может, там что-то настолько личное, что не стоит всем это слышать?

— Ну уж нет! Как интересное, так не всем? Давайте всем, раз начали! — не утерпела даже Марыся.

Мама внимательно посмотрела на отца, на горящие глаза всех собравшихся в гостиной и грустно сказала:

— Пожалуй, это будет полезно всем. Особенно Яромиру и Казимиру.

— Конечно. А девушкам, как обычно, всё бесполезно, — тихо пробурчала себе под нос Марыся, но тут же умолкла под строгим взглядом мамы.

— Ну что же. Раз сам князь разрешил тебе спросить... Не смотри такими глазами. Твой пан полковник Сычёв — урождённый князь Радзивилл, из петербургской ветви. Сычёв — фамилия его матери, которую он взял… ему пришлось взять после некоторых событий двадцатилетней давности.

— А пан Крушевский? Он тоже? — Яромир уже знал про фамилию отца Сычёва и несколько подозревал что-то странное после разговоров с начальством, но всё же не такое.

— Нет. Это было бы уже слишком. Но пан Александр имеет самое непосредственное отношение к этой истории.

«Ну ещё бы. Чтобы что-то важное — да без него». Яромир хмыкнул про себя, но постарался сохранить совершенно незаинтересованное выражение лица.

— А почему вообще «петербургская ветвь»? — неожиданно встряла Алька. — Откуда она взялась? У нас же все Радзивиллы были здесь.

Она уже полностью перебралась на ковёр у маминого кресла и смотрела с тем особенным выражением, которое у неё появлялось перед очередной попыткой вытащить из взрослых максимум информации.

— Потому что кто-то сейчас делает доклад по истории и опять ничего не читает сам, — лениво протянул Казимир.

— Я читаю!

— Комиксы про алхимиков не считаются.

— Считаются!

— Особенно после прошлого раза, — невозмутимо продолжил Казимир. — Когда ты пересказала учительнице теорию о том, что князь Альгерд был тайным вампиром.

— Это была не теория, а альтернативная историческая гипотеза!

— И именно поэтому тебе поставили четыре с замечанием: «меньше семейных фантазий».

Марыся тихо прыснула в чашку. Алька возмущённо вспыхнула:

— Потому что ты мне это рассказал!

Казимир развалился в кресле ещё ленивее и совершенно не раскаялся:

— А ты поверила. Это уже не моя вина.

— Ты сказал, что это редкая версия!

— Она и была редкая. Я её только что придумал.

Марыся снова тихо фыркнула. Даже мама не удержалась от едва заметной улыбки.

— Казимир!

— Что? — он невинно развёл руками. — Ребёнок учится критическому мышлению.

— На мне!

— На ком-то же надо.

Паша поднял голову от альбома, несколько секунд внимательно смотрел на Казимира, а потом медленно нарисовал на полях что-то очень похожее на осла в княжеской короне. Яромир не удержался и хмыкнул. Алька тут же довольно ткнула пальцем в рисунок:

— Вот! Даже Павлик согласен, что ты идиот.

Казимир прищурился:

— Это вообще-то благородный стратегический осёл.

Павлик, не моргнув, дорисовал животному огромные уши. Марыся уже откровенно смеялась.

— Может, папе вообще начать от сотворения мира? — ухмыльнулся Казимир, не желая сдаваться. — Я сам тебе всё расскажу. Там сначала были драконы, потом Радзивиллы, а уже потом остальные государства.

— Вот именно поэтому мне и нельзя тебя слушать! — Алька раздражённо скрестила руки. — Ты мне уже один раз помог с историей.

Отец неожиданно усмехнулся краем рта и отложил газету.

— В принципе, коротко рассказать действительно не помешает. История полезная. И для вас тоже. А кто слишком много знает, может не слушать.

Он обвёл взглядом детей, потом чуть откинулся в кресле.

— Тем более что все дома одновременно мы собираемся слишком редко.

Яромир невольно отвёл взгляд. Раньше в такие вечера рядом почти всегда была и Янина — тихо сидела где-нибудь у окна с книгой или спорила с Марысей из-за какой-нибудь ерунды, и это казалось настолько привычным, что он даже не замечал. Теперь же после того разговора неделю назад дом словно сильно опустел. И хуже всего было то, что остальные, кажется, старательно делали вид, будто ничего не изменилось.

За окнами ветер снова качнул ветви над Слепянкой. Где-то в темноте плеснула вода. Отец несколько секунд молчал, будто мысленно возвращаясь очень далеко назад.

— Петербургская ветвь Радзивиллов появилась благодаря одному человеку, — наконец произнёс он. — Великому князю Петру Радзивиллу. Хотя сейчас его чаще помнят как Медного Князя.

Даже Паша поднял голову от рисунка.

— Он родился в конце семнадцатого века, когда Радзивиллы уже владели половиной Белой Руси и считались почти отдельной династией внутри ВКЛ. Человек был… мягко говоря, необычный. Слишком умный даже по меркам нашей семьи.

— Это уже звучит угрожающе, — пробормотал Казимир.

— И правильно звучит, — сухо заметил отец.

Мама чуть качнула головой, будто вспоминая что-то давно знакомое.

— Про него говорили, что он родился под кометой, — тихо добавила она. — А его отец несколько лет отказывался даже крестить ребёнка. Боялся, что мальчик «слишком рано привяжет душу к одной истине».

— Нормальное начало семейной истории, — пробормотала Марыся. — Совершенно здоровые люди.

Отец её проигнорировал.

— Пётр учился в Вильне. Тогда это был главный научный центр княжества. Уже в семнадцать лет он преподавал в академии и спорил с магистрами так, будто родился стариком.

— А потом его выгнали, — сказала мама.

— Формально — объявили еретиком, — уточнил отец. — После одного очень неудачного диспута.

— Что он сделал? — тут же спросила Алька.

— Доказал, что человеческий дух можно измерить.

В комнате ненадолго повисла тишина.

— И… это было плохо? — осторожно уточнила Марыся.

— Для церкви — крайне нежелательно.

— Для половины магов тоже, — добавила мама. — Тогда многие считали, что некоторые вещи лучше вообще не трогать.

— А он потрогал? — заинтересовался Казимир.

— Он построил прибор.

— О, круто, я как-то пропустил это.

— Именно.

Отец чуть усмехнулся и продолжил:

— После этого Пётр бежал из Вильны. Несколько лет провёл в Османской империи, учился у суфиев, механиков, астрономов… Говорят, именно там он окончательно сошёл с ума.

— Или стал гением, — тихо заметила мама.

— В нашей семье это обычно одно и то же, — невозмутимо ответил отец.

Алька уже подползла ближе и теперь слушала, забыв даже про альбом.

— Потом он вернулся. И очень вовремя: его двоюродный брат Владислав, тогдашний Великий князь, неожиданно умер. Очень неожиданно.

— Насколько неожиданно? — тут же уточнил Казимир.

— Настолько, что половина Европы ещё лет сорок пыталась доказать, что Пётр ему помог.

— А он помог?

Отец посмотрел на сына долгим взглядом:

— История — это наука, а не семейный допрос.

Казимир довольно ухмыльнулся.

— Так вот. Получив власть, Пётр начал строить Нева-Град. Тогда это были обычные северные болота, сырые, холодные, с очень плохим климатом и прекрасными выходами к морю.

— И очень странным магическим фоном, — тихо добавила мама.

Отец кивнул.

— Он утверждал, что вода там «отражает звёзды правильнее, чем земля». До сих пор никто толком не понимает, что именно он имел в виду.

— Потому что это звучит как бред, — честно сказала Марыся.

— Многие тогда тоже так думали. А потом обнаружили, что весь город построен как гигантская магическая схема.

Алька даже приоткрыла рот.

— В смысле?

— В самом прямом. Каналы, улицы, площади — всё было частью единой конструкции. Некоторые историки до сих пор считают, что Петербург — крупнейший артефакт в истории Европы.

— Нормально, — тихо сказал Казимир. — Просто человек построил город в форме заклинания.

— На болотах, — добавила Марыся.

— На очень дорогих болотах, — уточнил отец.

Мама улыбнулась уже чуть теплее:

— Но город действительно изменил страну. Тогда началась эпоха техномагии. Петербург стал научной столицей, Минск — политической, Киев — духовной.

— А Вильня? — спросил Яромир.

— После исчезновения Петра многое изменилось, — ответил отец. — Вильня постепенно вернула себе первенство в науке. Но Петербург всё равно остался очень важным. Слишком много академий, лабораторий, старых проектов.

Он ненадолго замолчал.

— А потом Пётр исчез.

Даже ветер за окнами будто стих.

— Просто исчез? — тихо спросила Алька.

— Верхний этаж обсерватории исчез вместе с ним, — спокойно ответил отец. — После какого-то эксперимента. В небе над городом несколько часов стоял световой вихрь, который видели даже рыбаки в Финском заливе.

— Тела не нашли, — добавила мама. — Только его медные перчатки.

— И после этого появилась петербургская ветвь? — не поняла Алька.

— После этого империя фактически разделилась на две части влияния, — объяснил отец. — Основная ветвь осталась здесь. Но северные земли, Нева-Град, академии, промышленность и часть армии постепенно перешли под управление младших Радзивиллов, оставшихся в Петербурге. Так появилась отдельная ветвь семьи.

Он посмотрел на Яромира уже внимательнее.

— К которой и принадлежит твой пан Сычёв.

Отец ненадолго замолчал, будто мысленно выбирая, с какого именно места начать историю, в которой слишком много людей в итоге оказались несчастны. За окнами тихо шуршал парк. В тёмной воде Слепянки дрожали редкие огни с противоположного берега, размытые, будто кто-то провёл по стеклу мокрой кистью.

— В начале двухтысячных Алексей Радзивилл считался одним из самых перспективных людей Государственной стражи, — наконец произнёс отец. — И, пожалуй, одним из самых опасных.

— Красивый был? — тут же спросила Алька, не отрываясь от своего альбома.

Казимир фыркнул в чашку с чаем.

— Алька, ты сейчас серьёзно?

— А это важно для истории, — невозмутимо ответила она, проводя линию карандашом так, будто от неё зависел исход вселенной.

— К сожалению, да, — неожиданно спокойно сказала мама.

И после этого в комнате будто чуть изменился воздух. Яромир уловил это первым. Мама редко вмешивалась в такие разговоры. А если вмешивалась — значит, речь шла не о слухах, а о памяти.

— Очень красивый, — продолжила она тише. — Тогда ещё молодой. Высокий, статный… тёмные усы, аккуратные, как будто их чертили по линейке. И волосы… волосы у него тогда ещё были.

Яромир поперхнулся и закашлялся, пряча улыбку в чашке.

— Я не могу представить пана полковника с волосами.

— И это нормально, — сухо заметил отец. — У многих людей есть период, который лучше не вспоминать.

Даже Марыся не удержалась от улыбки и тут же невинно опустила глаза, будто вообще ни при чём.

— Алексей Леонидович был из петербургской ветви Радзивиллов, — продолжил отец, чуть отодвигая чашку. — Академию окончил с отличием. Дипломатия, международное право, разведывательная служба… Он совмещал то, что обычно стараются не совмещать.

— То есть умный и опасный одновременно, — уточнила Марыся.

— Именно, — кивнул отец. — Его очень быстро заметили. Османская империя, дипломатические миссии… он возвращался с результатами, о которых предпочитали не рассказывать вслух.

— И во время очередного непродолжительного отпуска его решили женить, — тихо добавила мама.

Слово прозвучало буднично, но в нём было что-то старомодное, холодное, как металл застёжек на парадном мундире.

— На Елизавете Воронецкой, — продолжил отец.

Мама поднялась из-за стола и, не прерывая рассказа, достала из шкафа фотографию, давно знакомую всем в доме: она сама и её подруги по учёбе, застывшие в том спокойном, почти музейном времени.

— Это вы все там, а рядом с тобой Елизавета? — живо заинтересовалась Алька.

Мама кивнула.

— Да, справа. Тогда мы учились в одном пансионе в Минске. Элитный медицинский курс. Белые накрахмаленные воротнички, одинаковые тёмные платья, строгие преподаватели… и ощущение, что из нас делают не людей, а правильные биографии.

Марыся недовольно дернула головой.

— Звучит как тюрьма с хорошим финансированием.

— Иногда да, — спокойно согласилась мама.

Она чуть повернула чашку, и свет лампы скользнул по фарфору.

— Я, Лиза и Вера. Мы тогда всё время были вместе.

— Вера? — переспросил Яромир.

— Вера Сташинская, — сказала мама. — Из старого петербургского рода, который давно обеднел. Очень умная девочка. Тихая. Из тех, кто никогда не повышает голос, но её всё равно слышно.

Она на секунду замолчала.

— И очень несчастная, — добавила отец.

За окном снова плеснула вода у берега. Ветер прошёлся по стеклу, и где-то сбоку тихо щёлкнула рама, будто дом на мгновение втянул в себя холодный воздух.

— На рождественский бал в Минске съехались все, кто имел хоть какое-то отношение к нужным семьям, — продолжил отец. — Там и должны были представить Алексея Елизавете.

— Как товар на витрине, — пробормотал Казимир.

— Как союз, — поправил отец.

— Это одно и то же, — отрезал Казимир.

Мама чуть устало вздохнула, но спор поддерживать не стала.

— Ты, кстати, тоже был на этом балу, — сказала она, чуть повернувшись к Казику. — На детской его части. В гусарской форме, с огромной саблей. Тебе было лет семь, не помнишь?

— Нет, конечно, — фыркнул Казимир. — Эти балы каждый год, они все сливаются в один.

Он на секунду задумался, почесал подбородок.

— А Яромира там ещё не было?

— Нет, — ответила мама. — Он очень хотел поехать, но ему тогда тоже купили форму гусара… и ещё механическую лошадку. В итоге он согласился остаться дома — с лошадкой.

— Логично, — хмыкнул Казимир. — Мне, как я понимаю, лошадку не купили.

— Нет, — спокойно сказала мама. — Но зато вы с Алексеем Леонидовичем устроили настоящее сражение. Кто бы мог тогда предположить, чем всё это обернётся…

— Вера пришла на бал с мужем, — продолжил отец. — Игнатием Громовым.

— Он был какой-то чиновник, — тихо добавила мама. — Невысокого ранга. Постоянно раздражённый. И уже тогда слишком часто пьющий.

— Они были женаты несколько лет, — сказал отец. — Детей не было. И Игнатий считал, что виновата Вера.

— Потому что проще обвинить женщину, чем признать, что сам ничего не контролируешь, — в голосе Марыси было столько негодования, что Яромир на мгновение даже задумался, не слишком ли часто она в последнее время общается с Софией, и насколько это для неё вообще полезно. Впрочем, вслух он ничего не сказал.

В комнате стало тише. Алька перестала рисовать. Павлик тоже поднял взгляд от альбома, будто почувствовал смену ритма разговора.

— Лиза отправила нас искать Веру, — продолжила мама. — Она долго не возвращалась после танцев.

— И Алексей её нашёл первым — сказал отец.

Мама кивнула.

— Игнатий ударил Веру прямо в коридоре, за галереей. Думал, никто не увидит.

— А пан полковник? — осторожно спросил Яромир.

Отец невольно усмехнулся.

— А твой пан полковник тогда был гораздо менее терпеливым человеком.

— Он едва не убил Игнатия прямо там, — тихо сказала мама. — Если бы не люди вокруг.

— Но скандал всё равно вышел чудовищный, — продолжил отец. — Потому что Алексей не просто вмешался. Он вмешался очень… по-петербургски.

— Это как? — не понял Яромир.

— Очень грубо и очень убедительно.

Мама слабо улыбнулась.

— Игнатий потом долго ходил с разбитым лицом и очень плохими воспоминаниями о том вечере.

— И это ещё мягко сказано, — добавил отец.

Алька медленно моргнула.

— То есть он его… сильно?

— Достаточно, — сказал отец.

И впервые в голосе Казимира не было ни насмешки, ни привычной ленивой бравады, только короткое, искреннее уважение.

— Мне он нравится, — пробормотал он. — Хоть и незаконно… но красиво же.

Мама на него посмотрела.

— Казимир…

— Я понимаю, — быстро добавил он, чуть выпрямившись. — Просто… есть люди, которые просто напрашиваются, чтобы кто-то остановил.

Отец продолжил:

— После этого начались слухи, проверки, разговоры. И очень быстро стало ясно, что Игнатий — не просто неприятный человек, а проблема. Потом Алексей узнал, что Вера тоже из Петербурга, и это стало решающим. Он начал искать встречи уже после бала.

— Сначала просто чтобы убедиться, что с ней всё в порядке, — тихо сказала мама.

Она говорила спокойно, но Яромир вдруг понял: она была там. Не наблюдателем, а человеком, который видел, как всё начинает ломаться.

— А потом они влюбились друг в друга, — негромко закончила она.

Ветер за окнами качнул ветви старого парка, и на воде Слепянки дрогнули отражения огней, будто сама река на мгновение прислушалась.

Некоторое время никто не говорил.

— Алексей хотел отказаться от помолвки с Елизаветой — сказал отец. — Но тогда это означало огромный скандал. Петербургская ветвь семьи была в ярости. Они кстати до сих пор не признают его.

— И Вера была замужем, — тихо произнесла Марыся.

— Да.

Мама медленно провела пальцами по краю чашки.

— А потом Вера забеременела.

— От Алексея, — спокойно сказал отец, не оставляя места догадкам.

Никто не перебил.

— Алексей в ультимативной форме потребовал от Игнатия развод, — продолжил отец. — Сказал, что женится на ней, несмотря ни на что.

— И всё разрушил этим жестом, — тихо заметила мама. — Потому что некоторые вещи в тех кругах нельзя делать резко. Даже если они правильные.

Казимир тихо усмехнулся.

— Он всё равно сделал.

— Да, тогда ему было тридцать. И он считал, что сможет победить весь мир сразу.— Согласился отец.

— И правильно сделал, — добавил Казимир уже тише.

Мама посмотрела на него долго. Но ничего не ответила.

— После этого случилась катастрофа. Игнатий был пьян, унижен и напуган и вызвал Алексея на дуэль, — сказал отец.

— Но дуэли же запрещены, — нахмурилась Алька.

— Именно поэтому это было ещё опаснее, — тихо сказал отец.

Казимир чуть приподнялся, в глазах у него мелькнул интерес.

— Ну наконец-то, — пробормотал он. — Нормальная история.

— Казимир, — строго сказала мама.

— Молчу, молчу.

— Алексей согласился, — продолжил отец.

Казимир уже не улыбался, а слушал внимательно, почти как на учениях.

— Его первым секундантом был Вадим Прокопенко, — сказал отец.

Яромир замер.

— Кто?

— Тогда ещё молодой офицер, — спокойно ответил отец.

Казимир медленно кивнул, будто запомнил это имя, хотя на самом деле не знал его. Зато Яромир отлично понял, о ком речь.

— А вторым?

— Вторым секундантом был его явич.

Все буквально охнули. Это было уже вообще за гранью.

— Они стрелялись за городом, — продолжил отец, чуть тише, словно сам не любил то утро в памяти. За парком Слепянка двигалась медленно и равнодушно, будто ей было всё равно, сколько человеческих решений когда-то отражалось в её тёмной воде. Парк за домом стоял голый, чёрный, с редкими влажными бликами на коре деревьев, и казалось, что даже ветер там ходит осторожнее обычного.

— Очень рано утром, — добавил отец. — Когда город ещё не проснулся.

Казимир чуть подался вперёд, и в этом движении уже не было обычной ленивой расслабленности. Скорее внимание человека, который заранее уважает событие, даже если оно запрещено.

— Был туман, — продолжил отец. — Лёгкий, низкий. Поле за городом выглядело так, будто его специально оставили пустым для таких вещей.

Казимир чуть наклонил голову.

— Красиво, — тихо сказал он. — В плохом смысле, но красиво.

Мама медленно выдохнула.

— Не было там ничего красивого, — сказала она. — Только холод и очень тихие голоса. Мне рассказывали после.

Отец кивнул.

— Расстояние было стандартное. Всё по правилам, насколько вообще можно говорить о правилах в таком деле.

Он на секунду замолчал, будто выбирая, насколько глубоко идти дальше.

— Игнатий стрелял первым, — тихо сказала мама. — Пуля прошла по касательной. Вот откуда шрам.

Отец кивнул.

— Алексей ответил.

И больше никто не уточнял.

— Игнатий умер, — сказал отец.

Тишина не стала драматичной. Она стала простой, как факт, который уже невозможно развернуть обратно.

— И что дальше? — глухо спросила Алька.

Отец коротко вздохнул.

— Дальше началось то, что обычно называют «расследованием».

Казимир чуть усмехнулся, откидываясь в кресле.

— Любимое слово тех, кто приходит после.

— Дело поручили Крушевскому, — продолжил отец.

— Он тогда уже был в Страже? — спросил Яромир.

— Был, — кивнул отец. — Александр Крушевский уже тогда шёл тем путём, которым потом и стал известен. Холодный, точный, внимательный до мелочей. И крайне неудобный для всех, кто пытался давить сверху.

Яромир медленно выдохнул, словно пытаясь уложить это в голове.

— Они уже тогда были соперниками?

Отец кивнул.

— Не просто соперниками. Две разные логики одной системы. Два возможных будущих Государственной стражи.

Казимир тихо хмыкнул, будто ему это сравнение даже понравилось.

— Два клинка в одной руке… рано или поздно что-то порвётся. Я бы посмотрел на их работу вместе.

Мама бросила на него взгляд поверх чашки.

— Казимир…

— Я про профессиональное, — спокойно уточнил он. — Не про кровь. Хотя, признаюсь, такие люди обычно либо ломают систему, либо становятся её хребтом.

Мама ничего не ответила, но взгляд её стал чуть мягче.

— Крушевский понимал, — сказал отец, — что по закону Алексей должен быть наказан. Дуэль, убийство, прямое нарушение запретов.

Он сделал паузу, переводя взгляд на окно, где ветер снова коснулся стекла.

— Но он также понимал и другое. Если просто убрать Алексея, государство потеряет одного из лучших специалистов. Он всегда мыслил как государственник.

Алька нахмурилась.

— И что он сделал?

Мама ответила первой, тихо, почти без эмоции:

— Он начал искать выход. Он много говорил с Верой. И… да, он тоже к ней привязался. Вера была очень живой. Очень настоящей.

За окном коротко плеснула вода, будто кто-то провёл ладонью по чёрной поверхности Слепянки.

— Но никто не смог уберечь её от всего, что тогда на неё навалилось, — продолжила мама. — Начались преждевременные роды. Ночью. Мы не ожидали так рано.

Голос её стал ниже, осторожнее, как будто каждое слово приходилось держать на расстоянии.

— Мы были рядом, — добавила мама. — Все. Лиза… я… другие врачи.

Она на секунду замолчала.

— Девочка родилась очень слабой, — тихо сказал отец. — Почти без шансов.

Казимир впервые за вечер не нашёл ни одной колкости.

— А Вера? — глухо спросил Яромир.

Мама не сразу ответила.

— Она не выдержала.

И больше ничего не добавила. Этого хватило. В комнате стало так тихо, что слышно было, как за окном ветер сдвигает мокрые ветви.

— После этого, — продолжил отец, — Крушевский принял решение, которое изменило всё.

Он посмотрел на Яромира прямо.

— Он добился, чтобы Алексея не посадили.

— Но и не оправдали, — тихо сказал Яромир.

— Именно так.

Отец кивнул.

— Его лишили титула. Петербургская ветвь фактически отказалась от него. Он стал Сычёвым — по фамилии матери. Его явич тогда… исчез. Там тёмная история, но в детали я сейчас не полезу, да и сам не знаю всего наверняка. Формально его должны были передать в Стражу, оформить, закрепить статус. Но по дороге всё пошло не совсем по протоколу. Казимир тихо присвистнул, но уже без прежней лёгкости.

— Жёстко…

— Государственно, — спокойно поправил отец.

— Иногда закон и жизнь просто не совпадают, — сказала мама после паузы. — Тогда с Сычёвым ушёл и Вадим Прокопенко. Он не оставил его одного.

Это прозвучало как тихая точка, поставленная не судьёй, а временем.

— Ребёнок выжил, — добавил отец. — Чудом.

Мама едва заметно кивнула.

— Девочка долго была слабой. Очень.

— И Алексей её вытащил, — тихо сказал отец. — Фактически сам. Девочка сейчас взрослая. Живёт в Германии у вашего троюродного дяди. Слава Богу, они приняли её как родную. Почти здорова.

Алька вдруг подняла голову.

— А Елизавета?

В комнате повисла пауза. Отец посмотрел на маму. Мама — на чашку.

И только потом, очень тихо, будто не хотела тревожить даже воздух, мама сказала:

— Вы её прекрасно знаете.

Она выдержала короткую паузу, ровно столько, сколько нужно, чтобы у каждого в комнате успела мелькнуть неправильная догадка.

— Пани Елизавета Крушевская.

Глава 24. Блеск и тени на Зыбицкой

На следующий день, несмотря на выходной, Яромир всё равно поехал в Управление, и отпустили их только ближе к обеду. Работы неожиданно навалилось столько, будто кто-то наверху всерьёз решил проверить, достоин ли новоиспечённый детектив своего повышения.

Особенно нервничал по этому поводу Степан. После того как Яромир наконец озвучил место, куда собирается вести отдел «проставляться», Степа едва не пустился в пляс прямо посреди кабинета, чем окончательно развалил остатки рабочей атмосферы.

— Нет, вы понимаете? — уже третий раз повторял он, мешая всем сразу и никому конкретно. — Закрытый клуб. На Зыбицкой. Не пивнуха на Радиальной или наливайка у Тракторного, а нормальное место!

— Между прочим, — лениво заметил Клим, не поднимая головы от бумаг, — в прошлый раз тебе в «ненормальном» месте почти удалось устроить личную жизнь.

Степан возмущённо выпрямился:

— Это была провокация.

— Это была официантка, — невозмутимо поправил Вадим Николаевич.

— Которая очень целенаправленно пыталась меня захомутать!

— Степан, она просто спросила, не принести ли тебе ещё пива, — устало сказал Клим.

— Вот с этого всё обычно и начинается.

Вадим Николаевич тихо хмыкнул в усы. Степан трагически прижал ладонь к груди:

— Никакого понимания тонкой душевной организации человека.

Яромир только покачал головой, закрывая папку с последним отчётом. До сих пор само повышение казалось ему немного странным. Формально изменилось не так уж много: тот же кабинет, те же люди, те же бесконечные бумаги и выезды. Но слово «стажёр» исчезло из удостоверения, и вместе с ним будто исчезла последняя поблажка мира. Теперь ошибки будут уже только его собственными.

Он невольно скользнул взглядом по коллегам. Степан, как обычно, выглядел так, будто собирался одновременно на допрос, вечеринку и случайную драку. Яромир знал, что тот живёт в ведомственном общежитии и периодически занимает деньги до зарплаты, но при этом умудряется оставаться самым шумным и жизнерадостным человеком отдела.

Вадим Николаевич, наоборот, был безупречно спокоен. Из тех людей, рядом с которыми даже самые нервные оперативники почему-то начинают говорить тише.

А вот Клим Астапеня каждый раз вызывал у Яромира лёгкое профессиональное недоумение. Одет он был безукоризненно. Не вызывающе дорого — именно хорошо. Тёмный пиджак сидел идеально, рубашки всегда были свежими, ботинки начищены так, будто у него дома жил отдельный специалист по обуви. Даже свитера каким-то образом выглядели одновременно скромно и очень уместно. На фоне Степана Клим вообще производил впечатление человека, случайно застрявшего не в том отделе.

Совет полковника Яромир тоже помнил слишком хорошо: не пытаться стать своим, потому что это всегда выглядит хуже всего. Поэтому он и не стал тащить всех в дешёвый бар с липкими столами и сомнительным пивом. Выбор пал на закрытый клуб на Зыбицкой, с живой музыкой, старым деревом и дорогим алкоголем. Сюда его когда-то привёл Ян. Это было компромиссом: место приличное, но без той вычурности, которая превращает вечер в спектакль.

Степан, кажется, готов был лично написать благодарственное письмо семье Радзивиллов за существование Яромира в природе.

— Нет, серьёзно, — не унимался он уже в коридоре, пока они собирались уходить. — Я всю жизнь мечтал попасть в такой клуб не через чёрный вход и не потому, что кого-то сопровождаю.

— А ты сопровождал? — заинтересовался Яромир.

— Один раз. Очень богатого и очень пьяного артефактора. Он потом пытался расплатиться золотой пуговицей и утверждал, что лично знаком с королём Норвегии.

— И что, знаком?

— Судя по его кондиции, вряд ли. Я его до гостиницы едва дотащил, он всю дорогу пытался мне эту пуговицу в ухо вкрутить.

Даже Яромир тихо хмыкнул. Кабинет опустел стремительно. Получив карт-бланш на вечер, сотрудники разошлись с той деловой скоростью, которая появляется только при слове «праздновать». Даже обычно аккуратный Клим собрался почти мгновенно, будто боялся, что начальство передумает.

Яромир уходить не спешил. Он накинул пальто и прошёл по притихшему коридору управления, где уже гасли лишние разговоры и звуки шагов отдавались глухо, как в пустом здании. Остановившись у массивной двери в самом конце, он постучал и после короткого разрешения вошёл.

Полковник Сычёв сидел за столом из тёмного дерева, разбирая бумаги при свете настольной лампы. Свет ложился на документы резкими полосами, оставляя лицо полковника в мягкой тени. Он выглядел усталым, но собранным, так, как выглядит человек, который давно привык работать с чужими ошибками и редко позволяет себе роскошь удивления.

— Разрешите, Алексей Леонидович?

Полковник поднял взгляд.

— Заходите, Радзивилл. Что-то забыли?

— Нет. Я хотел спросить, может, вы пойдете с нами, ну, то есть с отделом нашим, отмечать мое первое звание.

На лице Сычёва мелькнула короткая усмешка.

— И отмечать это вы собираетесь на Зыбицкой? Да еще и в клубе для избранных?

Он произнёс это спокойно, без уточнений, но с таким выражением, что уточнения уже не требовались. Яромир кивнул.

— Да.

Полковник откинулся на спинку кресла и на секунду задержал на нём взгляд.

— Совет у вас, Радзивилл, был хороший. «Оставаться собой». Только вы, кажется, решили проверить его на прочность самым радикальным способом.

— Я просто подумал, что если уж начинать, то честно.

— В этом вы похожи на себя, — спокойно заметил Сычёв. — И в этом же ваша главная проблема.

Он коротко усмехнулся и добавил:

— Я туда не пойду. Мне в моём возрасте подобные эксперименты противопоказаны. К тому же выпивать с подчинёнными — плохая идея, даже если очень хочется забыть, что ты начальник.

— Я не пью.

— Тем более, — кивнул полковник.

В кабинете на секунду повисла тишина. Снаружи ветер слегка шевельнул шторы, и лампа едва заметно дрогнула, будто откликнулась на движение воздуха. Полковник вдруг посмотрел на него внимательнее, чем раньше.

— Вижу, дома вы всё выяснили.

Яромир на мгновение запнулся, не ответив сразу. Сычёв чуть прищурился, и в его взгляде мелькнуло то самое спокойное, почти ленивое понимание человека, который слишком долго работает с людьми, чтобы верить в случайности.

— Не переживайте, — сказал он. — Любопытство в вашем возрасте не является преступлением. Даже если оно не всегда удобно для окружающих.

Он взял карандаш, покрутил его между пальцами и добавил, не поднимая глаз:

— Вопросы остались?

Один вопрос остался. Самый главный, который терзал Яромира ещё со вчерашнего вечера. Но задавать его сейчас он не стал. Полковник и так всё понял бы.

— Нет, Алексей Леонидович, — наконец ответил он.

Сказано было с предельно ровной интонацией, и именно поэтому это была ложь.

Полковник смотрел на него несколько секунд молча. Потом медленно кивнул.

— Ну и хорошо.

В голосе не было ни упрёка, ни сомнения. Он не стал развивать тему и не стал ловить его на слове. Просто позволил этой маленькой неправде остаться там, где ей и положено быть — между двумя людьми, которые оба прекрасно знали, что она существует.

Сычёв отложил карандаш и снова взялся за бумаги.

— Тогда давайте так и оставим. История старая. Покойников без нужды тревожить не стоит.

Он сделал паузу и добавил чуть тише:

— А если всё-таки когда-нибудь решите докопаться до сути… выбирайте, кому задаёте вопросы.

Он наконец поднял взгляд и коротко добавил:

— Свободны.

Яромир уже развернулся к двери, когда полковник добавил, не поднимая глаз от бумаг:

— И ещё, Радзивилл.

Он остановился.

— Вы берёте с собой Вейни?

Вопрос прозвучал спокойно, но в нём сразу стало меньше нейтральности.

— Да, — ответил он.

Полковник медленно отложил карандаш.

— Я бы не советовал. Вы же понимаете, кто там будет. Ваш явич там будет слишком заметен.

Яромир выдержал паузу.

— Он пойдёт со мной.

Полковник прищурился.

— Это ваше решение, Радзивилл.

Яромир вышел. Дверь закрылась мягко, без щелчка, как будто кабинет не хотел окончательно отпускать разговор.

Он сам до конца не понимал, почему решил взять Вейни с собой. Речь была даже не о том, что тот мог привлечь внимание: в таком месте внимание в любом случае нашлось бы к нему самому, при его нелюбви к светской жизни. Просто мысль о том, что Вейни останется в субботний вечер в общежитии, уткнувшись в серую стену, почему-то казалась неправильной.

За окнами стоял холодный минский вечер. Ноябрь медленно подбирался к городу, превращая воздух в прозрачное ледяное стекло. На мокром асфальте дрожали огни машин, старые дома светились жёлтыми окнами, а над Свислочью уже поднимался тонкий туман. Зыбицкая, как всегда к вечеру субботы, жила своей отдельной, плотной жизнью — шумной, пешеходной, переливающейся голосами, музыкой и светом, в котором легко раствориться, если ты часть этого мира.

Но чуть в стороне, за линией основного потока, существовал другой вход. Не тот, где гулялют толпы, не тот, где спорят и смеются под открытым небом. Туда ведет узкая служебная зона со стороны соседних улиц, незаметная, вырезанная из общего праздника. Там город будто делает шаг назад, пропуская тех, кого считает “своими”.

Яромир рассчитывал приехать первым: в таких вещах ему почему-то всегда хотелось контролировать хотя бы время, если уж не весь вечер целиком. Он ожидал увидеть пустой служебный подъезд, холодный фасад и короткое ожидание у двери. Но они уже были там. Когда Яромир говорил, что там достаточно свободная атмосфкра и не стоит особенно волноваться по поводу одежды, достаточно обычного «кэжуал», он и близко не предполагал, что ему предстоит увидеть.

Вадим Николаевич будто просто вышел после работы и случайно оказался у клуба. Обычный, собранный человек в тёмных брюках, простой рубашке и пиджаке. Дорогие фамилии и старые истории остались где-то в другой жизни, которую он давно не носит на себе.

Клим и здесь сумел удивить даже Яромира. Одет он был так, что взгляд не цеплялся ни за одну лишнюю деталь: аккуратный, спокойный, продуманный до незаметности стиль, в котором не было ни бедности, ни демонстративного достатка. Просто человек, который умеет выглядеть уместно в любом месте, хоть в управлении, хоть здесь, под холодным ветром Зыбицкой.

А потом Яромир перевёл взгляд на Степана и едва не поперхнулся холодным воздухом. Он ведь совершенно ясно сказал: просто нормальная одежда для хорошего вечера. Не парадный мундир, не бал у короля Швеции, не свадьба цыганского барона, в конце концов. Каким образом из этого получился ярко-вишнёвый костюм с золотистой вышивкой по лацканам, Яромир не представлял даже теоретически.

Ткань подозрительно блестела под фонарями. Пиджак сидел так, будто был куплен на два размера меньше и потом героически растянут владельцем. На груди красовался платок настолько насыщенного цвета, что на него хотелось смотреть через защитные очки. Костюм выглядел как результат тяжёлой и бескомпромиссной борьбы между вкусом и энтузиазмом, в которой энтузиазм одержал сокрушительную победу.

Но настоящим произведением искусства были туфли. Острые носы вытягивались вперёд с такой решительностью, словно собирались войти в клуб раньше владельца. На сорок шестом, а то и сорок седьмом размере Степана они выглядели совершенно сюрреалистично.

Яромир несколько секунд молча смотрел на коллегу. Степан расправил плечи и самодовольно одёрнул пиджак.

— Что?

— Ничего, — честно ответил Яромир.

— Вот именно. Потому что это стиль. А вы ещё переживали, что Стёпа опозорит их сиятельство перед высшим обществом.

— Больше не переживаем, — пробормотал Вадим Николаевич.

Клим отвернулся и очень внимательно стал изучать фасад здания.

— Между прочим, — с достоинством сообщил Степан, — продавец сказал, что это последняя коллекция.

— Верю, — серьёзно сказал Вадим Николаевич. — После неё производство наверняка закрыли. Даже для Ждановичей это было слишком смело.

Клим всё-таки не выдержал и кашлянул в кулак. Степан посмотрел на них с искренним сожалением человека, окружённого варварами.

— Никакого понимания высокой моды. Ваше сиятелсьтво, ну хоть вы им поясните. — Степан перешел на высокий стиль, соответствуя образу, но Яромир так и не смог быстро придти в себя.

— Стёпа, — сказал он, всё ещё рассматривая туфли, — ты точно уверен, что можешь в этом ходить?

— Конечно.

— А поворачивать?

Степан задумался.

— Поворачивать пока не пробовал.

Клим всё-таки согнулся пополам и закашлялся уже совершенно безнадёжно. Даже Вадим Николаевич отвернулся, пряча усмешку. Именно в этот момент Яромир окончательно понял, что вечер обещает быть долгим.

На этом фоне Вейни выглядел образцом сдержанности. Хотя, если смотреть объективно, именно он был самым экстравагантным человеком в их компании. Длинное тёмное пальто, мягкая шляпа, высокий воротник, тонкие кожаные перчатки. Казалось, он не одевался, а собирал образ по старым фотографиям времён, когда детективы ещё носили револьверы в кобуре под мышкой, а преступников выслеживали по следам от экипажей на мостовой. Вейни стоял чуть в стороне, спокойный и невозмутимый, словно всё происходящее его совершенно не касалось.

И именно поэтому смотрелся здесь удивительно органично. Прохожие невольно задерживали на нём взгляд. Кто-то оборачивался. Кто-то хмурился, пытаясь понять, кого именно он напоминает. Вейни же, как обычно, ничего этого будто не замечал.

Швейцар, уже привыкший к самым разным гостям, всё же на мгновение замер. Яромира он узнал сразу. Учтиво склонил голову, как и полагалось, но взгляд невольно скользнул дальше. На Вадима Николаевича. На Клима. На Степана. Задержался на Вейни. Потом снова вернулся к Степану.

Выражение лица при этом не изменилось ни на йоту. За такие деньги здесь умели сохранять невозмутимость при любых обстоятельствах.

— Добрый вечер, Ваше Сиятельство.

Несмотря на особую закрытость клуба, визиты подобных гостей случались не каждый день. А уж появление наследника Радзивиллов в сопровождении столь необычной компании явно не относилось к числу рядовых событий. Яромир коротко кивнул.

— Со мной.

— Разумеется, Ваше Сиятельство.

Швейцар отступил в сторону, пропуская их внутрь. Лишь в последний момент его взгляд ещё раз скользнул по вишнёвому костюму Степана. Потом профессиональная выдержка всё-таки взяла верх над любопытством.

Внутри оказалось заметно тише, чем ожидал Яромир. Когда-то Ян уже приводил его сюда, но тогда время перевалило за полночь, и всё выглядело иначе. Пока, во всяком случае.

Гул Зыбицкой остался за тяжёлой дверью, словно принадлежал другому городу. Здесь всё было устроено иначе: приглушённый свет, негромкая музыка, запах дорогого дерева, кофе и каких-то незнакомых специй. По широкому коридору бесшумно скользили официанты и лакеи в тёмной форме. Несколько администраторов негромко переговаривались между собой, мгновенно умолкая при появлении гостей.

Главный зал виднелся дальше по коридору. Огромное пространство с танцполом, баром и высокой сценой, где диджей только начинал разогревать вечер. Музыка пока звучала вполсилы, посетителей было немного: кто-то сидел у стойки, кто-то уже танцевал, но по-настоящему ночь ещё не началась.

— Нам туда, — с надеждой сообщил Степан.

— Нам не туда, — сразу ответил Вадим Николаевич.

— Но там уже музыка.

— Именно поэтому нам не туда. Или ты собираешься плясать на голодный желудок?

Степан посмотрел на танцпол с выражением человека, которого насильно оторвали от мечты всей жизни.

Основная публика пока находилась не в общем зале. Вдоль коридора располагались отдельные комнаты для гостей: просторные, закрытые от посторонних глаз, каждая оформленная в собственном стиле. Мелькнули тяжёлые золотистые колонны и изображения фараонов за одной дверью, яркие ткани и резное дерево за другой, что-то, отсылающее к старой Индии — за третьей.

— Они серьёзно построили здесь половину мира? — негромко спросил Клим.

— Видимо, вторую половину достраивают, — ответил Вадим Николаевич.

Степан вертел головой так активно, что едва не задел официанта с подносом.

— Господи, да тут жить можно.

— Стёпа, — сказал Яромир.

— Что?

— Не говори вслух всё, что думаешь.

— Тогда я вообще разговаривать не смогу.

И с этим было трудно спорить.

Администратор провёл их дальше по коридору и остановился у одной из дверей.

— Ваш зал, Ваше Сиятельство.

Двери бесшумно распахнулись. Степан шагнул первым и замер.

— Ого.

Зал был не «дорогой» в привычном смысле. Он был тяжёлый, уверенный, как вещь, которая не старается понравиться, потому что давно уже решила, что ей не нужно ничьё одобрение. Тёмное дерево стен уходило вверх, резьба ложилась плотными слоями, и в этом не было декоративности, только спокойная, упрямая основательность. На дальней стене висел огромный гобелен.

Яромир остановился чуть раньше остальных, сам не заметив этого. Княжич его уже видел. Где-то в детстве, в доме у родственников. Тогда это было просто «что-то старое и очень большое», теперь — вещь, от которой сложно отвести взгляд.

Сцена была знакомая, но все равно впечатляющая: всадники, плотная линия знамён, лес на горизонте, замок, и в центре фигура, которую ткань почти стерла временем, но не до конца. Знак Радзивиллов не был нарисован, он жил внутри рисунка, как будто без него всё остальное просто развалится. И самое странное — гобелен выглядел не как копия. Скорее как оригинал, который по какой-то причине оказался не там, где должен быть.

— Это… комната нашего Великого княжества? — тихо спросил Клим.

— Ну, точно не Мексики, — отозвался Вадим Николаевич.

И даже он выглядел так, будто на секунду сбился внутренний компас. Не бедный человек, не впечатлительный, но здесь богатство не демонстрировали. Оно просто стояло вокруг, как воздух с другим давлением, к которому нужно привыкнуть.

Степан тем временем уже исследовал стол так, будто собирался защищать сервировку в суде. Фарфор был тяжёлый, с тонкой росписью по краю, не яркой, а приглушённой, как старое золото. Стекло тонкое, с едва заметным гранением, и в нём свет ломался иначе, чем должен. Всё стояло очень точно, будто кто-то заранее решил, где именно должна лежать каждая вещь, и не собирался это обсуждать.

Яромир к этому привык с детства. Мельком отметил только, что его просьбу «не перегружать пафосом» всё-таки учли: сервировка была значительно проще привычной по количеству, но не по качеству.

— Я такое только в витринах видел, — выдохнул Степан.

— Скорее в музеях, — заметил Клим.

Он медленно оглядел зал.

— Сильно.

Этого оказалось достаточно. Степан уже окончательно принял новую реальность и, кажется, даже был готов с ней дружить. А Яромир всё ещё смотрел на гобелен. И не мог отделаться от ощущения, что это место не оформлено под историю — оно её часть.

Первые минуты неловкости постепенно отступили, особенно когда официанты внесли первую смену блюд. Еда и алкоголь, как обычно, сыграли свою вечную роль: разговоры стали живее, движения свободнее, а осторожность начала растворяться где-то между тарелками и бокалами.

Степан освоился первым. Он пробовал всё подряд с таким видом, будто ему наконец выдали доступ к миру, о существовании которого он давно подозревал, но не верил. Каждое новое блюдо сопровождалось коротким, почти искренним удивлением: «и так бывает?»

— Вам подлить? — неизменно появлялся голос за плечом.

— Да, конечно! — радостно отвечал Степан, даже не успевая заметить, что бокал у него и так полон. И он снова становился полон.

Клим держался дольше. Он явно пытался сохранить внутренний порядок в ситуации, где порядок существовал по каким-то другим законам. Каждый раз, когда официант оказывался за спиной и чуть поправлял приборы или салфетку, у него на секунду напрягались плечи, как у человека, которого вежливо, но неотвратимо выталкивают из привычного мира.

— Они как будто заранее всё знают, — тихо заметил он Вадиму Николаевичу.

— Так и есть, — спокойно ответил тот. — Просто работа такая.

Степан уже окончательно перестал сдерживаться.

— Это что вообще за штуковина? — спросил он, утыкая вилкой. — Она же… нормальная.

— Поздравляю, — сказал Клим. — Ты открыл еду.

— Я всегда знал, что жизнь скрывает от меня важные вещи, — важно кивнул Степан и тут же сделал ещё глоток.

Вадим Николаевич лениво наблюдал за этим хаосом с лёгкой, почти снисходительной улыбкой.

— Степан, если ты сейчас начнёшь рассуждать о смысле соуса, я уйду отсюда пешком, — заметил он.

— А он есть? — мгновенно оживился тот.

— Вот поэтому я и предупреждаю, — вздохнул Вадим Николаевич.

Официанты за спинами двигались почти незаметно: подливали, меняли, поправляли, исчезали до того, как на них успевали среагировать. Всё происходило так аккуратно, что спорить с этим было бессмысленно: система работала лучше, чем любые просьбы.

Яромир с удовольствием отметил, что Вадим Николаевич существует в этом мире так, будто никогда из него и не выходил, даже когда демонстративно перестал ему принадлежать.

Зато Вейни сумел изрядно удивить. Ему не требовалось никакой адаптации. Он уверенно ориентировался в множестве приборов на столе, не сдвигал всё лишнее в сторону, как Степан, и не пытался угадывать, чем пользоваться, как Клим. Двигался спокойно, точно, без лишних пауз — так, будто подобные столы для него не редкость.

Яромиру внезапно стало интересно, откуда это. Обычно явичи из стражи не отличались подобной естественностью за столом. Им не полагалось знать этикет в полном смысле, только самые базовые вещи, необходимые, чтобы не выделяться при работе среди людей: как держать приборы, как не привлекать внимания, как не совершать очевидных ошибок при слежке или сопровождении.

Это было не знание, а набор приёмов. Минимальный слой человеческого поведения, натянутый поверх их природы. Семейные явичи вроде Ратмира или Эйдара, наоборот, знали об этикете все и даже больше . Но даже у них это оставалось именно навыком, не привычкой: формой, которую надевают при необходимости, не впуская её в повседневность.

Это было странно. И Яромир решил отложить мысль на потом. Пока же он с удовольствием пил колу из высокого бокала и лениво отбивался от шуточек коллег по этому поводу.

— Всё, началось про работу, дошли до кондиции, — лениво заметил Вадим Николаевич, но прерывать никого не стал. Наоборот, снял пиджак и расстегнул верхние пуговицы рубашки.

Для Яромира это было в новинку. И, неожиданно для себя, он ловил от этого невероятное удовольствие. Разговор за столом тем временем постепенно терял официальные очертания, расплывался, становился легче, громче, свободнее.

— Я бегу за ним, он спотыкается, влетает головой в лифт… — Степу уже было не остановить.

Раздался вежливый стук, и дверь мягко отворилась.

— Вы позволите? Прошу прощения за вторжение, но не могу поверить слухам… ясновельможный пан Яромир собственной персоной.

На пороге стояла женщина. Если бы в комнате внезапно включили прожектор, эффект был бы менее взрывным. Графиня Эльжбета Хадкевич, или Эльза, как её называли в узком кругу, была женщиной особенной, яркой, невероятно красивой и столь же опасной. Род Хадкевичей не нуждался в объяснениях: он жил в хрониках Великого княжества Литовского так же уверенно, как камень в фундаменте старых замков. Власть, вплетённая в историю, которая давно перестала быть историей.

Имя само по себе заставляло людей выпрямлять спину. Но дело было не только в происхождении, точнее — не только в нём. Лет пятнадцать назад, как это принято в родовитых аристократических семьях, Эльжбету представили представителю не менее знатного рода, договорившись о помолвке. Но помолвка не случилась: своенравная барышня отказала будущему жениху столь экстравагантно и неприлично, что разгорелся нешуточный скандал, о котором взахлёб писали все столичные и не только газеты, и не менее года судачил весь высший свет.

Отец грозился отречься от опозорившей род дочери, но постепенно его решительность угасла. А юная Эльза, вопреки ожиданиям, весьма достойно обошла все сплетни и угрозы.

Потом был брак с совершенно невзрачным военным, и вроде как по любви. Впрочем, он продлился недолго. Никто не знал, что там произошло на самом деле, но через пару лет молодая вдова тихо похоронила супруга. А буквально через неделю снова начала появляться на светских приёмах — и ошеломила всех красотой и дерзостью.

Мужчины буквально падали у её ног, но восхитительная львица, смеясь, разбивала сердце очередного воздыхателя и двигалась дальше. После смерти отца она стала обладательницей огромного состояния, и уже никто не смел говорить о «неуместном поведении».

Это был тот тип женщин, от которых буквально сносило крышу Казику. Даже не просто сносило, он с ними играл с невероятным азартом, и это всегда заканчивалось редким перемирием двух одинаково острых умов. С Эльжбетой он, по слухам, держался именно так: на равных, без попыток доминировать, потому что это было бессмысленно. Они были слишком похожи — одинаково язвительные, одинаково легко раскидывающиеся людьми и вниманием, одинаково не терпящие слабости.

И именно поэтому Яромир таких женщин откровенно побаивался. Не из-за силы — с силой он умел работать. А из-за того, что с такими невозможно спрятаться за роль или заготовленную форму поведения. А с женщинами у него и так всё было… пока ещё не слишком уверенно.

Хищница, привыкшая, что мир либо подстраивается под неё, либо становится фоном для её решений. Безупречно красивая, непозволительно богатая и при этом слишком умная, чтобы играть по чужим правилам дольше, чем ей это выгодно.

И сейчас её приход вызвал у всех мужчин тот самый взгляд, где смешиваются настороженность, уважение и неуместное восхищение, которое они тут же стараются спрятать.

Она стояла спокойно, чуть в стороне от порога, не спеша входить окончательно. Высокая, собранная, в тёмном платье, которое держалось на ней без усилия, будто было продолжением самой фигуры. Ткань не блестела, но жила в свете, мягко, глубоко, без лишнего акцента.

Её взгляд задержался на Яромире. Он уловил это почти сразу. И на секунду увидел себя со стороны. Светло-бежевый пиджак из плотной, но мягкой ткани, слегка расслабленный по линии плеч, без излишней строгости. Под ним рубашка тёплого коричневого оттенка, не броская, но глубокая, с расстёгнутым верхним пуговицами без показной небрежности. Брюки чуть темнее пиджака, собранные, но не жёсткие — стиль, в котором есть дорогая простота, а не упрощение.

И вдруг стало заметно, как это всё ложится на него: тёплая гамма подчёркивает зелёные глаза, делает их не ярче, а глубже, как у человека, который смотрит чуть внимательнее, чем говорит. Он отметил это почти с раздражающей ясностью. И одновременно поймал мысль, что, возможно, это замечает не он один.

Княжич так и не понял, удовлетворён ли её взгляд тем, что она увидела. И только потом её внимание мягко сместилось дальше, на остальных. Степан замолчал так резко, что было слышно, как он перестал двигаться. Вилка застыла в руке на полпути. Он смотрел на даму так, будто не был уверен, можно ли вообще смотреть, будто перед ним взошло солнце.

Клим медленно выпрямился. Так выпрямляются люди, которые инстинктивно пытаются занять более правильную позу в ситуации, где правильной позы не существует. Его лицо оставалось собранным, но в глазах появилась та редкая, почти незаметная осторожность, как у человека, который внезапно понял, что зашёл куда-то не туда, но выходить точно не хочет.

Вадим Николаевич не изменился в лице, но в его взгляде исчезла обычная ленивость. Он узнал её сразу, но промолчал. И только Вейни не проявил реакции, которую можно было бы назвать человеческой. Он лишь чуть повернул голову, оценивая вошедшую, и остался неподвижен, как будто фиксировал не человека, а факт.

Эльжбета чуть склонила голову, рассматривая комнату так, будто оценивала не людей, а расстановку фигур.

— Я не помешала? — произнесла она спокойно.

— Нет, разве вы можете помешать… проходите, пани Эльжбета, присаживайтесь, я сейчас распоряжусь! — Яромир любезно кивнул в приветствии и уже начал выбираться из-за стола, чтобы помочь ей устроиться.

— Я не собиралась нарушать ваш прекрасный вечер, — произнесла она спокойно, чуть склоняя голову. — Просто решила зайти и лично выразить вам соболезнования, пане Яромир. Ян был таким прекрасным юношей… и такая нелепая смерть.

Голос был ровный, такой лёгкий, и от этого становился ещё тяжелее по смыслу.

— Благодарю вас, пани Эльжбета, — ответил Яромир. Он чуть склонил голову. — Это много значит для меня. Прошу вас… присоединиться к нам, если у вас нет других планов.

И в этот момент Степан ожил так, будто в него влили вторую жизнь.

— Пани Эльжбета! — он резко отодвинул стул, тот жалобно скрипнул и чуть не поехал назад вместе с ним. — Вы просто обязаны остаться! Нет, это даже не обсуждается!

Он уже наполовину поднялся, размахивая руками.

— Тут же одни мужчины! А вы… вы же вообще… вы же просто ослепительны!

Это было столь вопиющее нарушение этикета, что Яромир покраснел, как свекла, и уже собрался извиниться за друга, как Эльжбета улыбнулась удивительно тепло, почти по-домашнему, — и мягко произнесла:

— Представьте меня, пожалуйста, своим друзьям, ясновельможный пан Яромир.

Она называла его по-старому, как это было принято в Великом княжестве где-то до начала восемнадцатого века, но из её уст это звучало неожиданно легко и мило.

— Просто Яромир, графиня Эльжбета. Не стоит так официально.

Он поочерёдно представил всех мужчин, которые к этому моменту уже успели подняться.

Эльжбета спокойно прошла вдоль стола и устроилась между Яромиром и Климом так естественно, будто это место было приготовлено для неё заранее.

Но Степан считал иначе. Он тут же попытался сдвинуться ближе и даже вытеснить Клима, но тот спокойно упёрся, как человек, который не собирается сдавать ни сантиметра территории.

— Я здесь сижу, — коротко сказал он.

— Но я хотел… — Степан попытался протиснуться ещё раз.

— Нет, — сказал Клим так же спокойно.

И остался на месте ещё устойчивее. Степан на секунду застыл, потом тяжело выдохнул и вернулся обратно с видом человека, который проиграл не спор, а свое счастье.

Вадим Николаевич тихо вздохнул, наблюдая за этой композицией. Сделал глоток и откинулся назад, не скрывая своего отношения к высшему свету, но уже принимая правила вечера. Вейни, как и прежде, не изменился ни на миллиметр. Он спокойно ел и пил, будто за этим столом не происходило ничего необычного.

Эльжбета тем временем повернулась к Степану.

— Вы как раз что-то рассказывали, — сказала она мягко. — Мне очень интересно. Продолжайте.

Степан моргнул. И вдруг успокоился, прямо расцвёл.

— А… да. Так вот. Это была не просто история. Это была операция…

Первые минуты ещё держалась неловкость, но она быстро растворилась. Еда, вино, тёплый свет, музыка издалека, пока ещё только пробующая зал. Разговоры начали расходиться, как круги по воде, когда в неё бросили камень.

Даже Клим неожиданно втянулся. Сначала осторожно, потом всё увереннее, и в какой-то момент уже тоже рассказывал что-тозабавное про какой-то вызов, с такими живыми интонациями, которые у него появлялись нечасто. Вадим Николаевич слушал вполуха, но уже без прежнего раздражения. Он даже позволил себе короткий смешок в нужном месте. И как то само собой разговор дошел до недавнего повышения Яромира.

Эльжбета чуть наклонила голову.

— Так значит, это вечер по случаю вашего повышения? — произнесла она мягко. — А я-то решила, что это… мальчишник перед грядущей помолвкой.

За столом стало на долю секунды тише. Яромир моргнул.

— Нет никакой помолвки.

Он сказал это слишком быстро, и тут же пожалел.

Эльжбета чуть приподняла бровь, едва заметно, но в ее глазах мелькнуло что-то хищное.

— Как же нет, пане Яромир? — в голосе появилось то самое светское удивление, которое никогда не бывает просто удивлением. — Говорят, на осеннем балу… уже через две недели… будет объявлена ваша помолвка с младшей шведской принцессой, неужели нахально лгут?

— Мы даже не знакомы, — резко сказал Яромин и тут же смягчил тон. — Это… формальность. Политика. Там нет ничего решённого.

— Политика, — повторила она с лёгкой усмешкой. — Как удобно всё объяснять политикой.

Она посмотрела на него внимательнее, чуть дольше, чем требуется для светской беседы.

— Значит, вы против, — спокойно сказала графиня.

— Я не против, — резко ответил он и тут же выдохнул. — Я просто считаю, что… это не решено. И может быть… не лучший вариант.

Вот тут её выражение едва изменилось. Совсем чуть-чуть, но интерес скрыть не получилось.

— Не лучший? — повторила она тихо. — Или не ваш?

Он не ответил сразу, и этого хватило.

Угол её губ дрогнул:

— Понимаю, — сказала она так, будто действительно понимала больше, чем говорила. Надо же, так значит наш пан Яромир влюблён.

Яромир вдруг осознал, что зал накрыла тишина, и даже Вадим Николаевич перестал крутить бокал.

— Это неправда, — резко сказал он.

И именно это, кажется, её и развеселило.

— Ах, — тихо улыбнулась она, — значит, неправда.

Она не спорила. просто добавила как давно понятное:

— Тогда остаётся самый интересный вопрос. И кто же избранница?

Яромир напрягся.

— Её нет, — сказал он холоднее.

— Конечно, — мягко согласилась Эльжбета. — Как скажете.

И вот тут она улыбнулась уже совсем иначе, легко, почти по-дружески, с тем самым светским теплом, в котором нет ни давления, ни продолжения и чуть подняла бокал.

— Тогда оставим эту тему. Она явно слишком серьёзна для такого хорошего вечера.

Сделав маленький глоток, она тут же сменила тон , будто разговора о помолвках и признаниях никогда не было.

— Как бы то ни было, там уже наверняка начались танцы, а мы всё сидим здесь. Ну же, ясновельможный пан Яромир, пригласите даму. Обещаю, я вас не укушу.

Яромир только покачал головой.

— Боюсь, вы переоцениваете мои таланты.

— Вот не поверю. В вашем возрасте мужчины обычно совершают куда более опасные поступки, чем один танец.

Она лукаво прищурилась.

— И потом, если слухи о шведской принцессе хотя бы наполовину правдивы, то вам скоро придётся много танцевать. Стоит начинать тренировки заранее.

За столом тихо хмыкнул Вадим Николаевич. Яромир почувствовал, что снова начинает краснеть.

— Я не любитель танцев.

— Какая трагедия, — вздохнула Эльжбета с преувеличенным сочувствием.

Потом перевела взгляд на остальных и неожиданно улыбнулась:

— А вы, господа, тоже намерены весь вечер прятаться за столом?

— Я намерен доесть десерт, — немедленно заявил Степан.

Яромир воспользовался моментом и попытался перевести разговор окончательно:

— Пан Гавриленко слишком хорошо воспитан, но я уверен, он будет искренне рад составить вам компанию.

Степан подавился вином.

— Я?!

— Ты, — с абсолютным спокойствием подтвердил Яромир.

Эльжбета рассмеялась.

— Вот видите, пан Степан. Ваш друг оказался значительно храбрее, чем хочет казаться. Он только что отправил вас на штурм вместо себя.

Степан открыл рот, закрыл его и посмотрел на Яромира взглядом человека, которого только что продали в рабство.

— Ваше сиятельство...

— Идите, Степан, — невозмутимо посоветовал Вадим Николаевич. — Такой шанс выпадает раз в жизни.

— Вот именно! — немедленно поддержала Эльжбета.

Потом повернулась к Климу.

— И вы тоже, пан Клим. Не заставляйте даму чувствовать себя похитительницей.

Клим посмотрел сначала на неё, потом на дверь, потом на бокал. Вид у него был такой, словно он только что понял, что сопротивление бесполезно.

— Я даже не умею танцевать.

— Прекрасно, — заявила Эльжбета. — Значит, будете учиться.

И прежде чем кто-либо успел придумать новое возражение, она поднялась. Одной рукой взяла под локоть Степана, другой — Клима.

— Господа, не отставайте.

Удивительно, но оба подчинились. Степан — с выражением человека, которому внезапно пообещали исполнение всех желаний. Клим — будто его прихлопнуло тяжёлой каменной плитой, но почему-то совершенно безболезненно. Через несколько секунд дверь закрылась за всей троицей. Яромир проводил их взглядом и невольно покачал головой.

— Поразительно.

— Что именно? — спросил Вадим Николаевич.

— Двухметрового Степана и упрямого, как осёл, Клима только что увели за руки. И оба даже не попытались сопротивляться. Женщины обладают какой-то непостижимой магией.

— Нет, — усмехнулся Вадим Николаевич. — Просто некоторые мужчины при виде красивой женщины резко глупеют.

— Все?

— Почти все.

Яромир покосился на него.

— А вы?

— А я слишком стар для таких подвигов.

Вейни молча сделал глоток вина. Кажется, происходящее его совершенно не удивляло.

— А он? — кивнул Яромир.

Вейни спокойно посмотрел на него.

— Явичи не подвержены подобным затруднениям.

— Вот видите, — вздохнул Яромир. — Хоть кто-то разумный остался.

— Нас осталось двое, — заметил Вадим Николаевич. — Но я бы не спешил записывать вас в этот список. Графиня Хадкевич уделила вам слишком много внимания.

Яромир застонал и потянулся за своей колой.

Глава 25. Вредные советы графини Хадкевич

За дверью ещё несколько секунд слышались голоса, потом всё окончательно растворилось в музыке большого зала. В комнате неожиданно стало просторно и тихо. Яромир откинулся на спинку кресла, сделал глоток колы и ещё раз внимательно рассмотрел гобелен, вспоминая, какой именно битве он посвящён. Вечер постепенно переходил в ту приятную стадию, когда люди уже расслабились, но ещё не дошли до состояния, о котором утром приходится сожалеть. На столе появились десерты. Кто-то из официантов бесшумно убрал лишние приборы. За окнами давно стемнело, а далёкий ритм музыки лишь напоминал, что за стенами продолжается совсем другая жизнь.

Вадим Николаевич выглядел неожиданно довольным. Пиджак давно лежал на соседнем кресле, верхняя пуговица рубашки была расстёгнута, а на лице держалось редкое выражение человека, который наконец-то позволил себе не думать о работе хотя бы один вечер. Вейни сидел напротив с бокалом вина в руке. По наблюдениям Яромира, в явича уже вошло как минимум ведро алкоголя, но внешне он почти не изменился. Разве что не ушёл в себя, как обычно бывало с явичами после нескольких бокалов.

Наоборот, сегодня Вейни оставался здесь, за этим столом. Следил за разговором, иногда переводил взгляд с одного собеседника на другого и явно не собирался растворяться где-то в собственных мыслях. Яромир невольно улыбнулся. Странно было осознавать, что всего за месяц они успели стать чем-то вроде компании. Очень странной компании, если подумать.

Бывший аристократ, покинувший высшее общество вслед за своим начальником. Явич с неизвестным прошлым. Клим со своими вечными безупречными костюмами. Степан в вишнёвом кошмаре из последней коллекции Ждановичей. И он сам.

Яромир покачал головой.

— Всё-таки Клима жалко.

Вадим Николаевич поднял взгляд от бокала.

— Почему именно Клима?

— Потому что Степан сейчас выглядит самым счастливым человеком в Минске.

Уголок рта полковника дрогнул.

— А вот тут вы ошибаетесь.

— Серьёзно?

— Более чем.

Он сделал небольшой глоток.

— Из них двоих счастливее как раз Клим.

Яромир недоверчиво посмотрел на него.

— Не поверю.

— Напрасно.

Вадим Николаевич поставил бокал на стол.

— Он женат уже больше десяти лет. Шестеро детей, больная лежачая мать. Трёхкомнатная ведомственная квартира в Серебрянке. Работа с утра до ночи.

— Шестеро?!

— Да.

— У Клима?

— А что вас удивляет?

— Не знаю. Как-то…

— Не похож?

— Не похож.

Вадим Николаевич усмехнулся.

— Это потому что вы видите его на работе. А дома он совсем другой.

— И всё-таки шесть детей…

— Насколько помню, седьмой тоже был в проекте.

Яромир поперхнулся колой.

— Вот видите, — продолжил Вадим Николаевич. — Для вас вечер в клубе — развлечение. Для Степана — приключение. А для Клима это почти отпуск.

Яромир рассмеялся.

— Никогда бы не подумал.

— Я тоже когда-то не думал. Потом познакомился с его семейством.

— И как выжили?

— С трудом.

Они помолчали.

— Тогда у меня другой вопрос, — сказал Яромир. — Если у него шестеро детей и больная мать, откуда у него вообще время выглядеть так, будто он только что сошёл с обложки журнала?

Вадим Николаевич улыбнулся уже по-настоящему.

— Потому что у него есть жена.

— В смысле?

— Потому что это она его одевает.

— Полностью?

— Полностью.

— То есть Клим сам так не умеет?

— Пане Яромир, если предоставить Климу свободу выбора, он будет ходить в трёх одинаковых серых рубашках до конца жизни.

Яромир рассмеялся.

— А выглядит так, будто половину зарплаты оставляет у дорогих портных.

— Потому что у жены прекрасный вкус и золотые руки.

— Она портниха?

— Да.

— Серьёзно?

— Одна из лучших, кого я видел.

Яромир задумался.

— Тогда почему я о ней никогда не слышал?

Вадим Николаевич только пожал плечами.

— Потому что она дочь сапожника.

Несколько секунд Яромир молчал. Потом нахмурился.

— Это какая-то глупость.

— Разумеется.

— И все это понимают?

— Конечно.

— Но ничего не меняется?

— Добро пожаловать в общество, князь.

Яромир только фыркнул:

— Теперь многое становится понятнее.

— Например?

— Его терпение и невозмутимость.

Вадим Николаевич рассмеялся.

— Вот именно.

Яромир задумчиво покрутил стакан в руках.

Теперь он и правда смотрел на Клима иначе. Вечно безупречный костюм, аккуратная причёска, начищенные ботинки, спокойствие человека, которого трудно вывести из себя.

— А ботинки? Туфли? Она же их не шьёт и не чистит Климу, я надеюсь.

— Вы всё примеряете на себя, ваше сиятельство. Конечно, не шьёт, но прекрасно в них разбирается. А чистить, представьте себе, не надо даже Климу.

Княжич пододвинул к себе мороженое, и официант тут же поставил рядом несколько ёмкостей с сиропами и фруктами.

— То есть, вы хотите уверить меня, что там, в трёхкомнатной квартире, помимо Клима и его семьи живут ещё и слуги?

Вадим Николаевич засмеялся так, что на глазах появились слёзы. Даже Вейни поставил свой вечный бокал на стол, и на губах у него появилось подобие лукавой улыбки.

— Что? Что я опять не так сказал? Если ни он, ни жена не чистят обувь, сама же она никак не появляется, блестящая и сияющая.

— Ох, пан Яромир, вы меня сегодня до инсульта доведёте, право. Дети, князь, у Клима есть дети, довольно взрослые мальчики и девочки, которые берут на себя домашние обязанности, дежурят на кухне по очереди, чистят обувь, моют полы, в конце концов!

За стеной в этот момент прокатился чей-то громкий смех. Судя по голосу, Степан чувствовал себя прекрасно. Даже слишком прекрасно. Яромир невольно улыбнулся, потом снова задумался.

Был ещё один вопрос, неприятный, тот, который он так и не решился сегодня задать полковнику Сычёву.

Он некоторое время смотрел на тёмную поверхность своего напитка, потом поднял глаза на Вадима Николаевича.

— Скажите…

Полковник сразу понял по его тону, что речь пойдёт уже не о Климе.

— Да?

— А почему полковник Сычёв всё-таки выстрелил в Игнатия? Да, он был ранен, но ведь не очень сильно. Он же мог просто выстрелить вверх, промахнуться, в конце концов! Неужели настолько сильно его ненавидел, чтобы хладнокровно убить? Или они изначально договорились, что полковник вообще не пользуется своими магическими способностями? Но, полагаю, он и без этого отлично стреляет. И я не знаю, как в такой ситуации можно отключить магию. Это на уровне рефлексов же?

Вадим Николаевич некоторое время молчал. За окном качнулись тёмные ветви деревьев. Из большого зала донеслись музыка и чей-то восторженный крик. Судя по голосу, Степан продолжал проводить вечер с исключительной пользой для себя.

— Нет, — наконец сказал Вадим Николаевич. — Не договаривались. Алексей честно стрелял без магии.

— Совсем?

— Совсем.

— Но зачем?

— Потому что это была дуэль. Он считал, что так правильно.

Яромир нахмурился.

— Всё равно не понимаю.

Полковник вздохнул.

— Потому что вам рассказывают эту историю сейчас, через много лет. А тогда ему было тридцать. Молодой, злой, упрямый и абсолютно уверенный, что контролирует ситуацию.

Вейни чуть повернул голову. Кажется, даже ему стало интересно.

— Игнатий к тому моменту успел натворить достаточно, — продолжил Вадим Николаевич. — Избивал Веру. Не давал развод. Устроил скандал на весь город. Потом вызвал Алексея на дуэль после того, как сам получил по заслугам. И ещё выстрелил первым.

Яромир кивнул.

— Но всё равно...

— А вы бы что сделали на его месте?

— Я?

— Да.

— Выстрелил бы вверх.

Вадим Николаевич посмотрел на него с явным недоверием.

— Правда?

Яромир задумался.

— Ну...

Полковник молча ждал.

— Ладно, наверное, нет.

Уголок рта Вадима Николаевича дрогнул.

— Вот именно.

— Но убивать бы точно не стал.

— А что сделали бы?

Яромир покрутил в руках ложечку.

— Не знаю. Может, немного задел бы. Чтобы запомнил.

— Например?

— Ну... ухо. Плечо. Что-нибудь такое.

— Чтобы остался хороший шрам?

Яромир смущённо пожал плечами.

— Возможно.

— Вот и Алексей так решил.

Несколько секунд стояла тишина. Потом Вадим Николаевич неожиданно поднялся.

— Встаньте.

— Зачем?

— Встаньте, князь.

Яромир недоверчиво посмотрел на него, но всё же поднялся. Полковник взял со стола крупную дольку персика из десертной вазочки и протянул ему.

— Бросайте.

— В вас?

— В меня.

Яромир рассмеялся.

— Вы серьёзно?

— Абсолютно.

— А если попаду?

— Не попадёте.

Яромир пожал плечами и бросил. Персик даже не долетел. Вадим Николаевич слегка качнул головой в сторону, и кусок фрукта пролетел мимо.

— Ещё раз.

Яромир бросил снова. Результат оказался тем же.

— Хорошо, — сказал полковник. — Теперь представьте, что я не маг.

— Тогда я попаду.

— Верно.

Он снова отошёл на несколько шагов.

— Теперь бросайте так, как сами предложили. Не в лицо. Рядом. Допустим, хотите красиво задеть ухо.

Яромир прицелился.

— Бросайте.

Он бросил. И в тот же момент Вадим Николаевич резко шагнул вперёд. Персик смачно впечатался ему прямо под глаз и разлетелся жёлтыми брызгами. Несколько секунд стояла полная тишина. Потом Яромир застыл с открытым ртом. Вейни медленно поставил бокал на стол. Кажется, даже он оценил представление. Вадим Николаевич спокойно вытер щёку салфеткой.

— Теперь понимаете?

Яромир несколько секунд молчал.

— Вы сами шагнули навстречу.

— Да.

— Но я целился совсем в другое место.

— Именно.

Полковник бросил салфетку на стол.

— Игнатий тоже дёрнулся. Никто уже не узнает почему. От страха. От злости. От боли. Просто инстинктивно рванулся в сторону в последний момент.

Яромир медленно опустился обратно в кресло.

— И получил пулю в лицо.

— Да.

— То есть Алексей действительно не хотел его убивать?

— Хотел проучить.

Вадим Николаевич устало вздохнул.

— Что, если подумать, тоже было крайне глупой идеей.

Яромир некоторое время смотрел на остатки персика на рукаве полковника. Потом тихо сказал:

— Надо было стрелять вверх.

— Надо было.

За окном качнулись тёмные ветви деревьев. Из большого зала снова донёсся смех. Где-то там Степан, судя по всему, окончательно перестал помнить о любых ограничениях приличия. Вадим Николаевич смотрел в сторону, как будто разговор был уже не здесь.

— Молодость всегда уверена, что всё можно просчитать заранее, — продолжил он спокойно. — Что если ты «чуть-чуть» изменишь силу, «чуть-чуть» сместишь траекторию, «чуть-чуть» остановишься вовремя — ничего не случится.

Он усмехнулся одними уголками губ.

— Особенно когда тебе кажется, что ты контролируешь ситуацию. А дальше всё очень просто. Человек дёрнулся. Рука не удержала. Доля секунды — и намерение уже никого не интересует.

Яромир застыл, прокручивая в голове все варианты.

— Игнатий мог бы просто не двигаться, — продолжил Вадим Николаевич. — Алексей мог бы просто выстрелить вверх. Но оба сделали ровно то, что делают живые люди в момент, когда перестают быть спокойными.

Он посмотрел на Яромира.

— И в этом нет ни магии, ни расчёта. Только реакция.

Пауза повисла плотнее, чем прежде.

— В итоге получилось то, что получилось, — сказал он уже тише. — Пуля ушла не туда, куда «должна была». И попала туда, куда попала.

— И ещё одна ошибка, самая распространённая. Люди меряют других по себе. Думают: «я бы поступил так». И делают из этого вывод о том, как поступил другой.

Он усмехнулся — коротко, без злости.

— А другой в этот момент стоит в дыму, в шуме, в чужом крике. И у него нет времени быть «правильным».

Яромир опустил взгляд в бокал.

— Значит… нельзя судить?

— Можно, — спокойно ответил Вадим Николаевич. — Просто почти всегда это будет неточно. И у простого оперативника Клима Астапени в простой панельке в Серебрянке появится рой слуг, чтобы чистить обувь и стирать рубашки. Вадим Николаевич беззлобно рассмеялся.

— А вы же тогда были ещё младше полковника, — вдруг сказал Яромир, возвращаясь к истории, — и о чём думали?

Вадим Николаевич на секунду задержал взгляд, будто ответ лежал где-то не в памяти, а в неловком углу этой самой памяти. Потом усмехнулся.

— О том, что я полный идиот.

Он чуть покачал головой.

— Вместо того чтобы отговорить лучшего друга от глупости, я ещё и подначивал его. Думал, что всё это просто игра: азарт, жажда справедливости, — он чуть усмехнулся, — знаете ли, справедливое возмездие. Мне тогда было столько же, сколько вам сейчас.

Он на мгновение замолчал, словно проверяя, не звучит ли это слишком просто для того, что тогда случилось.

— А потом выяснилось, что некоторые игры заканчиваются один раз и навсегда. И ломают жизнь всем, кто оказался рядом, даже тем, кто считал себя просто наблюдателем.

Вадим Николаевич покрутил головой, и официант расторопно подал ему сигару и пепельницу.

— Не курите, князь? И правильно делаете. Но от такого количества колы я бы уже сдох, извините за грубость. Попробуйте что-то лёгкое, надо действительно сменить вино, оно навевает тоску. Вон, взгляните на вашего явича, он сейчас уснёт от скуки.

Яромир и сам был рад ухватиться за другую тему, но прежняя мысль всё ещё не отпускала. Пока официанты меняли сервировку и напитки, он покрутил головой, ещё раз оглядывая комнату, и допил бокал колы.

— Алкоголь — это не моё. У нас в семье хватает любителей и без меня. Хватало, то есть… — перед глазами на мгновение всплыло улыбчивое, полное лицо Яна.

Он резко выдохнул и продолжил:

— Но вы всё-таки к себе слишком строги. Вы отличный друг. У меня недавно был такой же. Вы оставили всё: блестящую карьеру, славу, родных в Санкт-Петербурге, наверное, и отправились сюда вместе с полковником. Это дорогого стоит. Я представляю, как сложно было отказаться… и приспособиться.

Вадим Николаевич рассмеялся и поперхнулся дымом.

— Вы опять наступаете на те же грабли, князь. Скоро шишку на лбу набьёте. Где вы слышали знатную фамилию Прокопенко? В каких летописях читали о нас?

Он чуть подался вперёд.

— Я полукровка.

Он раскурил сигару, и вокруг сразу потянулся тёплый, сладковатый дым.

— Только у нас редкий случай: не богатый и знатный повеса обрюхатил бедную гувернантку. А с точностью наоборот. Мой отец — простой учитель, преподавал немецкий в доме у мамы. Они полюбили друг друга, мама забеременела мной. Дальше по накатанной: скандал, вся семья против, отца чуть не судили, а мама просто уехала с ним в деревню под Киевом. И там научилась всему: готовить, шить, скотину годовать. Они до сих пор преподают там в местной школе, как и мои сёстры.

— А как вы тогда попали в Государственную стражу?

— Обычно. Магические способности передаются не только по отцовской линии. Киевский лицей, распределение в Академию в Санкт-Петербурге… ну а дальше вам известно. Мне, знаете ли, жить просто учиться не понадобилось. Я всё детство коровам хвосты крутил и навоз убирал, как Степка.

Яромир хотел что-то сказать, но не успел. Дверь резко распахнулась, и в комнату буквально влетела графиня Эльжбета.

— Там ужас! Там просто побоище! Господи, остановите их, они сейчас поубивают друг друга!

Яромир мельком взглянул на растрёпанную причёску, широко раскрытые глаза графини и не нашёл в них ни ужаса, ни испуга. Только радостное возбуждение человека, которому посчастливилось оказаться рядом с хорошим скандалом. Впрочем, говорить ничего не стал. Он вскочил, перепрыгнул через стул и рванул к двери. Следом бесшумной тенью скользнул Вейни.

К грохоту барабанов и ещё каких-то инструментов теперь примешивались вопли толпы. Где-то впереди что-то разбилось, кто-то закричал ещё громче. За спиной, в этой какофонии, Яромир различал тяжёлые быстрые шаги Вадима Николаевича и звонкий цокот каблуков графини.

— Я пыталась их успокоить, но что я могу? Слабая женщина! — её голос каким-то чудом пробивался сквозь шум.

— По крайней мере не провоцировать! — низкий бас Вадима Николаевича выражал крайнюю степень неудовольствия.

— Какая несправедливость! Пан капитан как обычно ко мне несправедливо придирчив!

Небольшой коридор, ведущий к танцевальному залу, показался бесконечным.Но вот наконец впереди появилась распахнутая дверь. И вместе с волной музыки, криков и звона битого стекла на них обрушился настоящий хаос.

Зал клуба оказался огромным. Под высоким сводчатым потолком медленно вращались хрустальные люстры, рассыпая по зеркалам и позолоте сотни дрожащих огней. По стенам тянулись балконы и ложи второго яруса, откуда за происходящим наблюдали самые осторожные гости. Над сценой полыхали прожекторы, окрашивая пространство в золотые и багровые оттенки, будто сам воздух здесь стал густым и тяжёлым.

Оркестр продолжал играть, не сбиваясь, словно драка внизу была частью программы. Барабаны держали бешеный ритм, скрипки цеплялись за верхние ноты, трубы пробивались сквозь общий шум так уверенно, будто пытались перекричать реальность.

Танцпол перед сценой превратился в настоящее поле боя. Повсюду лежали опрокинутые стулья, между столиками блестели осколки стекла, на паркете темнели пятна вина. Люди кричали, спорили, смеялись, кто-то подбадривал происходящее, словно это было не побоище, а особенно удачный номер сегодняшнего вечера.

В центре всего этого удерживались Клим и Степан. Степан выглядел так, словно вечер закончился для него где-то между третьим бокалом и первым ударом. Великолепный вишнёвый костюм был разорван и потерял всякий вид, один рукав держался буквально на нескольких нитках, галстук исчез без следа, а одна туфля каким-то образом осталась где-то на поле боя. На скуле наливался синяк, волосы растрепались, но он продолжал стоять, тяжело дыша и упрямо двигаясь вперёд. Судя по всему, выпить он успел ещё больше, чем планировал.

Клим держался иначе. Детектив Астапеня выглядел так, словно пережил небольшую войну. Пиджак исчез. Рубашка была разорвана на плече. На виске темнела кровь. Но двигался он всё так же спокойно и точно, будто находился не в центре клубной драки, а на тренировке. Он не тратил ни одного лишнего движения, не пытался задавить толпу грубой силой и не поддавался общему безумию. Короткий уход с линии удара, захват, толчок, смена позиции. Всё выглядело почти буднично. Однако даже со стороны было заметно, что силы постепенно заканчиваются.

Их было слишком много. Яромир быстро окинул взглядом зал и почувствовал, как внутри становится холоднее и собраннее. Вокруг основной схватки сгрудились молодые шляхтичи, студенты академий, какие-то офицеры в расстёгнутых мундирах и просто богатые бездельники, которым не повезло родиться без чувства меры. Большинство были пьяны, возбуждены и уже плохо понимали, с чего вообще начался конфликт.

Но дело было не только в них. Что-то во всей этой картине выглядело неправильно. Слишком уж долго держалась драка.

Очень уверенно толпа продолжала давить именно туда, куда нужно. Яромир привычно прислушался к Плетению и почти сразу понял, что его насторожило. Нити силы отзывались сразу в нескольких местах зала. Для большинства людей это осталось бы незаметным. Даже многие маги не обратили бы внимания на отдельные колебания среди такого количества людей, музыки, эмоций и чужой силы. Но Яромир ощущал Плетение почти так же естественно, как обычный человек ощущает собственное тело.

Поэтому источники нестабильности обнаружились почти сразу. Несколько человек держались в разных частях зала. Один стоял возле колонны. Другой оказался ближе к сцене. Третий затерялся среди зрителей у бокового прохода. Они не переглядывались, не собирались вместе и выглядели такими же случайными гостями клуба, как все остальные. Но именно вокруг них происходили самые неприятные совпадения.

Там, где удар должен был пройти вскользь, он неожиданно получался чуть тяжелее. Там, где человек уверенно держался на ногах, опора на мгновение подводила его. Кто-то слишком поздно замечал опасность. Кто-то неловко подворачивал плечо в момент столкновения. Кто-то оказывался ровно на полшага не там, где собирался оказаться секунду назад. По отдельности всё выглядело естественно, как случайность, неудача, пьяная выходка. Каждый из троих влиял лишь на небольшой кусок общей картины, однако вместе они задавали ритм всей драке.

Их уровня естетственно не хватало, чтобы управлять людьми или подчинить чужую волю, даже Яромир с его уровнем и обученностью не смог бы дирижировать толпой. Они просто понемногу склоняли вероятность в нужную сторону. И делали это достаточно грамотно, чтобы со стороны всё выглядело обычной массовой дракой. Если бы Яромир не чувствовал Плетение, он бы, возможно, ничего не заметил. Но ему хватило буквально пары минут, чтобы увидеть всю картину очень хорошо.

В этот момент Степан пропустил тяжёлый удар в бок. Огромный оперативник качнулся, выругался так громко, что даже оркестр его почти не заглушил, попытался устоять и всё-таки опустился на одно колено.

Толпа вокруг немедленно взревела. Как толпа загонщиков, которые почуяли слабину. Клим мгновенно сместился вперёд, закрывая товарища собой.

На секунду Яромиру показалось, что детектив действительно сумеет удержать всех. Потом он увидел, как ещё несколько человек начинают обходить их с флангов. Кольцо медленно и неумолимо сжималось.

Клим и Степан держались великолепно, лучше, чем большинство бойцов в этом зале, учитывая, что никто их них не обладал магическими способностями, полагаясь только на выучку и тренировки. Но даже лучшие люди не могут бесконечно драться против толпы.

Яромир шагнул вперёд.

И тут же почувствовал тяжёлую руку на плече.

— Стоять.

Он резко обернулся.

Вадим Николаевич смотрел на происходящее так внимательно, словно читал служебный отчёт.

— Вы что, не видите? Их сейчас сметут.

— Вижу.

— Тогда какого чёрта мы ждём?

— Потому что именно этого от нас и добиваются.

Яромир снова посмотрел на зал. И вдруг понял, что капитан прав.

Слишком много зрителей наблюдают за происходящим с откровенным интересом вместо того, чтобы убираться подальше. Кому-то было нужно увидеть их реакцию. Причём не только реакцию Клима и Степана.

— Стража! — заорал кто-то из гостей.

— Вызовите стражу!

— Да где они вообще?!

Вадим Николаевич коротко усмехнулся.

— Забавно.

Он полез во внутренний карман. В следующую секунду над толпой появилось удостоверение.

— Городская уголовная стража! — рявкнул капитан так, что его голос на мгновение перекрыл даже оркестр. — Немедленно прекратить драку!

Несколько человек вздрогнули и обернулись. Несколько поспешно отступили назад. Но большинство либо не услышали, либо сделали вид, что не услышали. А кое-кто, наоборот, выглядел так, словно представление наконец добралось до самой интересной части.

Яромир больше не стал спорить. Может быть, Вадим Николаевич был прав. Может быть, это действительно была проверка. Может быть, именно этого от них и добивались. Но в центре зала Степан всё ещё стоял на одном колене, а Клим в одиночку удерживал сужающееся кольцо противников.

На этом терпение княжича закончилось. Он шагнул вперёд, потом ещё раз, и почти сразу ему пришлось буквально прокладывать себе дорогу через толпу. Кто-то попытался загородить проход, кто-то даже обернулся с явным намерением что-то сказать, но Яромир просто отодвинул его плечом и пошёл дальше. Люди невольно расступались перед ним. Не потому что узнавали или боялись, а потому что он двигался слишком уверенно, слишком быстро и слишком целеустремлённо для человека, который собирается стоять в стороне и наблюдать.

— Князь! — рявкнул позади Вадим Николаевич.

Яромир не остановился.

— Пан Яромир!

— Я только вытащу их!

— Только попробуйте применить магию! — голос капитана перекрыл даже музыку. — Слышите меня? Ни капли силы! Здесь полно свидетелей! Это будет выглядеть как применение оружия против безоружных!

Яромир уже собирался ответить, когда услышал голос Вейни у себя в голове. Совершенно спокойно, словно они продолжали сидеть за столом несколькими минутами раньше.

— Не останавливайтесь, пан Яромир.

Он едва не сбился с шага.

— Я поставлю экран. Никто не поймёт.

В следующее мгновение мир будто вывернулся наизнанку. Острая боль ударила изнутри слепого глаза и разошлась по всему черепу. Яромир резко вдохнул. На секунду ему показалось, что кто-то пытается расколоть голову изнутри. Боль в висках была такая, что перед глазами потемнело. Шум музыки исчез, исчезли крики, исчезли лица вокруг. Осталось только ощущение чужого прикосновения к сознанию, настолько глубокого и непривычного, что он инстинктивно попытался отстраниться.

А потом всё прекратилось, будто кто-то отпустил натянутую до предела струну. Яромир открыл глаза и понял, что по-прежнему идёт вперёд. Только теперь Плетение ощущалось иначе. Он почти машинально ощутил происходящее. Маги продолжали работать. Всё те же люди, расставленные по залу, всё так же направляли драку, подталкивали нужные события, смещали равновесие в нужные моменты. Но теперь их воздействия словно растворялись где-то между намерением и результатом.

Яромир чувствовал, как один из них пытается помочь нападающему удачнее войти в удар, но движение вдруг теряло точность и распадалось на обычную человеческую неуклюжесть. Чувствовал, как другой осторожно подталкивает развитие схватки возле сцены, но результат неожиданно оказывался совсем не тем, на который рассчитывал маг. Ещё один работал у колонн, однако его вмешательство словно уходило в песок, не оставляя после себя почти ничего.

Никто из них, кажется, этого даже не замечал. Они продолжали действовать так же уверенно, как раньше, продолжали поддерживать драку, но происходящее перестало им подчиняться.

Яромир вдруг ощутил рядом присутствие Вейни. Не самого явича, а что-то гораздо более странное. Словно рядом с его собственным сознанием возникло ещё одно — огромное, спокойное и невероятно опытное. Оно не командовало и не подавляло, просто двигалось рядом, едва заметно касаясь Плетения и меняя что-то настолько тонко, что Яромир даже не мог понять, как именно это работает.

И почти сразу начали меняться люди. Один из молодых шляхтичей, ещё секунду назад рвавшийся вперёд, вдруг остановился и удивлённо потрогал разбитую губу. Другой обнаружил, что держится за больное плечо и ему совершенно не хочется продолжать драку. Кто-то заметил перевёрнутый столик и принялся поднимать его вместе с приятелем. Несколько человек начали спорить уже не с кулаками, а словами. Кто-то попятился назад. Кто-то вспомнил о разлитом вине на собственном костюме.

Самое удивительное заключалось в том, что никто не выглядел околдованным, испуганным или человеком, которым управляют. Со стороны происходило нечто совершенно естественное. Будто люди внезапно начали приходить в себя после затянувшегося приступа дурного коллективного безумия. Будто у каждого неожиданно появилась секунда подумать о том, что он вообще делает посреди элитного клуба с разбитыми кулаками и разорванным пиджаком.

Драка не закончилась мгновенно, она начала разваливаться, терять темп и ярость, терять саму причину существовать. Яромир продолжал идти вперёд, и толпа перед ним сама собой раскрывалась. Кто-то отходил в сторону, чтобы пропустить человека с окровавленным носом. Кто-то помогал подняться упавшему приятелю. Кто-то уже требовал у официанта лёд для синяка.

Через несколько секунд он оказался рядом с Климом. Тот тяжело дышал, а от безупречного вида не осталось почти ничего. На виске темнела кровь, рубашка была окончательно испорчена, а взгляд обещал крайне неприятные последствия любому желающему продолжить знакомство.

Степан тем временем наконец поднялся на ноги и с глубочайшим возмущением осматривал остатки своего костюма. Его слегка качало, но в целом учитывая происходящее, все выглядело лучше, чем Яромир ожидал.

— Они мне рукав оторвали, — сообщил он так, словно речь шла о национальной катастрофе. — Графиня, где же вы, я победил, только черт побери, костюм мой новый уже не новый.

Язык заплетался, из носа и где-то возле уха прилично кровило, но волновал его только костюм и графиня Эльжбета.

Вокруг них зал продолжал успокаиваться. Музыка всё ещё играла. Оркестр даже не думал останавливаться. Люди всё ещё кричали и спорили, но это уже были обычные человеческие крики, а не рёв толпы, готовой смести всё вокруг. Никто из них не смог бы точно назвать момент, когда всё начало разваливаться. И уж точно никто не догадался бы, что настоящая причина находится совсем рядом.

Яромир обернулся. Вейни стоял у края танцпола с бокалом в руке и выглядел едва ли не самым спокойным человеком во всём клубе. Словно всё это время просто наблюдал за происходящим вместе с остальными гостями. Лишь на мгновение их взгляды встретились. И тогда Яромир почувствовал неприятный холодок. Потому что понял одну простую вещь. То, что сейчас сделал явич, не умел никто из известных ему магов.

И что ещё тревожнее, даже Вадим Николаевич, который всё это время внимательно следил за Плетением и явно пытался понять, кто именно управляет дракой, кажется, не заметил абсолютно ничего. Для него толпа просто начала успокаиваться сама собой, как это иногда бывает после появления стражи. Только Яромир знал, что это не так. И только Яромир чувствовал слабую пульсирующую боль в висках, оставшуюся после прикосновения к чему-то настолько чужому и огромному, что ему пока даже не хватало слов, чтобы это описать.

Вадим Николаевич появился рядом как раз в тот момент, когда Степан закончил осматривать остатки своего костюма и пришёл к окончательному выводу, что произошедшее является личным оскорблением. На скуле у него наливался синяк, из носа всё ещё текла кровь, волосы растрепались так, будто их пытались расчёсывать сапогом, а от вишнёвого костюма остались живописные руины. Самого Степана это, кажется, волновало куда больше, чем недавняя драка.

Вадим Николаевич молча окинул его взглядом с головы до ног.

— Клим.

Астапеня сразу повернулся.

— Да, пан капитан?

— Немедленно отведи это стихийное бедствие в уборную. Умой, останови кровь и приведи в человеческий вид. Себя, кстати, тоже.

Степан возмущённо выпрямился.

— Я и так в человеческом виде.

Вадим Николаевич ещё раз посмотрел на него: одна туфля отсутствовала, галстук исчез без следа, оторванный ворот рубашки торчал из-под разорванного пиджака. Из носа капала кровь.

— Нет, — спокойно заключил капитан.

— Пан капитан, вы преувеличиваете.

— Степан.

— Да?

— Ты похожи на человека, которого переехала телега.

— Неправда, Вадим Николаевич, пан капитан!

— Дважды.

— Это вообще клевета.

— Возможно. В уборную.

— Я сам дойду. – Он сделал шаг в торону и породнился бы с паркетом, но Яромир инстинктивно его поймал

— Не дойдёшь, Степа! – Вадим Николаевич внезапно заговорил голосом, каким няня уговаривает нашкодившего ребенка!

— Почему это?

— Потому что по дороге обязательно найдёшь кого-нибудь, кому захочешь рассказать про свою героическую победу.

— Но я действительно победил, их было человек двадцать, а меня всего один.

— Конечно. – Вадим Николаевич горестно вздохнул.

— Ну и Клим.

— Очень великодушно с твоей стороны вспомнить об этом.

Клим едва заметно вздохнул и оглядел свой костюм.

— Пан Степан, пойдёмте. Давай, Степа, активнее.

— Да куда вы все спешите? Вечер только начинается.

Вадим Николаевич потерял остатки терпения, подошёл ближе и крепко взял детектива под один локоть.

— Эй. Это несправедливо, это ... как его, превышение...

— Клим!

Астапеня без лишних слов взял его под второй.

Они успели сделать всего несколько шагов, когда перед ними буквально вырос администратор клуба.

Вид у него был такой, словно он одновременно хотел упасть в обморок, извиниться за всё на свете и убедиться, что его заведение переживёт эту ночь. Увидев окровавленного Степана, которого под руки вели двое сотрудников уголовной стражи, он заметно побледнел.

— Пан начальник стражи! — выпалил он. — Надеюсь, ничего серьёзного? Вы ведь... вы ведь никого не арестовываете?

Вадим Николаевич остановился и посмотрел сначала на администратора, потом на Степана.

— Этого?

— Ну...

— Нет.

Администратор облегчённо выдохнул.

— Слава богу.

— Пока нет.

Облегчение мгновенно исчезло.

— Простите?

— Шучу.

Администратор нервно рассмеялся, явно не понимая, шутка это была или предупреждение.

— Тогда... тогда всё в порядке?

Вадим Николаевич медленно обвёл взглядом зал.

— А вам кажется, что здесь всё в порядке?

Только теперь администратор посмотрел по сторонам.

Музыка давно смолкла. Оркестр с интересом наблюдал за происходящим. Пол был завален осколками стекла. Несколько столиков оказались перевёрнуты. Гости стояли группами и оживлённо обсуждали драку. Официанты жались у стен, не понимая, можно ли уже возвращаться к работе.

— Господи...

— Вот именно.

— Сейчас всё исправим!

Администратор резко развернулся.

— Почему оркестр молчит?! Музыку! Сейчас же! Спадары официанты, что вы стоите? Уборка! Быстро! Немедленно привести зал в порядок! Живее, живее!

Словно только этого сигнала все и ждали. Музыканты поспешно заняли места. Дирижёр подскочил к пульту. Официанты бросились поднимать опрокинутые стулья. Из боковых дверей появились дополнительные служащие.

Маленькие пылевые явичи серебристыми вихрями понеслись над паркетом. Яромир увидел, как блестящие воздушные спирали подхватывают осколки стекла, винные пятна, клочки бумаги и прочий мусор. Всё это закручивалось в аккуратные сверкающие воронки и исчезало в специальных уборочных контейнерах. Буквально на глазах зал начинал возвращаться к прежнему блестящему виду, будто недавняя драка была всего лишь дурным сном.

— Дамы приглашают кавалеров! — раздался над залом голос администратора, в котором отчаяние боролось с профессионализмом.

Оркестр наконец заиграл первые такты вальса.

— Вот, — удовлетворённо произнёс Вадим Николаевич. — Уже лучше.

Он кивнул Климу.

— Умыть, перевязать и по возможности не дать ему сбежать.

— Есть.

— Я всё слышу, между прочим, — возмутился Степан.

— На это и был расчёт.

— Вперёд.

И прежде чем Степа успел придумать новый аргумент, Вадим Николаевич вместе с Климом решительно повели его к боковому коридору.

Через несколько секунд Яромир обнаружил, что остался посреди зала один. Музыка снова набирала силу, гости возвращались к своим разговорам, официанты завершали уборку, а недавнее побоище стремительно превращалось в очередную светскую историю, которую завтра будут пересказывать за завтраком.

Рядом раздался знакомый голос:

— Полагаю, раз драка закончилась, общество вновь обязано притворяться приличным.

Яромир повернул голову. Графиня выглядела безупречно. Причёска уже была приведена в порядок, платье сидело идеально, на лице не осталось ни следа недавней беготни. Казалось, не она несколько минут назад влетела к ним в комнату с видом человека, обнаружившего конец света. Заметив его взгляд, Эльжбета улыбнулась. Причём той самой улыбкой, которая заранее сообщала о неприятностях.

— Вы ведь не откажете даме в танце?

Это был один из тех вопросов, на которые воспитанный человек не мог ответить отказом. Особенно когда вокруг уже начала поглядывать добрая половина зала.

Яромир обречённо вздохнул.

— Полагаю, не откажу.

— Прекрасно. А то я уже начала опасаться, что минская молодёжь окончательно утратила хорошие манеры.

И прежде чем он успел придумать достойный ответ, её ладонь уже легла на его руку, а музыка вальса уверенно увлекла их к центру танцпола. Некоторое время они танцевали молча. Графиня явно наслаждалась моментом.

Яромир же никак не мог выбросить из головы странную магию Вейни. Надо будет срочно с ним это обсудить.

Наконец Эльжбета не выдержала первой.

— Милый князь, ну перестаньте смотреть на меня так, будто это я устроила государственный переворот.

— А разве нет?

— Какая чудесная клевета.

— То есть вы не имеете никакого отношения к произошедшему?

— Разумеется не имею.

— Совсем?

— Ни малейшего.

Яромир недоверчиво поднял бровь.

— Пан Степан поспорил с одним из моих поклонников, что сможет его перепить. Потом решил доказать, что является лучшим танцором Минска. Затем кто-то задел чьё-то самолюбие. После этого мужчины начали вести себя как мужчины.

Она пожала плечами.

— Что я могла сделать?

— Например, остановить их.

Графиня посмотрела на него с искренним удивлением.

— И лишить взрослых людей права принимать собственные решения?

— Вы могли сказать одно слово.

— Могла.

— И всё бы закончилось.

— Возможно.

— Но не сказали.

— Не сказала.

— Потому что вам понравилось представление.

Эльжбета задумалась.

— Знаете, когда вы так формулируете, это действительно звучит не лучшим образом.

— Потому что это правда.

— Или потому что правда звучит убедительно?

Яромир только вздохнул. Графиня тихо рассмеялась.

— Вы слишком серьёзный молодой человек.

— А вы недостаточно серьёзная.

— Именно поэтому мне гораздо веселее.

Они сделали ещё несколько плавных поворотов под музыку.

— Если честно, — продолжила она, — меня куда больше удивляете вы.

— Чем именно?

— Тем, что упорно пытаетесь спасти весь мир.

— Кто-то же должен.

— Нет, не должен.

Она подняла на него взгляд.

— В этом и заключается главный секрет взрослой жизни.

— Очень сомневаюсь.

— А зря. Посмотрите на своего брата. Вот человек, который действительно понял устройство мира.

— Казимир?

— Разумеется.

— И что же он понял?

— Что жизнь удивительно коротка для постоянных страданий.

Яромир поморщился.

— Не начинайте.

— Почему? Он очарователен. Делает что хочет, говорит что думает, влюбляется в кого пожелает и выглядит при этом счастливее половины аристократии империи.

— Казимир постоянно создаёт проблемы.

— Зато живёт.

Она чуть склонила голову набок.

— А вас, насколько я понимаю, заставляют отказаться от любимой девушки и жениться на совершенно другой женщине.

Яромир почувствовал, как напряглись плечи.

— Графиня...

— Что?

— Вы невозможны.

— Это не ответ.

— Это очень хороший ответ.

Эльжбета звонко рассмеялась. Несколько танцующих пар даже обернулись на её смех.

— Не хмурьтесь, князь. Вам совершенно не идёт.

— Все так говорят.

— Потому что это правда.

Она помолчала несколько секунд, продолжая легко вести разговор и танец одновременно.

— Хотя нет. Вру.

— Что именно?

— Вам идёт.

В её глазах мелькнуло лукавое веселье.

— Особенно когда вы пытаетесь сердиться на меня и понимаете, что уже поздно.

И к собственному раздражению Яромир обнаружил, что злиться дальше действительно становится всё труднее. Оставалось только перевести разговор на кого-нибудь другого.

— Хорошо. Вы получили удовольствие от представления. А Степан? Эта его победа, эта драка — всё ведь было ради вас. Но мы оба понимаем, что продолжения не будет. А если он действительно влюбится? Потеряет голову, а вы ему откажете? Он ведь совсем не вашего круга. Зачем вам это? Надеюсь, хоть Клима вы не успели очаровать? У него шестеро детей. Да и вообще, здесь полно аристократов. Чем они вас не устраивают?

— Боже мой, князь, вы окончательно решили разбить мне сердце.

Она рассмеялась, и её смех прозвенел поверх музыки.

— Посмотрите вокруг. Здесь либо павлины, которые давно перепутали самоуверенность с достоинством, либо бесконечно скучные субъекты, способные часами обсуждать свои родословные. А ваш Степан... он живой. Настоящий. Совершенно непосредственный. Как тут устоять бедной женщине?

— Значит, вам просто было скучно?

— Разумеется. И что в этом предосудительного?

Она на мгновение задумалась.

— Впрочем, я вполне могла бы с ним встречаться.

— Правда?

— По четвергам, например. Да, по четвергам я ни с кем вроде как не встречаюсь, передайте ему, что я не против.

— Пока не надоест?

— Естественно.

Графиня посмотрела на него так, будто удивлялась самому вопросу.

— Никогда не стоит мучить друг друга дольше необходимого. Если, конечно, речь не идёт о государственных интересах. Боже, какая тоска.

Она закатила глаза.

— Живите, князь. Просто живите. Послушайте старую женщину.

— Старую?

— Не придирайтесь к деталям.

Она снова рассмеялась.

— Ваш Степан не бросится под поезд и не станет писать трагические стихи при луне. Даже милый Ян с его тонкой душевной организацией...

Она вдруг осеклась.

— Ох. Простите.

Яромир отвёл взгляд.

— Ничего.

Несколько секунд они танцевали молча.

— Так что Ян?

— То же, что и сделает ваш Степан. Переживёт. Удивительно, правда? Мужчины вообще гораздо живучее, чем сами о себе думают.

— Не все.

— Все. Просто некоторые любят страдать красиво и с выражением.

Она улыбнулась и чуть качнула головой в такт музыке.

— Вы смотрите на чувства как на государственную службу. Будто каждая привязанность должна закончиться свадьбой, каждая симпатия — клятвой до гроба, а каждая ошибка — трагедией.

— А разве нет?

— Конечно нет.

Графиня рассмеялась.

— Боже, какая ужасная мысль. Тогда половину человечества пришлось бы похоронить ещё до тридцати лет.

Яромир невольно улыбнулся.

— Вам всё смешно.

— Потому что жизнь короткая. Особенно когда вокруг столько людей, которые упорно пытаются сделать её длинной и скучной.

Она на секунду прищурилась.

— Вас ведь постоянно заставляют быть правильным, не так ли?

— Иногда.

— Иногда? Милый князь, вас заставляют быть правильным с самого рождения.

— Возможно. Не заставляют, я просто сам считаю это правильным.

Она легко пожала плечами.

— Любимую девушку нельзя. Жениться придётся на той, на ком скажут. Говорить нужно правильные вещи. Дружить с правильными людьми. Улыбаться в правильных местах. Даже скандалы у вас должны быть правильные. Удивительно, как вам вообще позволили пойти работать в Стражу. Впрочем, подозреваю, это ненадолго.

— Звучит не очень весело.

— Вот именно.

Некоторое время они танцевали молча.

— Знаете, что самое опасное? — неожиданно спросила графиня.

— Что?

— Однажды проснуться и обнаружить, что всю жизнь прожил правильно, но не прожил её для себя ни одного дня.

Яромир нахмурился.

— Это звучит довольно эгоистично.

— Разумеется. Немного здорового эгоизма необходимо каждому человеку. Иначе государственные интересы очень быстро начинают пожирать личные.

Она посмотрела куда-то поверх его плеча.

— Посмотрите на Софию. Она может быть несносной, упрямой, временами совершенно невозможной женщиной. Но она хотя бы знает, чего хочет сама.

— И чего же?

— Жить. И я готова обеими руками её поддержать.

Графиня снова перевела взгляд на него.

— Вам тоже иногда стоит позволять себе это удовольствие, князь.

— Какое именно?

— Просто жить. Иногда делать что-то не потому, что так надо роду, государству или будущему супругу. А потому что вам самому этого хочется.

Она улыбнулась своей опасной, лукавой улыбкой.

— Поверьте, мир от этого не рухнет.

Глава 26. До востребования

Яромир хотел возразить. Более того, аргументов у него хватало. Государство, род, обязательства, ответственность перед людьми — всё это никуда не исчезало только потому, что графине Хадкевич наскучили условности. Однако музыка уже подходила к концу, и неожиданно для себя он обнаружил, что вместо очередного спора просто молчит.

Последние такты вальса растворились под высоким потолком зала. Танцующие пары начали расходиться, официанты вновь заскользили между столиками, а где-то у дальней стены несколько молодых офицеров уже с жаром обсуждали недавнюю драку, постепенно превращая её в легенду. К утру каждый из них наверняка будет рассказывать собственную версию событий, в которой лично спас половину присутствующих.

— Вот видите, — удовлетворённо заметила графиня, отпуская его руку. — Мир пока стоит.

— Прошло всего пять минут.

— Для некоторых людей и это достижение.

Она явно собиралась добавить что-то ещё, но в этот момент из бокового коридора наконец появились Клим, Степан и Вадим Николаевич.

Следовало признать, что совместными усилиями им удалось совершить почти невозможное. Степан больше не напоминал человека, которого совсем недавно пытались затоптать посреди танцевального зала. Кровь с лица отмыли, волосы кое-как привели в порядок, а исчезнувшую во время драки туфлю, судя по всему, всё-таки нашли. Во всяком случае, теперь на ногах у него снова была пара.

Однако с костюмом дело обстояло значительно хуже. Яромир ещё вечером подозревал, что этот вишнёвый кошмар не переживёт столкновения с реальностью, и жизнь в очередной раз доказала его правоту. Один из золотистых узоров на лацкане теперь заканчивался посередине особенно живописной прорехи. Рукав был надорван возле плеча, словно кто-то пытался утащить Степана домой, ухватив за него всей компанией. Платок по-прежнему сиял с такой самоотверженностью, будто надеялся отвлечь внимание от остального ущерба, но даже его героических усилий было недостаточно.

Когда они вышли из зала в просторный вестибюль клуба, шум музыки сразу стал приглушённым и далёким. Здесь было заметно прохладнее. За стеклянными дверями клуба то и дело останавливались машины. Внутрь врывался холодный воздух, слышались голоса, хлопали дверцы. Гости постепенно разъезжались, и шумный вечер незаметно приближался к своему завершению. Графиня остановилась возле широкой лестницы и с видимым удовольствием оглядела свою компанию.

— Что ж, спадарство, должна признать, вечер удался значительно лучше, чем я рассчитывала. Благодарю за прекрасное общество, за увлекательные беседы и особенно за весьма зрелищную драку. Последнее в светской жизни встречается гораздо реже, чем принято думать.

— Рад был поспособствовать вашему культурному досугу, — с достоинством ответил Степан.

— О, в этом я нисколько не сомневаюсь.

Клим негромко фыркнул, но благоразумно промолчал.

— Однако, — продолжила графиня, — даже самым стойким женщинам иногда приходится признавать поражение перед временем. Поэтому я вынуждена вас покинуть и отправиться домой.

— И совершенно правильно, — поддержал её Клим. — Меня, между прочим, дома ждут. Если я вернусь слишком поздно, жена сначала начнёт волноваться, потом сердиться, а потом выяснится, что волноваться стоило мне.

— Мудрый человек, — одобрила графиня.

— Шестеро детей отлично развивают мудрость. Или хотя бы инстинкт самосохранения.

Он пожал руку начальству, Степану, потом Яромиру и слегка поклонился графине.

— Благодарю за вечер, графиня. Очень рад был знакомству.

С этими словами Клим направился к выходу. Через стеклянные двери было видно, как он остановился возле подъехавшего такси, ещё раз махнул рукой на прощание и скрылся внутри автомобиля.

Степан проводил его взглядом, в котором читалось искреннее недоумение.

— Не понимаю я семейных людей, — признался он. — Самый интересный момент вечера, а он домой.

— Степан, уже как бы второй час ночи.

— Серьезно? Для хорошего вечера это даже не середина.

Он повернулся к графине и расправил плечи. Надорванный рукав его знаменитого вишнёвого пиджака немедленно напомнил о себе, но отступать было поздно.

— Ну а я, пожалуй, тоже откланяюсь.

Яромир удивлённо посмотрел на него.

— Точнее, не совсем откланяюсь, — поправился Степан. — Нельзя же отпускать графиню одну через весь город. Так что я вас провожу.

В его голосе звучала такая уверенность, будто вопрос давно был решён и оставалось лишь согласовать детали маршрута. Графиня посмотрела на него с улыбкой.

— Как это благородно.

— Я стараюсь.

— И весьма успешно.

На лице Степана появилось выражение человека, чьи шансы на успех стремительно растут.

— Значит, договорились?

— Боюсь, что нет.

Улыбка не исчезла с лица графини, голос остался таким же тёплым и дружелюбным, но смысл сказанного дошёл до Степана не сразу.

— Видите ли, пан Степан, сегодня мне нужен несколько другой сопровождающий.

— Другой?

— Более терпеливый.

Степан моргнул. Судя по выражению его лица, он ещё не понял, что именно произошло. Несколько секунд он продолжал улыбаться с уверенностью человека, которому только что пообещали награду, а затем до него наконец начал доходить смысл сказанного.

— Подождите... другой?

И прежде чем кто-либо успел что-то добавить, графиня перевела взгляд на стоявшего чуть в стороне Вадима Николаевича. Яромиру показалось, что начальник всё понял ещё до того, как она открыла рот. Во всяком случае, выражение его лица сразу стало настороженным.

— Вадим Николаевич, — произнесла Эльжбета с той безмятежной невинностью, которая обычно предвещала окружающим неприятности. — Надеюсь, вы не откажетесь проводить беззащитную женщину домой?

Несколько секунд тот смотрел на неё молча.

— Откажусь.

— Как быстро.

— Потому что вы не беззащитная женщина.

— Какая жестокая клевета.

— Более того, я глубоко убеждён, что ночному Минску следует опасаться встречи с вами значительно больше, чем вам встречи с ночным Минском.

— Какая чудесная характеристика.

— Благодарю.

— И всё же?

— Нет.

— Почему?

— Потому что я собираюсь домой.

— Так и я собираюсь домой.

— Именно поэтому наши дороги должны разойтись.

Яромир впервые видел Вадима Николаевича в настолько невыгодном положении. Начальник обычно чувствовал себя в словесных перепалках как опытный фехтовальщик против новобранцев. Сейчас же выяснилось, что графиня Эльжбета прекрасно владеет тем же оружием и к тому же получает от поединка искреннее удовольствие. Графиня тихо рассмеялась.

— Вы всегда такой гостеприимный?

— Только по отношению к людям, которых хорошо знаю.

— Какая удача. Мы знакомы уже целый вечер.

— Вот именно. И этого вполне достаточно.

— Но неужели вам совсем не жалко одинокую женщину?

Она произнесла это с такой искренней печалью, что случайный свидетель вполне мог бы поверить. К сожалению для графини, Вадим Николаевич знал её уже достаточно долго.

— Нет.

— Даже немного?

— Ни капли.

Эльжбета приложила ладонь к груди и покачала головой, изображая глубокое разочарование.

— Какой удар по моей вере в человечество.

— Она у вас была? — Вадим Николаевич хмыкнул.

— Иногда мне кажется, что была.

— Сомневаюсь.

Степан переводил взгляд с одного на другого всё с большим недоумением. Похоже, он никак не мог понять, каким образом разговор о сопровождении дамы домой превратился в обсуждение веры в человечество. Графиня рассмеялась ещё громче и шагнула ближе к Вадиму Николаевичу.

— А если я по дороге подверну ногу?

Вадим Николаевич даже не задумался.

— Тогда пришлёте мне письмо с подробным описанием происшествия.

— Бессердечный человек.

— Мне неоднократно об этом сообщали.

— И ни разу не пытались исправиться?

— Зачем?

— Хотя бы ради окружающих.

— Окружающие прекрасно справляются без моей душевной теплоты.

Уголки губ графини дрогнули. Кажется, чем безнадёжнее становилось сопротивление собеседника, тем больше удовольствия доставлял ей разговор.

— Поразительно. Я впервые встречаю человека, который отбивается от приглашения проводить красивую женщину домой так, будто его отправляют на каторгу.

— Потому что жизненный опыт подсказывает мне, что ничем хорошим это не закончится.

— Какая чудесная самоуверенность. Вы ещё даже не знаете, что именно я собираюсь делать по дороге.

— И знать собственно не желаю, уж простите за прямоту.

За стеклянными дверями очередная машина остановилась у подъезда. На несколько секунд внутрь ворвался холодный воздух, кто-то из уходящих гостей попрощался с администратором, но ни графиня, ни Вадим Николаевич даже не повернули головы. Остальной мир для них словно перестал существовать.

Только совсем запутавшийся в тонкостях этой светской беседы Степан переводил взгляд с одного на другого с возрастающим недоумением. Судя по выражению его лица, он всё ещё надеялся, что разговор каким-то образом закончится в его пользу. Не закончился. Потому что графиня неожиданно подошла ближе к Вадиму Николаевичу и посмотрела на него с таким видом, будто собиралась доверить государственную тайну.

— Признайтесь честно. Вам просто любопытно, чем всё это закончится.

— Что именно?

— Наш спор.

— Мне совершенно не любопытно.

— Значит, вы боитесь проиграть.

Яромир почти физически увидел, как Вадим Николаевич понял, что попал в ловушку. Отрицать было опасно, соглашаться ещё опаснее, а графиня явно наслаждалась каждым мгновением его затруднительного положения. Она мгновенно уловила тот момент, за которым точно последует капитуляция.

— Вот и прекрасно, — объявила она с видом победителя. — Значит, вы меня проводите.

— Я не говорил...

— Проводите.

— Графиня...

— Проводите.

Несколько секунд Вадим Николаевич молча смотрел на неё с выражением человека, который только что осознал неизбежность собственного поражения.

— Иногда мне кажется, что уголовники значительно проще в общении.

Яромир впервые за весь вечер почувствовал искреннее сочувствие к начальнику. Впрочем, сочувствие оказалось не настолько сильным, чтобы помешать ему наслаждаться зрелищем. Графиня продолжала в той самой утонченной светской манере, где каждое слово попадало точно в цель.

— Видите? Мы уже почти друзья.

— Не преувеличивайте.

— Тогда хорошие знакомые.

— Это тоже преувеличение.

— Замечательно. Значит, обсудим по дороге, на какой именно стадии находятся наши отношения.

Эльжбета одарила его ослепительной улыбкой победителя, после чего, не оставляя собеседнику времени на новые возражения, решительно направилась к выходу. Будто вопрос был давно решён и оставалось лишь привести его в исполнение.

Стеклянные двери клуба мгновенно распахнулись перед ней. Внутрь ворвался порыв холодного ночного воздуха. Где-то на улице хлопнула дверца автомобиля, мелькнули фары подъехавшего такси. Вадим Николаевич задержался всего на мгновение. Достаточно долго, чтобы всем присутствующим стало ясно: он по-прежнему считает происходящее крайне неудачной идеей, но недостаточно долго, чтобы действительно попытаться избежать своей участи. Тяжело вздохнув, он поправил пиджак и направился следом.

У самых дверей графиня неожиданно обернулась.

— Благодарю за вечер, господа. Особенно вас, пан Степан.

Лицо Степана немедленно просветлело.

— Правда?

— Разумеется. Далеко не каждый мужчина способен устроить настолько запоминающийся вечер.

Улыбка графини стала чуть шире.

— Берегите костюм. Он герой не меньше вашего.

После чего она всё-таки скрылась за дверями. Степан остался стоять посреди вестибюля, провожая взглядом удаляющуюся фигуру. Вид у него был такой, словно он только что стал свидетелем вопиющей судебной ошибки, причём совершённой лично против него. Кажется, до этой минуты он искренне верил, что вечер развивается в правильном направлении. Теперь же выяснилось, что судьба придерживалась по данному вопросу совершенно иного мнения.

Но разворот в настроении коллеги оказался весьма неожиданным для Яромира. Похоже, графиня Эльжбета и здесь оказалась права.

— Нет, — объявил Степан с решимостью человека, только что принявшего судьбоносное решение. — Домой я сейчас не поеду.

— Поедешь. Во всяком случае, я точно поеду, — спокойно отозвался Яромир.

— Яромир, твое княжеское сиятельство, — Степан укоризненно покачал головой, — у меня, между прочим, душевная травма. Вот так бросишь друга погибать и поедешь домой?

— Не преувеличивай.

— Не преувеличивай? Меня только что прокинули, просто плюнули в лицо и пвыбрали Вадима Николаевича, а он даже не хотел ничего.

— Это ещё не повод для трагедии. Может, именно потому, что ничего не хотел. Он просто проведет графиню домой и уедет.

— Ага, конечно уедет, вон как она на него глазками стреляла.

Он тяжело вздохнул и отвернулся к дверям, всем своим видом изображая человека, преданного друзьями, обществом и судьбой одновременно.

— Так, значит,Степа всем нужен, пока нужно драться, пить и поддерживать моральный дух коллектива, а потом как что-нибудь действительно важное — так Степа сам разбирайся?

На его лице было такое искреннее разочарование, что Яромиру вдруг стало немного неловко.

— Степан, просто уже поздно. И завтра нас вполне могут вызвать на службу. И тебя, и меня.

Степан отмахнулся с таким видом, словно служба существовала где-то в другой вселенной и не имела никакого отношения к событиям сегодняшней ночи.

— Мне нужно отвлечься. Выпить. Нормально посидеть. Мы ещё половину вечера не обсудили. У нас, между прочим, комната осталась. Там наверняка ещё что-нибудь на столе стоит.

— Степан, клуб закрывается. Там уже, скорее всего, всё убрали.

— Ну и что?

— То, что нас вежливо выставят за дверь.

— Тогда найдём место, где не выставят.

Яромир уже собирался возразить, но вдруг вспомнил о Вейни. После того, что произошло в зале, отпускать явича одного ему совершенно не хотелось. Вейни всё это время молча стоял немного в стороне, словно происходящее касалось его лишь отчасти. Он выглядел уставшим. После случившегося в зале лицо его казалось непривычно бледным, хотя сам он, как обычно, делал вид, что всё в полном порядке.

— Подождите, — Яромир достал телефон. — Я сейчас вызову вам такси. Вам обоим. До общежития.

— Мне не надо, — тут же отозвался Вейни.

— Надо.

Явич едва заметно улыбнулся.

— Не беспокойтесь, пан Яромир. Ночь тихая, я в порядке, погуляю.

Яромир хотел было возразить, но по выражению его лица понял, что спорить бесполезно. Вейни обладал удивительной способностью отказываться настолько спокойно и вежливо, что переубедить его удавалось крайне редко. Можно было, конечно, приказать. Но перед глазами неожиданно всплыли серые стены общежития для явичей, одинаковые комнаты, одинаковые лица и то тяжёлое молчание, которое висело там даже днём. После сегодняшнего вечера отправлять Вейни обратно именно туда вдруг показалось почти жестокостью. Он перевёл взгляд на Степана.

— Поехали все вместе, ваши общежития рядом, да и я в той же Слепянке. — В душе Яромир уже решил, что просто заберёт его в усадьбу хотя бы до конца выходных. Ничего страшного, переживёт Ратмир ещё одного явича под своей крышей.

— Не могу, — с достоинством сообщил Степан. — У меня душевная травма.

— Степан...

— Нет. Лечение нельзя откладывать.

Яромир уже собирался возразить, но в этот момент лицо Степана неожиданно просветлело. Было видно, как где-то в глубинах его сознания рождается очередная блестящая идея. Этот взгляд Яромир успел изучить слишком хорошо.

— Нет, — сразу сказал он.

— Да погоди, я ещё ничего не предложил. Нас с тобой все бросили, так что плюнь на них. Всё, пошли.

Степан уже двигался к выходу и теперь настойчиво подталкивал его в нужном направлении. Сопротивляться этому медвежьему напору было почти невозможно. Если уж какая-нибудь мысль приходила Степе в голову, остановить её движение обычно не могло даже отсутствие самой мысли.

— Степан, я никуда...

— Потом возмущаться будешь.

У дверей всё ещё дежурил лакей. Завидев их, он немедленно распрямился и почтительно склонил голову.

— Арриведерчи! — широко улыбнулся ему Степан и лихо взмахнул рукой.

Лакей моргнул, но сохранил профессиональное выражение лица. Через несколько секунд они наконец вышли на улицу, где ночной воздух оказался настолько холодным, что Яромир невольно поднял воротник пальто.

Зыбицкая ещё не спала. Светились окна баров, у входов курили люди, над головами переливались вывески. Из открывшейся двери какого-то заведения на мгновение выплеснулась музыка, потом дверь снова закрылась, оставив после себя только приглушённый бас. В какой-то момент Яромир понял, что Вейни рядом уже нет. Пока он следил, чтобы Степан не приложился всей своей двухметровой тушкой об асфальт, явич совершенно незаметно свернул куда-то в сторону и растворился в ночном городе, даже не попрощавшись. Впрочем, это было очень на него похоже. Но свежий воздух действовал на Степана благотворно. Во всяком случае, на ногах он держался вполне уверенно и даже двигался довольно бодро, лишь изредка размахивая руками с таким воодушевлением, будто продолжал какой-то спор, существовавший исключительно у него в голове.

Очень скоро Яромир перестал пытаться понять, куда именно ведёт его Степан. Тот явно знал, куда идёт, а сам Яромир всё ещё размышлял о прошедшем вечере, о графине, к их странному разговору во время танца и к неприятному ощущению, что некоторые её слова задели его куда сильнее, чем хотелось признавать. Именно поэтому вывеску он заметил не сразу. Старая светящаяся надпись над входом на противоположной стороне улицы гласила: «Ласточка».

Под ней красовалась небольшая латунная табличка с номером дома и ещё одна, менее заметная. «Клуб для джентльменов». Степан мгновенно проследил за его взглядом. После чего на его лице появилось выражение человека, который только что нашёл решение всех жизненных проблем сразу.

Яромир прикрыл глаза. Боже, только не это. Он прекрасно знал это место. Точнее, знал о его существовании. Ян за последние годы приглашал его сюда столько раз, что Яромир давно сбился со счёта. Каждый раз безрезультатно. Казимир обычно присутствовал при этих разговорах и неизменно находил ситуацию чрезвычайно забавной.

«Младший братец твёрдо решил умереть девственником», — объявлял он всем желающим и нежелающим слушателям, после чего следовала целая серия шуток настолько сомнительного содержания, что Ян обычно начинал смеяться, а Яромир мечтал провалиться сквозь землю. Ни Ян, ни Казимир успеха так и не добились. До сегодняшнего дня.

Он уже открыл рот, собираясь заявить Степану, что немедленно едет домой, но слова почему-то не прозвучали. Перед глазами неожиданно всплыло лицо Яна.Не живого. Таким, каким он запомнился в последний раз. От этой мысли неприятно защемило в груди. Странно, но сейчас отказ вдруг показался бессмысленным. Будто спорить уже было не с кем.

— Ну вот, — довольно произнёс Степан. — Я же говорил.

И прежде чем Яромир окончательно решил, хочет он этого или нет, его уже подтолкнули к двери. Тяжелая дубовая дверь распахнулась, и они со Степой шагнули из прохладной ночной сырости в заведение. На Яромира тут же обрушилось плотное, удушливое облако тепла, густого аромата дорогой пудры, табачного дыма и приторного шлейфа корицы. Внутри у него все сжалось от глухого протеста. Князь искренне не понимал, какого черта вообще поддался на уговоры этого двухметрового бедствия.

Впрочем, главный зал заведения меньше всего напоминал грязный притон, который рисовало его воображение. Скорее, он походил на закрытый клуб для высшей аристократии, где любил бывать его отец. Туфли Яромира буквально утонули в огромном персидском ковре глубокого бордового цвета, который полностью глушил шаги. Стены были обтянуты тяжёлым тиснёным бархатом, а в массивных золочёных рамах висели картины: туманные пейзажи и двусмысленные мифологические сюжеты с вызывающе полуобнажёнными нимфами. Яромир поспешно отвёл взгляд, чувствуя, как начинают гореть уши. Всё здесь выглядело слишком дорогим, слишком респектабельным, слишком привычным для людей его круга. Ему вдруг пришло в голову, что и Ян, и Казимир наверняка бывали здесь не раз. От этой мысли почему-то стало ещё не уютнее, словно он случайно переступил порог места, где до него уже успела остаться чужая, давно прожитая жизнь. Из-под потолка, подпираемого витыми деревянными колоннами, лился мягкий, интимный свет огромной хрустальной люстры, где вместо свечей горели приглушённые магические светляки. В углу, укутанный в плотную пелену сигаретного дыма, тапёр лениво наигрывал на рояле какую-то меланхоличную мелодию.

На пороге их встретила Хозяйка — та самая Мадам. Это была статная женщина неопределенного возраста, державшаяся с поистине королевским достоинством. Никакого пошлого декольте: закрытое платье из тяжелого темно-синего атласа с высоким воротником, который украшала брошь с крупным, чистейшей воды изумрудом. Идеально уложенные темные волосы с легкой благородной проседью на висках скрепляли серебряные шпильки. В руках она держала костяной веер, обмахиваясь им с небрежной грацией.

— Ну наконец-то, — сказала она тепло. — Пришвартовались. Адмирал Железный Клык, если память мне не изменяет. Я уж думала, вас где-то по Зыбицкой штормом разметало.

Степа просиял так, будто услышал не просто приветствие, а официальный рапорт о собственных подвигах. Он горделиво расправил плечи и даже слегка выпятил грудь, словно ему только что официально вернули звание вместе с кораблём и целой эскадрой.

— Держали курс, пани. С небольшими манёврами, но без потерь.

Ее взгляд скользнул по лицу Яромира. На долю секунды в глазах мелькнули узнавание, профессиональный интерес и мгновенный расчёт. Она сразу поняла, какой гость переступил порог её дома, и столь же быстро спрятала это знание за безупречной улыбкой хозяйки.

— Не часто у нас такие… мореплаватели заходят. Прошу, панове, — произнесла она громче, мягко разворачивая ситуацию обратно в привычные рельсы.

Они двинулись внутрь. И почти сразу стало заметно, что на них смотрят. Не навязчиво, скорее с интересом, как смотрят на редкое совпадение: адмирал сдеревенской выправкой и юный князь Радзивилл. Как бы Яромир ни старался избегать светской хроники, завтра его лицо наверняка окажется на первых полосах всех бульварных газет. Если, конечно, кто-нибудь уже не успел сообщить репортёрам о появлении князя Радзивилла в «Ласточке». Хорошо, хоть никто не бросается фотографироваться или еще хуже, обниматься, руки целовать. Ему опять захотелось провалиться сквозь землю. Но мадам отлично знала свое дело, лично проводила их в приватную ложу — полукруглый диван с высокими спинками из резного дуба, обитый мягкой кожей. Отсюда, из тени, был отлично виден весь зал, но сами они оставались почти незаметными.

Яромир сел на самый край, чувствуя себя деревянным манекеном, и выпрямил спину ещё сильнее. По залу, между столиками, лениво порхали девушки. К его облегчению, в нижнем белье здесь никто не расхаживал. На них были роскошные вечерние платья по последней моде, из шелка и муслина, с открытыми плечами. Одна лениво перебирала карты за дальним столом, другая, тихо смеясь, пригубливала шампанское из бокала пожилого графа. Они выглядели как скучающие светские дамы на великосветском балу, и лишь слишком смелые, оценивающие взгляды выдавали их истинную профессию.

— Мне колу. Со льдом, если можно, — сухо произнес Яромир, стараясь смотреть исключительно перед собой.

Сидевший рядом «адмирал Железный Клык», который уже успел по-хозяйски развалиться на шелковых подушках, оглушительно захохотал, едва не выронив кожаное меню.

— Пани, вы слышали?! — Степка хлопнул себя по колену и нагло подмигнул хозяйке заведения. — Наш новоиспеченный детектив уголовной стражи боится, что от капли спиртного у него расплавятся благородные мозги! Ему чистейшего чертового сиропу, побольше сахара, а мне — рому! Да покрепче, я же морской волк, шторм семи морей, мне положено!

Яромир едва не застонал. Если бы существовала государственная награда за неумение хранить тайны, Степан уже носил бы её на обеих сторонах груди. Мадам тактично скрыла удивление за легким взмахом веера. По её взгляду Яромир понял: она мгновенно считала его состояние. Увидела, что он безупречно воспитан, высокоморален и сейчас чувствует себя так, словно его насильно притащили на плаху. И, разумеется, она прекрасно знала, кто перед ней стоит, несмотря на всю конспирацию Степки. Однако правила приличного дома требовали соблюдать игру в анонимность.

— Всё будет исполнено в лучшем виде, панове, — пропела Мадам, делая изящный реверанс и задерживая на Яромире внимательный взгляд мерцающих глаз. — Наш «Железный Клык» гость известный. А вот вашего друга, адмирал, мы видим впервые. Под каким именем вашему спутнику благоугодно будет отдыхать в нашей скромной обители? Изволите назваться?

Яромир замер. Горло моментально пересохло, а язык словно прирос к нёбу. От дикого смущения все приличные имена и прозвища напрочь вылетели у него из головы. Он запнулся, приоткрыл рот, судорожно соображая, кем вообще может назваться молодой князь Радзивилл в публичном доме, чтобы это не звучало глупо. Степка, заметив его ступор, ухмыльнулся во весь рот и развязно махнул рукой:

— Да чего тут думать? Лютый Кракен! Самое оно! Молчит всё время, смотрит страшно. Преступники его увидят — сами сознаются!

Яромир едва не подавился собственным дыханием и бросил на напарника уничтожающий взгляд. «Лютый Кракен». Мало того что несуразно до крайности, так Степан ещё и умудрился приплести сыскное дело, словно специально проверял, сколько государственных тайн можно вывалить посреди зала за одну минуту.

К счастью, Мадам была слишком умна, чтобы подать вид.

— Что ж… — уголки её губ едва заметно дрогнули. — Добро пожаловать, пан Лютый Кракен. Позвольте представить…

Она не договорила. Среди девушек, сидевших возле рояля, произошло едва заметное движение. Одна из них, тоненькая, в скромном тёмно-зелёном шёлковом платье с глухим воротом, удивительно неброском среди роскошных нарядов остальных, неожиданно поднялась со своего места. На мгновение она замерла, словно собираясь с духом, а потом быстрым шагом направилась прямо к их ложе.

По пути она почти бесцеремонно плечом оттеснила высокую белокурую красавицу, которую Мадам уже собиралась представить князю. Не дойдя всего нескольких шагов, девушка вдруг запнулась о край ковра. Хрустальный бокал со звоном опрокинулся на пол, платье взметнулось, а сама она почти упала к ногам Яромира.

Она замерла, тяжело дыша, и подняла на него взгляд.В её глазах было столько отчаянной решимости, что Яромир невольно отшатнулся. Она смотрела не на случайного клиента. Она смотрела именно на него.

— Марта, — негромко произнесла Мадам.

В зале сразу стало тише.

— Объясни мне, пожалуйста, что ты сейчас делаешь.

Девушка не ответила. Только судорожно вцепилась пальцами в край дивана и продолжала смотреть на Яромира.

— Уведите её, — уже холоднее сказала Мадам.

Она шагнула вперёд и взяла девушку за плечо. И вот тогда маска окончательно треснула — в движении мелькнуло раздражение человека, привыкшего, что в его доме не нарушают порядок.

— Простите, панове. Девочка, похоже, перебрала вина.

Девушка дёрнулась, словно её сейчас уведут навсегда.

— От… Яна… — едва слышно прошептала она.

Яромир ощущал чистый, почти животный страх человека, который отчаянно пытается не упустить единственный шанс, но одно было однозначно: она не врет. Всё раздражение, вся неловкость и желание немедленно уйти отсюда исчезли в одно мгновение. Он резко поднялся. Высокая фигура заслонила девушку от Мадам, и та невольно разжала пальцы.

— Оставьте её, — спокойно сказал Яромир.

Голос прозвучал негромко, но в нём мгновенно появилась та холодная властность, которой он сам обычно старался избегать. По тому, как рядом внезапно притих Степан, Яромир понял, что друг тоже её услышал.

— Я выбираю именно её.

Мадам растерянно перевела взгляд с перепуганной девушки на лицо князя.

— Ваша светлость, это недоразумение. У нас есть другие девушки, более… подготовленные.

— Меня это не интересует.

Щёки Яромира предательски горели от неловкости под изумлённым взглядом Степана, но сейчас это было совершенно неважно.

— Проведите нас в комнату, — сказал он. — Немедленно.

И только произнеся эти слова, он осознал, что впервые за весь вечер перестал думать о том, как выглядит со стороны. Мадам лично проводила их на второй этаж. Они поднялись по широкой деревянной лестнице, устланной такой же мягкой ковровой дорожкой, что и внизу. Здесь было заметно тише. Музыка из главного зала превратилась в далёкий, почти неразличимый аккомпанемент, а длинный коридор освещали матовые бра, разливавшие по стенам тёплый золотистый свет. Остановившись у одной из дверей, хозяйка вновь засияла привычной приветливой улыбкой.

— Пан Лютый Кракен... Марта прекрасно знает своё дело. Если понадобится что-нибудь ещё, достаточно нажать кнопку возле камина.

Она выразительно посмотрела на девушку. Та едва заметно кивнула.

— Приятного отдыха, панове.

Дверь мягко закрылась, оставив их наедине.

В комнате все оказалось совсем не так, как представлял себе Яромир. Скорее дорогая гостиная, чем спальня. У стены тихо потрескивал настоящий камин, на низком столике стояли графин с водой, хрустальные бокалы и ваза с фруктами. Возле окна располагался небольшой диван с резными подлокотниками, рядом два глубоких кресла, обитых зелёным бархатом. В книжном шкафу за стеклянными дверцами теснились романы, поэтические сборники и несколько альбомов с репродукциями картин. Лишь широкая шёлковая ширма в дальнем углу комнаты и стоявшая за ней большая кровать безошибочно выдавали истинное назначение этого места.

Яромир остановился посреди комнаты. До этой минуты всё происходило слишком быстро: Степан тащил его через ночной город, потом этот странный дом, неожиданная встреча с девушкой, имя Яна... Теперь же тишина навалилась сразу со всех сторон, и он вдруг с пугающей ясностью осознал, где находится.

Они остались одни. Марта молча склонила голову и почти бесшумно скрылась за ширмой. Сердце вдруг застучало сильнее. Перед глазами неожиданно возникло лицо Янины. Её спокойная улыбка. Тёмная коса, тяжёлая, как спелый колос. Её ладонь, которую он тогда так осторожно держал во время прогулки по осеннему парку. Ему стало мучительно стыдно.

Что же я делаю?..

Он медленно провёл ладонью по лицу, но вместо одной мысли пришла другая, ещё тяжелее. А что, собственно, меняется? Янину ему всё равно не позволят любить. Совсем скоро отец познакомит его со шведской принцессой, и никто даже не подумает спросить его согласия. Всё уже решено. Его будущая семья давно стала предметом государственной политики.

Так какая разница? Неизвестная принцесса... или незнакомая девушка из публичного дома... Если выбирать сердцем ему всё равно не позволено, то разве есть между ними хоть какая-то разница? От этой мысли стало только тяжелее.

За ширмой тихо зашелестела ткань. Яромир глубоко вздохнул, собираясь встретить неизбежное. Но, когда Марта появилась снова, он невольно растерялся. Она была всё в том же тёмно-зелёном платье. Не распустила волосы, не сняла ни одного украшения, не попыталась стать хоть немного соблазнительнее. В руках она держала лишь небольшой свёрток, аккуратно перевязанный потускневшей синей лентой.

Подойдя почти вплотную, девушка осторожно протянула его Яромиру.

— Не бойтесь... — тихо сказала она. Голос заметно дрожал. — Мне... мне ничего от вас не нужно.

По её щекам уже текли слёзы.

— Это вам... Пан Ян просил передать.

Яромир медленно принял свёрток. Совсем маленький. Почти невесомый.

— Он приходил незадолго до... своего последнего отъезда, — продолжала Марта. — Сказал, что едет по очень важному делу. А потом вдруг стал серьёзным. Велел, если не вернётся... найти князя Яромира Радзивилла и отдать это только ему.

Она робко улыбнулась сквозь слёзы.

— Я спросила, как же я вас узнаю. И кто вообще меня к вам подпустит.

Девушка тихо всхлипнула.

— А он рассмеялся и сказал: «Не перепутаешь. Он похож на человека с десятиталеровой купюры. И когда-нибудь сам к тебе придёт».

Яромир невольно улыбнулся.

— Даже здесь...

— Я думала, он шутит... А сегодня увидела вас... и сразу поняла, что нет. Правда похожи...

Она уже не пыталась сдерживать слёз.

— Я так долго вас искала...

Голос окончательно сорвался.

— Я не знала, где вы живёте... Несколько раз приходила к дворцу Радзивиллов, но так и не решилась подойти. Потом были похороны...

Она закрыла лицо ладонями.

— Я тоже пришла. Стояла далеко, за оградой. Видела вас... Но подойти не смогла. Испугалась. Кто бы меня подпустил? А если бы узнали, откуда я...

Она виновато опустила голову. Яромир молча смотрел на неё. Внутри привычно поднялось раздражение. Конечно. Ян снова пообещал невозможное. Вытащить отсюда, жениться, начать новую жизнь.

Казимир всегда смеялся над такими историями. Да и сам Яромир всю жизнь считал точно так же. В их кругу подобные женщины не вызывали сочувствия. С детства ему объясняли, что большинство из них сами выбрали такую жизнь — лёгкие деньги, богатых покровителей, драгоценности, возможность за вечер заработать больше, чем честный офицер за месяц. А если какой-нибудь восторженный дурак решал их спасти и даже жениться, прошлое всё равно никуда не исчезало. Его нельзя было вычеркнуть ни новой фамилией, ни богатством, ни венчанием.

Казик неизменно подтрунивал над Янкой, называя его неисправимым спасителем. Он уверял, что брат обязательно найдёт очередную несчастную красавицу, поклянётся увезти её отсюда, а через несколько месяцев снова влюбится, снова начнёт кого-нибудь спасать и опять даст то же самое обещание. Ян только смеялся. Не спорил. Действительно влюблялся — в девушек своего круга и совсем не своего, страдал, пил, снова смеялся и снова жил дальше. Как сказала сегодня графиня: «Некоторые просто любят страдать красиво и с выражением».

И Яромир всегда был уверен, что Казик прав. Но сейчас... Сейчас, глядя на Марту, он вдруг впервые понял Янку. Потому что невозможно было так плакать ради выгоды. Невозможно несколько месяцев хранить чужой свёрток. Искать человека, которого никогда не видела. Стоять под дождём за оградой кладбища, боясь подойти к похоронной процессии.

Бояться сейчас вовсе не князя Радзивилла, а того, что не успеешь исполнить последнее обещание, данное человеку, которого уже нет. И впервые Яромиру показалось, что Ян действительно собирался сдержать своё слово. Просто ему не хватило времени.

Яромир медленно развязал выцветшую синюю ленту. Что же ты нашёл, брат? Что повёз дяде Чеславу? Что оказалось настолько важным, что за это пришлось заплатить жизнью вам обоим? Потому что существование, которое осталось дяде Чеславу – это не жизнь.

Свёрток оказался почти пустым. На ковёр мягко упал самый обыкновенный, ничем не примечательный ключ. Он даже не звякнул, утонув в густом ворсе. Яромир несколько секунд молча смотрел на него. Потом невольно усмехнулся.

— Янка... — едва слышно сказал он.

Конечно. Никаких объяснений. Только очередная загадка. Такая, какие они когда-то любили разгадывать вместе. Только теперь — ему одному.

Глава 27. Сквозь время

Яромир не смог бы потом сказать, как именно закончилась эта странная ночь. Они с Мартой почти не говорили о том, что лежало в маленьком свёртке. Гораздо больше говорили о Яне. Вернее, говорила она, он слушал.

Слушал о том, каким Ян умел быть смешным, как однажды принёс целую охапку полевых цветов и торжественно объявил, что в цветочных лавках торгуют бездушными букетами, а настоящие цветы нужно собирать самому. Как уговаривал её читать книги, которые сам забывал у неё в комнате. Как уверял, что человек не становится хуже от прошлого, если однажды решил жить иначе. Как без конца строил планы, которых, казалось, хватило бы на несколько жизней.

Яромир лишь изредка улыбался. Всё это было безумно похоже на Янку. Тот всегда умудрялся оставлять после себя ощущение, будто впереди ещё бесконечно много времени. Пожалуй, именно поэтому так трудно было поверить, что этого времени больше нет.

Когда разговор наконец иссяк, Марта уже почти успокоилась. Только глаза её оставались красными от слёз. Яромир молча поднялся. На пороге он задержался.

— Спасибо, — неожиданно сказал он.

Девушка растерянно посмотрела на него.

— За то, что сохранили его последнее поручение.

Она ничего не ответила. Только коротко кивнула, снова с трудом сдерживая слёзы. Внизу всё ещё бодрствовала Мадам.

Она встретила его с прежней безукоризненной вежливостью, словно за дверью комнаты ничего необычного не произошло. Яромир молча расплатился, и не только за себя.

— И за Адмирала Железного Клыка тоже, — спокойно добавил он.

Мадам понимающе улыбнулась.

— Не извольте беспокоиться, пан Лютый Кракен, Ваше Сиятельство. Ваш прославленный флотоводец уже совершил успешную высадку и отдыхает в одной из лучших кают. Я распорядилась, чтобы его не тревожили до самого утра.

Яромир невольно усмехнулся.

— Благодарю.

Когда он вышел на улицу, ночной холод сразу прогнал тяжёлый запах духов и табака, но не мысли. Он долго шёл, почти не разбирая дороги. Наверное, именно поэтому Яромир и не заметил, как оказался на мосту через Свислочь. Ноги будто сами принесли его сюда, пока мысли бродили совсем в другом месте. Лишь остановившись посреди моста, он поднял голову и понял, где находится.

Ночная Захарьевская почти опустела. Лишь изредка по широкому проспекту бесшумно проносились редкие автомобили, отражаясь в чёрной воде длинными золотыми полосами. Внизу возле реки темнели кроны темных деревьев Поплавского парка, а через дорогу полукругом возвышалось здание цирка. Его купол едва угадывался в ночном небе, подсвеченный мягким дежурным светом.

Вдоль Захарьевской ровным строем тянулись знаменитые декоративные вазы. В начале лета архитектор, затеявший очередную реконструкцию, приказал перекрасить их в ярко-жёлтый цвет. Полгорода тогда едва не передралось. Одни уверяли, что теперь Минск наконец приобрёл европейский вид. Другие называли вазы позором столицы и требовали немедленно вернуть прежний белый. Газеты спорили неделями, художники писали язвительные карикатуры, Верховная Рада собирала комиссии, а сами вазы, казалось, совершенно не интересовались произведённым ими общественным расколом.

Ночью же весь этот спор терял всякий смысл. Под холодным светом фонарей они снова казались белыми и почти светились над чёрной гладью Свислочи, будто ряд старых мраморных стражей, молча наблюдавших за городом. Яромир долго смотрел на них, ни о чём не думая. Потом машинально сунул руку в карман пальто. Пальцы сразу коснулись маленького ключа.

Тот оказался удивительно тяжёлым для своей величины. Казалось, он весил гораздо больше обычного металла. Будто вместе с ним Ян умудрился передать брату ещё и все свои недосказанные вопросы. Яромир крепче сжал его в ладони. Домой не хотелось, совсем. В усадьбе сейчас, наверное, уже давно спали. Только отец, возможно, ещё не ложился, просматривая какие-нибудь бумаги у себя в кабинете. Нужно было возвращаться, а сил не осталось. Он медленно сошёл с моста и направился к парку по круговой лестнице.

Среди деревьев и лавочек сразу стало удивительно тихо. Яромир знал, что парк заложили только в сорок девятом году, после второй мировой. Раньше, у самой реки, находились обычные дома среди вековых дубов и лип. Война прошла по этой части Минска огненным смерчем, и в память о тех, кто когда-то здесь жил, заложили парк. Но сейчас почему-то казалось, что эти деревья, тихо покачивающие голыми осенними кронами, смотрят на него из глубин веков. Где-то над головой шелестели последние листья. Ветер неторопливо перебирал ветви, словно перелистывал страницы огромной городской книги.

Яромир медленно шёл по аллее, не выбирая дороги. Ключ всё ещё лежал в кармане, словно постоянно напоминая о себе. В голове роилось слишком много вопросов и не было ни одного ответа. Он сел на какую-то скамью и вытянул ноги. Свислочь лениво несла тёмную воду между гранитных берегов. Где-то далеко негромко прошумела машина. Потом снова наступила тишина. Холодный осенний ветер приятно остужал лицо. После душного тепла «Ласточки» этот воздух казался почти целебным.

Яромир откинулся на спинку скамьи. Он долго сидел неподвижно, слушая, как течёт река. Где-то далеко, в районе Красной, прозвенел ночной трамвай, видимо, отправился собирать водителей на новую смену. Листья негромко зашуршали над головой. Княжич вообще не заметил, как закрыл глаза. Сон пришёл неожиданно. Так же, как приходил уже не раз после тех странных вечеров, когда Вейни позволял себе выпить больше обычного. Будто кто-то осторожно коснулся самой ткани Плетения. И мир вокруг начал медленно растворяться. Сознание Яромира провалилось сквозь землю и мгновенно обрело плоть.

Он вновь ощутил себя внутри чужого тела, но оно было вообще другим, не похожим на все предыдущие: легче, короче, пахнущее едким потом, сыромятной кожей и железом. Под ним хрипел и мелко дрожал всем крупом вороной конь. В правой руке, закованной в простую кожаную поручь, до боли привычно топорщился тяжелый меч. Настоящий, из грубой кричной стали, без шляхетской позолоты. Ему было четырнадцать зим. Его звали Ратибор... Яромир смутно, сквозь наплывающий морок, осознавал: «Кажется, я — Ратибор». Это знание не принадлежало его памяти из двадцать первого века, оно шло из самой крови этого тела.

Вокруг бушевала первородная, зловещая пуща века тринадцатого. Воздух был пропитан горьким дымом пожарищ и железистым запахом крови. Позади, на топком берегу Свислочи, лежали его погибшие гридни. Они проиграли этот бой. В груди колотилось сердце, чужое и одновременно его собственное. Юный княжич был магом. Он ощущал Плетение так же естественно, как собственное дыхание. Привычные нити силы отзывались на его волю, вспыхивали в ладонях, но стоило направить их навстречу приближавшимся всадникам, как они начинали расползаться, растворяться в холодном осеннем воздухе. Не гасли, просто исчезали, будто сама земля не желала принимать эту магию. Она не была слабой, она была бессильной.

За спиной высился огромный дуб. Не просто старое дерево, а тот самый Священный дуб. Ещё ребёнком Ратибор слышал от волхвов, что, пока стоят такие деревья, стоит и сама земля. Тогда эти слова казались красивой сказкой, одной из тех, которыми старики любят пугать или утешать детей. Но сейчас, оглянувшись через плечо, он вдруг понял, что верит в них так же безоговорочно, как знает собственное имя.

И только теперь до него дошёл замысел врагов. Тяжёлый рыцарский клин не преследовал остатки разбитой дружины. Крестоносцы почти не смотрели на него. Передние всадники уже держали в руках факелы, и вся эта железная лавина двигалась вовсе не за людьми. Она шла к дубу. Они пришли не добивать побеждённых. Они пришли уничтожить то, что считали сердцем этой земли. У Ратибора болезненно сжалось горло.

Конь под ним тяжело хрипел, вязнул копытами в размокшей земле. Где-то глубоко внутри сознания Яромира отчаянно звучала чужая, невозможная для этого времени мысль: беги, магия не помогла, ты ничего уже не изменишь. Но почти сразу её заглушила другая.

Если Плетение отказалось отвечать, значит, остаётся только он. Ратибор медленно натянул поводья. Вороной конь тяжело развернулся навстречу железной лавине. Юный княжич остановился прямо перед широким стволом Священного дуба, один, между деревом и надвигавшимися рыцарями.

— Не пущу... — сорвалось с его губ.

Голос прозвучал хрипло, почти по-мальчишески, но он даже не попытался отступить. Первый удар обрушился на щит. Доски разлетелись в щепки, словно были высохшей корой. Левую руку пронзила такая боль, что Яромир закричал внутри чужого тела, хотя губы Ратибора лишь крепче сжались. Меч сам взлетел навстречу. Тяжёлый, простой, выкованный из грубой кричной стали, он описал короткую дугу и сбросил первого факельщика с седла. На одно короткое мгновение показалось, что ещё можно устоять. Потом пришёл второй удар. Третий. Копьё пробило кольчугу на плече. Чужой меч рассёк бедро. Настоящая боль, живая, невозможная для сна, ослепила Яромира, наполнив рот горячим медным вкусом крови.

Теряя силы, Ратибор рухнул с седла, но упал не навзничь. Последним усилием он развернулся и прижался спиной к тёплой, шершавой коре, будто всё ещё пытался закрыть её собой. Горячая княжеская кровь потекла по древним корням, уходя в землю. Рыцари уже окружали его. Комтур медленно поднял меч. Факел сорвался с чьей-то руки и, вращаясь, полетел к сухой листве у подножия дуба.

Яромир невольно зажмурился. И вдруг всё исчезло. Не стало звона железа, не стало криков, не стало ветра. Даже боль оборвалась.

Капля крови, сорвавшаяся с его ладони, застыла в воздухе. Смоляной огонь замер в нескольких вершках от земли. Конь так и остался с открытой пастью, не успев закончить хриплый выдох. Наступила тишина. Не обычная лесная тишина, а какая-то иная. Настолько глубокая, что Яромиру вдруг показалось: до этой секунды он никогда в жизни её не слышал.

И тогда земля вздохнула. Не дрогнула, а менно вздохнула. Так тихо, что этот звук невозможно было услышать ушами. Его можно было только почувствовать всем существом. Что-то менялось у самых корней дуба. Нет... не менялось. Скорее, проявлялось. Будто там всегда что-то было, просто человеческий взгляд прежде не умел этого видеть. Яромир пытался смотреть туда, но взгляд всё время соскальзывал, словно человеческие глаза отказывались удерживать увиденное. Казалось, перед ним одновременно были переплетённые корни, покрытые мхом валуны, густая тень, сырой туман и чей-то силуэт. Стоило попытаться рассмотреть корни — исчезал силуэт. Стоило увидеть силуэт — он распадался на туман и камень. Человеческий взгляд никак не мог решить, что именно находится перед ним. Он не смог бы потом сказать, было ли это существо выше векового дуба или едва достигало человеческого роста. Оно словно не подчинялось привычным размерам.

От него не веяло ни угрозой, ни милосердием. Оно просто было. Так же естественно, как сама земля. Существо долго смотрело на Ратибора. И вдруг Яромир ощутил не взгляд даже, а странное, почти невозможное чувство. Будто что-то бесконечно древнее, жившее под этой землёй ещё до людей, впервые за многие века остановило на нём свой взгляд.

В мире что-то изменилось. Не в существе, не в земле, гораздо глубже. Словно где-то вновь прозвучала клятва, о которой давно уже никто не помнил. Яромир не увидел, что произошло с крестоносцами. Он не заметил ни удара, ни вспышки, ни магии. Ещё мгновение назад они были здесь, окружая дуб сплошной стеной стали.

Теперь их не стало. Будто сама пуща молча закрыла за ними дверь. Существо вновь повернулось к Ратибору. И тогда произошло то, что испугало Яромира сильнее всего. Оно начало меняться. Сначала показалось, что сознание меркнет от потери крови, но ощущение не исчезало. Огромная, непостижимая сущность словно уходила сама в себя. Не исчезала, а складывалась, сворачивалась, позволяя человеческому взгляду удержать хотя бы крошечную часть своего истинного облика. Не потому, что хотела этого. Казалось, иначе она просто не могла прикоснуться к человеку. Камень постепенно становился плотью. Корни — руками. Мох превращался в волосы. Что-то бесконечно древнее, никогда не знавшее человеческого облика, медленно ломало собственную природу, принимая форму, которую человеческий взгляд ещё был способен выдержать.

Только после этого оно протянуло руку, коснулось щеки Ратибора. И в этом прикосновении Яромир почувствовал такую невыносимую тоску, словно кто-то добровольно навсегда расставался с частью самого себя.

Черты лица постепенно становились человеческими, но всё ещё оставались неуловимыми, постоянно менялись, будто взгляд не мог удержать их до конца. И лишь глаза оставались прежними. Ратибор поднял на них взгляд, Яромир поднял его вместе с ним. Лица он не узнал. Да и невозможно было узнать то, что ещё продолжало меняться.

Но глаза... Спокойные, бесконечно древние. И исполненные такой тихой, невозможной преданности, которую нельзя вызвать ни кровью, ни клятвой, ни самой сильной привязкой.

И только тогда Яромир понял то, чего никак не мог понять разумом. Он уже видел эти глаза, каждый день, все последние месяцы: перед ним был Вейни. И мир с тихим звоном треснул, словно зеркало, по которому ударили изнутри.

Яромир открыл глаза. Кто-то осторожно коснулся его плеча. Холод пробирал до самых костей. За время сна осенний ветер успел выстудить одежду насквозь. Прямо над ним возвышалась знакомая фигура в шляпе и темном пальто. Яромир непроизвольно несколько раз моргнул, словно отгоняя морок странного сна, но фигура не исчезала. Явич выглядел как всегда, только взгляд был непривычно неподвижным, словно он тоже ещё не до конца вернулся из какого-то далёкого места.

— Ты почему здесь, а не в общежитии? Не доехал? — хрипло спросил Яромир.

Явич покорно склонил голову.

— Не знаю, пан Яромир, но если позволите, у меня к вам тот же вопрос.

Яромир хмыкнул и с трудом встал, ступая на затекшие ноги. Поёжился, несколько раз подпрыгнул, растирая ладонями плечи. Кровь медленно возвращалась в затёкшее тело. Ночь еще не закончилась, но вдалеке, за качающимися верхушками деревьев уже пробивался холодный рассвет. До ушей доносился всё более отчётливый шум автомобилей. Город просыпался, не смотря на выходной день.

Яромир долго молчал. Потом всё-таки спросил:

— Ты видел то же самое? — Яромир смотрел в такие знакомые глаза Вейни, но теперь они как будто вмещали нечто большее, чем мог себе представить человек.

Вейни ответил не сразу. Он посмотрел куда-то поверх деревьев, словно пытался поймать ускользающее воспоминание:

— Да. И, предвосхищая ваш вопрос, для меня это тоже было как сон. Я не знаю, откуда он пришёл, и что из этого правда. Я не помню этого места, я не помню... себя. И если позволите, пан Яромир, вам надо срочно домой. — Вейни был абсолютно невозмутим, но что-то все равно изменилось, но Яромир никак не мог понять, что.

До усадьбы они доехали молча. Яромир не стал завозить Вейни в общежитие. Такси остановилось у ворот, и они вместе вошли во двор.

К удивлению Яромира, Ратмир встретил их совершенно спокойно. Не было ни привычного неприязненного взгляда, ни молчаливой ревности, которую их родово явич неизменно испытывал к Вейни. Просто принял пальто, аккуратно повесил его на вешалку и спросил:

— Молодой господин желает позавтракать?

— Нет. Только горячего чаю ко мне в комнату.

— Будет исполнено.

Ратмир коротко поклонился и бесшумно исчез.

Яромир проводил его взглядом и только потом повернулся к Вейни.

— Если хочешь, можешь пойти в мою комнату, или... – Яромир не договорил.

— С вашего позволения, пан Яромир, я пойду в парк.

— В парк? Там же холодно, тебе мало было ночи? Если тебе так не комфортно у нас, могу отвезти в общежитие. Ну, или иди в парк, если так надо.

Вейни посмотрел ему прямо в глаза, и в тот же миг мир вздрогнул. Острая боль полоснула по незрячему глазу так неожиданно, что Яромир невольно схватился за лицо. Перед глазами вспыхнули тысячи нитей Плетения. Они стремительно переплетались, расходились, складывались в незнакомые узоры, словно кто-то пытался показать ему сразу слишком многое.

Пол качнулся. Где-то совсем рядом прозвучал голос Вейни:

— Пан Яромир.

Потом ещё раз, уже гораздо дальше. Последнее, что он успел почувствовать, — чьи-то руки, не позволившие ему удариться о пол.

Когда Яромир открыл глаза, он уже лежал в собственной постели. Он был переодет, укрыт одеялом. На прикроватной тумбочке тихо дымился чай. Рядом, прямо на полу, сидели Вейни и Ратмир. Дворецкий первым заметил, что княжич пришёл в себя.

— Вам лучше, молодой господин? Я позову доктора. — Ратмир недовольно покосился на Вейни. — Ваш явич запретил обращаться к кому-либо до вашего повеления.

— И правильно сделал. Спасибо, Ратмир. Ты можешь быть свободен. И я попросил бы тебя не говорить никому об этом внезапном недомогании. Видишь, как плохо влияют ночные прогулки на здоровье? Скоро стану почти как Казик.

Он улыбнулся и попытался встать.

— Не стоит. — Голос Вейни прозвучал уже в голове. Вам надо отдохнуть и поспать. Я посижу рядом.

Глава 28. Старые тайны

Яромир устало опустился в кресло своей комнаты и вопросительно посмотрел на Вейни.

— Ничего. Перевернул комнату Яна вверх дном. Ни одной вещи, к которой подошёл бы этот ключ. А у тебя?

— Нет, пан Яромир. В вашем доме ничего подходящего нет.

Яромир поднял брови.

— В доме?

Он медленно выпрямился, пытаясь уложить в голове догадку, которая никак не укладывалась.

— Я просил проверить только мою комнату. Неужели Ратмир позволил тебе разгуливать по всему дому, подбирая подходящий для этого ключа замок? И ты точно уверен, что тебе не нужен сам ключ?

Вейни спокойно покачал головой.

— Нет, ключ мне не нужен, достаточно было один раз увидеть резьбу и я запомнил его. Я проверил всё, что могло иметь подобный замок. Мне даже не надо было перемещаться.

— В смысле? А как?

— Через зеркала. У вас есть зеркала практически во всех комнатах, серьёзное упущение с точки зрения безопасности.

Яромир шумно выдохнул и устало потёр переносицу.

— Великолепно. Во-первых, я просил совсем о другом. Во-вторых, не во всех, но тут ты прав, там, где нет зеркал, у Яна, как и у меня, не было доступа. В-третьих, если Ратмир почувствовал, что ты перемещаешься между зеркалами, сегодня вечером или, еще хуже, прямо после завтрака мне предстоит крайне неприятный разговор с отцом. И, наконец, я очень не хотел, чтобы кто-либо вообще узнал о том, что ты умеешь пользоваться зеркалами подобным образом в чужих домах. Напомню тебе, я даже не читал нигде, чтобы явич мог использовать зеркала для перемещения в чужом доме.

Вейни молчал.

— Выполняй только то, о чём я прошу. Хорошо?

— Хорошо, пан Яромир. Но я не перемещался. Я просто смотрел через них.

Яромир с досадой стукнул рукой по спинке стула. Еще лучше. «Просто смотрел»... Что еще интересного ожидать? И, самое неприятное, он ведь не хотел отчитывать Вейни. Просто его явич снова просто сделал то, что считал правильным. Яромир откинулся на спинку кресла. Как же глупо... Он ведь злится не на явича, а на себя. Они с Яном выросли вместе. Делили одну комнату, одни тайны, одни игры. Если брат оставил ключ именно ему, значит, был уверен: Яромир поймёт.

А он не понимал, никаких идей. Оставалась последняя надежда — бесчисленные безделушки, которые они с Яном с таким удовольствием покупали у ремесленников на Немиге. Резные ларцы, механические игрушки, странные головоломки, замочки, музыкальные шкатулки... Если что-то и существовало, то, возможно, сейчас оно стояло у Янины.

От этой мысли настроение немного улучшилось. По крайней мере, появился повод её увидеть. Жаль только, что сегодня воскресенье. Просто так заявиться к девушке домой теперь уже не получится.

В дверь негромко постучали.

— Пожалуйте к завтраку, молодой господин.

Голос Ратмира был, как всегда, безукоризненно спокоен.

Яромир поморщился. Сейчас начнутся расспросы. О вчерашнем вечере, о позднем возвращении. А может быть, и о Вейни. Он перевёл взгляд на явича.

— Ты ведь понимаешь, о чём я сейчас говорил?

— Да. понимаю. Никто не видел моих перемещений.

— Но почувствовал.

— Да.

— Ратмир?

Вейни кивнул.

— Ваш явич почувствовал присутствие другого явича в разных местах.

Яромир удивлённо моргнул.

— И он... промолчит?

— Да.

— Почему ты так уверен?

Вейни ответил не сразу. Будто сам подбирал слова.

— Потому что он служит вашему дому.

— Это не ответ.

— Для него безопасность семьи важнее собственного любопытства.

Яромир несколько секунд смотрел на него. Странно... Похоже, Вейни понимал Ратмира гораздо лучше, чем он сам.

— Если вам неприятно, что я вышел за пределы приказа, впредь этого не повторится.

Он произнёс это совершенно спокойно.

— Но поиски займут значительно больше времени.

Яромир усмехнулся.

— Послушай, а ты вообще помнишь, когда научился так отменно вести расследования?

Вейни задумался, как-то по-человечески, по-настоящему.

— Не помню. Просто некоторые вещи кажутся... привычными и обыденными.

— Какие?

— Искать, сопоставлять, замечать то, что другие пропускают.

Яромир медленно выпрямился и внимательно посмотрел на Вейни.

— И ты вообще ничего не помнишь? Может, какие-то дела из прошлого, ты служил с сыщиком?

Вейни едва заметно нахмурился.

— Не знаю.

Он произнёс это почти виновато.

— Я не помню ни имён, ни лиц. Но иногда мне кажется, что я уже умел это делать.

— Ладно, — наконец сказал Яромир. — Я пойду к завтраку, Пока отец не решил, что я окончательно испортился и меня следует отправить на перевоспитание к Казику.

— Насколько мне известно, ваш брат не обладает соответствующей квалификацией.

— Вот именно. Поэтому и страшно. Жди меня здесь.

Вейни едва заметно улыбнулся, совсем как человек. А Яромир в очередной раз задумался о том, что вся официальная наука явно что-то пропускает в описании эмоциональной составляющей зеркальных явичей. А, если быть точнее, пропускает все. Явич, которому доступна ирония? Или конкретно его явич вовсе не зеркальный? Мысль была настолько странной, что Яромир удивился сам себе.

Вся семья уже практически заканчивала завтрак. Отец сидел во главе стола, а рядом на столике лежала стопка утренних газет. Яромир вспомнил репортеров, и где-то под ложечкой неприятно заныло. Мать спокойно разговаривала с Марысей, а Алька, сидевшая рядом, внимательно слушала их разговор, лишь изредка бросая взгляд на блюда на столе. Павлик, как и полагалось, когда за столом собирались взрослые и гости, сидел чуть поодаль за небольшим отдельным столиком. Перед ним лежал альбом, и он с таким сосредоточенным видом что-то рисовал, будто происходящее вокруг его совершенно не касалось. Янина тоже была здесь.

Увидев её, Яромир на мгновение остановился у двери. Она подняла глаза и улыбнулась ему совершенно спокойно, без той осторожности, которая появилась между ними после последней встречи. В этом было что-то почти болезненное. Янина могла приходить сюда, здесь по сути был ее родной дом. Она могла спокойно могла сидеть за этим столом, разговаривать с его матерью, спорить с Марысей, смеяться над Александрой и ругаться с Казиком. Ей просто нельзя было любить его, Яромира.

И почему-то именно это ограничение теперь казалось Яромиру особенно нелепым.

— Наконец-то, — заметил отец, откладывая вилку. — А мы уже начали обсуждать вопрос о том, стоит ли посылать за тобой поисковую группу. Извини, начали без тебя.

— Я спал, — невинно ответил Яромир.

Казимир, сидевший напротив, нарочито медленно перевел взгляд на Яромира.

— После того как половина города видела тебя ночью?

Яромир замер. Значит, газеты уже прочитали.

— Доброе утро, Казик.

— Теперь уже лучше.

Марыся фыркнула, пряча улыбку.

— Не начинайте, — предупредила мать, но сама тоже улыбалась.

Казимир откинулся на спинку стула и с совершенно невинным видом сообщил:

— Мы просто беспокоимся. Мало ли что могло случиться с человеком, который вернулся домой под утро.

— Ничего не случилось.

— Это особенно подозрительно.

Отец покосился на стопку газет.

— Судя по тому, что здесь пишут, случилось даже слишком много.

Яромир почувствовал, как внутри неприятно ёкнуло. Верхняя газета была разложена так, чтобы заголовок было невозможно не заметить.

«НОЧНОЙ ИНЦИДЕНТ В КЛУБЕ: ДРАКА ИЛИ ОРГАНИЗОВАННАЯ ПРОВОКАЦИЯ?»

Ниже более мелким шрифтом сообщалось о массовой потасовке в одном из элитных столичных клубов, в которой приняли участие молодые представители нескольких известных семей, офицеры и, как особенно подчёркивалось, «несколько лиц, обладающих подтверждённым магическим даром».

Яромир невольно перевёл взгляд на отца.

— По крайней мере, — сказал он, — журналисты ещё не выяснили, кто именно начал драку.

— Дайте им пару часов, — мрачно заметил Казимир. — К вечеру выяснят даже то, чего не было.

— Уже выяснили, — сказала Марыся. —В «Минском Вестнике» написано, что всё началось из-за спора о политике.

— А в «Минской правде», — вмешалась Янина, — что из-за женщины.

Алька заинтересованно подняла голову.

— А из-за какой?

— Вот видишь, — невозмутимо сказал Казимир. — Уже работает.

Мать неодобрительно посмотрела на всех:

— Мне кажется, вам всем пора перестать читать эту чепуху.

— Мам, это утренние газеты, — возразила Марыся. — Если перестать читать чепуху, останется только биржевой раздел. Не то, чтобы мне не нравилось, но кроме меня есть те, кто не собирается становиться экономистом.

— Собственно, и биржевой отдел не всегда отличается правдоподобием, — добавил отец. За столом засмеялись. Яромир сел рядом с Яниной. Отец посмотрел на сына поверх вазы в центре стола.

— Ну что ж. Раз уж сам участник событий прибыл к завтраку, может быть, расскажешь, как всё происходило на самом деле?

Яромир вздохнул.

— В общих чертах? Сначала был вечер. Потом разговоры. Потом кое-кто решил, что ему очень хочется подраться.

— И ты, конечно, совершенно случайно оказался рядом, — уточнил Казимир.

— Разумеется.

— Невероятно.

— Я тоже поражён.

Отец усмехнулся.

— Кроме драки было что-то еще? Может, танцы?

Яромир, уже почти расслабившийся, машинально кивнул.

— Были. Сразу после драки.

Казимир удивленно хмыкнул. На несколько секунд за столом стало подозрительно тихо.

— После драки? И с кем же ты танцевал? — спросила Марыся с явным любопытством.

Яромир понял свою ошибку слишком поздно.

— С графиней Хадкевич.

Казимир медленно поставил чашку на блюдце. Марыся открыла рот, но ничего не сказала. Янина удивлённо посмотрела на Яромира. Алька, как ни странно, сориентировалась первой. Все-таки девушки намного раньше начинают интеерсоваться светской жизнью города.

— С той самой?

— С какой именно? — осторожно спросил Яромир.

— С графиней Эльжбетой.

— Да.

У Казика на лице появилось такое выражение, словно судьба наконец подарила ему подарок, которого он не просил, но от которого отказаться было бы преступлением.

— Брат, — произнёс он с глубочайшим уважением, — я забираю обратно всё, что собирался сказать про твой вечер.

— Очень великодушно.

— Нет, серьёзно. Я ошибался. Ты растёшь на глазах.

— Казимир, пожалуйста, — предупредила мать.

— Что? Я горжусь.

Марыся уже смеялась.

— Ты танцевал с Эльжбетой Хадкевич?

— Я уже сказал.

— И остался жив?

— Марыся!

— Ну а что? — она совершенно искренне развела руками. — Все знают, что Эльжбета способна одним танцем поставить человека в крайне затруднительное положение.

— А некоторые, — заметил Казимир, — способны поставить в такое положение даже без танца.

Яромир покосился на него.

— Я бы с удовольствием послушал твою экспертную оценку, но боюсь, она окажется слишком подробной.

— Конечно окажется.

Мать покачала головой, но уголки её губ всё-таки дрогнули. Янина тоже улыбалась. В её глазах мелькнуло неподдельное любопытство.

— И как это произошло?

Яромир уже собирался ответить, когда Казимир вдруг прищурился.

— Подожди. Так ты пришел под утро, потому что провожал графиню?

Яромир замолчал. Вот теперь стало действительно интересно.

— Нет, ее провожал Вадим Николаевич, — ответил он.

Казимир откинулся на спинку стула и расхохотался.

— Всё. Я сдаюсь. Это лучший вечер в вашей Страже за последние годы. Теперь я хочу знать всё. Рассказывай!

— Ты только что говорил, что гордишься братом, — напомнила Марыся.

— Теперь я горжусь ещё сильнее. Не томи, давай подробности.

Яромир покачал головой и взял чашку.

— Я начинаю жалеть, что вообще пришёл на завтрак.

— Поздно, — спокойно сказал отец, вставая из-за стола и пересаживаясь в кресло. — Ты уже признался в танце с графиней Хадкевич. Теперь тебе придётся жить с последствиями.

Яромир отвел глаза в сторону, радуясь, что по крайней мере пресса ограничилась только клубом и туда не попали их со Степаном дальнейшие похождения. Он мазнул взглядом остатки завтрака, который поспешно убирали слуги и позавидовал Павлику, который все так же увлеченно продолжал рисовать. Из-под карандаша все отчетливее проступал огромный старый дуб, раскинувший ветви во всю ширину альбомного листа.

Яромир ещё несколько секунд смотрел на рисунок, потом перевёл взгляд на Янину. Она как раз что-то тихо обсуждала с Марысей, время от времени улыбаясь её репликам. Внешне всё было совершенно обычно. Янина сидела здесь, как сидела сотни раз за все годы, проведённые в этом доме. Она знала, где лежат любимые чашки матери, помнила, какой нож отец использует для фруктов, могла без разрешения открыть буфет и достать оттуда печенье для Альки. Для неё это место никогда не переставало быть домом.

Только теперь между ними существовало то, чего раньше не было. Яромир поймал себя на том, что уже несколько секунд смотрит на неё, и поспешно отвёл взгляд. Ему нужно было обязательно поговорить с ней. Причём так, чтобы никто не заметил ничего лишнего.

— Янина, — произнёс он негромко, когда общий разговор на несколько мгновений стих. — Можно тебя на минуту?

Она посмотрела на него с лёгким удивлением.

— Конечно.

Казимир тут же приподнялся, но, к счастью, промолчал. Марыся лишь бросила на них короткий любопытный взгляд, однако вмешиваться не стала.

Яромир поднялся из-за стола.

— Мне нужно кое-что показать.

— Сейчас?

— Да. Я немного разбирал вещи Яна в его комнате, и я немного сомневаюсь...

Янина встала следом. Всё выглядело настолько буднично, что даже матери не пришлось ничего объяснять. Они вышли из столовой и свернули в коридор. Только когда тяжёлая дверь за ними закрылась и голоса оставшихся за столом стали приглушёнными, Янина остановилась.

— Что случилось? Ты же не собирался там ничего трогать.

— Ничего.

Она посмотрела на него с лёгкой усмешкой.

— Ты никогда не зовёшь меня из-за «ничего». Мне пришлось сказать Марысе, что я бы хотела пойти туда одна, она собралась с нами. Бог знает, что она подумала, надеюсь, не то, что мы продолжаем... то, что нельзя. Яромир поморщился.

— Наверное, именно это она и подумала.

— Я уверила её, что мне просто тяжело находиться там, где всё напоминает о Яне.

По выражению лица Марыси Яромир и без того понимал, какие выводы она успела сделать. Наверняка остальные подумали примерно то же самое. Что он снова ищет возможность остаться с Яниной наедине, а она, похоже, не слишком возражает. В другой ситуации подобная догадка заставила бы его немедленно искать объяснение, но сейчас она была даже удобна. Если кто-нибудь спросит, Яромир без труда скажет, что они просто хотели поговорить о Яне и перебрать оставшиеся у Янины вещи. В этом не было ничего странного. А о ключе он пока предпочитал никому не рассказывать. Яромир сунул руку в карман и достал маленький ключ.

Янина сначала посмотрела на него совершенно спокойно, потом выражение её лица изменилось.

— Это что?

— Вот это я и пытаюсь выяснить.

Он положил ключ ей на ладонь. Янина осторожно перевернула его, рассматривая бороздки и странный рисунок на металле.

— Откуда он у тебя?

Вот здесь Яромир понял, что подготовить правдоподобную историю будет значительно труднее, чем ему казалось ещё пять минут назад.

— Ян оставил.

Янина подняла на него глаза. На этот раз она ничего не спросила. Только снова посмотрела на ключ.

— Когда?

— Вчера.

— Вчера?

Яромир кивнул.

— Мне его передали.

— Кто?

Он замялся.

— Девушка.

Янина медленно подняла бровь.

— Какая девушка?

— Из... одного места.

— Яромир.

В её голосе не было обвинения, но он уже понял, что сейчас придётся сказать правду хотя бы настолько, насколько она вообще может быть сказана за пределами комнаты.

— Из «Ласточки».

Янина несколько секунд молчала.

— Ты был в «Ласточке»?

— Не по своей инициативе. Меня туда фактически затащили.

— Разумеется..

Яромир поморщился.

— Янина, если ты сейчас начнёшь смеяться, я просто уйду.

— Я не смеюсь.

Но уголки её губ всё-таки дрогнули.

— Хорошо. Не буду.

Она снова посмотрела на ключ.

— И девушка сказала, что это оставил Ян?

— Да. И она меня искала, но не нашла.

— Какая девушка? Может, не нашла, потому что не хотела?

— Я не знаю, как её зовут.

Янина медленно подняла глаза.

— Ты не знаешь имени женщины, которая передала тебе вещь, оставленную Яном?

— Она работает там.

Янина помолчала, затем тихо произнесла:

— Это всё ещё звучит ужасно. Я всё время мечтала, что Ян когда-нибудь найдёт себе хорошую девушку, женится, остепенится, и хотя бы его жизнь наконец наладится.

Она на секунду замолчала, словно сама услышала, насколько странно прозвучали эти слова теперь, когда Яна не было.

— Почему вам вообще так нравятся эти... падшие женщины?

— Мне не нравятся.

Яромир ответил слишком быстро, и Янина посмотрела на него с некоторым сомнением.

— Она, наверное, по-настоящему его любила, — добавил он уже спокойнее. — И, похоже, Ян ей был дорог. Как и она ему. Я никого не защищаю. Просто... она хорошая девушка.

— Хорошие девушки не работают в борделе.

Щёки Янины заметно побагровели. Яромир понял, что лучше не продолжать этот разговор. Несколько секунд они молча смотрели друг на друга. Потом Янина протянула ему ключ.

— Я такого не помню.

— Я тоже.

— А ты уверен, что это действительно Ян?

— Уверен.

— Тогда зачем он оставил его тебе?

— Если бы я знал, мы бы сейчас не стояли в коридоре.

Янина задумалась, ещё раз посмотрела на ключ и вдруг нахмурилась.

— Подожди.

— Что?

— Ян всегда любил всякие странные вещи, старинные и не очень.

— Особенно те, которые невозможно открыть с первого раза.

— Именно.

Она вернула ему ключ.

— Может быть, он от чего-то из тех вещей, которые вы покупали вместе на Немиге?

Яромир медленно кивнул.

— Я тоже об этом подумал. Все, что лежит в этой комнате я проверил, ничего подходящего.

— У меня кое-что осталось.

— Я знаю.

— Откуда?

— Потому что я помню, что ты забрала. И мне нужна твоя помощь.

Янина чуть улыбнулась.

— Ты, оказывается, всё помнишь.

Яромир посмотрел на неё.

— Почти всё.

И вот это «почти» повисло между ними совсем не так, как он хотел. Янина первой отвела взгляд.

— Хорошо, поедем ко мне, там посмотрим. Только нам придётся придумать уважительную причину, почему мы поедем вдвоём.

— Легко. Мы навестим маму Кости с Вовой. Я, кстати, действительно собирался туда зайти. Костю первый месяц не выпустят из стен лицея, а им и так непросто. Правда, придётся как-то отвязаться от Альки.

Яромир вымученно улыбнулся, понимая, что по-старому всё равно никогда не будет. Для самых простых вещей им теперь приходится разрабатывать целую операцию. И почему-то именно это оказалось едва ли не самым обидным.

Глава 29. Ключ без замка

Огромный ящик Яна для спонтанных покупок, которым не нашлось места на полках, стоял в небольшой комнатке у Янины так естественно, будто его специально купили для этого места в углу. Аккуратно вышитая скатерть придавала ему какое-то особое ощущение уюта. Вообще, комнаты Янины были совсем не похожи на комнату Янка. Здесь каждая вещь, казалось, знала своё место: книги стояли ровными рядами, между ними небрежно, но почему-то очень удачно были расставлены небольшие статуэтки, на подоконнике темнели горшки с растениями, а возле окна лежала раскрытая книга, в которую, судя по заложенной между страницами ленточке, недавно заглядывали. Даже несколько безделушек на столике выглядели не случайно оставленными, а именно так поставленными, как хотелось их хозяйке.

Яромир невольно подумал, что Ян в такой комнате прожил бы ровно два дня. На третий день здесь появились бы новые коробки, какие-нибудь совершенно бесполезные механические игрушки, три непонятных инструмента и, скорее всего, найденный где-нибудь на улице кусок старого металла, которому Ян непременно придумал бы загадочное происхождение. Ну, и конечно, очередная стопка книг по истории и археологии, купленных в букинисте. От этой мысли Яромир едва заметно улыбнулся, но улыбка почти сразу погасла.

Он постоянно натыкался на тот огромный ящик в комнате Яна. Вечно открытый и наполовину заполненный всякими странными и не очень предметами, он был продолжением своего обладателя, такой же большой, местами нелепый, но такой нужный и постоянно востребованный. Казалось, если достаточно долго перебирать его содержимое, Ян обязательно где-нибудь обнаружится сам: за старой шкатулкой, под сломанной игрушкой, между двумя совершенно бесполезными ключами, которые он когда-то зачем-то купил.

Яромир вздохнул с облегчением, когда Янина протянула ему музыкальную шкатулку, украшенную золотистыми птичками с огромными пушистыми хвостами. Сам он так и застыл над открытой коробкой, не решаясь дотронуться до собранных там предметов. В комнате было тихо, если не считать слабого шороха дождя за окном и едва слышного поскрипывания старого паркета под ногами. Откуда-то из-за стены доносилось приглушённое тиканье часов, и этот размеренный звук почему-то особенно остро подчёркивал неловкую тишину между ними. Его рука коснулась холодной руки Янины, и лицо обдало жаром. Одна неловкость сменила другую, но, к счастью, шкатулка была необычная и позволяла отвлечься от неправильных мыслей.

— Здесь внутри заводной ключик, а это отверстие просто обманка, смотри.

Он ловко поддел замаскированную крышку. Она приоткрылась, и внутри с лёгким жужжанием выдвинулся небольшой золотистый ключик. Крышка окончательно откинулась, и диск с утончённой фигуркой девушки с птицей на руке медленно закружился под старинный вальс.

Музыка была совсем тихой, невероятно хрупкой, и казалось, будто она едва пережила годы, проведённые взаперти в деревянной коробке. Золотистые птички на крышке дрогнули в отсвете окна, а фигурка девушки продолжала кружиться, словно ей совершенно не было дела до того, что за стеклом уже начинался осенний дождь.

Яромир на несколько секунд просто смотрел на неё. Вальс был до смешного знакомым, хотя он никак не мог вспомнить, где слышал его раньше. За окном ветер шевелил мокрые ветви, серый дневной свет ложился на стены холодными пятнами, а здесь, на маленьком диске, всё ещё продолжалось чужое лето, которого давно не существовало.

— Мы покупали её на Немиге, у довольно потрёпанного мужичка лет пять назад. Точно, в середине января. Был очень морозный день, но солнце светило так ярко, что фигурка просто горела, как будто жар-птица. Мы долго спорили, кому она достанется, и Ян оказался более удачлив. Я вытянул короткую спичку... А вот это может подойти, смотри!

Яромир аккуратно вытащил из глубины коробки довольно большой деревянный ларец с резными цифрами на крышке. Дерево потемнело от времени и местами стало почти чёрным, а в неглубоких царапинах по краям крышки ещё сохранились следы старого воска. От ларца пахло сухим деревом, пылью и чем-то терпким, кажется, даже прянностями. Цифры тоже были деревянными и могли свободно передвигаться прямо по крышке, негромко постукивая друг о друга, когда Яромир осторожно перебирал их пальцами.

— Мы купили его очень давно, когда сбежали из лицея на Рождество.

— Помню-помню. Папа тогда велел Ратмиру приготовить розги, а вы оба прятались за шторами в галерее. Я решила вам помочь и принесла леденцы. Тут-то вас и выудили. Вы на меня обиделись, а я потом всю ночь плакала.

Янина улыбнулась, а Яромир вдруг вспомнил ту нелепую девочку, которая, по его тогдашнему мнению, всё испортила. Как же он мог так злиться на эти милые ямочки на щеках и маленькие слезинки, катившиеся по нежной щеке? Вот уж воистину, подростки ничего, кроме себя, не видят.

Он довольно быстро передвинул цифры одну за другой, складывая головоломку, и крышка откинулась. Внутри обнаружилась ещё одна, поменьше, но уже со скважиной для замка.

— Вот! Очень похоже. Неужели оно? Ты не представляешь, сколько мы ломали голову, пока не нашли нужный порядок цифр. Ох, нет... Да что же это такое!

Время подошло к обеду почти незаметно. За окном окончательно потемнело, хотя день ещё не успел толком начаться, и по стеклу всё чаще побежали тонкие дорожки дождя. На столе постепенно выросла небольшая крепость из раскрытых шкатулок, деревянных коробок и всевозможных безделушек, которые Ян когда-то счёл достойными покупки. На полу возле ящика лежали несколько отвергнутых головоломок, связка старых ключей и механическая игрушка, которая при каждом неловком движении начинала недовольно трещать.

Яромир, кажется, уже успел пересказать Янине почти все, что помнил о себе и Янке, хотя большую часть этих историй она и так знала. И всё же слушала. Наверное, потому, что сейчас им обоим было необходимо говорить о тех временах, когда Ян ещё был рядом. Это каким-то образом заглушало общую боль от потери той самой части пазла, которой теперь не хватало в этих воспоминаниях, — Янки. И заодно легко сглаживало неловкость от того, что они оказались вдвоём, так близко друг к другу.

За время поисков солнечный свет окончательно исчез из комнаты. Вместо него на стекле лежали серые отражения, а на деревянных поверхностях постепенно проступали длинные тени от предметов, которые они успели разложить вокруг себя. Иногда Янина молча брала очередную вещь, крутила её в руках, заглядывала внутрь и возвращала обратно. Яромир делал то же самое. Их разговор то возникал, то затихал, и между этими паузами слышались только дождь, тиканье часов и тихое постукивание дерева о дерево.

Каждый раз, когда Яромир находил идеально подходящий замочек, игрушку с потайным механизмом или головоломку, которую даже сейчас мог решить только он, потому что когда-то они с Яном провели над ней столько счастливых часов, вместе с теплом воспоминаний приходило отчаяние. Решение этой жизненной головоломки казалось таким близким и одновременно таким недостижимым.

Можно было, конечно, просто показать весь ящик Вейни. Тот за пару минут определил бы, есть ли среди вещей подходящий замок. Но Яромир боялся другого. Боялся, что Вейни посмотрит, чуть подумает и совершенно спокойно скажет: нет. Ничего подходящего. Яромир просто физически боялся получить такой быстрый и окончательный ответ. И поэтому решил всё-таки искать сам. Вейни остался ждать в машине на улице.

Проверять начали даже то, что в принципе вообще не должно было иметь замков: вдруг они просто не нашли тайник тогда, когда покупали вещь, а Янка обнаружил его позже и использовал. Ничего.

— Давай сделаем перерыв, я пойду поставлю чай, — сказала Янина, перекинула косу за спину и аккуратно вытерла салфеткой капельки пота со лба. — Открой окошко, пожалуйста.

Яромир повернул ручку на окне, и в лицо хлынул холодный осенний ветер с каплями бесконечного дождя. За спиной послышался шум, и княжич едва ли не у самого пола успел поймать ажурную вазу на тонкой ножке, сорвавшуюся со стола от внезапного порыва.

— Ты не ушибся? Господи, как быстро поменялась погода. Ничего себе, вот это мастерство! Даже водичка не пролилась!

В другое время Яромир бы растаял от удовольствия, услышав такое от лучшей девушки на свете, но сейчас раздражение от безуспешных поисков затмевало всё остальное. Как же так? Ян доверил ему. Он был уверен, что Яромир поймёт, а он...

Кажется, последняя мысль всё-таки сорвалась с языка.

— Послушай, а может, мы не то ищем? Ты уверен, что этот ключ вообще от вещи? От вещи его может найти и проверить кто угодно.

Янина двигалась по маленькой кухоньке легко, не задевая ничего даже в такой тесноте, а Яромир сидел в углу с чашкой чая и угрюмо смотрел на голые деревья за окном, раскачивающиеся так сильно, словно ветер вот-вот вырвет их с корнями. Янина принесла злосчастную вазу, которая едва не закончила своё существование, бездарно слетев со стола. Она аккуратно подрезала веточку, вернула её в вазу и поставила ту на полку под часами, так, чтобы её подпирали фигурки рыбок.

— Ну вот, теперь не упадёт!

Яромир посмотрел на вазу, потом на Янину.

— Стой...

Она обернулась.

— Что?

— Ты права. Мы всё время смотрели только на всякую утварь, у которой есть замок, есть куда спрятать ключ. А я знаю, чего нет.

Он резко поставил чашку на стол.

— Нет дома. И нет здесь.

Янина нахмурилась.

— Чего?

— Обломка от вазы. Огромной вазы! Точнее, фрагмента. Там ещё были нарисованы древние фараоны. Бабушка, которая нам её продала, утверждала, что её муж привёз её прямо с самой гробницы. Я смеялся, а Ян серьёзно ей кивал. И купил. Я потом долго его подкалывал, какой он великий археолог. А внутри нашлись вкрапления пластика, вот такая смешная засада. Но Ян упрямо отказывался её выкидывать.

Яромир задумался.

— Хотя, может, всё-таки выкинул...

Янина странно посмотрела ему прямо в глаза.

— Нет, Яромир. Янка не ошибся, оставив ключ тебе. Я всегда считала себя самым близким брату человеком, самым родным. Но только ты помнишь все его увлечения. Всё, что было ему так дорого.

— Ну, это очень легко, — Яромир смущённо пожал плечами. — Мне оно было так же дорого и интересно. Точнее, не было, а есть.

Он уткнулся прямо в чашку с чаем, которого там уже почти не осталось, и машинально отметил шесть чаинок, красиво уложившихся в одном углу. Они собрались в странный узор, удивительно похожий на крону дерева: несколько тонких линий расходились в стороны, переплетаясь между собой, а одна чаинка будто намеренно легла поперёк остальных, изображая толстый ствол. Яромир замер. Дуб. Какой же он лопух, как сказал бы сейчас Степа. Конечно, дуб. Дуб ему снился. Дуб рисовал Паша. Дуб ему рисуют даже чаинки в чашке. А он всё никак не может сообразить.

Тот самый дуб в парке, где они с Яном в детстве играли в рыцарей. И то самое дупло, которое когда-то казалось им таким высоким, что приходилось вырубать ступеньки прямо в древесине, чтобы до него добраться. Как же им тогда влетело, когда садовник в конце концов пожаловался отцу! Дупло было настоящим рыцарским замком, где они с Янкой хранили всякие «сокровища»: найденные монеты, пуговицы от старых мундиров, красивые камни, перья, засохший лист неизвестного дерева и какую-то ржавую пряжку, которую Ян торжественно объявил частью древних рыцарских доспехов.

У него где-то даже лежала маленькая книжечка, исписанная ровным ученическим почерком: «Свод правил замка Радзивиллов». Он помнил её почти так же хорошо, как сам замок. На первой странице Ян нарисовал герб, на второй написал правила входа, а на третьей они долго спорили, кому разрешено хранить в дупле самое ценное сокровище. В конце концов постановили, что принадлежать оно будет замку, а не кому-либо из них. Их крепость, их тайник, их главное сокровище тех беззаботных лет.

Парк вокруг имения встретил их лужами на дорожках и вязкой грязью в траве возле дуба. После дождя воздух казался особенно прозрачным и холодным, пах мокрой землёй, прелыми листьями и тёмной корой. С ветвей ещё срывались тяжёлые капли, разбиваясь о траву с тихим, почти незаметным шелестом. Невдалеке слышались всплески воды: Слепянка лениво отзывалась на порывы осеннего ветра, перекатывая мелкую волну у берега. Яромир поёжился от промозглого ветра и плотнее запахнул куртку.

Дерево стояло всё там же, только теперь казалось огромным и каким-то совершенно взрослым. Его ствол раздался вширь, нижние ветви стали толще, кора потемнела от дождей и времени, а там, где когда-то начинался их маленький рыцарский замок, теперь чернела глубокая неровность. Яромир несколько секунд молча стоял перед дубом. Всё было знакомым и одновременно чужим. Он помнил это место почти до мелочей, но память упрямо возвращала ему не сегодняшний парк, а тот, каким он был много лет назад: с двумя мальчишками, деревянными мечами и великим замком, который помещался в одном старом дупле. Но теперь ему нужно было найти не воспоминание, а конкретное что-то, которое оставил ему Ян. И Яромир пока понятия не имел, что именно искать.

— Ты уверен, что это оно? — спросила Янина.

— Да. Абсолютно.

Он подошёл ближе и провёл ладонью по мокрой коре. Пальцы почти сразу нащупали знакомые неровности. Вот здесь когда-то была первая ступенька. Чуть выше — вторая. Следы давно заросли, но память помнила их лучше глаз. Дупло находилось почти на прежнем месте. Только теперь, когда Яромир смотрел на него снизу, оно уже не казалось недостижимой крепостью из детских игр.

Он поднял голову.

— Мне придётся залезать, но это уже совсем не «штурм замка».

Янина посмотрела на него с лёгким недоверием.

— Яромир, тебе двадцать с лишним лет.

— Я знаю.

— И ты всё ещё собираешься лезть на дерево?

— Если Ян что-то оставил здесь, то, скорее всего, именно там.

Яромир ухватился за первую ветку и подтянулся. Капли широкой россыпью обрушились ему на лицо и за ворот куртки. Он дёрнулся, тихо выругался про себя, переставил ногу и попал прямо в старую выемку. И в тот же миг плетение отозвалось. Сила пронзила его с ног до головы настолько резко и сильно, что Яромир едва не сорвался с дерева. Пальцы судорожно сжались на мокрой ветке, а перед глазами вспыхнуло белым. Вместе с этим ощущением в памяти вдруг распахнулась давно забытая дверь. Мяч, самый обычный теннисный мяч, выцветший от солнца и исцарапанный о камни. Они с Яном подбрасывали его вверх, споря, кто сможет зашвырнуть выше.

— Ещё раз! — требовал Ян.

— Сейчас будет выше!

— Ты это уже пять раз говорил.

Яромир отчаянно проигрывал, но упрямо не сдавался. Он вытирал ладони о штаны, отступал на несколько шагов, задирал голову и снова бросал мяч вверх. Ян каждый раз смеялся, когда тот падал обратно слишком далеко от дерева. В конце концов Яромир разозлился настолько, что вложил в бросок всё своё детское упрямство. На мгновение они оба замолчали, наблюдая, как маленький желтый шарик мелькнул между листьями. Потом его подхватил ветер, чуть снес в сторону, и мяч исчез среди густых ветвей дуба.

— Вот! — торжествующе выдохнул Яромир.

— Вот и доставай, — невозмутимо ответил Ян.

Чего они только не делали, пытаясь его достать. Кидали палки, другие мячи, забрасывали верёвку, даже пытались раскачать нижние ветви. Ничего не помогало. Потом было принято единственно возможное решение: брать замок штурмом.

Яромир помнил, как схватил небольшой топорик и со всей детской решимостью рубанул по стволу, собираясь сделать первую ступеньку. Лезвие только коснулось коры, и тогда его словно прошибло плетением. Он не понял, что произошло. На мгновение всё вокруг будто стало другим: воздух загустел, в ладони прошёл горячий толчок, а внутри что-то коротко и резко дрогнуло. Пальцы сами разжались. Топорик выскользнул из руки, с глухим стуком упал в траву, а самого Яромира отбросило назад. Он плюхнулся на пятую точку и несколько секунд сидел, непонимающе хлопая глазами.

Ян, конечно, смеялся. Очень долго, согнувшись пополам и хватаясь за живот, а потом всё-таки убежал звать Казика. Яромира душили слёзы обиды. Он поднялся, отряхнул испачканные штаны и подошёл к дереву. Несколько секунд молча смотрел на свежую зарубку в коре, потом, совершенно забыв о приличиях, выговорил дубу всё, что накопилось за последние полчаса: и про дурацкий мяч, и про глупое дерево, и про то, что оно специально не хочет отдавать их сокровище.

После этого он упрямо снова взял топорик. И к своему удивлению обнаружил, что теперь ступеньки рубятся удивительно легко. Древесина словно сама уступала лезвию, образуя аккуратные прорези там, где он хотел их сделать. Яромир быстро сообразил, что спорить с чудом не стоит, и вскоре в стволе появилась первая ступенька, за ней вторая, третья. Ещё немного — и до дупла можно было добраться.

Вскоре вернулся Ян. Но не с Казиком, а с Ратмиром. Явич долго стоял перед деревом, молча качая головой и явно не решаясь выговаривать двум маленьким паничам за очередную выходку. Потом присел, провёл пальцами по свежей выемке, внимательно посмотрел на неё, затем перевёл взгляд на Яромира. В его лице что-то изменилось.

Он поднялся, подошёл ближе и зачем-то ощупал Яромиру плечи, руки, грудь, будто проверял что-то, чего сами мальчики видеть не могли. Яромир стоял совершенно растерянный и послушно терпел эту странную процедуру, а Ян с любопытством наблюдал за ними со стороны.

Наконец Ратмир выпрямился. Ещё раз посмотрел на дерево, потом на Яромира, затем на Яна и ничего не сказал. Только коротко кивнул сам себе и ушёл. Они тогда так и не поняли, что это было. А потом прошло несколько дней, мяч достали, новые игры оказались интереснее, и странный случай быстро затерялся среди сотен других детских воспоминаний. Даже вырубленные в коре ступеньки со временем перестали казаться чем-то необычным. Для двух мальчишек это был просто ещё один удачный штурм их великого замка.

Позже Яромир узнал о плетении очень многое. Он учился, читал старые трактаты, разбирался в потоках и связях, научился видеть то, что раньше было скрыто от обычного взгляда. Он стал прекрасно образованным магом первого класса и привык искать объяснение каждому проявлению плетения, которое встречалось на его пути. Но почему-то ни разу не связал свои знания с тем детским воспоминанием.

Княжич медленно открыл глаза. Он всё ещё держался за ветку, прижавшись ладонью к мокрой коре. Воспоминание исчезло так же внезапно, как возникло, оставив после себя странное ощущение: будто он только что заглянул в давно запертую комнату, а за дверью кто-то всё это время ждал.

— Ратмир... — пробормотал он.

Янина, стоявшая внизу, подняла голову.

— Что?

Яромир посмотрел на старые заросшие выемки.

— Надо будет спросить у Ратмира.

— Однозначно надо. К тому же он уже идёт сюда.

Вейни стоял неподалёку и не отрываясь смотрел на дуб. Его неподвижный взгляд был настолько сосредоточенным, что Яромиру на мгновение показалось, будто явич пытается рассмотреть сквозь кору что-то скрытое внутри дерева.

Яромир довольно быстро достиг нужной высоты, перебираясь от ветки к ветке. Наконец он уселся на толстый мокрый сук и осторожно провёл рукой по внутренней стороне дупла. Пальцы наткнулись на что-то твёрдое. Яромир замер, нащупал край предмета и потянул его на себя. Через несколько секунд из глубины дупла показался аккуратно упакованный свёрток. Он поднял его над головой и победоносно потряс.

— Вот оно! Всё-таки нашёл!

Яромир осторожно спустился с дерева, стараясь не прижимать свёрток слишком сильно. Ветки были мокрыми, ладони скользили, а старая кора осыпалась мелкими тёмными кусочками, цепляясь за рукава. Когда он наконец спрыгнул на землю, сапоги сразу ушли в размокшую траву почти по щиколотку. Янина тут же подошла ближе, с любопытством глядя на свёрток, который он держал обеими руками. Яромир с торжествующим видом поднял находку.

— Вот, кажется, это оно!

— Кажется?

— Я ещё не знаю, что именно здесь.

Он присел прямо под дубом, положил свёрток на колено и осторожно размотал первый слой промасленной ткани. Под ним оказалась ещё одна, плотная и явно очень старая. Ян, судя по всему, не просто бросил что-то в дупло, а постарался сделать так, чтобы находка пережила и дождь, и снег, и несколько десятилетий человеческого любопытства. Янина наклонилась ближе и осторожно коснулась края ткани.

— Он давно это спрятал?

— Не знаю. Но он точно не хотел, чтобы это попало не в те руки.

Яромир усмехнулся.

— И потом, Ян был способен спрятать что-нибудь вчера так, чтобы я нашёл это через двадцать лет.

Улыбка Янины продержалась всего несколько секунд, а потом исчезла. За этой шуткой слишком отчётливо проступило одно и то же имя, которое они оба старались произносить как можно реже. Вейни всё это время стоял немного в стороне и смотрел на дуб. Он не помогал и не задавал вопросов, только время от времени переводил взгляд с дерева на свёрток, словно пытался сопоставить между собой две вещи, которые для остальных пока не имели никакой связи.

— Вейни?

Явич не ответил. Яромир обернулся.

— Вейни.

Тот наконец перевёл взгляд на него.

— Да.

— Ты чего там застыл?

— Ничего.

Яромир уже собирался переспросить, но Янина посмотрела на небо и первой напомнила о том, что дождь становится всё сильнее.

— Может, всё-таки пойдём домой? Здесь через несколько минут всё промокнет.

Яромир взглянул на свёрток и понял, что спорить бессмысленно. Дождь уже барабанил по листьям достаточно сильно, а старые ткани на ощупь казались сухими лишь внутри. Он аккуратно завернул находку обратно, прижал её к груди и ещё раз посмотрел на дупло.

— Странно. Я столько раз проходил мимо и никогда ничего не замечал.

— Потому что ты искал не там, — спокойно ответила Янина.

Яромир посмотрел на неё, но ничего не сказал. Возможно, она была права. Они двинулись к дому. Янина шла рядом, придерживая подол платья, чтобы не испачкать его в грязи, а Вейни немного отстал и несколько раз оглянулся на дуб. Яромир заметил это, но не стал ничего спрашивать. В последнее время он слишком часто убеждался, что за спокойным «ничего» Вейни иногда скрывается что-то гораздо более сложное.

На дорожке возле дома им навстречу вышел Ратмир. В одной руке он держал раскрытый зонт, в другой — несколько бумаг, и шёл с тем же невозмутимым видом, с каким мог пройти по этому же парку в солнечный летний день. Увидев Яромира, он немного изменил направление и остановился, но его взгляд почти сразу опустился на свёрток.

Всего на мгновение лицо Ратмира изменилось. Это было настолько едва заметно, что Яромир мог бы решить, будто ему показалось, если бы не последовавшие слова.

— Пан Ян это прятал.

Яромир остановился.

— Что?

— Пан Ян это прятал, господин Яромир, — повторил Ратмир совершенно спокойно.

Янина тоже замерла рядом. Яромир медленно посмотрел на домашнего явича, пытаясь понять, не ослышался ли он.

— Ты знал об этом?

— Да, господин Яромир.

— И давно?

— Достаточно давно, господин Яромир.

Яромир почувствовал, как внутри поднимается раздражение.

— И почему же ты ничего не сказал никому из нас, даже отцу? И я же просил называть меня пан Яромир.

Ратмир посмотрел на него так, будто вопрос был совершенно естественным, но ответ на него уже давно известен.

— Меня не спрашивали, пан Яромир.

— Ратмир.

В голосе Яромира впервые прозвучало предупреждение. Он прижал свёрток к груди и шагнул ближе.

— Ты прекрасно понимаешь, о чём я спрашиваю. Ты знал, что Ян что-то спрятал. Ты знал, где это находится. И всё это время молчал, почему?

Ратмир ответил не сразу.

— Пан Ян просил меня не рассказывать.

— И этого тебе оказалось достаточно?

— Да, пан Яромир.

Яромир несколько секунд молчал, не находя в этой невозмутимости ничего, кроме совершенно безумного упрямства.

— Даже если речь идёт о вещах, которые могут быть опасны?

Ратмир слегка склонил голову.

— Особенно тогда.

Яромир хотел возразить, но слова застряли. Янина стояла рядом совершенно тихо, не вмешиваясь. Она слишком хорошо понимала, что сейчас происходит: Яромир пытался добиться от Ратмира человеческого объяснения, тогда как тот исходил из совершенно другой системы правил.

— А если бы он погиб? — наконец спросил Яромир.

Ратмир посмотрел на него.

— Он погиб.

Ответ прозвучал совершенно спокойно, без жестокости и без попытки причинить боль, но оттого оказался ещё тяжелее. Яромир отвёл взгляд, стиснув пальцы на свёртке.

— Значит, даже теперь ты ничего мне не скажешь?

— Нет.

— Почему?

— Потому что это уже не моя тайна.

Яромир несколько секунд смотрел на него, а потом неожиданно вспомнил о Чеславе.

— А дяде Чеславу?

Ратмир перевёл взгляд на него.

— Их Сиятельство Великий Князь Чеслав Радзивилл мог знать.

— Ян ведь говорил с ним перед смертью. И, насколько я понимаю, рассказал именно о том, что здесь хранится. Почему он решил рассказать дяде Чеславу, а не отцу, в доме которого он вырос?

— Я сказал пану Яну, что он может рассказать об этом Их Сиятельству. Он согласился.

Яромир нахмурился.

— Если это настолько важно, почему ты сказал ему рассказать всё дяде Чеславу, но не говорить отцу? Ты ведь тоже не рассказал отцу?

Ратмир кивнул и больше ничего не ответил. Яромир почувствовал, что наконец приблизился к чему-то действительно важному. Однако объяснение пришло не от Ратмира.

— Оставьте, пан Яромир, — тихо сказал Вейни.

Яромир обернулся.

— Что?

— Оставьте его.

— Ты тоже решил его защищать?

— Я его не защищаю.

Вейни посмотрел на Ратмира, затем снова на Яромира.

— Я понимаю, почему он поступил так. Это правильно.

— Тогда объясни мне.

Вейни говорил спокойно, почти без интонации, и от этого его слова звучали особенно убедительно.

— Ратмир хранит ваш дом.

— Я это знаю.

— Нет. Вы знаете слова. Но не смысл.

Яромир нахмурился, однако промолчал.

— Он хранит Радзивиллов, — продолжил Вейни. — Для вас пан Ян был частью семьи. Для него — нет. Ян Белозерский не был Радзивиллом.

Яромир почувствовал, как внутри неприятно сжалось.

— Он был моим братом.

— Для вас.

— Для всех.

— Для людей.

Вейни говорил без малейшего желания спорить, просто констатируя то, что считал очевидным.

— Если пан Ян взял у Ратмира слово, что не расскажет вашему отцу, Ратмир будет хранить это слово.

Яромир невольно посмотрел на Ратмира. Тот стоял совершенно спокойно и не собирался ни оправдываться, ни подтверждать слова Вейни.

— А дядя Чеслав, он ведь тоже Радзивилл, для него это тоже было опасно? — Яромир вздруг умолк, пораженный страшной догадкой.

— Пан Чеслав — Радзивилл, — ответил Вейни. — Но другого дома.

— Что значит другого?

— У него другой хранитель дома.

Теперь Яромир понял. Для него Радзивиллы всегда были одной семьёй, пусть и разделённой домами, ветвями и титулами. Для Ратмира же существовали границы, которые проходили совершенно иначе.

— И ему всё равно, что Ян рассказал Чеславу?

— Да.

— Почему?

— Потому что пан Чеслав не его человек. За него отвечал Эйдар.

— Эйдар не справился. Он не мог справиться. — Ратмир слегка качнул головой и снова молча уставился на носки своих идеально начищенных ботинок.

Яромир наконец выдохнул и посмотрел на свёрток.

— Великолепно. Значит, ты всё это время был совершенно спокоен только потому, что Ян спрятал это и не позволил опасности прийти в наш дом?

— Я был удовлетворён тем, что пан Ян сдержал своё обещание, — спокойно ответил Ратмир. — Вы все живы, и опасность тогда пришла не к вам. Но теперь я должен буду сообщить господину Станиславу Радзивиллу об опасности.

Яромир судорожно начал придумывать доводы, почему Ратмиру не стоит этого делать. Они ещё толком не понимали, что нашли, а папка уже могла оказаться у старших Радзивиллов, после чего ему останется только наблюдать за происходящим со стороны. Но ничего достаточно убедительного в голову не приходило и княжич спросил совсем другое:

— Ратмир, а тот случай с дубом?

Ратмир посмотрел на него внимательнее.

— Какой именно?

— Когда мы были детьми. Я рубил в дереве ступеньки, Ян привёл тебя, а ты потом что-то проверял. Меня тоже. Я тогда ничего не понял, но сейчас вспомнил. Что произошло?

Ратмир перевёл взгляд на дуб.

— Это не обычное дерево.

Яромир нахмурился.

— В каком смысле?

— Я взял его росток, когда сажали парк в Поплавах.

Яромир не сразу понял.

— Росток?

— Да. Когда после войны закладывали парк, туда привозили молодые деревья. Я взял ветвь от одного из дубов.

— И посадил здесь?

— Не совсем. Я привёз несколько молодых ветвей, одну из них отдал садовнику. Она прижилась.

Яромир снова посмотрел на дуб. Впервые за всё время дерево показалось ему не просто старым деревом из детских воспоминаний, а частью чего-то гораздо большего.

— А тот дуб, от которого была ветвь?

Ратмир немного помолчал.

— Из Поплавов, он пережил войну.

Вейни вдруг застыл. Это было почти незаметно, но Яромир уже научился обращать внимание на такие вещи. Плечи явича едва заметно напряглись, взгляд остановился на Ратмире, а лицо стало ещё неподвижнее обычного, словно исчезло даже то слабое подобие живой мимики, которое прежде позволяло принять его за человека. Он смотрел на Ратмира не моргая. Через секунду всё вернулось к прежнему состоянию.

Но Яромир уже успел это заметить. И тут же в голову хлынул ночной сон: старый дуб, развороченая земля, битва и Вейни, лицо Вейни. Княжич с трудом удержался, чтобы ничего не спрашивать. Не здесь, не при Янине и Ратмире.

— А когда это было? — спросила Янина, словно не заметив реакции Вейни.

— Когда закладывали парк, — ответил Ратмир. — После войны.

— В сорок девятом?

Ратмир кивнул. Янина вдруг задумалась.

— Подождите. Я ведь где-то видела об этом заметку.

Яромир посмотрел на неё.

— Какую заметку?

— О посадке парка. В библиотеке была старая подшивка. Я работала с ней несколько лет назад. Там писали о первых посадках, кажется, даже была небольшая фотография. Если хочешь, я попробую найти.

— Ты сможешь?

Янина улыбнулась.

— Я библиотекарь. Если нужная бумага существует, у неё почти нет шансов от меня спрятаться.

Яромир невольно усмехнулся.

— Тогда очень на тебя рассчитываю.

Ратмир посмотрел на него и спокойно напомнил:

— Вам лучше зайти в дом. Свёрток нельзя оставлять под дождём. Господина Радзивилла сейчас нет дома.

— Да, пожалуй. Не говори отцу, что мы нашли, и я обещаю отдать это пану Крушевскому, опасности по его части.

— Это хорошее решение, господин Яромир.

Они снова двинулись к дому. Яромир шёл рядом с Яниной, прижимая находку к себе, а Вейни следовал чуть позади. Несколько раз Яромир хотел обернуться, но не стал. Он, конечно, отдаст находку пану Крушевскому. Просто не сразу.

Глава 30. Эхо из глубины веков

Яромир вольготно расположился на широкой резной скамье, рядом с ним, в самом углу, примостился Вейни — прямой, как палка. Яромир всегда удивлялся способности явичей сидеть идеально ровно, не касаясь спинки, если только им не требовалось изображать человека.

Янина невдалеке непринуждённо беседовала с двумя попугаями, устроившись на пуфике перед целой рощицей экзотических пальм. Их зимний сад по праву считался одним из лучших в княжестве, и именно отец, посвящая ему всё свободное время, которого у него было совсем немного, создавал это домашнее чудо. Садовники, по сути, лишь помогали воплощать в жизнь его невероятные идеи. А посмотреть здесь действительно было на что.

Зимний сад состоял из нескольких соединённых между собой частей, каждая из которых имела своё назначение и собственный характер. Где-то выращивали особенно капризные растения, где-то стояли небольшие бассейны с водными цветами, а в одной из дальних частей отец устроил почти настоящие тропики, куда садовники допускали далеко не всех. Они же выбрали для разговора самую большую и самую посещаемую галерею. Здесь постоянно кто-нибудь появлялся: слуги приносили напитки, садовники проходили по своим делам, иногда заглядывали кто-нибудь из домашних или гости, и потому троица, спокойно сидящая среди зелени, совершенно не бросалась в глаза. Напротив, спрятаться в дальнем уголке сейчас было бы гораздо подозрительнее, причем по совершенно разным причинам.

Казалось, будто они только что переместились из промозглой осени прямо к экватору. За стеклянными стенами сада темнел холодный вечер, дождевые капли поблёскивали на стёклах, а внутри царило настоящее лето: над дорожками поднимались широкие листья пальм, среди густой зелени прятались цветущие кусты, пахло влажной землёй и чем-то пряным, незнакомым. Впрочем, температура поддерживалась вполне комфортная, так что ощущение тропиков оставалось исключительно приятным.

Мокрые куртки и плащи они сбросили слугам ещё при входе, и внешне картина их пребывания здесь выглядела совершенно благопристойно. Никто и заподозрить не мог, что толстая книга с витиеватым научным названием, которую Яромир держал перед собой, на самом деле была лишь обложкой. Под ней скрывалась та самая папка Яна.

Эту хитрую конструкцию они с Яном придумали ещё в самом раннем детстве, когда увлекались книгами о приключениях и исследованиях, а домашние учителя требовали от них прилежания совсем в других науках. Книга прекрасно выполняла свою задачу: достаточно было держать её в руках с серьёзным видом, и любой взрослый считал, что мальчики заняты чем-то полезным и совершенно безопасным. Правда, теперь Яромиру пришлось признать, что из всех детских затей именно эта неожиданно оказалась самой полезной.

— О, вот вы где нашли укрытие! Отличная идея: вроде на виду, а вроде и нет. А я спряталась на кухне, и меня едва не спалили.

Марыся шумно влетела в галерею и быстро притворила за собой матовую дверь, прижавшись к ней спиной.

— Вовсе мы не прячемся. Откуда такие крамольные мысли? — мягко улыбнулась Янина, поворачиваясь к сестре.

— В укрытие! В укрытие! Тревога! — тут же загалдели попугаи, громко перебивая друг друга.

— Ну конечно! Мне-то можете не врать. Там целый выводок портних! Хорошо хоть Алька пока дурит им голову своими эскизами платьев, но мама уже послала нас с тобой найти. Ненавижу балы! Не пойду вообще на Осенний!

Она растянула губы в нарочито широченной улыбке и фальшивым высоким голосом пропела, приседая в реверансе:

— Добрый вечер, пани! Как вы изумительно выглядите сегодня! О Боже, какое платье! Тьфу!

Даже Яромир хмыкнул, глядя на это кривляние, особенно забавное оттого, что Марыся была одета в свои любимые широкие спортивные штаны и огромную майку с какими-то дикими рисунками. Вместо краёв воображаемого платья она ухватила обгрызенный специальным образом край майки и сделала поистине идеальный реверанс, правда едва не запутавшись в собственных штанах.

—А я обязательно пойду на Осенний бал, — совершенно спокойно сказала Янина. — Ох, он же уже через две недели.

Марыся замерла.

— Ты? Без температуры? Без внезапной мигрени? Без того, что тебе срочно нужно заниматься какими-нибудь библиотечными делами? — Марыся загибала пальцы, перечисляя привычные способы исчезнуть перед очередным светским мероприятием. — Даже без трагической необходимости срочно уехать к больной тётушке?

— Естественно, вообще не вижу никаких причин пропустить столь значимое событие.

Янина улыбнулась с таким невозмутимым видом, что Яромир сразу понял: вот теперь всё действительно плохо.

О предстоящем Осеннем бале уже несколько недель говорили повсюду, а пресса пестрела всевозможными обзорами и предположениями в предвкушении события. Все знали, что в этом году на него должна приехать младшая принцесса Шведского королевства Анна-Ульрика, а ещё лучше все знали, зачем именно её привозят. Принцессу собирались познакомить с юным князем Яромиром Радзивиллом, и это настолько очевидное обстоятельство давно перестало быть только семейной тайной. Оставался только один вопрос: найдёт ли Янина очередной повод не присутствовать при этом торжественном знакомстве.

Судя по всему, даже искать не станет. Яромир мысленно застонал. Он совершенно не хотел ни бала, ни знакомства, ни принцессы, ни того, что неизбежно последует после их знакомства. Ему уже заранее представлялось множество улыбок, многозначительных взглядов, разговоров и бесконечного количества людей, которые будут считать своим долгом проследить, насколько хорошо князь Яромир производит впечатление на шведскую гостью.

А Янина, похоже, собиралась явиться туда исключительно затем, чтобы сделать всё именно так, как от неё ждут. Назло всем, кто уже успел решить за неё обратное. Яромиру внезапно стало стыдно. Как же Янина прекрасно держится, а он распустил тут нюни.

— О, тогда и я пойду! — радостно объявила Марыся. — Хотя бы посмотреть, как вы все будете мучиться. Зато Алька уже две недели только об этом и говорит. Она собирается на детский бал и, кажется, считает, что это будет величайшее событие в её жизни.

— С Костей, — невозмутимо добавила Янина.

— С Костей, — подтвердила Марыся и закатила глаза. — В мундире лицея. Именно поэтому она считает, что величайшее событие уже состоялось.

— С Костей! С Костей! — немедленно подхватили попугаи. — Величайшее событие!

— Вот видите? — Марыся махнула рукой в их сторону. — Даже птицы уже всё знают.

Янина рассмеялась и поднялась с пуфика.

— Пойдём. Расскажешь мне, что там устроили портнихи и сколько платьев они уже успели придумать. Будем там самыми красивыми и нарядными, все кавалеры наши!

— Самыми не получится, Альку в этом году не переплюнуть, — Марыся скорчила очередную рожицу, копируя «серьёзную» Альку.

— Это без вариантов, даже не будем пытаться. Но на взрослом балу...

Они взялись за руки и, весело щебеча, пошли к двери, но Янина на мгновение обернулась и посмотрела на Яромира. Всего секунду, не больше. Он едва заметно кивнул. Какое же у неё самообладание. Просто невероятная девушка. Ничего, он сможет соответствовать.

Папка по-прежнему оставалась спрятана под толстой обложкой научной книги, лежавшей у него на коленях. Вейни сидел рядом с тем же невозмутимым видом, словно происходящее не имело к нему никакого отношения.

— Идите, идите! Я так понимаю, это до ужина. И то, если успеете. Как же хорошо, что мужчинам можно просто надеть парадный мундир. Я немного посижу здесь, — Яромир зевнул и откинулся на спинку.

— Мундир! Скукотища какая, никакой фантазии! Только не засни над своими противными науками.

— Постараюсь.

Марыся снова распахнула матовую дверь, выглянула в коридор и, убедившись, что поблизости никого нет, потянула Янину за собой.

— Пошли скорее, пока нас опять не нашли.

Когда дверь за девушками закрылась, Яромир ещё несколько секунд смотрел ей вслед, а потом перевёл взгляд на книгу у себя в руках.

— Ну что, — сказал он Вейни, — теперь можно.

В своей комнате Яромир положил имитацию книги на стол, вынул из неё папку и некоторое время просто держал её на ладони. Вес ощущался странно: бумаг внутри было достаточно, но всё же папка казалась тяжелее, чем должна была. Он передал её Вейни.

— Ты что-то странное замечаешь?

— Да, для бумаг она слишком много весит.

— Значит, мне не показалось. Ладно, давай смотреть по порядку. Ян, конечно, не отличался аккуратностью, но что касалось документов, он был въедлив и педантичен донельзя. Как, впрочем, и все историки. Итак.

Яромир расстегнул застёжку и достал первый лист. Он не стал сразу читать, а сначала внимательно осмотрел бумагу, печать, подпись, дату и состояние краёв, только после этого принялся разбирать текст.

— Вы, пан Яромир, тоже заметно выигрываете на фоне большинства людей, — меланхолично заметил Вейни. — Люди обычно всё вытряхивают, начинают читать с середины... Или с того момента, который показался им самым интересным.

— Да? Ну, наверное, так многие делают, и это очень раздражает. Наши профессора годами убивали в нас эту привычку, но я как-то с детства привык всё делать по порядку. К тому же Яна тоже учили, что порядок имеет значение. Как говорит наш профессор Гнездинский: «Спешка нужна только при ловле блох, работа с документами — это порядок и ещё раз порядок, бездари ленивые!» Так, это старая архивная выписка. А это её копия. Посмотри, точно копия?

Пока Вейни сравнивал оба документа, Яромир обнаружил ещё одну выписку, сделанную значительно позднее, а следом — первый лист, написанный рукой Яна. Он нахмурился ещё до того, как успел прочесть запись. Почерк брата был ему знаком с детства, но здесь буквы словно нарочно собрались в беспорядок: строчки то сжимались, то расползались, отдельные слова были перечёркнуты, а некоторые пометки и вовсе стояли на полях так, будто Ян записывал их второпях, лишь бы не потерять мысль.

— Вот это он, конечно, мог бы писать разборчивее. Раньше мне казалось, что я умею читать его почерк, а тут просто каша.

Вейни покосился на страницу.

— Вы не умеете, пан Яромир.

Яромир хмыкнул.

— Благодарю за поддержку.

— Но я тоже не всё понимаю.

Это уже всерьёз заинтересовало Яромира. Он поднял глаза от бумаги и несколько секунд смотрел на Вейни, словно хотел убедиться, что тот действительно произнёс именно это.

— Вот как? Значит, не только я не умею. Надо же, великий явич признал, что тоже чего-то не умеет.

— Я не великий явич, пан Яромир. Буквы я узнаю, а смысл иногда приходится восстанавливать по другим записям.

И действительно, некоторые пометки Яна можно было прочитать по-разному. В одной он советовал проверить сведения по старому каталогу, но неясно было, собирался ли он это сделать или уже проверил. В другой Вейни различил два возможных варианта: «в поздней копии нет» и «в поздней копии не так». Яромир только раздражённо качал головой и откладывал спорные места в сторону. Угадывать они не собирались: слишком уж важными могли оказаться эти несколько слов, чтобы подменять прочитанное собственной догадкой.

Постепенно, лист за листом, перед ними складывалась вполне определённая картина. Ян сопоставлял имена, даты, места и источники, возвращался к одним и тем же документам и всякий раз отмечал небольшие расхождения. Вейни благодаря своей памяти узнавал одинаковые имена и формулировки даже там, где Ян записывал их по-разному, и помогал свести разрозненные заметки в одну цепочку. Иногда Яромиру казалось, что брат просто собирал материалы для очередной исторической работы, но чем дальше они продвигались, тем очевиднее становилось: Ян не собирал документы ради самого сбора.

— Он не просто собирал старые бумаги, — заметил наконец Яромир. — Он проверял одну и ту же историю по разным источникам.

— И обнаруживал, что источники не совпадают. Каждый следующий документ заставляет сомневаться в предыдущем.

На одном из следующих листов Ян несколько раз подчеркнул одну и ту же дату. Ещё дальше встретилось то же имя, но уже с изменёнными обстоятельствами. Яромир начал раскладывать бумаги рядом, постепенно освобождая место на столе, и чем больше документов оказывалось перед ними, тем отчётливее проступала закономерность. Сначала различия казались незначительными: пропущенная фраза, изменённое описание встречи, другое толкование одного события. Но затем выяснилось, что эти мелкие изменения повторяются в нескольких источниках, причём чем позднее был документ, тем меньше он походил на раннюю версию.

Наконец из папки появился лист с пометкой справа: «Допуск высшего уровня» Под ним стояла дата — тысяча пятьсот двадцать третий год. Текст рассказывал о молодом Алесько Радзивилле, его встрече с Явичем, о трёх разделах, утрате памяти людьми и плоти явичами. Ниже упоминались Клятвенный союз и Переход Яви. Яромир дочитал до конца, ещё некоторое время продолжал смотреть на последнюю строку, а затем крайне удивленно достал первый попавшийся исторический справочник с полки и быстро нашёл нужный раздел. Несколько минут он молча переводил взгляд с одного текста на другой, пока наконец не откинулся в кресле.

— Здесь всё иначе... Это изучают еще в лицее, и вообще везде эта встреча описана совсем по-другому, как здесь. — Он ткнул пальцем на страницу справочника. — Клятвенный союз тоже выглядит иначе. А Перехода Яви вообще нет.

Вейни снова разложил рядом предыдущие документы и провёл пальцем по нескольким строкам.

— Расхождения начинаются отсюда.

— С Клятвенного союза?

— С первого его упоминания.

После этого они уже не читали бумаги подряд. Они сравнивали их между собой, проверяя даты, формулировки и поздние копии, и постепенно стало ясно, что дело не в случайных ошибках переписчиков. Где-то исчезала фраза, где-то менялся целый абзац, где-то одно и то же событие получало другое объяснение. Но самое странное было в том, что ранние документы во многом сохраняли ту версию событий, которая содержалась в найденном тексте, тогда как поздние всё чаще начинали повторять уже знакомую официальную формулировку Клятвенного союза. Яромир ещё раз перечитал один из ранних фрагментов, затем сопоставил его с более поздней копией.

— Значит, сначала было иначе, документы основывались на этом тексте. — Сказал он медленно. — А потом подгоняли все под тот текст, который теперь есть в справочнике, не сразу, но все-таки пришли к этой формулировке. И направление изменений совершенно понятно – роль явичей постепенно сводится к минимуму.

Вейни молча кивнул. Яромир ещё долго молчал, продолжая перекладывать бумаги. Теперь перед ними вырисовывалась уже не цепочка отдельных ошибок, а процесс, растянутый во времени. Кто-то когда-то изменил описание событий, затем следующие документы стали исправлять в соответствии с новой версией, а потом прошло достаточно поколений, чтобы исправленная история сама превратилась в источник, на который ссылались следующие историки. Получался замкнутый круг: поздние документы подтверждали позднюю же версию, а первоначальная постепенно исчезала из официальной памяти.

Но при этом оставался один вопрос, от которого Яромиру становилось всё не уютнее. Лист с витиеватой надписью «Допуск высшего уровня» не был оригиналом. Это Вейни определил почти сразу: бумага, чернила, характер копирования — всё говорило о более позднем происхождении. И в архивных материалах, которые лежали здесь рядом, самого текста не было. Однако более ранние документы каким-то образом подтверждали его содержание. То есть это не придуманный текст. Яромир медленно поднял взгляд.

— Если это копия, значит, был оригинал. Но в архиве его нет. То есть нет в этом варианте. Или есть, но у нас нет допуска. Но есть те, у кого он есть. Сомневаюсь, чтобы это могли сохранить, и столько веков никто не увидел разницу. Значит, там лежит текст, совпадающий с официальным. Вполне вероятно историки видели несоответствия, но опереться было не на что. Ну, и как мы видим, все постепенно подгонялось.

Яромир снова посмотрел на лист.

— Тогда откуда Ян его взял?

На этот раз Вейни не ответил. Да и ответить было нечего. Оставалось только предполагать: возможно, Ян сначала наткнулся на какую-то странность в архивных документах и начал искать дальше, пока не добрался до этой версии. А может быть, всё произошло наоборот — сначала ему попал в руки этот текст, а уже потом он принялся проверять его по архивам и обнаружил, что ранние источники подозрительно хорошо с ним сходятся. Что именно произошло, они пока не знали. Но одно становилось очевидным: Ян нашёл нечто, чего официальная история не должна была сохранить.

Яромир откинулся в кресле и прикрыл глаза. Ян специализировался на гонениях двадцатых и тридцатых годов и слишком хорошо знал, как власть может обращаться с памятью. Уничтожить человека было только половиной дела. Гораздо важнее было сделать так, чтобы после него не осталось правильного имени, правильного документа, правильного рассказа о том, что произошло. Переписать свидетельства, убрать неудобные сведения, изменить формулировки, а затем дождаться, когда исправленная версия станет настолько привычной, что уже никто не вспомнит о первоначальной.

До сих пор Яромиру казалось, что в истории Радзивиллов был один особенно страшный пример такого безумия — его прадед, Януш Нечестивый. Он пытался подчинить себе явичей, вмешивался в их память, уничтожал старые записи, стирал имена и переписывал прошлое так, чтобы люди перестали помнить то, что мешало власти. После войны его сын Николай Радзивилл, дедушка Яромира, насколько мог отменил последствия, восстановил старые порядки и вернул многое из того, что было уничтожено или искажено. Не всё, конечно, удалось исправить, но Яромир всегда считал, что это была одна законченная историческая катастрофа, после которой государство постепенно пришло в себя и вернуло историю на место.

Теперь эта уверенность рушилась прямо у него на глазах. Получалось, что Януш мог быть вовсе не первым. Возможно, он лишь повторил то, что кто-то уже делал столетия назад, — решил, что прошлым можно управлять, если достаточно тщательно изменить память о нём. И тогда особенно страшным становилось даже не само открытие, а его масштаб: отношения людей и явичей могли быть искажены задолго до Януша, а потом эта искажённая версия передавалась дальше как истина. То, что они считали исправленным после войны, могло оказаться лишь самым поздним слоем гораздо более старой истории. Яромир резко поднялся, задев стол. Несколько листов соскользнули на пол, но княжич даже не заметил.

— Боже мой... Ян все понял. Ты вообще понимаешь масштаб? Теперь понятно, почему Ян побоялся что-то говорить нам и понес все дяде Чеславу. Это же просто бомба, она способна полностью изменить всю нашу историческую науку, все наши законы и собственно, то, что составляет столпы нашей государственности!

В комнате стало тихо. Яромир стоял, опираясь ладонью о край стола, и чувствовал, как неприятный холод медленно расходится от груди к плечам. Перед глазами возник брат, а следом — дядя Чеслав, которому Ян понёс свои записи. Теперь всё выглядело иначе.

— Яна однозначно убили, с такими-то находками. — Произнёс он глухо. — И наверное, у дяди Чеслава не просто инсульт! Но тогда... получается, Ян рассказал кому-то еще?

— Или господин Великий князь был дома не один. — Вейни смотрел ему прямо в глаза.

Яромир медленно опустился обратно в кресло. Ему вдруг стало трудно дышать, хотя в комнате было достаточно воздуха. Он смотрел на папку и понимал только одно: один человек за это уже погиб, второй едва выжил. А теперь эти знания у него и Вейни. Но это копия, а где-то, возможно, всё ещё существовал оригинал текста о Клятвенном союзе. И Яромир пока даже не представлял, где его искать.

Княжич ещё несколько секунд смотрел на папку. Один человек уже погиб из-за того, что знал слишком много. Второй едва выжил. А теперь эта папка лежала перед ними, и где-то, возможно, существовал оригинал текста, которого официальная история не должна была сохранить. И вдруг он замер. Они же начали не с папки. Любовь к порядку на этот раз сыграла с ним злую шутку. Они так глубоко закопались в документах, что совершенно забыли о том, что Ян оставил вместе с ними.

Яромир быстро развернул плотную упаковку, и в его руках оказалась металлическая пластинка. Несколько минут он молча и тщательно рассматривал ее, понимая, что в его руках довольно необычный предмет: старая резьба, но просто бороздки, никакого текста. И еще ближе к краю нечто похожее на очертание дерева и домика на его фоне. Он повертел его в руках, рассматривая со всех сторон, но кроме довольно необычного на ощупь материала ничего магического не нашлось. как и возможности применить ключ.

— Что-то чувствуешь? Я ничего вообще, кроме тепла странного для металла, на, посмотри. — Он протянул пластинку Вейни.В тот миг, когда пальцы Вейни коснулись противоположного края пластинки, воздух разорвал резкий треск. Что-то, до сих пор удерживавшее плетение внутри металла, лопнуло. Их обоих ударило волной так сильно, что Яромир едва удержался на ногах, а по бороздкам пластинки на мгновение пробежал свет. Он выпустил её — и всё исчезло.

— Ты видел? Там текст проявился в бороздках, и как его теперь вернуть? И дерево с домиком загорелись. И еще какие-то очертания с другой стороны, но непонятно, что это.

Вейни вертел пластинку со всех сторон, но ничего не происходило.

— Попробуйте вы еще, пан Яромир.

Он протянул ее обратно Яромиру и уже знакомый треск показал очевидное – это работает, когда они оба держатся за края.

— Что за язык, ты понимаешь, что тут написано? — Яромира прилично штормило, на лбу выступил пот, но он не выпускал пластинку, вглядываясь в бегущую молнией по кругу строку из букв.

— Да, только отпустите, пан Яромир. Иначе вы сейчас либо вы потеряете сознание, либо сюда прибежит ваш отец с паном Казимиром и Ратмиром. Колебания плетения весьма приличные. И я пока не знаю, какой вариант хуже.

Княжич едва держался на ногах, но возбуждение и адреналин не отпускали.

— «Сим кругом открыть вход в пути мрака». Что это за язык, я не помню.

— Это уже не так важно. Гораздо интереснее другое: куда именно эта штука может нас вывести и для чего вообще нужен ключ. Ян ничего об этом не написал. Может быть, он просто не понял, как это работает. У него ведь не было тебя. Пластинка сработала только тогда, когда мы держали её вдвоём, а Ян был один. И ещё эта третья картинка... — Яромир снова повернул пластинку. — С другой стороны. Похоже то ли на щель, то ли на какую-то насыпь. Я никак не могу понять.

— Это не насыпь. Видите линию?

— Какую?

— Каменную кладку. Она уходит под землю.

Княжич ещё несколько секунд рассматривал металлический круг, словно надеялся, что изображение само станет понятнее, но пластинка уже снова выглядела совершенно обычной. Только странное тепло осталось в металле, будто недавняя вспышка магии не исчезла окончательно, а просто ушла куда-то внутрь.

— Вы всё-таки собираетесь туда лезть?

Яромир поднял на него глаза.

— Вейни, я только что обнаружил, что моего брата, скорее всего, убили из-за документов, которые могут перевернуть всю историю нашего государства. Потом мы нашли неизвестную копию текста, которого вообще не должно существовать. А теперь у нас есть металлическая пластинка, которая реагирует только на нас двоих и предлагает открыть какой-то вход в пути мрака. Как ты думаешь, у меня сейчас есть выбор?

Вейни покачал головой.

— Нет.

— Вот и я так считаю.

В этот момент в дверь постучали.

— Пан Яромир, пожалуйте к ужину!

Яромир раздражённо выдохнул и бросил взгляд на часы. Время действительно ушло совершенно незаметно. Они с Вейни закопались в бумагах, потом в копии загадочного документа, а теперь ещё и в этой пластинке, и за всеми открытиями Яромир почти забыл, что в усадьбе живут другие люди. Выйти сейчас к ужину с таким лицом и сделать вид, что ничего не произошло, будет непросто. Он осторожно завернул пластинку обратно в плотную упаковку и спрятал её вместе с ключом.

Сегодня он никому ничего толком рассказывать не станет, даже Янине. Это решение пришло неожиданно легко. Чем больше Яромир думал о смерти Яна и о том, что произошло с Чеславом, тем меньше ему хотелось втягивать в эту историю кого-либо ещё, особенно Янину. Ей и без этого сейчас непросто.

— Слушай, — сказал он, уже направляясь к двери, но остановился. — Завтра поговорю с Яниной. Поручу ей кое-что поискать в библиотеке.

Вейни сразу насторожился.

— Что именно?

— Ничего опасного. По крайней мере, я на это надеюсь. Пусть посмотрит открытые источники, старые книги, публикации, всё, что связано с Клятвенным союзом, ранними отношениями людей и явичей, старыми версиями договоров. Можно придумать какой-нибудь повод. Например, подготовку выставки. Она давно хотела сделать что-то подобное.

— И вы абсолютно уверены, что она ограничится открытыми источниками?

Яромир помолчал.

—Нет. Абсолютно не уверен. Но это лучшее, чтобы отвлечь её непосредственно от этой папки.

Вейни вздохнул так выразительно, что Яромир невольно усмехнулся. Надо же, совсем как человек. Его действительно беспокоило другое. Возможно, Янина, перебирая старые книги и материалы, случайно натолкнётся на что-то, что поможет им понять, каким образом Ян вообще нашёл эту копию. Или найдет нужное место. Ведь ответ на главный вопрос пока оставался прежним: если такого текста нет в архиве, откуда он у Яна?

А значит, нужно было искать не только сам оригинал. Нужно было понять путь, которым Ян пришёл к своей находке.

— Ладно, — сказал Яромир. — Пойду ужинать, пока отец не прислал сюда кого-нибудь ещё кроме Ратмира.

Он сделал несколько шагов к двери, потом снова остановился и обернулся к Вейни.

— И ещё. Сегодня никуда не уходи. Переночуешь у садовников. Я что-нибудь придумаю для родных. Скажу, что мы засиделись над документами или что-нибудь ещё.

Несколько секунд они смотрели друг на друга.

— Только, пожалуйста, не пей с садовниками. Петр будет особенно счастлив твоей компании, но всё же воздержись.

Вейни моргнул и все же кивнуцл, принимая это как приказ.

— Встанем под утро. Когда отец и Казик уедут, попробуем ещё раз активировать пластинку.

— Где попробуем, пан Яромир?

Яромир задумался. Перед внутренним взглядом снова вспыхнуло то, что они успели увидеть в короткое мгновение, пока держали пластинку вдвоём: бегущая по кругу строка, огненный свет, дерево, домик... и ещё тот непонятный силуэт с другой стороны.

— Возле дуба, — медленно произнёс он.

— Почему именно возле дуба?

— Потому что там изображено дерево. И я почему-то почти уверен, что это дуб. Может быть, наш. Может, тот, что в парке. Не знаю. Но если эта штука показывает не просто символы, а реальные места, начать стоит именно с дерева. Вейни посмотрел на закрытую упаковку, в которой снова исчезла пластинка.

— А если это дерево давно срубили?

Яромир пожал плечами.

— Тогда будем искать дальше.

Он уже собирался выйти, но вдруг задержался на пороге и посмотрел на Вейни.

— И всё-таки не пей.

На этот раз Вейни едва заметно улыбнулся.

— Вы действительно боитесь, что я не смогу утром вам помогать?

Яромир на секунду задумался.

—Нет, я боюсь, что ты напьёшься, тебе приснится какая-нибудь дичь из твоего прошлого, а моя голова утром будет отваливаться от таких снов. Она мне нужна предельно ясной.

Яромир вышел из комнаты первым, оставив папку, документы и металлический круг запертыми до утра. Но, спускаясь по коридору к лестнице, он уже не мог избавиться от ощущения, что сегодняшний вечер они всё-таки не закончили. Они просто остановились на середине пути.

Глава 31. Последнее дело Тадеуша Володковича

Сначала Яромир решил, что снова попал в чужой сон. Это ощущение уже оказалось настолько привычным, что он не сразу заметил, что все-таки что-то не так, как было раньше. Он снова находился внутри чужого человека. И, в отличие от прошлого сна, теперь Яромир почти сразу почувствовал границу между собой и хозяином тела. Она была тонкой, но существовала.

Его собственное сознание словно находилось немного позади, наблюдая и одновременно проживая происходящее. Это был уже не совсем сон и не совсем воспоминание. Скорее, Яромир оказался внутри памяти, которую никто из присутствующих не собирался ему показывать.

Где-то рядом потрескивал огонь, пахло табаком, старой бумагой и чем-то ещё, тяжёлым и сладковатым, от чего в горле почти сразу появилось неприятное тепло. Перед глазами лежали раскрытые бумаги, исписанные мелким плотным почерком, рядом темнела чернильница, а на самом краю массивного дубового стола стояла недопитая чарка.

Яромир смотрел на неё несколько секунд, не понимая, почему она находится прямо перед ним. Потом он попытался пошевелиться и обнаружил, что рука, лежащая возле бумаг, ему не принадлежит. Она была шире его собственной, с короткими крепкими пальцами и пожелтевшими от табака ногтями. На среднем пальце поблескивал тяжёлый перстень с потёртым гербом, а на коже виднелись мелкие шрамы, происхождения которых Яромир не знал. Он попытался отдёрнуть руку, и та действительно сдвинулась. Это было не его тело, но в этот раз он находился одновременно и внутри, и снаружи, как сторонний наблюдатель. Он видел глазами другого человека, чувствовал его руки, тяжесть тела, неприятную сухость во рту и лёгкое давление в висках, но мысли хозяина тела не становились его мыслями полностью. Они проходили рядом, иногда задевая сознание Яромира, иногда смешиваясь с ним, но не исчезая окончательно.

Он по-прежнему оставался собой, понимал, что происходит, помнил свою комнату, документы, металлическую пластину и Вейни, очевидно спавшего в домике садовников. Но одновременно он знал и другое. Чужое сознание уже подхватило его, словно течение, и собственная мысль растворилась среди других, более старых, более привычных мыслей. Он знал, что сидит в своём кабинете. Что в камине почти догорели дрова и утром придётся снова ругаться с квартирмейстером, который третий месяц обещает прислать сухие. Что чернильница треснула сбоку ещё зимой, но менять её не хотелось, потому что эта хотя бы не протекала. Что в бутылке возле стены оставалось достаточно старки, чтобы пережить сегодняшний вечер, хотя, если быть честным, переживать сегодняшний вечер без неё он всё равно не собирался.

Яромир медленно вдохнул и почувствовал, как чужая грудь тяжело поднимается. В этот раз всё было иначе. В прошлый раз он почти сразу понял, что оказался внутри мага. Здесь же чужое сознание не было ни холодным, ни выученно жёстким. Оно оказалось усталым. Непрерывно работающим, раздражённым и каким-то удивительно тяжёлым, словно его хозяин уже много лет носил на плечах груз, который давно должен был кому-нибудь передать, но так и не нашёл желающего.

Перед ним на столе лежало дело. Яромир опустил взгляд, и глаза сами пробежали по знакомым строкам. Смысл возникал раньше слов, и только потом Яромир осознавал отдельные фразы. Дело касалось какого-то задержанного на западной дороге купца. По результатам предварительного расследования купца обвиняли в банальной контрабанде. Но такие дела расследует Уголовная стража, значит, наш купец замешан в чём-то куда более отвратительном. Ну вот и вылезло ожидаемое: на деле купец перевозил не товар, а карты.

Яромир почувствовал, как внутри чужого сознания поднимается привычное раздражение. Карты не были запрещены. Карты вообще редко были преступлением, если не считать тех случаев, когда на них слишком подробно отмечали дороги, переправы, глубину рек, состояние мостов и расположение гарнизонов. Тогда купцы внезапно превращались в географов, дипломаты — в путешественников, а люди с французским акцентом начинали проявлять удивительный интерес к тому, сколько часов потребуется кавалерии, чтобы добраться от одного города до другого.

Минск в последние годы жил именно так. Официально в городе царил мир. В трактирах поднимали бокалы за нейтралитет Великого княжества, на приёмах говорили о мудрости правителей, дипломатических соглашениях и равновесии между великими державами. Французские представители улыбались, русские купцы торговались, шляхта устраивала балы и уверяла друг друга, что война обойдёт их стороной.

А потом на стол Государственной стражи пачками ложились такие дела. Кто-то измерял дороги. Кто-то считал лошадей. Кто-то интересовался складами. Кто-то почему-то покупал в приграничных деревнях гораздо больше пороха, чем требовалось для охоты. И все эти люди, если их поймать, оказывались совершенно невиновными.

Яромир почувствовал, как чужая рука потянулась к чарке.

— Идиоты, — тихо произнёс человек его голосом.

Голос оказался низким, хрипловатым и неприятно знакомым только потому, что Яромир уже знал: он слышит не себя. Чужая рука остановилась. Несколько секунд он смотрел на чарку, потом всё-таки взял её и выпил. Жидкость обожгла горло и в нос ударил запах дешевого сивушного алкоголя, перемешанный с неприятным ароматом жженого меда. Яромир невольно поморщился вместе с хозяином тела.

Тот, впрочем, не обратил на это никакого внимания. Алкоголь для него давно уже не был удовольствием. Скорее привычкой, настолько старой, что уже невозможно было вспомнить, в какой момент она перестала быть привычкой и стала необходимостью.

Он откинулся на спинку кресла и медленно провёл ладонью по лицу. Именно тогда Яромир впервые увидел себя. В углу кабинета висело мутное зеркало. Стекло потемнело от времени, отражение в нём расплывалось, но человека узнать было можно.

Ему было около сорока. Яромир понял это сразу, хотя лицо выглядело старше. Оно было широким, тяжёлым, с глубокими складками возле рта и усталыми глазами. Под глазами лежали тени, щетина уже несколько дней покрывала подбородок, а волосы на висках заметно редели. Человек был тучным, но не здорово крепким, а скорее рыхлым и тяжёлым, словно лишний вес был следствием не хорошей жизни, а слишком многих лет, проведённых за столом, над бумагами, в кабаках и кабинетах. На спинке стула висел мундир Государственной стражи.

Тёмное сукно, почти сизое в полумраке комнаты, было местами потёрто на локтях и плечах. Малиновый кант успел выцвести, серебряные пуговицы потемнели, а на лацкане виднелось старое пятно, происхождение которого хозяин тела, судя по всему, прекрасно знал и совершенно не собирался выяснять заново.

Яромир почувствовал странное, почти неуместное желание рассмеяться. Он был княжичем Радзивиллом, сыном канцлера и племянником Великого князя, человеком, который совершенно искренне желал своему государству процветания и собирался приложить все силы для этого. Сейчас он сидел в теле потрёпанного следователя Государственной стражи, который, судя по всему, курил больше, чем спал, пил больше, чем следовало человеку с таким лицом, и относился к собственному мундиру с тем же уважением, с каким относился ко всему остальному государственному устройству. То есть без особого восторга, мягко говоря. Его взгляд скользнул по стене. Там висел герб. Все-таки бесконечные уроки по истории и шляхетской геральдике настолько прочно отпечатались в его памяти, что даже во сне, в чужом теле, он безошибочно нашел ответ — это Радван. Золотая хоругвь с крестом. Володковичи. А через очень короткое время в голове проявилось и нужное имя. Тадеуш Володкович.

И вместе с ним Яромир почувствовал почти раздражённое внутреннее удовлетворение, словно человек, наконец, вспомнил собственное имя после слишком долгого дня.

На другой стене висел старый портрет какого-то усатого шляхтича в кунтуше. Лицо на портрете было настолько мрачным и самодовольным, что Яромир почти сразу понял, что лицезрит родственника панаТадеуша. Судя по внутренней реакции Тадеуша, родственник был не самым приятным человеком, портрет висел здесь скорее из упрямства.

Потому что даже обедневший Володкович оставался Володковичем. Даже если сидел в казённом кабинете, пил дешёвую старку и зарабатывал на жизнь тем, что ловил людей, которые были достаточно глупы, чтобы попасться. Тадеуш снова опустил взгляд на бумаги и взял ту, которая красовалась в левом углу. На этот раз перед ним лежала не папка с делом. Это была сводка. Яромир почувствовал, как чужое сознание мгновенно собирается, отбрасывая усталость. Алкоголь, табак, недосыпание — всё это оставалось, но ум под ними работал с пугающей ясностью. Яромир увидел на дату в сводке — тысяча восемьсот десятых год и понял причины такого напряжения: до большой войны оставалось совсем немного.

Конечно, здесь она ещё не началась. И всё же этот человек, кем бы он ни был, уже видел её приближение. В его сознании война существовала не как конкретная дата из учебника, а как математически неизбежный результат. Франция продолжала стягивать силы. На юге, у границ с Османской империей, происходило что-то, что официальные отчёты описывали весьма осторожно. Великое Русское княжество увеличивало гарнизоны. Дипломаты продолжали говорить о мире, и, как обычно, никто не верил дипломатам. Тадеуш медленно перевернул страницу.

Где-то между сухими строчками донесений и именами людей, которых следовало проверить, Яромир почувствовал другую мысль. Слишком многое двигалось. Вдруг появилось много людей разных сословий, которые заинтересовались дорогами. Война висела в воздухе сизым дымом и не собиралась никуда исчезать.

И в высоких кабинетах, и в подвальных кабаках сходились в одном: нейтралитет Великого княжества будет существовать ровно до тех пор, пока кому-нибудь из соседей не станет выгодно сделать вид, будто его никогда не было.

Тадеуш Володкович вздохнул, потянулся к бутылке и в этот момент услышал шаги в коридоре. Яромир ещё не знал, что сейчас произойдёт. Но чужое тело уже знало. Оно напряглось раньше, чем дверь открылась.

Стук раздался такой, будто за дверью стоял не дежурный стражник, а как минимум французская армия, уже успевшая каким-то чудом добраться до Минска. Тадеуш замер с вытянутой рукой и несколько мгновений смотрел на бутылку так, словно рассчитывал, что та проявит хоть немного человеческого участия и сама прыгнет ему в ладонь. Стук повторился.

— Если это не пожар, не убийство и не государственная измена, я велю тебя высечь.

— Пан следователь, срочное дело!

— Прекрасно. Значит, государственная измена.

Дверь открылась прежде, чем Тадеуш успел разрешить войти. На пороге появился молодой стражник с папкой под мышкой. За его спиной стояли ещё двое, а между ними — худой мужчина в одежде, которая выглядела так, словно её хозяина вытащили не из соседнего коридора, а прямо из прошлого столетия.

Яромир почувствовал это раньше, чем успел его толком рассмотреть. Дежавю оказалось настолько сильным, что на мгновение у него перехватило дыхание. Вейни. Только выглядел явич совершенно иначе. Не было ни знакомого костюма, ни длинного плаща, ни шляпы, ни начищенных остроносых туфель, которые Яромир привык видеть на нём даже тогда, когда сам Вейни не помнил почти ничего о человеке, чьи черты отражал. Вместо этого на нём висел тяжёлый, давно выцветший кафтан древнего покроя, слишком широкий от талии и почти нелепый для человека, привыкшего в будущем выглядеть как герой какого-нибудь мрачного детектива тридцатых годов. Из-под него виднелись светлые чулки и короткие штаны, а на ногах красовались тяжёлые кожаные туфли с большими потемневшими пряжками. Волосы были длинные, почти до лопаток, и кое-как собраны сзади в косу, похожую на окаменевший крысиный хвост.

Яромир едва не рассмеялся. Он уже привык к тому, что Вейни выглядит странно только для тех, кто не знает, кем он является. Сейчас же странным оказалось именно то, насколько нелепо знакомое лицо сочеталось с одеждой давно ушедшей эпохи. И всё-таки лицо было тем же.

Это почему-то поразило Яромира сильнее всего. Зеркальные явичи обычно отражали черты разных людей. Вейни мог измениться, когда менялись привязки, память или следы прежних магов. Но сейчас перед ним стоял тот же самый явич, которого Яромир видел каждый день. Более худой, без привычной одежды, с другой причёской и в совершенно чудовищном кафтане, но всё-таки тот же. И тот же взгляд. Вернее, его отсутствие.

Вейни стоял спокойно, чуть опустив голову, словно происходящее вокруг не имело к нему никакого отношения. Его не интересовали кабинет, люди, папка с очередным срочным делом и сам Тадеуш Володкович. Он просто ждал. Тадеуш посмотрел сначала на папку, потом на людей у двери, затем на незнакомца между ними. После этого его взгляд снова вернулся к бутылке.

— Я не понял. Это что?

— Помощник, пан следователь.

— Я слышу. Я не понимаю, зачем он мне нужен. Я не просил, тем более явь.

Яромир знал, что раньше явичей так и называли. Научное название появилось значительно позже. Стражник явно ожидал, что дальнейшие объяснения даст сам явь, но Вейни не проявил никакого желания облегчить ему жизнь. Он даже не пошевелился. Тадеуш некоторое время смотрел на него, потом устало потёр лицо.

— Он немой, глухой или просто уже разочаровался в человечестве?

— Нет, пан следователь. Насколько нам известно, он просто... почти ни на кого не реагирует.

— Ещё лучше.

Стражник попытался объяснить, что помощника передали по распоряжению начальства, что у него нет документов, а памяти почти не осталось, но с каждым новым словом выражение лица Тадеуша становилось всё более мрачным.

— Значит, мне дали явь, который не знает, кто он, откуда он, чем занимался и зачем вообще существует? Они его откопали в бабушкином сундуке начальника тюрьмы? Дубовый колокол на ножках, прости Господи...

— Примерно так.

Тадеуш посмотрел на Вейни.

— Вот видишь, явь. Ты ещё даже работать не начал, а я уже знаю, что мы друг друга не полюбим.

Вейни не ответил.

— Впрочем, возможно, это и к лучшему. Я в последнее время слишком часто разочаровываюсь в людях. Ты не человек, и это значительно лучше.

Он вытянул руку.

— Дело.

Стражник передал ему папку. Тадеуш открыл её с выражением человека, который разворачивает письмо от кредитора и заранее знает, что ничего хорошего внутри не будет. Несколько страниц он пролистал молча, потом остановился.

— Антуан Дюваль... Француз, — Тадеуш недовольно скривился.

— Инженер при дипломатической миссии.

— Значит, шпион. Тем хуже. У шпионов хотя бы иногда хватает приличия не притворяться добропорядочными гражданами.

Он быстро пробежал глазами ещё несколько строк. Француз исчез после того, как покинул один из домов на окраине города. Сопровождения при нём не было, до наступления темноты он собирался вернуться в Минск, но в миссию так и не приехал. Искали его с ночи. Тадеуш дочитал до конца и поднял глаза.

— И?

Стражник моргнул.

— Пан следователь?

— Я спрашиваю, что именно произошло.

— Господина Дюваля нет на квартире..

— Это я понял. Он взрослый мужчина?

— Да.

— У него есть ноги?

Стражник окончательно растерялся.

— Полагаю, что есть.

— Тогда, возможно, он ими куда-то ушёл.

Один из конвойных за спиной стражника едва заметно кашлянул, скрывая улыбку. Тадеуш продолжал листать бумаги.

— Может, запил, может просто гуляет.

Стражник моргнул.

— Пан следователь?

— Что? Французы тоже люди. Иногда. Может, он у девки.

— Его начальство утверждает, что он человек исключительно дисциплинированный.

Тадеуш посмотрел на него с искренним сочувствием.

— Юноша, если человек исключительно дисциплинированный, это ещё не значит, что у него нет девок. Это значит, что он заранее составляет расписание.

Стражник покраснел, а Яромир едва удержался от улыбки. Странность происходящего становилась почти физической. Он одновременно находился здесь и словно смотрел на всё со стороны. Он видел Вейни, чужого и одновременно знакомого. Видел Тадеуша Володковича, которого прежде никогда не встречал. И при этом чувствовал, что происходящее уже каким-то образом связано с ним. Тадеуш поднялся из-за стола, и стул недовольно скрипнул под его весом. Подойдя к окну, он отодвинул занавеску и посмотрел на серый город.

— Если этот идиот просто запил, я лично найду его, вытащу из кабака и отправлю обратно во Францию. И вообще, суток не прошло, почему это дело передали в Государственную стражу?

— Не могу знать, французы настаивали. А если он действительно не просто так пропал?

Тадеуш обернулся.

— Настаивали они... Тогда будем очень надеяться, что его не нашли русские. Или османы. Или вообще чёрт знает кто из шпионов, которыми кишит наш город.

Потом Тадеуш перевёл взгляд на Вейни.

— И что мне с ним делать?

Стражник беспомощно пожал плечами.

— Работать.

— Великолепный совет. Вы записываете такие мудрости заранее, или они приходят к вам сами?

Стражник предпочёл не отвечать. Тадеуш медленно опустился обратно в кресло, снова потянулся к бутылке и на этот раз всё-таки налил себе немного старки. Потом неожиданно посмотрел на Вейни.

— Ты пьёшь?

Вейни продолжал смотреть перед собой и после короткой паузы выдавил:

— Не помню. Я не ем и не пью без приказа. Мы не нуждаемся.

— Идиот. Я не про это. И на что мне такой помощник, спрашивается? Ни поговорить, ни выпить. Все вон, кроме яви.

Стражники переглянулись, но спорить не стали. Тадеуш дождался, пока за ними закроется дверь, и только потом снова посмотрел на Вейни.

— Привязывать тебя буду. Может, хоть на что-нибудь сгодишься.

И в этот момент Яромир напрягся: вот сейчас. Он помнил комнату Государственной стражи, зеркала, привязку и последовавшую за ней пустоту. Помнил, как сам рухнул, не понимая, что произошло. Помнил встревоженное лицо Сычёва над собой и ощущение, будто сознание возвращается из места, которого никогда не существовало. Сейчас всё должно было повториться. Яромир почти физически ждал, что Тадеуш Володкович внезапно потеряет сознание. Но ничего не произошло.

Привязка прошла совершенно обычно. Быстро, совсем как-то буднично, без внезапной боли, без провала, без ощущения, будто что-то прорвалось через сознание и разорвало его на части. Тадеуш закончил обряд и выпрямился.

— Меня зовут Вейни, Господин. Я готов.

Вот так, явич помнил своё имя. Он произнёс стандартную формулу подчинения и опустил глаза. Единственным, что осталось неизменным, был этот отсутствующий взгляд и понимание, что, кроме собственного имени, он больше ничего не помнит.

— Готов он... — пробурчал пан Володкович. — Давай, садись сюда. Буду лечить тебя. Значит, сие есть эликсир чудодейственный. Либо вспомнишь, что знал, либо забудешь и то, что помнил. Хотя, тебе без разницы.

Яромир внезапно выпал из этого странного погружения то ли в память, то ли в сон. Он явственно услышал стук дождя по подоконнику, кажется, даже вытер со лба капли пота. Было непонятно, почему невыносимо жарко. Он встал, приоткрыл окно и высунул голову под холодные струи. Но облегчения это не принесло, голова была невероятно тяжёлой, и он снова лёг на кровать. И оказался под дождём, но уже в другой реальности.

Первым Яромир услышал выстрел. Грохот кремниевого пистолета почти сразу утонул в шуме ливня, но тело Тадеуша Володковича отреагировало раньше, чем Яромир успел понять, что происходит. Оно резко бросилось в сторону, поскользнулось на мокрой земле и тяжело ударилось плечом о ствол дерева. Над головой пролетело что-то ещё, и почти одновременно в нескольких шагах от них вспыхнуло Плетение.

Чужая магия ударила в воду. Болото на мгновение осветилось холодным голубоватым светом. Тёмная жижа вздрогнула, словно под её поверхностью шевельнулось огромное живое тело, и прямо перед ними взлетел фонтан грязной воды. Тадеуш выругался.

Яромир не знал, где они находятся. Вокруг были только дождь, деревья и чёрная вода. Земля под ногами то держала, то вдруг уходила вниз, превращаясь в вязкую жижу, а редкие деревья стояли среди неё, как тонущие мачты давно погибшего корабля. Где-то впереди мелькнула человеческая фигура.

— Быстрее! — крикнул Тадеуш.

Вейни уже бежал впереди. И Яромир сразу понял, что это действительно Вейни, хотя тот снова выглядел иначе, чем княжич привык. Впрочем, теперь Яромир уже знал, что искать в чужом лице. Он узнал бы его по движению, по странной прямоте тела, которая сохранялась даже сейчас, когда приходилось перепрыгивать через поваленные стволы и по колено проваливаться в воду.

Ещё один выстрел. На этот раз пуля ударила в дерево совсем рядом с Тадеушем. Кора осыпалась ему на плечо.

— У них пистолеты, — машинально отметил Яромир.

Тадеуш в его голове ответил злым, почти оскорблённым раздражением, словно это замечание было совершенно излишним. Да, были, и стреляли по ним. Впереди снова вспыхнуло Плетение. Теперь уже знакомое. Кто-то бежавший перед ними попытался закрыть проход между деревьями, и вода вдруг поднялась из болота тонкой извивающейся стеной. На мгновение она застыла, удерживаемая чужой силой, а потом обрушилась назад. Тадеуш остановился.

— Это точно он, давай поднажми, какого черта он мне не поверил!

Яромир не знал, кого именно имел в виду Володкович, но мозг уже знал. В памяти вспыхнуло лицо молодого мужчины, слишком хорошо одетого для обычного следователя. Чистые перчатки, дорогой мундир, гербовый перстень и снисходительная улыбка человека, которому слишком многое давалось легко.

Когда-то они были напарниками, потом тот играючи шёл наверх, а Тадеуш остался. Яромир почувствовал вспышку старой, давно пережитой злости, которая принадлежала не ему. Она была неприятной, почти стыдной. Тадеуш никогда особенно не любил этого человека. Молодой маг был богаче, знатнее, удачливее и, что раздражало сильнее всего, действительно талантлив. И именно его теперь объявили изменником и государственным преступником.

— Он ранен, — вдруг сказал Вейни.

Тадеуш мгновенно посмотрел вперёд, и Яромир тоже увидел. На мокрой ветке остался тёмный след, который дождь уже пытался смыть.

— Откуда ты знаешь?

Вейни ничего не ответил. Он просто свернул в сторону. Тадеуш выругался ещё раз и бросился за ним. Теперь Яромир уже начинал понимать, но далеко не всё. Только отдельные куски, вспыхивавшие в чужом сознании так же внезапно, как молнии над болотом. Молодого мага искали уже пару месяцев. Его объявили предателем, утверждали, что он передавал сведения врагу и исчез с важными государственными документами. Искать его поручили Тадеушу Володковичу. Возможно, наверху действительно рассчитывали, что старый коллега не станет особенно сожалеть о человеке, который когда-то так легко оставил его позади.

Но они кардинально ошиблись. Тадеуш и Вейни действительно нашли его, хоть это было и не просто. А вот дальше все пошло совсем не так, как рассчитывали в Страже. Яромир не видел сейчас самой встречи, но память оставила другое ощущение: тяжесть тонкой папки в руках и короткую вспышку понимания. Это был тот самый текст, который буквально обжигал руки Яромиру несколько часов назад, та самая копия. Молодой маг видимо нашёл подлинник и сделал то, что потом спустя два века повторит Ян: показал его не тем людям. После этого охотиться начали уже за ним. Яромира буквально резанула мысль, что Яну ещё повезло. Сейчас хотя бы не было войны. Яна наверняка убили, но хотя бы не успели превратить в изменника. Этому магу не повезло совсем. Ы

Очередной выстрел заставил Тадеуша пригнуться. Вейни обернулся, и на мгновение Яромир увидел, как между его пальцами слабо вспыхнули нити Плетения. Вода впереди дрогнула, грязь поползла по склону, и один из преследователей с криком провалился по пояс. Но остальные не остановились. Их было слишком много. Тадеуш понял это одновременно с Яромиром. До Яромира внезапно дошло, что они не преследовали мага. Теперь они пытались выиграть ему время и дать возможность уйти.

Впереди между деревьями мелькнула фигура. Молодой маг уже едва держался на ногах. Он пытался уйти дальше, туда, где болото становилось гуще и темнее. И вдруг исчез. Тадеуш остановился так резко, что едва не упал, Вейни тоже замер. Где-то за спиной снова хлопнул выстрел.

И в этот момент Яромир понял ещё одну вещь. Это место странным образом было ему знакомо. Но не из памяти Тадеуша, а из его собственной жизни: это был его родной Минск. Там, где в его времени стоял Комаровский рынок, теперь под ногами хлюпала чёрная вода, а человек, который когда-то нашёл подлинник, исчез где-то впереди, в темноте и дождевой мгле. Впереди не было вообще никого, только чёрная вода, низкие кусты и бесконечное болото, которое в этом сумраке казалось одним огромным неподвижным существом. Дождь лил стеной, вода стекала с ветвей, разбивалась о поверхность луж и сливалась с тонкими ручейками, бежавшими между корней. Тадеуш несколько секунд всматривался в темноту, пытаясь понять, куда исчез человек, которого они только что видели, а потом медленно повернулся к Вейни.

— Ты уверен, что он ушёл именно сюда?

— Я видел, как он вошёл в воду, но дальше след потерялся.

— Тогда объясни мне, куда человек может исчезнуть в болоте, если перед ним нет ни дороги, ни лодки, ни моста. Его засосало?

Вейни посмотрел на чёрную воду, где дождевые капли расходились бесчисленными кругами.

— Судя по всему, он ушёл вниз.

Тадеуш несколько секунд молча смотрел на него, после чего тяжело вздохнул и провёл ладонью по мокрому лицу.

— Я не понял, что ты сказал. Его засосало, еще раз спрашиваю? Проклятое болото, теперь еще осталось навсегда раствориться в этой жиже.

Вейни уже собирался ответить, когда позади них хрустнула ветка, и почти сразу между деревьями появилась первая тёмная фигура. За ней показалась вторая, затем ещё несколько, причём люди двигались сразу с разных сторон, постепенно отрезая им путь к лесу. Слева вспыхнуло Плетение, тонкие светящиеся нити протянулись между деревьями и на мгновение осветили мокрые стволы, а затем такое же свечение возникло справа и позади.

Тадеуш оглядел окружавшее их Плетение и невольно усмехнулся. Вейни продолжал смотреть на людей между деревьями, оценивая расстояния и направление Плетения.

— Нас загнали в это место как в капкан, а мы только помогли им закрыть пробку.

Из-за деревьев раздался голос:

— Пан Володкович! Не сопротивляйтесь и отойдите от яви, после чего положите оружие на землю!

Тадеуш покосился на Вейни, который даже не повернул головы.

— Судя по всему, нас пока ещё считают способными разумно поступать, раз предлагают сдаться.

— Они не знают, что вы ранены, господин.

— Тогда постарайся не сообщать им эту новость.

Он снова оглядел лес, после чего спросил:

— И что предлагает великомудрая явь, если не считать весьма заманчивого предложения добровольно сложить оружие?

Вейни оценил расстояние до ближайших преследователей.

— Через левую сторону пройти будет легче всего, если сначала убрать тех, кто перекрывает нам дорогу.

Тадеуш повернул голову к нему.

— Слева трое, справа пятеро, позади магическая перегородка, впереди болото, а ты всё-таки считаешь, что нам стоит попробовать уйти через лес?

— Я смогу убрать тех троих, а остальные не успеют сомкнуть Плетение.

— Ты говоришь так уверенно, будто уже проверил расчёт.

— Я его проверил.

Тадеуш хотел съязвить, но заметил, что Вейни смотрит не на людей, а на него самого, причём слишком внимательно, и только тогда почувствовал, как по боку под одеждой течёт что-то горячее. Он опустил взгляд и увидел кровь на ладони.

— Теперь я понимаю, почему ты так торопишься.

Выстрел прозвучал почти сразу после этого. Тадеуш резко дёрнулся и ударился плечом о дерево, а боль оказалась настолько сильной, что на несколько секунд у него перехватило дыхание. Колени подогнулись, и Вейни успел подхватить его, прежде чем тот рухнул в грязную воду у корней.

— Вы получили ещё одно ранение, и, судя по крови, оно довольно серьёзное. Вы не уловили колебание Плетения?

— Спасибо, Вейни, без тебя я бы, наверное, не догадался, чего я не уловил. Проклятая плоть.

Тадеуш попытался выпрямиться, но тело отказалось ему повиноваться. Он снова прислонился к дереву и прижал ладонь к боку, чувствуя, как кровь смешивается с дождевой водой и стекает между пальцами.

— Пуля прошла глубоко, — сказал Вейни. — Если мы задержимся здесь ещё хотя бы на несколько минут, вы уже не сможете идти самостоятельно.

— Значит, нам тем более не следует тратить эти минуты на разговоры.

— Я могу вывести вас отсюда, если позволите мне устранить тех, кто перекрывает путь.

Тадеуш с трудом поднял голову и посмотрел Верни прямо в глаза.

— Ты хочешь перебить всех, кто сейчас стоит между нами и лесом, только для того, чтобы вынести меня отсюда?

— Если другого способа не останется.

— Нет.

Вейни посмотрел на него с прежним упрямым отсутствием всякого выражения, которое Яромир теперь уже хорошо умел отличать от настоящего безразличия.

— Они пришли убить вас.

— И это всё ещё не причина превращать тебя в мясника ради одного старого дурака.

— Теперь это и моя проблема тоже.

Тадеуш невольно усмехнулся.

— Вот ведь научился рассуждать. Я столько лет учил тебя слушаться приказов, а ты именно сейчас решил стать самостоятельным.

— Я научился у вас не выполнять приказ, если понимаю, что он приведёт к ненужной гибели.

Тадеуш рассмеялся, но смех почти сразу перешёл в кашель. Несколько секунд он сидел молча, пытаясь восстановить дыхание, а потом покачал головой.

— Вот это уже действительно моя наука.

Он провёл ладонью по лицу, стирая дождь и кровь.

— Когда тебя впервые привели ко мне, я решил, что мне подсунули совершенно бесполезную вещь. Ты ничего не помнил, почти ни на что не реагировал и смотрел на людей так, будто они были мебелью. Потом я понял, что ты просто не умел быть человеком. Я научил тебя работать, искать ложь и не верить первому объяснению, особенно если его слишком подробно объясняет начальство. А дальше ты уже пошёл сам.

Вейни молчал.

— Ты стал видеть людей лучше меня, быстрее разбирался в Плетении и обладал памятью, от которой нормальному человеку иногда хотелось тебя придушить. Поэтому, пожалуй, я всё-таки могу признать, что из тебя получился хороший напарник.

— Вы действительно так думаете?

— Не заставляй меня повторять, а то я передумаю.

Тадеуш достал из-под мокрой одежды небольшой свёрток и протянул его Вейни.

— Вот это сейчас важнее всего остального. Не то чтобы я так сильно ценил свою жизнь, но, чёрт побери, отдавать её ни за что почему-то обидно.

Вейни спрятал свёрток под одеждой.

— Что мне с ним делать?

— Сохранить так, чтобы никто не смог найти раньше времени.

— Где?

Тадеуш задумался.

— На виду.

Вейни посмотрел на него.

— Люди слишком любят искать тайники, — продолжил Тадеуш. — Стены с пустотами, подвалы, тайные комнаты, сундуки, спрятанные за картинами шкатулки. А вещь, которая годами стоит у всех перед глазами, постепенно перестаёт существовать для тех, кто на неё смотрит.

— Как долго?

— Лет сто. А лучше немного больше.

— А если никто не найдёт?

— Тогда мы хорошо спрятали.

Вейни снова посмотрел на свёрток.

— Но вы хотите, чтобы его всё-таки нашли. Это ведь копия древнего соглашения. Ваш бывший напарник все-таки оставил вам ее?

Тадеуш помедлил.

— Оставил! Еще бы, черт побери, пояснил, почему только копию и куда и зачем поволок оригинал среди ночи! Я же поверил ему. обещал убежище… Когда-нибудь пусть найдут. Когда уже не будет иметь значения, кто его спрятал и зачем.

— И кто должен его найти?

— Человек, который ещё даже не родился.

За деревьями снова послышались голоса.

— А теперь тебе пора уходить, пока они не добрались до нас.

— Я всё ещё могу попытаться вас вывести.

— Можешь, и именно поэтому я должен сейчас приказать тебе уйти. Иначе ты потратишь всё, чему я тебя учил, чтобы спасти одного идиота, который уже не особенно нуждается в спасении.

Вейни молчал. Тадеуш протянул руку и машинально поправил ремень на его плече, который после короткой схватки съехал набок.

— У тебя всё перекошено.

Он убрал руку и посмотрел на Вейни уже без улыбки.

— Иди, пока я ещё могу отправить тебя приказом, а не просить.

— Если я уйду сейчас, я больше вас не увижу.

Тадеуш отвёл взгляд к мокрым деревьям.

— Тогда постарайся хотя бы сделать так, чтобы всё это оказалось не зря.

Вейни медленно поднялся и проверил свёрток под одеждой. Через несколько шагов он остановился и обернулся, но Тадеуш только поднял руку, словно снова прогоняя его прочь.

— Иди уже, Вейни. А то я начну думать, что плохо тебя воспитал.

На этот раз Вейни ушёл. Яромир не увидел, что происходило потом. Сон снова перескочил через время, и Вейни уже стоял в кабинете Тадеуша. За окнами серел дождливый Минск, на столе лежали бумаги, рядом стояла почти пустая бутылка старки, а сам кабинет выглядел так, словно его хозяин просто вышел ненадолго и должен был вернуться в любую минуту. Но в любую минуту сюда могут нагрянуть другие.

Вейни прошёл к шкафу, снял с верхней полки старую деревянную птицу и несколько секунд внимательно рассматривал её. Затем достал из-под одежды свёрток, свернул бумагу ещё плотнее и спрятал её в узкую щель в основании. Птицу он поставил обратно так же, как она стояла прежде.

После этого Вейни долго смотрел на пустой стул. Сейчас сюда придут, и кто-то другой станет здесь хозяйничать. Тадеуш приказал ему исчезнуть, и теперь Вейни собирался выполнить приказ буквально. Яромир понял, что происходит, раньше, чем память успела показать это до конца. Обычный зеркальный явич не мог сам уйти в Отражение. Но Вейни каким-то образом сохранил память о том, как его когда-то туда заключили. Он помнил путь и воспользовался им. Вейни вошёл в Отражение прямо здесь, в кабинете, оставив снаружи только комнату, документы и старую деревянную птицу с копией, спрятанной внутри. Яромир успел почувствовать лишь последнее — знакомое присутствие Вейни вдруг исчезло, словно его никогда здесь и не было.

Перед глазами мелькнули скользнувшие по стеклу отблески фар. Морок сна медленно рассеивался. С улицы донёсся шорох колёс по влажному асфальту. Значит, Казик отбыл на службу и сейчас уедет и отец. Пора.

Глава 32. Хождение по мукам

В домике садовников ожидаемо стоял стойкий запах самогона и немытых мужских тел. Судя по звуку, разносившемуся по окрестностям, все трое садовников пребывали в глубоком и вполне заслуженном сне. А вот Вейни сидел рядом с ними абсолютно прямо, неподвижно и с тем самым отсутствующим выражением лица, которое Яромир уже научился узнавать.

— Казик с отцом укатились, пора и нам. — Яромира всё больше брали сомнения в реальности его сна, ведь Вейни был абсолютно трезв. — Только не говори, что всю ночь караулил этих тружеников.

Вейни медленно повернул голову.

— Я вспоминал.

Яромир остановился.

— Что?

— Вчера.

Это прозвучало настолько просто, что Яромир сначала решил, будто ослышался. Он посмотрел на спящих садовников, потом снова на Вейни и только теперь заметил то, чего раньше не видел: во взгляде явича появилось что-то новое, едва заметное присутствие давно забытого человека, который вдруг начал возвращаться из слишком далёкого места.

— Тадеуша? — осторожно спросил Яромир.

Вейни кивнул. Яромир быстро прокрутил в голове неожиданное открытие: они словно на короткое время оказались подключены к одному и тому же источнику, и этим источником была память самого Вейни.

— Ты помнишь, как его звали?

— Тадеуш Володкович.

Яромир невольно сел на ближайшую скамью. Вчера Вейни не помнил из своего прошлого почти ничего, кроме собственного имени. Теперь он называл человека, которого не должен был помнить уже очень давно, и говорил об этом так спокойно, будто тот действительно стоял перед ним ещё вчера.

— А что ещё?

Вейни немного подумал.

— Он плохо стрелял.

Яромир не выдержал и усмехнулся.

— Вот это ты, конечно, вспомнил очень своевременно.

Вейни посмотрел на него с прежним отсутствующим выражением.

— Он хорошо расследовал.

— Это уже больше похоже на правду. И тебя, кстати, научил. Теперь я понял, откуда у тебя такие потрясающие навыки.

Несколько секунд они молчали. Рядом прогрохотал очередной раскат храпа, настолько выразительный, что Яромир невольно покосился туда, но Вейни даже не пошевелился. Яромир всё же решил уточнить на всякий случай.

— А ты пил? — спросил Яромир.

— Нет.

— Точно?

— В памяти.

— Я не это спрашиваю.

— Тогда тоже нет.

Яромир покачал головой. Между ними действительно существовала какая-то связь, о которой они оба пока ничего не понимали, и она становилась всё сильнее. И чем дольше Яромир об этом думал, тем меньше ему нравилась эта мысль. Он уже привык к тому, что Вейни знает то, чего не должен знать, но одно дело память явича, которую невозможно восстановить обычным способом, и совсем другое — когда чужие воспоминания начинают переходить от одного к другому.

Вернувшись в дом, Яромир почти сразу достал пластинку. Он вспомнил хатку, тот странный узел Плетения и ощущение, которое возникало там, когда они приближались к скрытому месту. Если изображения на пластинке действительно были связаны с теми местами, то дуб вполне мог оказаться подсказкой.

Они встали рядом прямо у дуба, положили ладони на пластинку и подождали. Сначала ничего не происходило. Потом Яромир почувствовал знакомое движение Плетения, едва уловимое, но вполне отчётливое. На мгновение перед глазами снова возникли тонкие светящиеся линии, которые переплетались где-то за пределами обычного зрения, однако дальше этого дело не пошло. Ни прохода, ни двери, ни какого-либо другого результата не последовало. Они попробовали ещё несколько раз, меняли положение пластинки, прикладывали руки одновременно и по очереди, но всё оставалось по-прежнему. Плетение откликалось, словно узнавало их, но показывало лишь свои далёкие нити и не позволяло приблизиться к ним.

— И что теперь? — спросил Яромир.

Вейни пожал плечами.

— Хатка в Чижовке.

Яромир посмотрел на него с некоторым сомнением.

— А там что? Мы же уже были там.

— Но без пластинки.

Яромир уже собирался согласиться, но вдруг вспомнил, чем закончилась их предыдущая поездка. Возле хатки были люди Государственной стражи. Второй раз объяснять пану Крушевскому своё присутствие там, где не надо, хотелось менее всего.

— Не получится, — сказал он. — Там следят.

Вейни ничего не ответил, и Яромир несколько секунд молча смотрел на пластинку. Ну как же так, только наконец поняли, что вещь действительно связана с Плетением, и снова тупик. И вдруг в памяти всплыло другое обстоятельство, то, о чём они оба почему-то совершенно забыли.

— Костя, вот кого нам сейчас не хватает! Помнишь, что произошло в хатке, когда он был с нами? — Яромир с довольным видом повернулся к дорожке, ведущей к гаражам. — Надо взять его с собой, только вечером. Сейчас уже не успеем, на работу надо.

Да, Костя тогда не сделал ничего особенного, но именно в его присутствии они впервые смогли почувствовать то, что скрывалось вокруг обгоревшей хатки. Возможно, это было случайностью, а возможно, его стихийная магическая сила каким-то образом действительно помогала увидеть то, что для них оставалось недоступным.

С первых минут пребывания в Уголовной страже Яромир понял, что лучше бы этот день провести где угодно, только не там. Утро, вопреки всем ожиданиям, выдалось солнечным. После нескольких дней непрерывных осенних дождей небо вдруг очистилось, и сквозь высокие окна кабинета в комнату лился настоящий золотистый свет, от которого пыль в воздухе становилась особенно заметной. Только в самом кабинете это почему-то совершенно не радовало. Здесь было накурено, душно и неуютно, окна никто не открывал, а все сидели с таким выражением лиц, словно солнце лично нанесло им оскорбление.

За всем, что произошло в воскресенье, из головы Яромира напрочь вылетели события субботы. А у остальных, видимо, воскресенье было менее насыщенным. Или они перечитали свежих газет.

Клим, как всегда, выглядел так, будто собирался не на службу, а как минимум на официальный приём. Одежда сидела на нём безупречно, воротник был аккуратно застёгнут, ни одной лишней складки, и даже в этом прокуренном кабинете он умудрялся выглядеть человеком, который каким-то образом оказался здесь совершенно случайно. Степа, напротив, был в своей обычной одежде, слегка растрёпанный, довольный и совершенно не способный скрыть интерес к происходящему. Вадим Николаевич сидел за своим столом в неизменно мрачном виде, и по тому, как он время от времени смотрел на остальных, было понятно, что его утро тоже складывалось не совсем так, как хотелось бы. Впрочем, чего именно ждали все остальные, Яромир так и не понял. Наверное, каждый своего, но в результате они просто сидели и ждали сами не зная чего.

Их кабинет буквально стал местом паломничества всей Стражи, будто мёдом намазали. Кому-то требовалась бумага, кому-то подпись, кто-то просто оказывался поблизости и на всякий случай заглядывал внутрь. Степа от этого пребывал в состоянии непомерного счастья. После субботнего вечера ему явно хотелось рассказать всё, что он видел и слышал, как победил в драке, причём желательно каждому встречному. А если встречный ещё ничего не знал, то тем более. Он уже несколько раз порывался открыть рот, чтобы ответить на незаданные вопросы. но каждый раз обнаруживал, что Вадим Николаевич сидит за своим столом и внимательно следит за происходящим. Мрачный взгляд исподлобья не обещал ничего приятного. К тому же Степу очень волновало, как же начальство проводило графиню Эльжбету, и как далеко это зашло. Прямо спросить он не решался, а неуклюжие намёки довольно быстро довели пана Прокопенко до состояния раскалённого металла, на который плеснули прохладной жидкостью.

Всех входящих отправляли восвояси вежливо, но с необычайной щедростью. Особенно доставалось тем, кто «только спросить хотел». Спрашивать они были отправлены к своему начальству, к полковнику Сычёву, если больше заняться нечем, а некоторые и вовсе к чёртовой бабушке.

Но больше всего не повезло обитателям кабинета. Словно весь отмеренный лимит хорошего отношения начальство выдало в субботу в клубе, а сейчас срочно наверстывало неприятную часть.

Самым тяжёлым оказалось то, что телефон молчал. Все трое постепенно начали поглядывать на него с одинаковой надеждой. Любой звонок мог означать срочное дело, выезд, поручение, да что угодно, лишь бы не очередную папку. Несколько раз аппарат действительно издавал короткий звук, но каждый раз это оказывался вызов не к ним. Яромир ловил себя на совершенно нелепом желании услышать сообщение о каком-нибудь происшествии, лишь бы наконец подняться из-за стола. Степа, похоже, готов был принять уже практически любое убийство, лишь бы оно произошло где-нибудь не слишком далеко и требовало их немедленного присутствия. Даже Клим, обычно самый спокойный, несколько раз смотрел на телефон с таким выражением, словно мысленно пытался заставить его зазвонить.

Они ждали звонка, дела, срочного поручения, хоть чего-нибудь, что наконец нарушило бы это странное безделье среди бумаг. Причём никто не стал бы вслух признаваться, что надеется именно на неприятности. Просто солнечное утро за окном было слишком хорошим для того, чтобы провести его в прокуренном кабинете, а сидеть здесь и не понимать, что произойдёт дальше, оказалось ещё хуже.

Но как назло, в городе никого не убили. Зато Вадим Николаевич убивал их бумагами. Перед каждым выросла своя гора папок, причём начальник явно постарался, чтобы работа была достаточно разнообразной и одновременно настолько бессмысленной, чтобы от неё невозможно было получать удовольствие. Нужно было сверять старые записи, разбирать переписку, проверять даты, сопоставлять сведения из разных документов и составлять ответы, которые затем, скорее всего, никто не станет читать с таким же вниманием, с каким они сейчас их составляли. Вадим Николаевич периодически проходил мимо, бросал взгляд на их столы и неизменно находил ещё что-нибудь, что требовало проверки.

Намёки насчёт графини явно не прошли бесследно. Начальник не сказал об этом ни слова, но Яромир довольно быстро понял, что именно за них им и досталась эта бумажная каторга.

Ну и вишенкой на торте было то, что, как только Вейни взял папку со стола Яромира, и княжич облегчённо выдохнул, начальство мгновенно отреагировало.

— Ваше Сиятельство, прикажите вашему явичу сегодня выполнять мои приказы, у меня есть для него отдельная работа.

Яромиру ничего не оставалось, как подчиниться. Клим и Степа расстроенно уткнулись в свои документы. Очень жаль, Вейни бы разобрался со всем этим раз в десять быстрее.

По выражению лица пана Прокопенко было видно, что он ищет не просто работу, а такую, которую Вейни не сможет закончить до конца дня, каким бы способом тот ни взялся за неё. Наконец начальник поднялся, подошёл к шкафу, достал несколько старых папок и положил их перед Вейни.

— Вот этим займитесь.

Вейни посмотрел на папки.

— Что сделать, господин начальник?

— Разобраться.

— Прошу прощения, не понял задание, что конкретно разобрать?

Вадим Николаевич чуть помолчал.

— Вот это и выясните.

Яромир опустил голову, чтобы не рассмеяться. Степа, напротив, совершенно не скрывал своего восторга. Теперь уже Вейни оказался перед неизвестным количеством неизвестной работы, а их собственные папки почему-то перестали казаться такими уж страшными.

Но Вадим Николаевич на этом не остановился. Он явно почувствовал, что если оставить Вейни просто старые папки, тот через час принесёт ему готовый результат и снова начнёт помогать остальным. Поэтому к ним добавились ещё несколько связок документов, потом старые журналы регистрации, а затем целая пачка материалов, в которых требовалось сопоставить записи за несколько лет и проверить, не потерялась ли где-нибудь связь между одними и теми же делами. Всё равно это не помогло.

Однако они рано обрадовались. К обеду в кабинет зашёл полковник Сычёв и с разрешения Яромира увёл Вейни. Как потом выяснилось, ему просто было приказано сидеть внизу и ждать конца рабочего дня. Бюрократия окончательно победила, и весь отдел оказался практически наказан без вынесения выговоров.

— Всё равно народ в Страже выяснит подробности, не понимаю этой изоляции, — флегматично заметил Клим в те недолгие пятнадцать минут, когда они остались в кабинете втроём.

— Да вообще несправедливо, мало того, что увёл графиню, так ещё и поговорить не даёт. Эх, скорей бы четверг! — Степа не оставлял надежды, что графиня не пошутила.

Но Яромир не зря учился в академии на «отлично». Он прекрасно понимал стратегию: дорога ложка к обеду, через пару дней ажиотаж рассосётся сам по себе, скоро бал и ещё что-нибудь. Но пояснять ничего не стал. Пока он ковырялся в бумагах, в голове зрел план, как незаметно вытащить Костю из лицея. Это была сложная задача, но выполнимая, не зря же Яромир провёл там столько лет. Только бы полковник не вызвал его к себе отчитывать за драку и всё остальное. Но его, видимо, вполне удовлетворили действия их непосредственного начальства.

К вечеру план казался Яромиру почти безупречным. Погода так и не испортилась: небо оставалось совершенно чистым, и над улицами уже показались первые звёзды. Воздух, однако, стал заметно прохладнее. Октябрь напоминал о себе не только мокрыми тротуарами и опавшими листьями, но и лёгким морозцем, от которого при каждом вдохе становилось холодно в носу. Ветер почти стих, поэтому казалось, что весь город неожиданно замер вместе с наступившим вечером.

Лицей стоял в стороне от шумных улиц, среди невысокой застройки бывшего Тракторного посёлка. Большое здание за оградой казалось в темноте ещё массивнее, чем днём. Несколько окон уже погасли, но на верхних этажах и в дальнем крыле продолжал гореть свет. За воротами было почти безлюдно, и только редкие шаги да хлопок двери время от времени нарушали тишину. Дневное солнце так и не смогло полностью высушить асфальт, и на нем блестели отражения фонарей, а вдоль ограды темнели мокрые кусты и голые ветви деревьев.

Они дождались, пока в лицее стихнет обычная вечерняя суета, и отправились туда вместе с Яниной. Она должна была сыграть роль старшей сестры Кости, которой срочно понадобилось забрать брата по семейным обстоятельствам. Звучало это достаточно убедительно, особенно если не вдаваться в подробности, но именно с подробностями у Янины и возникли проблемы. Она слишком хорошо подготовилась.

Дежурный на КПП выслушал её с таким выражением лица, словно за свою жизнь видел уже не одну сотню родственников, приходивших за воспитанниками с самыми разнообразными семейными обстоятельствами. Янина сначала объяснила, что Костя нужен дома, потом зачем-то уточнила, что именно мама попросила её забрать Костю, после чего начала рассказывать, почему именно сегодня возникла такая необходимость и что они прекрасно знают: до Осеннего бала все воспитанники находятся на карантине. Дежурный задавал короткие вопросы, на которые она отвечала слишком обстоятельно, и с каждой новой фразой становилось всё очевиднее, что простая просьба превратилась в нечто подозрительно похожее на плохо подготовленную легенду.

В конце концов дежурный вежливо, но твёрдо сообщил, что без разрешения воспитателя воспитанника никто не отпустит. Более того, он уже начал посматривать в сторону здания, явно собираясь кого-нибудь позвать. Пришлось отступить. Яромир, наблюдавший за происходящим из-за ворот, понял, что ещё немного, и им придётся объяснять, почему юный князь Радзивилл вместе с незнакомой девушкой ночью интересуется одним из учеников лицея.

Они отошли от ворот и остановились у невысокой ограды. С этой стороны хорошо было видно боковое крыло здания и освещённые окна нескольких этажей. Где-то внутри ещё продолжалась вечерняя жизнь лицея: мелькали силуэты лицеистов, иногда кто-то проходил мимо окна, из приоткрытой форточки донёсся приглушённый шум голосов. Но снаружи всё это казалось далёким и почти нереальным. Холод быстро пробирался под одежду, и Яромир в конце концов сунул руки в карманы, проигнорировав этикет.

План, который ещё полчаса назад казался таким простым, рассыпался буквально на глазах. Время шло, вокруг становилось всё темнее, а охрана оставалась на месте и явно не собиралась облегчать им задачу.

— Может, всё-таки попробовать ещё раз? — тихо предложила Янина.

— Нет, он уже насторожился, и самое плохое — лицей невероятно защищён от магии. Там медного Плетения в стенах не меньше, чем в Резиденции. Хотя в этом есть и плюсы: нет отзвуковых явичей, по крайней мере не запишут нашего присутствия. Но как туда зайти? Я провёл там треть жизни, казалось бы, должен выучить все лазейки наизусть, но проблема в том, что мне это было без надобности... — Яромир виновато развёл руками.

— Я могу его нейтрализовать, забрать Костю и вывести, пан Яромир.

— Не можешь, Вейни. Ещё раз: магия там полностью запрещена, а тебя он считает. Он же маг и поднимет тревогу. Он и так, наверное, нас ощущает, надо отойти подальше. Зайти должен я, я знаю, где спальни, и быстро его найду.

— Он не в спальне, он в туалете. И кроме него там ещё двое. Сейчас будут бить, судя по стойкам, — спокойно заметил Вейни, не меняя выражения лица.

— Откуда ты знаешь? Там невозможно перемещаться по зеркалам.

— Как это — бить? Надо срочно сказать дежурному!

Они с Яниной ответили практически синхронно.

— Я не перемещался, я смотрел. Константин стоит у зеркала спиной, перед ним два других юных человека.

Господи, княжич совсем забыл об этом умении своего явича. Похоже, Государственной страже придется кардинально менять всю концепцию безопасности, если пан Крушевский об этом узнает. Но сейчас это никак не помогало, вот что было особенно обидно.

Яромир так задумался, что пропустил момент, когда они оказались не одни. Откуда-то сбоку раздался осторожный женский голос:

— Простите... Я могу чем-нибудь помочь?

Они одновременно обернулись. В нескольких шагах от них стояла Марта, та самая девушка из борделя, и явно не была уверена, имеет ли право вообще вмешиваться. На ней было простое тёмное платье, волосы собраны, и в тусклом свете фонаря она выглядела совсем иначе, чем там. Она, похоже, тоже успела почувствовать холод и плотнее запахнула лёгкое пальто.

— Марта? А что ты здесь делаешь, да ещё в такое время? — вопрос прозвучал не слишком вежливо, но Яромир не стал извиняться. В голове уже успели промелькнуть несколько сценариев — от вербовки до всяких совсем глупых объяснений, — но Марта торопливо ответила:

— Я здесь неподалёку живу. Сегодня плохо себя чувствовала, мадам сжалилась и отпустила меня на ночь. Увидела вас и подумала, что у вас проблемы. Вдруг я могу помочь.

Яромир понимал, что она не врёт, но всё равно не сразу смог перейти на более учтивый тон.

— Мы так подозрительно выглядим?

— Нет, ваше сиятельство, я не это имела в виду. Просто здесь вечером никто никогда не стоит. Там закрытый лицей, я знаю. А вы взволнованы, и ваша дама... тоже. Вам надо попасть туда?

— Яромир, это ведь та самая проститутка, с которой Ян... Которая отдала ключ. Представь нас, пожалуйста! — голос у Янины дрожал, щёки стали буквально белыми, это было заметно даже в темноте.

Княжич был готов провалиться сквозь землю от неловкости, но всё же неуклюже представил девушек. Марта посмотрела на Янину очень участливо, а та при этом изо всех сил пыталась сохранить холодность, насколько это было возможно. Неловкую сцену очень удачно прервал Вейни, вклинившись в разговор с совершенно ровной интонацией:

— Сейчас вашего друга, пан Яромир, будут бить. Разговоры там закончились.

— Если позволите, ваше сиятельство... Вам надо зайти туда и помочь своему другу? Вам мешает дежурный, вот тот на входе? Я могу вам помочь и отвлечь его.

Девушка явно была намного умнее, чем казалась.

— Я уже пыталась представиться сестрой, ничего не вышло. Второй раз будет ещё подозрительнее, к тому же их там двое — Янина смотрела на Марту со странной смесью презрения и интереса.

Марта, видимо, к подобным вещам привыкла и лишь слегка передёрнула плечами, поправила волосы, пригладила платье и бодрым шагом двинулась к пропускному пункту. Всё произошло настолько быстро и естественно, что Яромир даже не успел ничего сказать. Марта подошла к дежурному, улыбнулась, что-то спросила, потом рассмеялась. Через минуту мужчина уже стоял вполоборота к воротам, явно совершенно забыв, что ещё недавно собирался внимательно следить за происходящим. Через пару минут к ним присоединился второй. Марта что-то рассказывала, время от времени касаясь то одного, то второго. Оба слушали ее с таким вниманием, словно именно этого разговора им не хватало весь вечер, и между ними явно разгорелась борьба за ее внимание. Яромир посмотрел на Янину. В этот момент Марта бросила в их сторону быстрый взгляд и едва заметно кивнула. Яромир не стал ждать второго приглашения.

— Иди в машину, помнишь где? И запрись там, там тепло, а мы быстро!

Он вложил в холодную руку Янины ключи и, не оборачиваясь, махнул Вейни. Они вдвоём скользнули вдоль стены, нашли место, где ограда примыкала к хозяйственной пристройке, и через несколько минут уже оказались внутри территории лицея. Под ногами хрустели мелкие веточки, оставшиеся после недавнего листопада, а влажная земля почти не издавала звука. Вейни двигался совершенно бесшумно, Яромир несколько раз оборачивался на окна, опасаясь увидеть чью-нибудь фигуру.

Марта продолжала разговаривать с дежурными, причём делала это настолько профессионально, что даже когда один из них несколько раз собирался вернуться к своему посту, она каким-то образом находила новую тему, на которую стоило задержаться ещё хотя бы на пару минут.

Яромир посмотрел на часы. Если Марта действительно сможет удерживать их внимание, у него и Вени было почти три часа до смены охраны. Теперь оставалось только найти Костю, не попасться никому на глаза и каким-то образом отвязаться от двух мальчишек, которых Вейни уже обнаружил в туалете.

Их появление оказалось настолько внезапным, что один из двух лицеистов, стоявших напротив Кости, резко рванулся к двери. На мокром полу он тут же поскользнулся, взвыл от боли, но даже это его не остановило. Развернувшись, он уже практически ползком ретировался в коридор. смешно ляпая руками по воде на полу. Второй сначала явно принял их за дежурных и тоже собирался отступить, но, всмотревшись в Яромира, замер. Он без труда узнал княжича и, похоже, решил, что бежать от него будет ещё подозрительнее, поэтому остался на месте, только медленно спрятал руки за спину.

Яромир тоже узнал его. Высокий для своего возраста, смуглый, с густыми чёрными, как смоль, волосами, мальчишка был одним из отпрысков князей Островских — Адамом, если Яромиру не изменяла память.

Костя стоял у стены, прижавшись спиной к зеркалу. Губа у него была разбита, на скуле уже начинал проступать синяк. У Адама тоже была рассечена губа, а на рукаве темнело несколько мокрых пятен.

— Что здесь происходит?

— Ничего, — одновременно ответили оба.

Яромир хмыкнул.

— Ничего? Надеюсь, вы хотя бы не происхождением меряетесь, потому что это слабость и вообще довольно позорно. Если магической силой — другое дело. Впрочем, тогда вам, князь Островский, придётся несладко: у Кости уровень вполне достойный. Есть чем похвастаться?

Адам промолчал.

— Так я и думал, — сказал Яромир. — Ладно, разберёмся потом. Сейчас нам нужен только Костя.

— А как вы сюда попали?

— Это неважно.

— Для меня важно. Я позову охрану.

Вейни, до сих пор молча стоявший у двери, повернул голову.

— Может, его убрать?

Адам заметно напрягся. Только теперь он, кажется, окончательно понял, кто перед ним. Взгляд скользнул по лицу Вейни, задержался на одежде и снова вернулся к глазам. Страх появился сразу, коленки заметно дрогнули, но мальчишка всё равно остался на месте.

— Не надо, — быстро сказал Яромир. — Адам, мы действительно не должны сейчас здесь находиться, но причина серьёзная. Нам необходимо забрать Константина. Это государственное дело.

— Какое?

— Секретное.

— Тогда почему именно этот? - Адам презрительно кивнул в сторону Кости.

Яромир выдержал его взгляд.

— Потому что именно он нам нужен. Неожиданно, неправда ли? Не все меряется происхождением и богатством.

Это было чистой правдой. Подробностей Яромир раскрывать не собирался — ни о пластинке, ни о Плетении, ни о том, зачем им понадобился Костя. Но и лгать мальчишке было нельзя: он вполне мог почувствовать ложь.

Адам немного помолчал, а потом спросил:

— А меня возьмёте?

— Зачем?

— Я тоже могу быть полезным, правда! Я никому не скажу.

— Это не прогулка. И назад сегодня вы можете не вернуться.

— Я понимаю, возьмите меня, пожалуйста!

Яромир покосился на Вейни и спросил, только что бы сказать хоть что-то:

— Как думаешь, он может быть нам полезен?

Вейни посмотрел на Адама.

— Не знаю.

— Очень содержательно.

Похоже, Адам решил, что слов будет недостаточно. Он достал из-за пояса небольшой нож и, прежде чем Яромир успел его остановить, полоснул себя по ладони.

— Ты что творишь? —От неожиданности Яромир нарушил обычную учтивость. На коже выступила кровь.

— Клянусь кровью, что никому не расскажу о том, что сегодня увижу и услышу.

Яромир замолчал. Он прекрасно знал силу такой клятвы и теперь смотрел на мальчишку с гораздо большим раздражением, чем прежде.

— Вот зачем вы это сделали, князь Островский?

— Чтобы вы мне поверили.

— Можно было просто сказать.

— Вы бы не поверили.

Яромир тяжело вздохнул. Оставлять мальчишку после кровной клятвы было уже не самым разумным решением, но брать его с собой становилось едва ли разумнее.

— Замотайте руку. Идёте с нами. Но если что-то пойдет не так, я за вас не отвечаю.

Адам кивнул. Костя осторожно оттолкнулся от стены и прошёл мимо, даже не взглянув в его сторону. Адам чуть отступил назад, не произнеся ни слова. Вейни выглянул в коридор.

— Пока никого.

— Тогда пошли, — тихо сказал Яромир. — У нас есть два часа максимум.

У дуба повторилось ровно то же, что произошло утром. Яромир снова почувствовал отклик Плетения, снова увидел тонкие светящиеся нити, но дальше дело не пошло. Он старался не показывать разочарования, хотя внутри уже начинало нарастать раздражение. Что же они всё-таки делали не так?

Зато на мальчишек происходящее произвело совершенно иное впечатление. Оба замерли, глядя на Плетение, а потом начали наперебой шептаться, стараясь одновременно рассказать друг другу то, что каждый из них успел заметить. Костя явно забыл и про разбитую губу, и про недавнюю драку, а Адам впервые за всё время выглядел не высокомерным отпрыском князей Островских, а обычным мальчишкой, которому вдруг показали нечто невероятное.

Яромир невольно усмехнулся. Если от всей этой затеи не будет никакой другой пользы, то хотя бы Костя, похоже, приобрёл себе друга. И после сегодняшнего вечера в лицее вряд ли кто-нибудь ещё рискнёт его обидеть.

— Это же вход в секретное хранилище? — шёпотом спросил Адам. — Да? И мы туда сейчас войдём?

— Это выход, — сердито брякнул Яромир и осёкся. Вейни посмотрел на него.

— Что?

Яромир несколько секунд молчал, переводя взгляд с дуба на пластинку. Выход. ну конечно же, выход. Дуб и хатка в Чижовке были связаны с Плетением, оба отзывались на пластинку, но ни одно из них не открывало им путь внутрь. Они не были входом, все оказалось так просто. Яромир медленно поднял голову и улыбнулся. Теперь он точно знал, где искать вход.

Глава 33. Поиски и находки

Весь день Яромир провёл как на иголках. Он уже знал, куда поедет вечером, и именно поэтому обычные дела не радовали, а скорее раздражали. Стоило ему на минуту остаться без дела, как мысли возвращались к Бондаревской, к старому дому и к подвалу, который теперь перестал быть догадкой.

Но с самого утра телефон зазвонил, и планы пришлось отложить. Из Серебрянки сообщили о смерти пенсионера. Соседи почуяли неладное по плохому запаху из квартиры и вызвали стражу. На первый взгляд ничего необычного в смерти старика не было, но районная Уголовная стража настояла, чтобы делом занялись в городском отделении: это был уже третий случай на одной и той же улице буквально за пару дней.

Две предыдущие смерти тоже выглядели вполне естественными. Одинокие старики умирали в своих квартирах, без следов борьбы и без признаков насильственной смерти. Все от обширного инфаркта. Только теперь, когда число таких случаев дошло до трех, совпадение стало слишком заметным, чтобы его игнорировать. И самое странное заключалось в том, что непонятны были мотивы предполагаемого преступника. Все квартиры оказались достаточно бедными, некоторые вообще запущенными. В них не было ни денег, ни дорогих вещей, ни чего-либо ещё, ради чего стоило бы рисковать. Там нечего было брать, если это всё же было убийство. Оставалось предположить, что они чего-то не замечают или ищут не там.

Зато въедливый детектив из районной стражи был совершенно уверен, что это не случайность. Он даже не пытался говорить о совпадении и всякий раз повторял одно и то же: анамнез у умерших был одинаков до мелочей. Для обычных смертей такое сходство казалось ему слишком уж аккуратным.

Почти весь день они провели в картотеке. Поднимали старые материалы, сопоставляли адреса, родственников, даты смертей, сведения о врачах и всех, кто имел возможность бывать в квартирах. Приходилось просматривать и совсем незначительные на первый взгляд сведения: кто приносил продукты, кто получал пенсию вместо стариков, кто навещал их, кто звонил врачам и кому первому становилось известно об ухудшении состояния.

Работа была нудной и кропотливой. Бумаги постепенно заполняли столы, на подоконнике выросла стопка карточек, а к середине дня Яромиру уже начало казаться, что перед глазами у него вместо фамилий и дат осталась одна сплошная серая масса. Но ближе к вечеру им всё-таки удалось нащупать первую ниточку.

Первым умер один из стариков, у которого незадолго до смерти появился внук. Тот недавно вышел из тюрьмы, где отбывал наказание за ошибочное назначение лекарства, приведшее к смерти пациента. Теперь он жил в квартире деда.

На этом основании обвинять его было, конечно, рано. Тем более что соседи говорили о нём скорее хорошо. Они рассказывали, что парень хороший, живет с дедушкой, внимательный, помогал пожилым с покупками, здоровался, ни с кем не конфликтовал. Ничего странного в его поведении никто не замечал. Тем не менее нитка была достаточно серьёзной, чтобы отправить наряд задержать его и доставить на допрос. Когда стражники приехали по адресу, внука там не оказалось. Куда он ушёл, выяснить сразу не удалось. Соседи видели его утром, но никто не мог сказать, когда именно он вышел из дома и куда направился.

На этом расследование пришлось остановить до утра. Им нужно было проверить остальные смерти, поднять медицинские сведения, ещё раз поговорить с соседями, найти самого внука и понять, действительно ли за внешне спокойной чередой инфарктов скрывалось что-то ещё.

Впрочем, на долю их отдела в этот день выпало ещё немало работы. Клим в это же время выехал на труп совсем молодой девушки. Предварительно было написано самоубийство. Девушка бросилась с двенадцатого этажа. И, как выяснилось уже на месте, она тоже была не первой за последнюю неделю именно в этом месте. Город словно решил одновременно свалить на Уголовную стражу все свои неприятности.

Когда они наконец освободились, было уже поздно. Яромир вспомнил вчерашний день, когда они со Стёпой и Климом сидели над старыми бумагами и мечтали выбраться из кабинета. Тогда ему казалось, что ничего скучнее этой работы придумать невозможно. Теперь же телефон звонил весь день, и Яромир поймал себя на мысли, что с удовольствием вернулся бы ко вчерашним бумагам. Они хотя бы никуда не убегали, не умирали и не заставляли потом часами смотреть на фотографии людей, которых уже не вернуть.

Стёпа, похоже, пришёл примерно к тому же выводу. Ещё вчера он готов был лезть на стену от скуки, а сегодня уже несколько раз успел заметить, что старые папки Вадима Николаевича были, пожалуй, не такой уж плохой работой. Клим только хмыкал в ответ, но и сам выглядел так, будто не отказался бы от возможности провести следующий день в кабинете. Яромир старался не показывать, насколько тяжело ему дался этот день. Но иногда голос предательски дрожал, а перед глазами снова возникали фотографии с места происшествия. Ему хотелось просто закрыть глаза и проснуться, обнаружив, что фотографии разбившейся девочки на столе Клима всего лишь дурной сон. И фотографии стариков, которые уже никогда не проснутся, — тоже.

Наконец они разошлись. На улице уже смеркалось. Дождь, начавшийся ещё утром, так и не прекратился, и мелкие капли блестели в свете фонарей, превращая мостовую в длинную тёмную ленту. Яромир сел в машину и на несколько секунд задержался. Теперь можно было ехать, но он выдохнул и пару минут просто смотрел на стекло, на котором разбивались капли дождя, превращаясь в неровные кляксы. Затем мотнул головой, отгоняя неприятные мысли, и еще раз воспроизвел в голове тот сон месячной давности. Он помнил Бондаревскую, помнил старый подвал, лестницу, бумаги и странное ощущение Плетения, но дома, в котором всё это происходило, разглядеть тогда не успел. Теперь оставалось проверить, удастся ли найти это место в сегодняшнем городе.

Вечерний город ещё не затих: по мокрой Захарьевской тянулись машины, у остановок собирались люди, из дверей магазинов то и дело выбегали запоздалые покупатели. Дождь почти не прекращался, и в свете фонарей вода блестела на мостовой. Деревья вдоль улицы уже почти совсем облетели, только кое-где на ветках держались отдельные тёмные листья.

Яромир вёл машину молча, время от времени поглядывая на Вейни. Тот тоже молчал. Он помнил тот же сон и, судя по напряжённому выражению лица, пытался восстановить в памяти детали, которые могли помочь им найти нужное место. Возле ЦУМа Яромир свернул на Бондаревскую. Здесь движение стало заметно спокойнее, но улица не выглядела уснувшей. За мокрыми стёклами домов горел свет, где-то хлопнула дверь подъезда, по тротуару прошли двое под одним зонтом. Яромир сбавил скорость и стал внимательнее всматриваться в дома, хотя сам понимал, что ищет не конкретный фасад. Ему нужно было найти то самое место, которое сохранилось в памяти не столько картинкой, сколько странным ощущением узнавания.

— Ты что-нибудь начинаешь узнавать? — спросил он, не отрывая взгляда от дороги.

Вейни ещё некоторое время смотрел в окно, потом покачал головой.

— Пока нет. Всё выглядело иначе, и прошло слишком много времени. Но если связь с тем местом ещё сохранилась, я должен её почувствовать.

Они проехали ещё немного и остановились там, где старая застройка почти вплотную подходила к улице. Яромир заглушил машину и некоторое время сидел неподвижно, всматриваясь в темноту между домами. Место казалось совершенно обычным, но внутреннее напряжение постепенно усиливалось, и он уже не мог отделаться от ощущения, что они находятся где-то совсем рядом.

Они вышли под дождь. Яромир достал мощный фонарь и включил его. Узкий яркий луч прорезал темноту, скользнул по мокрой кирпичной кладке, старым воротам и стенам домов. Они медленно прошли вдоль стены, стараясь сопоставить то, что видели сейчас, с тем, что каждый из них помнил из сна. Проблема состояла в том, что аккуратный чистенький Минск сегодняшний значительно отличался от руин времен войны. Яромир уже почти решил, что они ошиблись, когда вдруг почувствовал знакомое напряжение. Оно возникло постепенно, словно проступило сквозь обычные ощущения, и заставило его остановиться. Он поднял фонарь и направил свет на стену.

Перед ними была старая кирпичная кладка, местами потемневшая от дождя. Никакой двери, лестницы или другого признака входа в подвал не было. Вейни подошёл ближе и несколько секунд всматривался в стену, после чего положил ладонь на кирпичи. Его лицо изменилось почти незаметно, но Яромир сразу понял, что он тоже что-то почувствовал.

— Я не ошибся, — сказал Вейни наконец. — Это действительно то место.

Яромир снова посветил на стену, будто теперь в луче фонаря могло обнаружиться то, чего он не видел прежде.

— Но во сне здесь был вход в подвал. Я хорошо помню лестницу и дверь. Здесь же ничего нет.

— За прошедшие годы вход могли закрыть или перестроить, — предположил Вейни. — Само Плетение никуда не делось, поэтому я узнаю это место, даже если от прежнего входа остался только фундамент.

— Интересно другое. Я смотрел днём карту основных узлов Плетения, и этого места там точно нет. Значит, узел действительно уничтожили, но какая-то связь с ним сохранилась в тебе и теперь передалась мне. Звучит абсурдно, но факт.

Вейни не ответил сразу. Он по-прежнему смотрел на стену, словно пытался увидеть сквозь кирпичи то, что осталось по другую сторону.

— Во время войны мы уничтожили узел, чтобы немцы не смогли его обнаружить. Но связь не исчезла. Я не могу объяснить, почему вы, пан Яромир, теперь тоже её чувствуете. Знаю только, что мы оба связаны с этим местом.

— И что нам теперь делать? — Яромир ещё раз осветил стену фонарём. — Входа нет, а на карте узел не обозначен. Если мы не можем пройти здесь, придётся искать другой путь.

— Да, — согласился Вейни. — Другого выхода я пока не вижу.

Яромир медленно обошёл дом, посветил под ноги и в узкий проход сбоку. Ничего, кроме мокрого камня, грязи и старой кладки, обнаружить не удалось. Они действительно нашли место из сна, но именно там, где должна была находиться дверь, теперь стояла глухая стена.

— А такое вообще бывает? — спросил Яромир, возвращаясь к спутнику.

Вопрос был скорее обращён к самому себе. Он пытался уложить в голове странную связь своего сознания с прошлым Вейни, но тот и сам не мог объяснить, как она возникла. Оставалось отложить теоретические вопросы и заняться тем, что было им по силам: поискать другой вход.

Они шли по улице, уже не пользуясь фонарём, а стараясь ориентироваться по ощущениям. Однако стоило отойти от дома на несколько десятков шагов, как Плетение начинало слабеть, и Яромир никак не мог определить, в какую сторону двигаться дальше. Они возвращались, пробовали свернуть в соседний переулок, снова отходили от стены, но каждый раз ощущение становилось всё слабее, словно невидимая нить, за которую они пытались ухватиться, обрывалась у них в руках. Яромир уже начал сомневаться, что они сегодня добьются хоть чего-нибудь, когда под ногами захрустели каштаны. Он машинально посмотрел вниз, заметил тёмные блестящие плоды среди мокрых листьев и только тогда понял, что они вышли к каштановой аллее возле библиотеки.

Дождь наконец закончился, и в воздухе осталась свежая сырость, пахло мокрой корой и прелой листвой. Фонари освещали потемневшие стволы и золотисто-коричневые листья, собравшиеся у бордюров. Каштаны лежали прямо на дорожке, и приходилось обходить их или слегка отбрасывать носком ботинка. После долгого дня, заполненного чужими смертями, а потом бесплодными поисками подвала, эта тихая аллея казалась почти нереальной.

Яромир замедлил шаг и поднял голову. На втором этаже библиотеки горел свет, тёплый и золотистый на фоне сумеречного неба. За окном двигалась чья-то тень, и он невольно задержал взгляд, пытаясь угадать, не Янина ли это. В другой вечер он, наверное, просто порадовался бы красоте осенней аллеи, но сейчас всё вокруг почему-то напоминало о ней — о её улыбке, о голосе, о том, как легко рядом с ней забывалось всё, что тяготило его в остальное время.

Он мог бы подняться по ступеням, постучать в дверь и увидеть её всего на несколько минут. Может быть, Янина ещё не ушла, сидела за столом среди бумаг, готовила свою выставку и, услышав его шаги, удивлённо подняла бы голову. Яромир почти представил, как она улыбается ему, и от этой мысли стало одновременно тепло и больно. Ему так хотелось оказаться по ту сторону освещённого окна, в её обычной жизни, где можно было говорить о пустяках, спорить, смеяться и не думать о том, что каждую встречу приходится прятать от чужих глаз.

Но ему не следовало этого делать. Их встречи вне дома и без того становилось всё труднее объяснять, а теперь, когда решение о его браке с Анной-Ульрикой фактически принято, любая неосторожность могла обернуться неприятностями прежде всего для Янины. При мысли о шведской принцессе Яромира снова охватывало раздражение. Он ведь даже не видел её вживую, не знал, какая она, о чём думает и чего хочет, но уже воспринимал её как соперницу, которая собирается занять чужое место в его жизни.

При этом он прекрасно понимал, что Анна-Ульрика, скорее всего, тоже не выбирала себе будущего мужа. Ей наверняка сообщили о предстоящем замужестве как о решённом деле, и, как дочери короля, оставалось принять волю семьи и государства. Может быть, она так же не хотела этого брака, как и он, но покорно готовилась исполнить свой долг. Яромир мог это понять, однако понимание ничуть не помогало справиться с раздражением. Почему-то сердиться на неё было гораздо легче, чем смириться с тем, что их обоих лишили права решать собственную судьбу.

Он ещё раз посмотрел на освещённое окно, но всё-таки отвернулся и двинулся дальше. Впереди оставались поиски другого входа в подвал, однако сейчас Яромиру куда труднее было думать о них, чем удержаться от желания вернуться к библиотеке и постучать в дверь. Он убеждал себя, что им с Вейни нужно вернуться к машине и подумать, как попасть в подвал с другой стороны, однако через несколько шагов обнаружил, что снова смотрит на библиотеку. Янина была так близко, что достаточно было подняться по ступеням и постучать в дверь, а он опять должен был пройти мимо, будто она была для него совершенно чужим человеком.

Яромир с досадой пнул каштан, и тот отлетел к бордюру. Вейни, шедший рядом, посмотрел на него, но ничего не спросил. Только тогда Яромир заметил, что одежда спутника всё ещё мокрая после дождя, а тёмная ткань на плечах и рукавах заметно потяжелела от воды. Вейни, похоже, совершенно не обращал на это внимания.

Яромир вдруг задумался, что за всё время знакомства всегда видел Вейни в одном и том же облике: шляпа, длинный плащ, костюм и начищенные остроносые туфли, словно тот сошёл со страниц старого детектива. Но ведь в снах Вейни выглядел иначе. Яромир вспомнил длинные волосы, кое-как собранные сзади в косу, и тяжёлый выцветший кафтан, который висел на нём так нелепо, будто его хозяина и в самом деле вытащили из другого столетия. В другом сне Вейни снова был одет иначе, и всё же Яромир узнавал его сразу, по движениям и взгляду, даже когда привычная одежда не помогала.

Прежде он не задумывался, почему Вейни носит разную одежду в воспоминаниях, но теперь, глядя на мокрый плащ, вдруг понял, что никогда не видел, чтобы тот переодевался по собственной воле. Явичам выдавали одежду после извлечения из Зеркального Отражения, и они продолжали её носить, пока она не начинала слишком сильно выделяться на фоне новой эпохи. Мысль о том, что одежду можно менять просто потому, что захотелось чего-то другого, похоже, никому из них даже не приходила в голову. По крайней мере, Яромир никогда не слышал, чтобы кто-нибудь из знакомых ему явичей сам хотел себе новую одежду. И уж точно никогда не слышал, чтобы кто-то из магов предлагал своим явичам выбрать себе одежду.

Возможно, Яромир просто искал любую тему, которая помогла бы перестать думать об освещённом окне и о том, почему ему нельзя войти в библиотеку, но теперь уже не мог отделаться от этой мысли.

— Слушай, Вейни, а ты никогда не думал сменить одежду? — спросил он, покосившись на мокрый рукав спутника. — Просто так, для разнообразия. Надоела, например, или увидел что-нибудь красивее. Или тебе и в голову такое не приходило?

Вейни посмотрел на собственный рукав, словно только теперь заметил, в каком тот состоянии, а потом перевёл взгляд на Яромира.

— А что, нам можно другую? — спросил он с таким не свойственным ему искренним удивлением, что Яромир невольно остановился.

— Ну, вообще-то да. Люди регулярно меняют одежду, даже если старая ещё вполне приличная, а уж промокшую и вовсе стоит снять.

Вейни задумался, и Яромир понял, что вопрос действительно оказался для него неожиданным. Тот не шутил и не пытался поддеть собеседника, а всерьёз размышлял над самой возможностью выбора.

— Я не знал, что мне можно выбирать, — ответил наконец Вейни.

— Можно. Завтра же пойдём в магазин, и ты выберешь себе что-нибудь по вкусу. Для работы, для дома, для выхода куда-нибудь. Ты вообще понимаешь, что для разных случаев одежда может быть разной?

— Не совсем понимаю, почему она должна быть разной, и зачем вы переодеваетесь в течение дня, — признался Вейни. — Но я видел пана Степана в клубе. Это было красиво, он обычно так не ходит, не знаю почему.

Яромир едва не поперхнулся, вспомнив ядовито-вишнёвый костюм Степы и те самые туфли. В голове у него мгновенно сложился план, который ещё минуту назад показался бы ему совершенно нелепым. Возможно, он и в самом деле совершал революцию, открывая явичам простую истину: одежду можно выбирать, а не просто носить выданное до тех пор, пока оно не устареет или истлеет. Но если уж он собирался знакомить Вейни с этим новым миром, следовало позаботиться и о том, чтобы у того сформировался хотя бы приблизительно нормальный вкус. Иначе не дай Бог рядом с ним появится еще одна ходячая реклама рынка на Ждановичах.

— Я, наверное, не лучший эксперт в этой области, но тут рядом Янина. Давай зайдём, она тебе всё объяснит, — предложил Яромир с таким деловым видом, словно речь шла о важном общественном поручении. — Девушки в этом плане обычно разбираются лучше.

Он старался не думать о том, что ещё минуту назад убеждал себя ни за что не подниматься по ступеням библиотеки. Теперь у него появился вполне разумный повод зайти к Янине, и, если честно, он не видел смысла отказываться от такой возможности. Яромир и представить не мог, что его спонтанное решение зайти к Янине и открыть для Вейни новый мир так скоро раздвинет границы привычного мира и для него самого. Знай он, к чему это приведёт, вряд ли так спокойно продолжил бы свой путь.