Оседлай Элвиса!

Глава 1 О благородном сердце, пустой башке и моей незавидной участи.

Первое, что вы должны понять: я не всегда был таким — великолепным, мускулистым созданием с гривой, струящейся по ветру, и умом, острым достаточно, чтобы распознать идиотизм за версту. Нет, раньше у меня были руки. И книги. И горячий кофе по утрам. А теперь у меня есть хвост, которым я отмахиваюсь от надоедливых мух, и сэр Годвин.

Это не честный обмен. Это результат того, что ты решил поспорить с магом о тонкостях телепортационной магии после третьего бокала вина. Мой совет: никогда так не делайте. Особенно если у мага плохое чувство юмора и под рукой оказалось заклинание неконтролируемой трансмутации. В общем, теперь я здесь. В теле коня. Моего бывшего лабораторного ослика, если быть точным. Ирония, я тебя презираю.

Второе, что вы должны понять: мой рыцарь, сэр Годвин Львиное Сердце (да, это настоящее имя, и да, он его абсолютно оправдывает, если говорить исключительно о волосатости), — это ходячее, или, точнее, скачущее, воплощение принципа Питера. Он поднялся до уровня своей максимальной некомпетентности и с гордостью там укрепился.

Вот он, красуется передо мной на заре, его латы начищены до ослепительного блеска, который днем непременно выдаст нас любому разбойнику или хищной твари в радиусе пяти миль.

— Чуешь, Элвис? — провозгласил он, вдыхая полной грудью воздух, пахнущий навозом и влажной соломой. — Чуешь ветер перемен? Сегодня начинаются наши великие подвиги!

Я фыркнул. Я чуял ветер, и он перемен не сулил. Он сулил дождь. И, возможно, приближающийся табун диких кабанов с подветренной стороны.

— Ты ржешь от нетерпения, верный друг! — истолковал он мой саркастичный вздох. — Я тоже! Королевство жаждет героя, и мы с тобой дадим им его!

«Королевство, — подумал я, — жаждет, в первую очередь, умелых ремесленников и чтоб налоги не повышали. А героя, который с налогами поможет, ему и даром не надо».

Годвин взгромоздился на меня — процесс, всегда напоминающий обрушение неудачно сложенной груды посуды, — и ткнул пятками в мои бока.

— Вперед, Элвис! К приключениям!

Я медленно, с чувством собственного достоинства, повернул голову и посмотрел ему в глаза. Мои большие, карие глаза, как я знал, выражали целую гамму эмоций: от «Ты идиот» до «Моя зарплата явно не соответствует выполняемой работе».

— Не бойся, конь! — ободрил он меня, похлопывая по шее. — Моя доблесть защитит нас обоих!

Вот именно этого я и боялся. Его доблесть. Потому что его доблесть — это то, что в прошлый раз заставило нас атаковать ветряную мельницу, которую он принял за «окаменевшего великана, плюющегося камнями». Я до сих пор хромаю.

Мы выехали за ворота его родового замка — или, как я это называю, «кучи камней с протекающей крышей». Солнце поднялось выше, и мои худшие опасения насчет блеска доспехов начали сбываться. Слепящий свет, отражающийся от моей натертой спины, наверняка был виден из соседнего королевства.

Мы проделали путь примерно в полмили, большую часть которого Годвин распевал боевые гимны, путая слова, а я планировал, как бы мне раздобыть бокал вина в своем новом теле, когда тропа свернула в лес.

И тут мы услышали его. Пронзительный, девичий крик о помощи.

Глаза Годвина загорелись священным огнем глупости. — Не бойся, прекрасная дева! — заревел он, срываясь на хриплый фальцет от волнения. — Иду на помощь!

Он вонзил пятки мне в бока, и мне пришлось пуститься в галоп, если только я не хотел, чтобы он проделал это всю дорогу сам, гремя, как телега с пустыми бидонами.

Мы влетели на поляну. И там я его увидел. Тот самый «великий подвиг».

Это было… пушистое. Очень пушистое. С большими, грустными глазами и парой безобидных, похожих на лепестки, ушек. Оно сидело, прижавшись к дереву, и издавало тот самый душераздирающий крик.

Годвин замер, ошеломленный. Его мозг, не привыкший к такой нагрузке, заскрипел, как несмазанные шестеренки.

— Кошк… Котозай… Неведомая тварь! — выдавил он наконец. — Не бойся, девица! Я спасу тебя от этого… этого милого пушистого зверька!

Я внимательнее посмотрел на «зверька». Затем на длинный, гибкий, покрытый иглами хвост, который тот лениво обвил вокруг корней дерева. На три ряда мелких, острых, как бритва, зубов, мелькнувших в его безобидной зевке. На едва уловимый, знакомый мне по прошлой жизни запах серы и старой крови.

О, нет.

Я резко дернул головой, пытаясь стукнуть ею по ноге Годвина. Мой универсальный сигнал для: «Стой, идиот, это плохая идея!»

— Видишь, Элвис? — прошептал он. — Он напуган. Не переживай, я буду милосерден. Один быстрый удар…

Он поднял меч.

«Милосерден? — у меня чуть не случился инфаркт прямо на месте. — Он собирается быть «милосердным» к МАНТИКОРЕ! К детенышу мантикоры, что означает, где-то рядом, в пределах слышимости, находится мамаша. Большая, голодная и очень, ОЧЕНЬ злая мамаша!»

Я заржал. Не бодро и воинственно, а протяжно и отчаянно, пытаясь передать весь ужас ситуации.

— Да, я знаю, — кивнул Годвин, принимая мой предсмертный стон за боевой клич. — Вперед, во имя короля и справедливости!

И в тот момент, когда он занес меч для удара по «милому пушистому зверьку», из чащи донесся низкий, вибрирующий рык. От него замерла кровь в жилах. Даже в моих лошадиных. Земля задрожала.

Маленький «зверек» перестал плакать и хищно щелкнул зубами.

Годвин замер с поднятым мечом. На его лице впервые за сегодня промелькнула тень сомнения.

— Элвис, — неуверенно произнес он. — А это что?

Я глубоко вздохнул. Мне потребовался весь мой интеллект, вся моя былая мудрость и вся моя лошадиная выдержка, чтобы не развернуться и не сбросить его с седла прямо на подкрадывающуюся из леса тень размером с амбар.

Вместо этого я мысленно вздохнул, подобрал самое простое и доходчивое слово и громко, отчетливо…

…заржал. А потом развернулся и поскакал прочь, унося на себе ошалевшего от такой наглой самостоятельности рыцаря.

Гонка за собственную жизнь, как вы понимаете, только начиналась. И я уже знал, что это будет самым легким днем в моей новой, полной идиотизма, жизни.

Глава 2 В которой мы спасаем принцессу. Или это была дочь фермера? Элвис, замолчи!

Адреналин — штука замечательная. Он позволяет твоим ногам нести тебя с такой скоростью, о которой ты и не подозревал, пока в двадцати шагах за тобой не заурчала гигантская кошка-людоед с хвостом скорпиона и лицом, которое не смогло определиться, кем хочет быть, когда вырастет.

Я летел сквозь лес, как преследуемая грехом мысль. Ветви хлестали меня по бокам, но я едва их чувствовал. Единственное, что имело значение, — это ритмичный грохот лат на моей спине и тяжелое, свистящее дыхание Годвина, который, наконец, понял, что «милый зверек» был, возможно, не лучшей целью для демонстрации своей доблести.

— Влево, Элвис, влево! — орал он, дергая за поводья, как будто у меня не было собственных глаз и инстинкта самосохранения, в десятки раз превосходящего его жалкие познания в зоологии.

Я проигнорировал его и рванул вправо, между двумя узкими соснами, чтобы хоть как-то замедлить чудовище. Позади раздался яростный рев и треск ломающихся деревьев. Сработало. Ненадолго.

Мы вынеслись на опушку леса, и перед нами открылся вид на ухоженную ферму. Аккурачный домик, загон для овец, колодец и… девушка. Она сидела на заборе, болтая ногами, и что-то напевала. Рыжие косы, веснушки, простая холщовая одежда.

Глаза Годвина, еще секунду назад полые от страха, снова вспыхнули.

— Девица! — прохрипел он, запыхавшись. — Не fear! Мы отвлекли на себя чудовище! Сейчас я… э-э-э… уведу его подальше!

Он снова ткнул меня пятками, и мы понеслись мимо фермы, оставляя за собой шлейф пыли и ошарашенную девушку. Я бросил на нее взгляд. Она не выглядела напуганной. Скорее озадаченной. И, возможно, слегка раздраженной.

За нами из леса, снося еще пару молодых берез, вылетела мантикора. Ее взгляд был прикован к нам, а точнее, к доспехам Годвина, сверкавшим на солнце как сигнальный маяк для всех, кто хочет тебя сожрать.

Мы промчались мимо загона с овцами. Овцы забеспокоились. Мантикора на секунду замедлилась, ее взгляд скользнул по жирным, барашкам. Сердце у меня екнуло. Может, она…

Но нет. Честь быть съеденными первыми, видимо, имели те, кто был верхом на идиоте в металлической банке. Она продолжила преследование.

Мы скакали еще минут десять, петляя по холмам, пока рев мантикоры не стал отдаляться. Видимо, мамаша решила, что игра не стоит свеч, и, вспомнив про ягненка, отступила. Я замедлил ход, потом перешел на шаг, и, наконец, просто остановился, дрожа всем телом, с боков с меня лились ручьи пота.

Годвин тяжело сполз с седла, прислонился к моему боку и снял шлем. Его лицо было багровым, волосы мокрыми от пота.

— Фух! — выдохнул он. — Вот это была битва! Почти что! Чуть не одолела нас тварь. Но мы показали ей!

Я просто смотрел на него. В моей голове крутилась лишь одна мысль: «Мы показали ей? Мы показали ей, как два трусоватых зайца удирают, подняв хвосты?»

— Но самое главное, — продолжил Годвин, и его лицо озарилось глупой, блаженной улыбкой, — мы спасли ту девицу! Ты видел ее, Элвис? Такие грустные глаза… Она была в ужасе!

Я фыркнул. Эти «грустные глаза» смотрели на нас так, как смотрят на муху, упавшую в суп. А ее «испуганная» песня звучала как раздражительная дразнилка про фермера, который потерял свою свинью.

— Она была так прекрасна, — помечтал Годвин, глядя в небо. — Настоящая принцесса в изгнании, я чувствую! Я обязательно должен вернуться и убедиться, что с ней все в порядке.

Мои уши прижались к голове. О, нет. Только не это. Возвращаться? Туда, где нас чуть не сделали фаршем для котлет?

Он взглянул на меня и, видимо, принял мой испуганный вид за одобрение.

— Я знал, что ты меня поддерживаешь, верный друг! — Он похлопал меня по шее. — Мы вернемся завтра, при всех регалиях! Может, она дарит своим спасителям поцелуй… или пирог!

Пирог. Вот единственная здравая мысль, которая прозвучала из его уст за весь день. Но даже пирог не стоил нового визита в пасть к мантикоре. Или, что более вероятно, встречи с отцом той «принцессы», вооруженным вилами и требующим компенсации за напуганных овец.

Годвин снова надел шлем, с грохотом захлопнув забрало. — Но теперь, Элвис, нам нужно найти ночлег! И, возможно, пропустить по кружечке эля в честь нашего первого подвига!

Он попытался вставить ногу в стремя, промахнулся и чуть не упал. Я стоял неподвижно, чувствуя, как капля пота скатывается с моего носа. Подвиг. Да. Наш первый подвиг — побег от верной смерти, которую мы сами же и спровоцировали.

С чувством глубокой усталости и предчувствия, что завтра будет только хуже, я поволок своего «спасителя принцесс» в сторону далеких огней придорожной таверны. Главное, чтобы в ней не оказалось никого пушистого.

Глава 3 Перевод с драконьего: «Беги, глупец!» против «Он предлагает вам чаю».

Придорожная таверна «Хрюкающий кабан» была тем самым местом, где запах старого пива, жареного лука и отчаяния въелся в деревянные стены настолько, что его можно было потрогать. Именно здесь мы и оказались, потому что вкус у Годвина, как и его стратегическое мышление, оставлял желать лучшего.

Я стоял привязанным к гнилому столбу у входа, взирая на мир через завесу из моих собственных ресниц. Мое ведро с водой по счастливой случайности (или по злому умыслу судьбы) оказалось поставленным рядом с вывеской, на которой местные остряки нарисовали стрелку, указывающую на меня, и подписали: «Осторожно! Кусается!». Ирония заключалась в том, что единственное, что я хотел укусить, был тот, кто придумал эту шутку.

Изнутри доносился громовой голос моего рыцаря. Он уже успел «подкрепиться» — что в его случае означало пропустить три кружки самого дешевого эля и закусить это луковицей, — и теперь его языковые центры были окончательно отключены в пользу центров бахвальства.

— …и тогда я кричу ему: «Берегись, мерзкая тварь!» — гремел Годвин, стуча кулаком по столу. — А этот… этот дракон, он такой, понимаешь, рычит что-то на своем, э-э-э, драконьем! Угрожает, конечно!

Я бессильно опустил голову. «Дракон». Это была та самая мантикора. И «рычал» он, судя по всему, «Гонюсь-за-едой-почему-вы-бежите?».

Внезапно дверь таверны распахнулась, и на пороге появился худой, нервный человечек в дорожном плаще. Он озирался, словно боялся, что из-за угла на него прыгнет его же собственная тень.

— Хозяин! — пискляво крикнул он. — Мне нужна помощь! Срочная и героическая!

Годвин вскочил так резко, что его стул с грохотом полетел на пол.

— Героическая помощь — это ко мне! — провозгласил он, ударив себя в латы кулаком, отчего раздался глухой, немножко пустой звон. — Сэр Годвин Львиное Сердце к вашим услугам! На чью голову нужно обрушить мой гнев?

Человечек, представившийся трактирным сказителем по имени Освальд, схватил Годвина за руку.

— Это… это не совсем «головы», добрый рыцарь! — зашептал он. — Я путешествую из дальних земель, и в Старой Пещере, что на холме, я нашел… НЕЧТО! Древний артефакт! Но стережет его ужасный змей! Он шипит, извергает дым… Я еле ноги унес!

Глаза Годвина засверкали знакомым мне фатальным блеском. «Змей». Для него это слово было синонимом «дракон». А «дракон» был синонимом «славы, золота и того, чтобы тебя наконец перестали считать бездельником».

— Веди меня к этой пещере, добрый человек! — рявкнул Годвин. — Я сражусь с этим змеем и верну тебе твой артефакт!

Освальд чуть не расплакался от счастья. Пять минут спустя я уже тащил на себе обоих — пьяного от эля и самовлюбленности рыцаря и трясущегося от страха сказителя — по направлению к Зловещему Холму.

Пещера и впрямь была старой. Пахло сыростью, грибами и… жареным мясом? Странно.

— Вот там! — указал дрожащим пальцем Освальд, предпочитая остаться снаружи. — Он там! Слышите? Шипит!

Годвин, с трудом вытащив меч из ножен, сделал несколько неуверенных шагов внутрь.

— Выходи, мерзкое чудовище! Я вызываю тебя на бой!

Из глубины пещеры донеслось низкое, гортанное шипение. Затем последовала череда звуков, скрежещущих и рычащих, от которых по спине побежали мурашки. Для любого нормального человека это прозвучало бы как: «Убирайся, двуногое недоразумение, пока я не решил, что ты — моя вечерняя закуска!»

Но для Годвина это было нечто иное.

— Что? Что он сказал? — прошептал он мне через плечо.

Я навострил уши. Звуки были примитивны, но структура… О, да. Это был один из низших диалектов Драконьего наречия. До боли знакомый по академическим спорам с тем самым магом. Я перевел про себя: «Пшёл вон, вонючий жестяной червь, моя еда остывает!»

Годвин ткнул меня пяткой в бок. — Ну? Он, наверное, предлагает мне сдаться? Или хвастается своими сокровищами?

Мой взгляд упал на кости мелких грызунов, разбросанные у входа. Потом на копоть на стенах. Не драконья. Слишком слабая. Это был дым от костра.

И тут меня осенило.

Я громко и отчетливо фыркнул один раз, потом дважды тряхнул гривой — наш заранее условленный сигнал для «Здесь нет опасности, это чушь собачья».

Годвин посмотрел на меня с недоумением. — Два раза? Это… это что, «он говорит, что у него болит живот»?

Я чуть не лбом об землю не ударился. Нет, ты деревянный болван! Это значит, что тебя дурят!

Но Годвин, воодушевленный моим «переводом», сделал еще шаг вперед. — Не страдай, ужасный змей! Я положу конец твоим мукам… своим мечом!

Шипение из темноты стало громче и явно раздраженнее. Теперь оно несло примерно следующий смысл: «Я сейчас встану, и тебе не поздоровится, жестяная банка!»

И тут из темноты, освещенный отсветами маленького костра, появился Он.

Это был не дракон. И даже не змей.

Это был василиск. Карликовый василиск. Размером с крупную курицу. Его чешуя отливала тусклой бронзой, а не смертоносным черным золотом взрослой особи. Он сердито топтался на месте, его крошечные крылышки трепетали от ярости, а из пасти вырывались клубы дыма — ровно настолько, чтобы поджарить мышь, но не человека в латах. Его каменящий взгляд был, по сути, безвреден для любого, у кого была хоть капля магической защиты, а старые, надетые наизнанку штаны Годвина, видимо, таковую и имели, ибо рыцарь стоял на месте.

— О! — воскликнул Годвин, разочарованно опуская меч. — Такой… маленький.

Василиск, оскорбленный до глубины души, издал пронзительный визг и прыгнул, целясь Годвину в шлем. Он впился в забрало и начал яростно его царапать, издавая звуки, похожие на то, как кошка дерёт железную сковороду.

Годвин, оглушенный, замахал руками, пытаясь сбросить с себя тварь. — Ай! Ой! Слезай, мерзкое чудовище! Какие острые когти!

Я наблюдал за этой комедией, чувствуя, как во мне борются профессиональное любопытство зооморфа («Интересно, его дымовая железа уже развилась полностью?») и чисто лошадиное желание дать пинка.

В конце концов, Годвину удалось стряхнуть карликового василиска. Тварь с шипением отскочила обратно в темноту к своему костру и своей настоящей добыче — поджаренной полевке.

— Фу, — сказал Годвин, поправляя исцарапанный шлем. — И это все? Где же сокровища?

Я бросил взгляд туда, куда указал василиск. В углу пещеры лежал тот самый «артефакт» — потрепанный, засаленный манускрипт с заглавием «Сто и один способ приготовления крысы. Кулинарные секреты для одиноких пещерных жителей».

Мы вышли из пещеры. Освальд бросился к нам. — И… и что? Вы убили его?

— Убил? — фыркнул Годвин. — Нет. Я… я проявил милосердие. Существо было слишком жалким.

Освальд выглядел разочарованным, но, получив обратно свой «артефакт» (и сунув Годвину за труды пару медяков), он быстро ретировался.

На обратном пути Годвин был задумчив. — Знаешь, Элвис, — сказал он наконец. — Быть героем — это не только про сражения с великанами. Иногда это про… проявление великодушия к самым малым и несчастным тварям.

Я смотрел на дорогу, чувствуя вкус пыли на губах. Да, подумал я. Иногда героизм — это не быть съеденным карликовым василиском, потому что он просто слишком занят своим ужином. Возможно, это был самый ценный урок за весь день. И единственный, который мой рыцарь, похоже, усвоил неправильно, но с нужным результатом.

Глава 4 Охота на зверя. Мой рыцарь и «очаровательный пушистый комочек».

Утро началось с того, что Годвин, проснувшись на сеновале таверны (я стоял внизу, и он чуть не свалился на меня, почесывая затылок), объявил, что пришло время для Настоящего Подвига.

— Похититель овец, Элвис! — провозгласил он, спускаясь по шаткой лестнице. — Вчера вечером я слышал разговоры. Таинственный зверь уже третью ночь подряд крадет скот у добрых людей из деревни! Наша помощь им нужна как никогда!

Я навострил уши. «Таинственный зверь» в деревнях обычно означал одного из трех: а) старого, хитрого волка; б) компанию голодных енотов; или в) самого хитроумного фермера, который пытался списать на «зверя» падеж от плохого корма. Ни один из этих вариантов не сулил ничего хорошего.

Но Годвин уже был в ударе. Он раздобыл где-то потрепанный пергамент с изображением некоего косматого существа с огромными глазами и ушами, похожими на пару опахал. — Смотри! — тыкал он пальцем в рисунок. — Жуткая тварь! Живет в Лесу Шепчущих Сосен. Они называют его… Бармаглот!

Я взглянул. «Рисунок» был сделан рукой явно не художника, а, скажем, испуганного ребенка после пятой кружки сидра. Существо на нем напоминало помесь летучей мыши и мохнатой подушки, потерпевшей крушение.

— Не бойся, — сказал Годвин, заметив мой скептический взгляд. — Каким бы ужасным он ни был, мой меч достанет его!

Меня пугало не существо. Меня пугала уверенность Годвина в том, что он сможет отличить «Бармаглота» от, скажем, мохнатого теленка.

Дорога до Леса Шепчущих Сосен была недолгой. Лес и впрямь был полон тихих, шелестящих звуков, которые Годвин тут же принял за заговорщицкий шепот монстра.

— Слышишь? — напряженно прошептал он, сжимая рукоять меча. — Он здесь… Идет за нами…

Я слышал, как белка уронила шишку. Слышал, как дятел долбит дерево. И слышал, как где-то далеко мычит корова. Но «Бармаглота» не слышал.

Мы углубились в чащу. Годвин шел на цыпочках, гремел на каждом шагу и постоянно оборачивался. Я плелся сзади, размышляя о том, что овес в этой местности явно ниже среднего качества.

И вдруг мы его увидели.

В небольшой ложбине, прижавшись к старому пню, сидело Оно.

Это было… нечто пушистое. Невероятно пушистое. Шерсть цвета лунной пыли, огромные, фиолетовые глаза, в которых отражалось все небо, и два длинных, бархатных уха, которые печально свисали по бокам. Оно было размером с крупную овцу и дрожало, издавая тихие, жалобные звуки, похожие на бульканье ручейка.

— Боги… — выдохнул Годвин, замирая. — Оно… оно очаровательно!

Я почувствовал легкий приступ паники. Нет. Только нет. Мы уже проходили это. «Очаровательный» — это самое опасное слово в лексиконе моего рыцаря.

— Смотри, Элвис, — прошептал Годвин, и в его голосе зазвучали нотки умиления. — Оно совсем одно. И такое пушистое! Наверное, оно напугано.

Существо посмотрело на нас своими бездонными глазами, и его бульканье стало чуть громче.

— Я не могу ударить такое беззащитное создание, — объявил Годвин, вкладывая меч в ножны. — Посмотри на эти глаза! В них нет ни капли зла!

В этих глазах, если присмотреться, я увидел не «зло», а нечто иное. Голод. И не тот грустный голод заблудшего зверька, а расчетливый, холодный голод хищника, который знает, что его добыча сама пришла на блюдечке.

Я попытался предупредить его. Я тихо заржал и отступил на шаг, пытаясь потянуть за поводья. Сигнал «Отступаем, тут что-то не так!».

— Что, Элвис? — Годвин обернулся. — Ты тоже тронут? Я знал, что у тебя доброе сердце под этой ворчливой оболочкой!

В этот момент «беззащитное создание» медленно поднялось. Его бархатные уши натянулись, как струны, и развернулись, словно локаторы. А из-под пушистой шерсти на спине показались два крошечных, перепончатых крылышка. Они зажужжали, поднимая в воздух облачко пыльцы.

Годвин ахнул от восторга. — Оно может летать! Какое изящное создание!

Создание сделало шаг в нашу сторону. Его фиолетовые глаза сузились. Бульканье превратилось в низкое, вибрирующее урчание. Я почувствовал сладковатый, дурманящий запах, исходящий от него. Запах, который вызывал ощущение легкой эйфории и полнейшей беспечности. Именно то, чего Годвину и так хватало.

— Иди ко мне, малютка, — протянул руку Годвин, собираясь погладить монстра. — Я не причиню тебе зла.

В этот момент я, наконец, сопоставил все факты. Пушистая шерсть для приманки. Огромные глаза, гипнотизирующие жертву. Дурманящий аромат. Крылышки для быстрого броска. И главное — тихие, жалобные звуки, приманивающие доверчивых двуногих идиотов.

Это был не Бармаглот. Это был Облизень Овечий (Ovis Lupus Seducens) — редкий паразитический хищник, который не нападает сам, а заставляет жертву саму идти к нему в пасть. Он гипнотизировал овец, и те покорно шли на его зов. А теперь он гипнотизировал Годвина.

Рыцарь делал шаг за шагом, его лицо застыло в блаженной улыбке. — Какие прекрасные глазки… — бормотал он. — Прямо как у той принцессы на ферме…

Облизень облизнулся. Его пасть, до этого момента невидимая, приоткрылась, обнажив ряды мелких, игольчатых зубов, идеальных для перекусывания овечьих глоток. И, как я подозревал, глоток рыцарских.

Это было уже слишком. Я не мог позволить своему источнику овса и, что важнее, единственному шансу когда-нибудь вернуть человеческий облик, быть съеденным мохнатым гипнотизером.

Я не стал предупреждать. Я действовал.

Собрав все силы, я рванулся вперед, опустил голову и со всего размаху боднул Годвина в его благородную задницу.

— АЙ! — рыцарь взвыл от неожиданности и боли, кувыркнулся вперед и упал лицом в куст крапивы.

Заклятие было мгновенно разрушено. Облизень, ошарашенный таким поворотом, издал резкий, визгливый звук и на мгновение замер.

Годвин, шипя от ожогов и ярости, выполз из крапивы. — ЭЛВИС! Что ты, дурень, делаешь?!

Но он уже увидел. Увидел оскаленную пасть хищника, его готовые к прыжку лапы и больше не гипнотические, а чисто хищные глаза.

— О, — сказал Годвин.

Облизень прыгнул. Но его цель была уже не в трансе. Годвин, пошатываясь, успел отскочить, и тварь врезалась в дерево за его спиной.

— Так-так! — заревел Годвин, наконец-то выхватывая меч. — Значит, ты все-таки мерзкая тварь! Обманул меня своей милой внешностью!

Началась короткая, нелепая схватка. Годвин размахивал мечом, Облизень пытался зачаровать его снова, но рыцарь, разъяренный и ужаленный крапивой, был неуловим. В конце концов, Годвин ударом плоти меча отшвырнул тварь в кусты. Облизень, пронзительно взвизгнув, развернулся и пустился наутёк, его крылышки жужжали от страха.

Годвин, тяжело дыша, опустил меч. — Фух! Вот это да! Он… он пытался заманить меня в ловушку!

Я стоял рядом, выражая своим видом исключительно одну мысль: «Поздравляю, ты только что открыл для себя концепцию „хищника“».

— Но как ты понял, Элвис? — спросил Годвин, смотря на меня с новым, почти уважительным взглядом. — Ты почуял его злые намерения?

Я просто фыркнул. Если бы он полагался на мой нюх, а не на свою любовь ко всему «пушистому», мы бы сэкономили кучу времени.

На обратном пути Годвин был задумчив. — Значит, не все, что мило выглядит, является добрым, — изрек он, как будто сделал великое философское открытие. — Запомним этот урок, верный друг.

Я кивнул гривой. Да, запомним. До следующего «милого пушистого зверька». А он обязательно будет.

Глава 5 Тактический отход я называю трусостью. А я — единственным разумным решением.

Возвращение в таверну «Хрюкающий кабан» было похоже на триумфальное шествие. Если, конечно, триумфальное шествие сопровождается легким хроманием, заляпанными грязью доспехами и всепроникающим запахом крапивы, исходящим от рыцаря.

Годвин, впрочем, был на седьмом небе. Он уже мысленно сочинял сагу о своем подвиге.

— …и тогда, понимаешь, этот коварный Бармаглот пытался заворожить меня своими глазами! — он гремел уже у входа в таверну, обращаясь к паре заинтересованных (или просто не успевших увернуться) пьяниц. — Но я, наученный горьким опытом с тем пушистым зверьком на прошлой неделе, пронзил его взором! Да-да, именно пронзил! Он затрепетал и побежал!

Я, стоя у своего столба, только вздыхал. «Затрепетал и побежал» — это было довольно точное описание того, как Облизень удирал от разъяренного, покрытого волдырями человека с мечом. Просто опущены были некоторые детали. Вроде моего решительного вмешательства.

Войдя в таверну, Годвин продолжил свой рассказ, с каждым новым кружком эля обрастая все более фантастическими подробностями. Я уже сбился со счета, сколько раз он «отражал гипнотические атаки» и «рассекал когтистые лапы», которые на самом деле были всего лишь пушистыми лапками.

И вот, когда Годвин дошел в своем повествовании до кульминации — момента, где он «едва увернулся от смертоносного плевка ядом» (на деле Облизень просто чихнул от пыльцы), — дверь таверны с грохотом распахнулась.

На пороге стоял он. Не просто большой. Огромный. Гора мышц, ярости и дешевого татуировок, изображавших сомнительного качества змей. Его голова была практически лишена шеи и сидела прямо на плечах, как кочан капусты. В руке он сжимал здоровенную дубину с гвоздями.

— КТО?! — прогремел он, окидывая зал свирепым взглядом. — Кто здесь сэр Годвин?!

Таверна замерла. Даже Годвин на секунду умолк, глоток эля застрял у него в горле.

— Это… это я, — откликнулся он, стараясь придать голосу рыцарственное благородство, но вышло скорее пискляво. — Чем могу служить, добрый человек?

Гора мышц надвинулась на наш стол. От него пахло потом, дешевым пивом и злобой. — Так это ты хвастался, что победил Бармаглота в Лесу Шепчущих Сосен? — просипел он.

— Ну, я бы не сказал «хвастался»… — начал Годвин. — Скорее, скромно поведал…

— ЭТО БЫЛ МОЙ РУЧНОЙ КРОКОТЯП! — заревел великан, так что со стола попадали кружки. — Я ЕГО ВЫРАСТИЛ ИЗ ЛИЧИНКИ! Я ЕГО КОРМИЛ, ПОИЛ, А ТЫ ЕГО ПУГНУЛ, И ОН СБЕЖАЛ!

В таверне воцарилась гробовая тишина. Даже я был слегка ошеломлен. Крокотяп? Ручной? Эта тварь была домашним питомцем? Теперь некоторые детали, вроде того дурманящего запаха, вставали на свои места — видимо, его кормили какими-то особыми травами для усиления гипнотического эффекта. Его хозяин, видимо, использовал его для… сомнительных дел.

Годвин был в ступоре. Его картина мира, где он был победителем злобного монстра, трещала по швам. — Но… но он похищал овец! — попытался он оправдаться.

— ОН ИХ ДРЕССИРОВАЛ! — не унимался великан. — У НАС БЫЛ КОНТРАКТ С ОДНИМ ШЕПАРДОМ! А ТЕПЕРЬ ОН ИСПУГАН И СБЕЖАЛ! ЗАПЛАТИШЬ ЗА НЕГО, ЖЕЛЕЗНЫЙ ЧЕРВЬ! ИЛИ Я ИЗ ТЕБЯ КОТЛЕТУ СДЕЛАЮ!

Он потряс дубиной перед самым носом Годвина. Звякнули латы.

Я наблюдал за этим из окна таверны. Положение было хуже некуда. Годвин был храбр, но против такой туши мышц и дубины с гвоздями у него не было ни единого шанса. Даже его меч был бы бесполезен в таком тесном помещении.

Мой рыцарь посмотрел на меня. В его глазах читалась паника и вопрос: «Что делать?»

Я знал, что делать. Было очевидно. Я несколько раз тряхнул головой и сделал движение назад, явно показывая на дверь. Мой сигнал был кристально ясен: «Тактический отход! Немедленно!»

Годвин прочитал мой сигнал. И истолковал его по-своему. Его лицо озарилось решимостью.

— Никогда рыцарь Львиное Сердце не бежит с поля чести! — провозгласил он, вставая и с грохотом опрокидывая стол. — Я приму твой вызов, негодяй!

Великан осклабился. — Вот это да! Наконец-то хоть один с яйцами!

Он занес дубину.

В тот момент, когда дубина пошла вниз, я, действуя на чистом инстинкте сохранения своего кормильца (и собственной шкуры), рванул вперед. Поводья, привязанные к столбу, натянулись, и старый, трухлявый столб с треском переломился.

Я влетел в таверну как раз в тот момент, когда Годвин, парируя удар мечом, отскочил назад. Он спиной налетел на меня, и я, не долго думая, развернулся и лягнул задними копытами. Я не целился в великана — нет, это было бы слишком опасно. Я лягнул в бочку с солеными огурцами, стоявшую рядом.

Бочка опрокинулась, рассол хлынул на каменный пол под ногами нападавшего. Великан, сделав шаг вперед для нового удара, поскользнулся на огурцах, дико замахал руками и с глухим стуком, похожим на падение мешка с картошкой, рухнул на пол.

В таверне снова воцарилась тишина, нарушаемая только хрустом огурцов под телом оглушенного гиганта.

Годвин стоял, уставившись на эту сцену. Он не понимал, что произошло.

— Ты… ты победил его, Элвис? — прошептал он.

Нет, ты деревянный болван! Я создал нам окно для бегства! Беги же!

Я схватил его за плащ зубами и рванул к двери. На этот раз инстинкт самосохранения наконец-то сработал. Годвин, спотыкаясь, побежал за мной.

Мы выскочили на улицу, вскочили в седло (точнее, я стоял как вкопанный, а Годвин на меня залез) и помчались прочь от «Хрюкающего кабана», оставляя позади хаос, рассол и, возможно, проснувшегося великана с очень плохим настроением.

Отъехав на безопасное расстояние, Годвин замедлил мой бег. — Тактический отход, — произнес он задумчиво, как будто открывая для себя новую тактическую глубину. — Да, Элвис, это был именно тактический отход! Ты гений! Мы отступили, чтобы сразиться в более выгодных условиях!

Я не стал его разубеждать. Пусть думает, что это был хитрый маневр, а не паническое бегство. Главное, что мы живы, целы и в наших планах не значится больше посещение таверны «Хрюкающий кабан» в обозримом будущем.

— Но все-таки, — добавил Годвин, уже почти оправившись. — Было бы куда почетнее сразиться с ним лицом к лицу…

Я громко вздохнул. Почет. Именно его не хватало в моей миске с овсом.

Глава 6 Пир победителей. Или как я чуть не подавился овсом от стыда.

Мы скакали до тех пор, пока огни «Хрюкающего кабана» не скрылись за холмами, а запах рассола и ярости не сменился свежим (относительно) ветром с ближайших полей. Годвин, наконец, решил, что мы достаточно далеко для того, чтобы «тактический отход» плавно перешел в «стратегическую остановку для пополнения припасов».

Следующая деревня, с поэтичным названием Тихая Заводь, встретила нас не шепотом заговорщиков и не дубинами разгневанных великанов, а вполне мирным перезвоном кузнечного молота и мычанием коров. Идиллия, да и только.

Годвин, чья уверенность в себе, как сорняк, прорастала сквозь любой асфальт неудач, направил меня прямиком к местной таверне «Усталый путник». Он все еще был полон впечатлений от нашего «подвига» и последующего «блестящего маневра».

— Народ Тихой Заводи! — возвестил он, входя в зал и сверкая латами, на которых засохли брызги огуречного рассола. — Успокойте свои сердца! Похититель овец, ужасный Бармаглот, был обращен в бегство моей доблестью! Вы можете спать спокойно!

В таверне наступила пауза. Люди переглядывались. Потом какой-то седой старик у камина медленно произнес: — Так это, значит, вы того… Крокотяпа-то Алойбастера прогнали? — Именно так! — гордо подбоченился Годвин, даже не задумавшись, откуда простым деревенским знать имя питомца местного бандита. — Ну, спасибо, что ли, — не очень уверенно пробормотал трактирщик, почесывая затылок. — Он, конечно, овец воровал, но Алойбастер потом за них полцены отжимал… Бизнес, понимаешь.

Но деревенские, видимо, все же больше радовались избавлению от угрозы, чем сожалели о криминальном пассиве Алойбастера. Через час в таверне уже шел настоящий пир в нашу честь. На столе появилось жаркое, хлеб и — о радость! — несколько больших медовых пряников.

Для меня, разумеется, организовали место у коновязи. Но не просто так! Мне принесли не обычный овес, а настоящую, свежую, душистую траву с ближайшего луга и поставили настоящее деревянное ведро с чистой водой. Я был тронут. Почти.

И вот началось самое унизительное.

Сначала к моей коновязи подошла группа детей. — Смотрите, это тот самый конь! — прошептала девочка с косичками. — Он такой храбрый! — Говорят, он лягнул Алойбастера прямо в живот, и тот улетел за горизонт! — с восхищением добавил мальчик с веснушками.

Я попытался изобразить на своей лошадиной физиономии скромную улыбку, но получилось, судя по их испуганным взглядам, что я оскалил зубы. Они отступили на шаг.

Потом подошел сам староста деревни, важный и краснолицый. — Благодарствуй, верный конь, — промолвил он и торжественно повесил мне на шею… гирлянду из полевых цветов и лука.

Я стоял, украшенный, как победитель деревенского конкурса красоты среди крупного рогатого скота, и пытался не дышать носом, чтобы не чихнуть от пыльцы.

А внутри тем временем Годвин достиг пика своей славы. Какой-то местный менестрель, вдохновленный историей (и, видимо, несколькими кружками эля), уже наигрывал балладу собственного сочинения.

«О, слушайте, люди, про сэра Годвина рассказ! Он спас от ужасного Зверя всех нас! Его верный конь, хоть и нем он был, Топтал копытом вражий тыл!»

Я «нем»? Я «нем»?! Да я мог бы прочитать им целую лекцию о паразитических повадках Облизня Овечьего! Но нет. Я был просто «верным конем». Безмолвным спутником. Живым и очень раздраженным атрибутом.

А Годвин в это время, сидя во главе стола, с гирляндой из того же лука на шее, кивал под балладу с важным видом, будто так все и было. — Да, да, — говорил он, — мой Элвис — конь хоть куда! Чутьем почуял неладное! Я его, конечно, тренировал для таких дел.

Я сгреб в охапку душистую траву и принялся ее яростно жевать, представляя, что это грива самого менестреля.

Пир длился до глубокой ночи. Когда все наконец разошлись, а Годвин, пошатываясь от выпитого в его честь сидра, выбрался из таверны, его взгляд упал на мою цветочную гирлянду.

— Ах, Элвис, — с чувством произнес он, похлопывая меня по шее. — Вот оно, признание! Вот она, слава! Чуешь?

Я понюхал воздух. Я чуял запах лука, конского пота и дешевого алкоголя. И под всем этим — тончайший, едва уловимый аромат собственной утраченной гордости.

— Мы настоящая команда, — продолжил Годвин, с трудом вставляя ногу в стремя. — Ты — мои глаза и уши, моя… мое пятое чувство!

Он имел в виду «шестое». Но в тот момент это уже не имело значения.

Я поволок своего «победителя» к сараю, где нам было суждено провести ночь. Гирлянда болталась у меня на шее, напоминая о том, что сегодня меня наградили не за интеллект, не за быстроту реакции и не за спасение жизни моего рыцаря, а за то, что я был немым свидетелем его глупости.

Я лег на солому, глядя в темноту. Пир был в самом разгаре только в голове у Годвина. А у меня в голове зрело твердое решение: в следующий раз, когда он полезет гладить «очаровательного зверька», я не буду его лягать. Я просто развернусь и уйду. Пусть попробует обойтись без своих «глаз и ушей». И без своего пятого чувства, которое, к слову, было шестым.

Глава 7 О правилах, которые созданы, чтобы их нарушать. Желательно с размахом.

Если есть на свете место, где человеческая глупость кристаллизуется, полируется и выставляется на всеобщее обозрение под аккомпанемент звона металла и радостных возгласов толпы, то это, несомненно, рыцарский турнир.

Мы прибыли в город Гремящий Холм, который на неделю превратился в один большой лагерь тщеславия. Повсюду были разбиты палатки с гербами, разномастные рыцари позировали перед дамами, а воздух был густ от запаха жареного мяса, конского пота и лака для доспехов.

Годвин сиял. Его глаза бегали от одной блестящей фигуры к другой, и я буквально читал его мысли: «Вот он, мой шанс! Настоящая слава! Не какой-то там пушистый Облизень, а честный поединок!»

— Смотри, Элвис! — восторженно говорил он, водя меня по турнирному полю. — Граф Дюбуа! Говорят, он одним взглядом может сразить быка! А вон — сэр Персиваль Тупой-как-Валун! Легенда! Он однажды просидел в засаде три дня, забыв, за кем собственно прячется!

Я фыркнул. Судя по всему, интеллектуальный уровень этого собрания был ненамного выше, чем у моего рыцаря. Это сулило беду.

Годвин записался на турнир, щедро заплатив вступительный взнос (последние наши монеты) и получив толстенный свиток с правилами. Он сунул его мне в зубы — «понеси, верный друг» — и побежал готовиться.

Вечером, пока Годвин натирал доспехи до ослепительного блеска, я развернул свиток. Чтение давалось с трудом — у лошади не самые удобные для этого органы, — но я упорствовал в своем намерении.

«Правила Турнира Чести города Гремящий Холм». Пункт первый: запрещено целиться в суставы доспехов. Пункт второй: запрещено использовать магию, колдовство и заклинания любых видов. Пункт третий: запрещено наносить удары по оперению на шлеме, дабы не испортить его эстетический вид. ... Пункт сорок седьмой: запрещено во время поединка кричать «Сдаюсь!», если противник еще не начал атаку. Пункт сорок восьмой: запрещено использовать в качестве оружия собственного коня.

Я дочитал до конца и понял: этот документ был не сводом правил, а подробной инструкцией для Годвина о том, как именно нужно себя вести, чтобы его дисквалифицировали к полудню первого дня.

Я попытался ему объяснить. Ткнул мордой в самый, на мой взгляд, опасный пункт — про использование коня. — Что, Элвис? — Годвин посмотрел на меня с непониманием. — Ты голоден? Не переживай, после моей победы нам принесут целый воз отборного овса!

Это было безнадежно.

Настало утро турнира. Трубы протрубили, герольды объявили имена, и толпа заревела. Годвин, сидя на мне, гордо выехал на поле. Его первый противник — сэр Гектор Тяжелорук — был похож на передвижную крепость. Его доспехи весили, вероятно, больше, чем я и Годвин вместе взятые.

Сигнал к началу боя. Годвин, недолго думая, пришпорил меня, и мы понеслись на врага. В последний момент я увидел, как Гектор готовится к таранному удару. Это был классический прием. Любой нормальный рыцарь уклонился бы или принял удар на копье. Но не Годвин.

Вместо этого он, следуя своему единственному тактическому плану «бейся головой об стену», направил копье прямо в центр массивной груди противника. Копье Годвина сломалось о латы Гектора, как спичка. А вот Гектор свое копье не выпустил. Оно угодило Годвину прямо в шлем.

Мой рыцарь с грохотом свалился с моей спины и покатился по пыли. Я замер, ожидая худшего. Но Годвин поднялся. На его шлеме появилась вмятина, но сам он, по счастью, был цел. Однако его меч выпал из ножен и лежал в пяти шагах от него.

Правила турнира гласили: «Если рыцарь потерял оружие, противник должен остановиться и дать ему возможность поднять его».

Сэр Гектор остановился. Он ждал.

Годвин, оглушенный ударом, посмотрел на свой меч. Потом на Гектора. Потом на меня. В его глазах читалось недоумение: «Почему он не атакует?»

Я понял, что нужно действовать. Я тихо, но внятно заржал — наш сигнал «Подними меч, идиот!»

Годвин не двигался. Он, видимо, решил, что это противник издает такие странные звуки.

Толпа начала волноваться. Судьи переглядывались.

Сэр Гектор, человек терпеливый, но не бесконечно, медленно начал приближаться, все еще давая Годвину шанс.

Я не выдержал. Я подскакал к мечу, аккуратно поднял его зубами за рукоять и протянул Годвину.

На арене воцарилась мертвая тишина. Затем раздался свист и смех. Судьи засуетились.

Годвин, наконец, понял. Он взял меч и с победоносным видом взмахнул им. — Благодарю, верный Элвис! — провозгласил он. — Вот что значит настоящая дружба!

Судьи дисквалифицировали его за «использование коня в качестве оруженосца и несанкционированную помощь животного». Но толпа, которой понравилось это зрелище, подняла такой шум и освистала судей так, что те, почесав затылки, отменили свое решение. «В виде исключения, ибо конь проявил недюжинную сообразительность».

Годвину снова разрешили участвовать. Его слава как «рыцаря с умным конем» росла с каждой минутой. А моя язва — тоже.

Следующий бой был против сэра Персиваля Тупого-как-Валун. Поединок начался. Персиваль, верный своей репутации, замер в глубокой задумчивости, видимо, решая, с какой стороны к нам подъехать.

Годвин, недолго думая, рванул вперед. Но тут его шлем, помятый в предыдущем бою, сдвинулся набок, и забрало захлопнулось. Годвин ослеп. Он начал метаться по полю, беспомощно размахивая мечом.

Персиваль наблюдал за этим с научным интересом, как будто перед ним был редкий природный феномен.

Правила турнира гласили: «Поединок прекращается, если один из рыцарей не способен продолжать бой по уважительной причине».

Уважительная причина метаться по полю с заклиненным забралом, безусловно, была. Но судьи снова замешкались.

А Годвин, между тем, понесся прямиком на судейский стол. Я увидел, что катастрофа неминуема. Собрав все силы, я рванулся вперед и встал у него на пути. Годвин врезался в меня, упал, и от удара его шлем наконец встал на место.

Он поднялся, протер забрало и, увидев все того же задумчивого Персиваля, снова бросился в атаку.

На этот раз судьи были непреклонны. Нарушение пункта 48 было слишком явным. Дисквалификация. Окончательная и бесповоротная.

Годвин был огорчен лишь на минуту. — Ничего, Элвис! — сказал он, снимая шлем. — Мы показали им, что такое настоящая рыцарская доблесть и взаимовыручка! Они просто не готовы к нашей… нестандартной тактике!

Я стоял, опустив голову. Моя карьера на турнирах началась и закончилась в один день. Я помог своему рыцарю нарушить почти половину правил из свитка, стал предметом насмешек и восхищения толпы и окончательно утвердился в своем статусе «немого, но сообразительного коня».

Вечером, когда мы покидали Гремящий Холм, ко мне подошла маленькая девочка и протянула яблоко. — Ты самый храбрый конь на свете, — прошептала она.

Я взял яблоко. Оно было сладким. Возможно, не все было так плохо. Возможно, слава — это не только про победы по правилам, но и про яблоки от маленьких девочек после сокрушительного поражения с треском.

Но в глубине души я знал: в следующий раз, если будет следующий раз, я просто укушу Годвина за ногу, прежде чем он успеет что-нибудь нарушить. Это был гораздо более эффективный план.

Глава 8 Рыцарь в ржавых доспехах и его верный оруженосец

После турнира в Гремящем Холме наша репутация приобрела странный, двойственной оттенок. С одной стороны, нас освистали как нарушителей правил. С другой — некоторые зрители, особенно те, кто ставил против Годвина, были нам безмерно благодарны и даже швыряли в нашу сторону не гнилые овощи, а вполне съедобные монетки.

На эти-то монетки мы и существовали последние несколько дней. Дни были медленные, тягучие, как холодная овсяная каша. Доспехи Годвина, не чищенные с турнира, начали покрываться тонкой пленкой рыжего налета, что лишь усиливало наше общее впечатление благородной бедности и легкой неухоженности.

Именно в таком виде мы и сидели на обочине дороги, ведущей из Гремящего Холма, деля на троих последний кусок сыра, когда к нам приблизилась тень.

— Простите, великий рыцарь! — раздался писклявый, до боли знакомый голос.

Я поднял голову. Перед нами стоял он. Освальд. Тот самый сказитель, что подослал нас к карликовому василиску. Он выглядел еще более обтрепанным и испуганным, чем в прошлый раз.

Годвин, чья память о людях была избирательна, как сито для воды, нахмурился. — Я вас знаю? Вы, случаем, не из судейской коллегии?

— О, нет, благородный сэр! — залепетал Освальд. — Это я, Освальд! Мы вместе сражались с ужасным змеем в Старой Пещере!

В глазах Годвина что-то мелькнуло. Сражались. Он, конечно, не помнил деталей, но слово «сражались» всегда находило в его душе живой отклик.

— А, так это вы! — произнес он великодушно. — Встаньте, добрый человек. Чем могу служить?

— Я слышал о ваших подвигах на турнире! — восторженно сказал Освальд. — Все говорят о вашем верном и невероятно умном коне! О том, как вы… э-э-э… бросили вызов устаревшим догмам рыцарства!

Годвин надул грудь. Ему понравилась эта трактовка. — Да, — сказал он. — Мы бросили вызов. И, можно сказать, вызов был принят.

— Именно! — Освальд сделал шаг вперед и понизил голос. — Видите ли, сэр Годвин, я… я разочаровался в профессии сказителя. Фантазии людей скудны, они хотят одни и те же истории о драконах и принцессах. А вы… вы — настоящая, живая легенда! Позвольте мне стать вашим оруженосцем!

Я чуть не поперхнулся своим куском сыра. Оруженосец? Этот человек, чья храбрость сравнима разве что с храбростью мокрой курицы? Этот мастер по придумыванию проблем, которые потом приходится решать нам?

Годвин же выглядел польщенным. — Оруженосец? — протянул он. — У меня никогда не было оруженосца. Элвис, — он повернулся ко мне, — как ты думаешь?

Я выразительно посмотрел на Освальда, потом на наши тощие кошельки, потом снова на Освальда. Мой взгляд ясно говорил: «Нам не хватает еды на двоих, а ты хочешь взять на содержание третьего? Причем того, кто уже однажды чуть не угробил нас из-за кулинарной книги?»

— Видишь, Элвис? — неверно истолковал Годвин. — Он тоже за! Его взгляд полон энтузиазма!

Освальд, тем временем, уже вытащил из своего потрепанного мешка потрепанный же блокнот и остро заточенное гусиное перо. — Я буду записывать все ваши подвиги, сэр! Каждое слово, каждый жест! Я создам летопись, которая обессмертит ваше имя!

Идея обессмертить свое имя, а заодно и получить бесплатного слугу, окончательно убедила Годвина. — Хорошо! — провозгласил он. — Отныне ты мой оруженосец! Твоя обязанность — чистить мои доспехи, ухаживать за Элвисом и… и записывать.

— Прекрасно! — Освальд чуть не подпрыгнул от восторга. — С чего начнем?

— С того, — сказал Годвин, с наслаждением отламывая последний кусок сыра, — что ты почистишь мои латы. А я подумаю о новом подвиге.

С этого и началась новая эра в наших странствиях. Эра, когда к звуку моих копыт и звона доспехов Годвина добавился скрип пера Освальда по бумаге и его взволнованный шепот: «О, как символично! Рыцарь в доспехах, несущих на себе благородную патину времени, и его таинственный оруженосец, чье прошлое окутано мраком…»

Мое прошлое было окутано не мраком, а вполне конкретным заклинанием, но я не стал его переубеждать. По крайней мере, теперь кто-то другой будет таскать наши вещи. И, что важнее, чистить эти проклятые, вечно ржавеющие доспехи.

Пока Освальд с энтузиазмом тер песком наш единственный нагрудник, Годвин сидел на пне, глядя в даль. — Освальд, — изрек он. — Запиши. «Сэр Годвин Львиное Сердце, пребывая в раздумьях о бренности бытия, внезапно узрел путь к новому подвигу…»

Я прилег отдохнуть. С новым оруженосцем жизнь определенно стала… интереснее. И, возможно, чуть более сумасшедшей. Но разве может быть иначе, когда твой рыцарь считает, что «благородная патина» — это просто другое название для ржавчины, которую лень отскрести?

Глава 9 Поединок на полях. И на полкухни. И в моей голове.

С появлением Освальда наша жизнь обрела новое измерение — измерение бесконечной летописи. Теперь каждый чих Годвина, каждое мое фырканье и каждый подозрительный куст у дороги немедленно заносились в свиток с пометкой «Важное событие, проливающее свет на характер героя».

Именно Освальд, вдохновленный «благородной патиной» на доспехах Годвина, уговорил нас свернуть с главной дороги в поисках «заброшенного места силы, где время отмерило свой след». Таким местом оказалась высоченная башня, одиноко стоящая на холме, известная как Башня Полумесяца. Говорили, что ее покинул старый маг, оставив после себя лишь призраков и магические ловушки.

— Идеально! — прошептал Освальд, записывая. — Герой, бросающий вызов забытой магии! Эпично!

Годвин, чье воображение немедленно нарисовало горы золота и очередной «милый пушистый» призрак, был согласен.

Мы подошли к основанию башни. Дверь, вырезанная из темного дерева, была заперта. На ней не было ни замка, ни ручки, лишь замысловатая серебристая узор, похожий на паутину, и по центру — углубление в форме звезды.

— Ага! — сказал Годвин. — Замок! Значит, нужно вышибить дверь!

— О, нет, благородный сэр! — воскликнул Освальд. — Это же явно магическая печать! Требуется ключ! Или разгадка!

Пока они спорили, я присмотрелся к узору. Он был знаком. Черт возьми, он был до боли знаком! Это была одна из тех глупых головоломок, которые мой бывший коллега-маг обожал ставить на дверях в уборную, чтобы «отсеять недостойных». Принцип был прост: нужно было прикоснуться к углублению в определенной последовательности, следуя за линиями паутины.

Я вздохнул. Судя по всему, магия в этом мире не сильно продвинулась за последние годы.

Годвин уже начал раскачиваться для удара плечом о дверь. — Погоди, — фыркнул я мысленно. — Сейчас он ее откроет, и на нас свалится что-нибудь тяжелое и волшебное.

Я подошел к двери и, отодвинув Годвина носом, аккуратно тронул носом одну из точек на паутине.

— Смотри! — прошептал Освальд. — Элвис чувствует магию!

Я тронул другую. И еще одну. Последовательность была простой, но требовала знания базовой теории магических потоков. То, чего у Годвина было примерно ноль целых, ноль десятых.

Дверь тихо щелкнула и отъехала в сторону, открывая темный проход.

Годвин и Освальд застыли в немом восхищении. — Невероятно! — выдохнул оруженосец. — Он не только храбр, но и обладает даром к разгадыванию древних загадок!

«Даром», блин. Просто я единственный здесь, кто закончил магический факультет, пусть и в другом теле.

Мы вошли внутрь. Башня была пуста и покрыта пылью. Лестница, ведущая наверх, вилась вдоль стен. Мы стали подниматься.

На первом этаже нас ждала кухня. Горшок на плите, покрытый вековой плесенью, вдруг ожил и, подпрыгнув, выплеснул в нас содержимое, пахнущее тухлыми яйцами и носками. Годвин отскочил, Освальд вскрикнул. Я просто увернулся. Стандартные охранные чары для кухни. Примитивно.

На втором этаже — библиотека. Книги на полках внезапно сорвались с мест и полетели на нас, хлопая обложками, как птицы. Годвин начал отмахиваться мечом, Освальд спрятался за его спину. Я подождал, пока одна из книг не подлетела ко мне, и легонько шлепнул ее по корешку зубами. Книга с писком отлетела, и вся стая успокоилась. Просто нужно было показать, кто главный. Магические фолианты всегда уважали силу.

Так мы и шли. Годвин видел в каждом горшке и летящем томе смертельного врага, Освальд — «символическую битву с духами прошлого», а я — скучные, предсказуемые ловушки, которые раздражали меня больше, чем слепни.

Наконец, мы добрались до вершины башни. Комната была круглая, посередине стоял пьедестал, а на нем лежал единственный предмет — маленький, тускло поблескивающий камень.

— Сокровище! — воскликнул Годвин и шагнул вперед.

И тут же пол под ним исчез. Вернее, не исчез, а стал иллюзорным. Годвин провалился по пояс в кажущуюся бездну, застыв в нелепой позе, и закричал.

— Спасите! Я падаю!

Освальд в ужасе упал на колени. — Герой повержен коварной иллюзией! Трагедия!

Я подошел к краю «пропасти». Иллюзия была сделана качественно, но не идеально. Настоящий пол слегка просвечивал, если присмотреться. Я спокойно ступил на него копытом и прошел к пьедесталу, оставив Годвина висеть в воздухе и вопить.

Я взял камень. Он был теплым и пульсировал в такт моему сердцебиению. Ничего особенного. Простой фокусирующий кристалл. Стоил копейки.

В тот же миг иллюзия рассеялась. Годвин с глухим стуком упал на самый что ни на есть твердый каменный пол.

— Ты… ты спас меня, Элвис! — прохрипел он, поднимаясь. — Ты прошел сквозь иллюзию, не дрогнув!

«Я просто не идиот», — подумал я, но, разумеется, не сказал.

Освальд уже записывал, его глаза горели. «…и тогда верный конь, ведомый непостижимой связью с героем, прошел сквозь самые страшные иллюзии, как сквозь утренний туман, дабы добыть свой приз…»

Годвин взял камень. — Скромный трофей, — сказал он. — Но добытый с огромным трудом и риском! Освальд, обязательно упомяни, как я отважно сражался с летающими книгами!

Мы покинули башню. Ни золота, ни славы. Лишь очередная история о том, как я тащу на себе своего рыцаря — на этот раз буквально через все его глупости. А Освальд уже строчил в своем свитке, приукрашивая насквозь провальное предприятие до уровня эпической поэмы.

Я шел и думал. Возможно, в этом и есть своя магия. Не в камнях и не в заклинаниях, а в умении найти оруженосца, который превратит твое катастрофическое путешествие в легенду. Жаль только, что легендой не заплатишь за овес.

Глава 10 Приз, который оказался проблемой с хвостом и когтями.

Камень из Башни Полумесяца, вопреки моим скромным ожиданиям, оказался не просто куском минерала. Спустя сутки он начал проявлять признаки беспокойства: тихо потрескивал, излучал едва уловимое тепло, а по ночам от него исходило слабое, мерцающее свечение.

Освальд был в восторге. Он дежурил у камня с пером и свитком, записывая: «Таинственный артефакт подает признаки жизни! Что скрывает он в своей глубине? Запись первая…»

Годвин, разумеется, сразу решил, что это послание от «древнего духа башни», вероятно, томящегося в плену и жаждущего свободы. Его план по «освобождению духа» заключался в том, чтобы тыкать в камень мечом и кричать: «Выходи, невидимая сущность! Я освобожу тебя!»

Я же, присмотревшись к узорам на камне и характеру пульсации, начал подозревать нечто иное. И более хлопотное. Эти ритмичные вибрации, эта нарастающая температура… Это было знакомо. Ужасно знакомо.

— Может, все-таки не стоит его трясти? — попытался я предупредить их, фыркнув и тронув носом руку Годвина, отводя меч.

— Видишь, Освальд? — прошептал Годвин. — Элвис чувствует его боль! Он умоляет нас поскорее помочь!

Освальд с благоговением записал: «Верный конь, чье сердце бьется в унисон со страдающим артефактом…»

Вечером, когда мы устроили привал на опушке леса, с камнем стало происходить нечто новое. На его поверхности появилась паутинка трещин, и изнутри послышался тонкий, скребущий звук.

— Оно выходит! — с благоговейным ужасом прошептал Освальд.

Годвин встал в боевую стойку, готовый встретить как друга, так и врага.

С треском кусок камня откололся, и из пролома показался… крошечный, покрытый блестящей чешуей нос. За ним — голова с двумя рудиментарными рожками и пара больших, дымчато-голубых глаз, которые беспомощно моргнули.

Это был дракончик. Вернее, новорожденный драконенок. Размером с дворняжку.

Он слабо чихнул, выдохнув облачко искр, которое чуть не подожгло плащ Освальда, и беспомощно упал на бок.

Годвин замер с открытым ртом. Его мозг явно перебирал варианты: «Дракон? Но он же… маленький. И пушистый?» Чешуя на брюшке дракончика действительно была мягкой и напоминала бархат.

— О-о-о… — пронеслось по лесу. Это издал Годвин. В его голосе звучали те же нотки, что и при виде Облизня. Нотки обреченности. — Смотрите, какой ма-а-а-ленький!

Дракончик, услышав его голос, повернул голову, его дымчатые глаза сфокусировались на Годвине. И тогда произошло неизбежное. Сработал импринтинг.

Существо неуверенно поднялось на дрожащие лапки, подошло к Годвину и уткнулось мордой в его металлический сапог с тихим, похожим на мурлыканье, звуком.

— Он… он принял меня за маму! — восторженно прошептал Годвин.

— Невероятно! — зашептал Освальд, лихорадочно строча в своем свитке. — Герой усмиряет древнего змея силой своего великодушия! Он становится ему отцом и матерью!

«Он становится ему завтраком, как только этот «змей» немного подрастет», — мрачно подумал я.

Проблема номер один: дракончик, названный Годвином Искоркой, решил, что Годвин — его семья. Проблема номер два: его диета. Он наотрез отказывался от травы, хлеба и даже от моего овса. После нескольких неудачных экспериментов мы выяснили, что Искорка ест исключительно металл. Причем предпочитал он не абы какой, а хорошо выкованную сталь. В первую ночь он обглодал края щита Годвина. На вторую — принялся за пряжку на его портупее.

— Он растет! — умилялся Годвин, наблюдая, как его новый «питомец» точит зубки о его набедренник. — Ему нужен кальций!

— Это сталегрызущий дракон породы «Железное Брюхо», — попытался я донести до них, тыкаясь мордой в обглоданный щит и фыркая. — Они едят металл. ВСЁТ. Ваше снаряжение — это его кормушка!

— Видишь, Освальд? — говорил Годвин. — Элвис ревнует! Не волнуйся, старый друг, ты всегда останешься моим первым боевым товарищем!

Освальд записал: «Ревность вспыхивает в сердце верного скакуна при виде нового фамильяра героя…»

Проблема номер три, и самая главная, обнаружилась, когда Искорка, насытившись, чихнул. Это был не тот щенячий чих с парой искр. Это был полноценный, хоть и миниатюрный, огненный шар. Он пролетел метр и поджег куст терновника рядом с нашим лагерем.

Мы стояли и смотрели, как горит куст. Годвин — с гордостью. Освальд — с восхищением. Я — с ужасом.

— Он… он уже дышит огнем! — прошептал Годвин. — Какой скорый прогресс!

В этот момент из-за деревьев послышался крик. — Ага! Так это вы подожгли мою изгородь!

На опушку вышел краснорожий фермер с вилами. Его взгляд упал на Искорку, который пытался поймать свой же хвост. Лицо фермера изменилось. — ДРАКОН! — завопил он так, что с ближайшего дерева слетели птицы. — В ДЕРЕВНЕ ДРАКОН! ПОЧЕМУ ЕГО НЕ УБИЛИ?

Ситуация накалялась быстрее, чем терновый куст. Фермер побежал в деревню, и через несколько минут до нас донесся набатный звон.

Годвин наконец осознал масштаб катастрофы. Он посмотрел на Искорку, который, играя, вцепился в его наплечник и с хрустом откусил кусок. Потом посмотрел на меня. В его глазах читалась паника.

— Элвис… — начал он. — Может, мы его… куда-нибудь спрячем?

Куда спрячешь существо, которое едет за тобой, виляя хвостом и периодически испепеляя все, что плохо лежит?

Из деревни уже доносился гул разгневанной толпы.

Я глубоко вздохнул. План был только один. Единственный, который всегда работал в подобных ситуациях.

Я громко заржал, тряхнул гривой и бросил на Годвина многозначительный взгляд. Он прочел в нем то, что должен был прочесть.

— Да, — кивнул он, хватая под мышку упирающегося и чихающего искрами Искорку. — Ты прав, старый друг. Иногда величайшее проявление храбрости — это… тактический отход!

И мы снова побежали. В очередной раз. От созданной нами же проблемы с хвостом, когтями и ненасытной любовью к кованому железу. Я только надеялся, что на этот раз нам хватит ума не прятаться в таверне.

Глава 11 Бегство с места подвига. Почему я всегда должен быть голосом разума?

Бегство от разъяренной толпы с дракончиком-поджигателем под мышкой — это не так просто, как кажется. Особенно когда твой оруженосец пытается вести героические записи на бегу, а дракончик периодически пускает огненные пузыри от восторга, подпаливая тебе хвост.

— Ле-е-во! — орал Годвин, держа Искорку, которая с жадностью грызла его наруч. — Они нас окружают!

Толпа крестьян с вилами, косами и одним особенно злым пращником действительно рассыпалась веером, пытаясь отрезать нас от леса. Освальд, бежавший сзади и задыхаясь, все еще умудрялся черкать в своем свитке.

«…герой, прижимая к груди юного змея, дарует ему защиту, попирая гнев невежественной черни…»

— Освальд, хватит писать! — взревел Годвин. — Беги!

Я видел единственный выход — узкую тропинку, ведущую в густую чащу. Но между нами и тропинкой был мелкий, но бурный ручей. Для меня — пустяк. Для Годвина в латах — препятствие. Для Освальда — непреодолимая преграда.

Я рванулся к ручью. Годвин, поняв мою мысль, прыгнул за мной. Он шлепнулся в воду, подняв фонтан брызг, но удержался на ногах. Освальд же замер на берегу в нерешительности.

— Я… я не умею плавать! — запищал он.

Искорка, почуяв воду, вырвалась из рук Годвина, с плеском нырнул в ручей и… начал с визгом гоняться за головастиками, пуская под водой раскаленные пузыри, от которых вода шипела и поднималась паром.

— Хватай его! — заорал Годвин, пытаясь поймать резвого дракончика.

В этот момент сзади раздался свист камня из пращи. Камень пролетел мимо Годвина и угодил Освальду прямо в его драгоценный блокнот, выбив его из рук. Свиток упал в ручей, и чернильные строки поплыли по воде, как синие медузы.

— Моя летопись! — взвыл Освальд с таким отчаянием, будто на его глазах убили его ребенка.

Этот крик заставил его забыть о страхе. Он прыгнул в воду и поплыл — не элегантно, а как тонущий кот, но все же. Он схватил свой размокший свиток и, рыдая, поплелся к нашему берегу.

Тем временем Годвин все же поймал Искорку, который теперь был мокрый, довольный и жевал пойманного головастика. Толпа, достигшая берега, не решалась лезть в кипящий от драконьих восторгов ручей.

Мы скрылись в лесу. Бежали долго, пока крики преследователей не затихли вдали. Наконец, Годвин рухнул на мох, выпустив Искорку. Дракончик тут же принялся вылизывать его ржавые доспехи с таким видом, будто это деликатес.

Освальд сидел в луже, разглядывая свой испорченный свиток. Чернила расплылись, слова слились в синие кляксы. — Все пропало, — всхлипывал он. — Все великие деяния… утрачены…

Годвин подошел к нему и неуклюже похлопал по плечу. — Ничего, дружище. Главное — деяния были! Мы их… совершали!

Я подошел и ткнулся носом в размокший свиток. От него пахло тиной и разочарованием. Потом я посмотрел на Освальда, потом на Годвина, потом на Искорку, который начал грызть рукоять меча моего рыцаря.

И тут меня осенило. Возможно, в том, что летопись утрачена, был и свой плюс. Теперь никто не сможет прочитать, как мы в панике бежали от фермеров с вилами. История останется только в наших воспоминаниях. А учитывая качество памяти Годвина, через неделю это уже будет история о том, как он в одиночку победил орду разъяренных великанов, спасая невинного дракончика.

Я тихо заржал. В этом был свой, весьма специфический, смысл.

Годвин посмотрел на меня. — Видишь, Освальд? Элвис согласен. Мы начнем новую летопись! Еще более великую!

Освальд медленно поднял голову. В его глазах зажегся новый огонек. — Да… да! Это знак! Старая летопись была полна ошибок и неточностей! Новая будет идеальной! Я начну ее с сегодняшнего дня! С нашего героического спасения!

Он вытащил из промокшего мешка новый, чистый свиток и с решительным видом окунул перо в чернильницу.

— «Великий рыцарь сэр Годвин, — начал он диктовать сам себе, — презрев опасность, унес из когтей невежественной черни юного дракона, коего он взял под свою защиту, дабы наставить на путь истинный…»

Я отошел в сторонку и прилег. Искорка, наевшись металла, устроился у меня на боку, свернувшись калачиком, и заснул, посапывая и изредка пуская дымок.

Бегство было неудачным. Дракон остался с нами. Наше снаряжение постепенно превращалось в его корм. Но летопись начиналась заново. И в этом, как ни странно, была капля надежды. Потому что в новой версии, возможно, я буду не просто «немым конем», а… хотя бы «проницательным взглядом из-под гривы».

Я закрыл глаза. Голосом разума быть утомительно. Но, черт возьми, без меня эти двое (теперь уже трое) не прожили бы и дня. И в этом было мое единственное, горькое и саркастичное утешение.

Глава 12 Карта сокровищ. Или самая красивая ложь, в которую я когда-либо верил.

С Искоркой на шее (в прямом смысле — он обожал спать, обвившись вокруг моей гривы, как живой, слегка дымящийся шарф) наша жизнь окончательно превратилась в цирк-шапито на колесах. Дни проходили в бегстве от фермеров, чьи заборы и инструменты исчезали в ненасытной пасти дракончика, а ночи — в тушении случайных возгораний, вызванных его ночным храпом.

Именно в такой момент отчаяния, когда Годвин пытался отковырять Искорку от последней железной кружки, а Освальд — высушить у костра единственную уцелевшую рубашку, на нашем пути возник Он.

Не маг, не разбойник и не очередной разгневанный сельчанин. Это был старьевщик. Его телега, больше похожая на передвижную помойку, скрипела и дребезжала на ухабах. Сам он, тощий и юркий, с глазами, видевшими во всем лишь товар, окинул нас оценивающим взглядом.

— Э, путники! — крикнул он. — Нужда видна за версту! У старины Барнаба есть для вас судьбоносный шанс!

Годвин, чье тщеславие всегда перевешивало здравый смысл, нахмурился. — Наша нужда — временна! А доблесть — вечна!

— Именно о вечном я и говорю! — старик вытащил из-под сиденья потрепанный, но на удивление целый кожаный свиток. — Сия карта… она приведет вас к сокровищам древних королей! К золоту, что позабыло блеск солнца! И все это — за смешную цену!

Освальд, чье летописное рвение явно страдало от отсутствия эпичных сюжетов, загорелся. — Карта сокровищ! Это знак, сэр Годвин! Испытание, ниспосланное судьбой, чтобы восстановить наше благосостояние!

Годвин уже протягивал руку к карте, но Барнаба одернул свиток. — Цена, добрый рыцарь! Всего-то ваш… э-э-э… изысканный плащ!

Плащ Годвина был каким угодно, кроме изысканного. Он был протерт, в пятнах от ягод и слегка обуглен в районе левого плеча от недавнего чиха Искорки. Но для старьевщика и это было сокровищем.

Сделка состоялась. Мы остались с картой, но без плаща. Годвин стоял, гордо развернув свиток, в одном лишь ржавом нагруднике, что делало его похожим на бедного родственника улитки.

Я подошел и глянул на карту. С первого же взгляда стало ясно: это была подделка. Грубая, кривая, нарисованная явно человеком, который никогда не выходил за пределы своего квартала. Горы были изображены как зазубренные треугольники, река петляла так, будто ее чертила пьяная змея, а в центре красовался гигантский красный крест с надписью «СИЕ ЕСТЬ СОКРОВИЩЕ».

Годвин и Освальд взирали на нее с благоговением. — Смотри, Элвис! — восторженно сказал Годвин. — Здесь даже написано: «Сие есть сокровище»! Это точно настоящая карта!

Я фыркнул. Настоящий картограф скорее отрубил бы себе руку, чем написал бы нечто столь очевидное и бесполезное. Но мои доводы, как всегда, утонули в волне их энтузиазма.

Мы двинулись в путь. Согласно карте, нам нужно было идти «три дня на восток, пока не увидишь гору, похожую на спящего великана». Проблема была в том, что на востоке лежала абсолютно ровная, как стол, равнина. «Спящего великана» Годвин углядел в кучке булыжников у дороги.

— Вот она! — объявил он. — Теперь нужно «перейти реку, поющую песни ветру».

Ближайший ручей едва сочился по камням, издавая звук, больше похожий на икоту, чем на песню.

— Она поет! — уверенно заявил Освальд. — Слушайте! Это… песнь уныния!

Я слушал лишь то, как Искорка грызет стремя моего седла.

Шли мы так несколько дней. Каждый новый «ориентир» был все более абсурдным. «Дерево, что шепчет с луной» (обычный дуб, в который ночью ударила молния), «камень, пьющий солнечный свет» (гранитный валун, нагретый за день)… Мои надежды таяли быстрее, чем снег в пасти у дракончика.

Наконец, мы достигли места, отмеченного злополучным крестом. Это была глиняная осыпь на краю карьера, где, судя по всему, когда-то добывали глину.

— Мы здесь! — с придыханием прошептал Годвин. — Сокровище древних королей!

Он и Освальд бросились к осыпи и начали рыть землю руками. Искорка, приняв это за новую игру, с визгом присоединился, раскапывая глину с драконьим энтузиазмом.

Я стоял в стороне, чувствуя вкус пыли и разочарования. И вдруг мое копыто наткнулось на что-то твердое. Я отбросил землю. В свете заходящего солнца что-то блеснуло.

Годвин и Освальд замерли, затаив дыхание.

Это был не сундук с золотом. Не самоцветы. Даже не ржавый меч.

Это была табличка. Большая, каменная, с высеченными буквами. Годвин, сдув пыль, с трудом прочел:

«ЗДЕСЬ БЫЛ КАРЬЕР КОРОЛЕВСКОГО КИРПИЧА. ДОБРОГО ВАМ ДНЯ. ПРОЕЗЖАЙТЕ ДАЛЬШЕ. ПОДПИСАНО: УПРАВЛЕНИЕ КОРОЛЕВСКОГО СТРОИТЕЛЬСТВА».

Наступила тишина. Даже Искорка перестал копать.

Освальд первый нарушил молчание. Он медленно вытащил свой новый свиток и, сверкая глазами, начал писать. — …и тогда герой, ведомый незыблемой верой, откопал не золото, но нечто большее! Памятник труду простых людей! Символ созидания, что стоит выше всякого богатства!

Годвин посмотрел на табличку. Потом на восторженного Освальда. Потом на меня. На его лице медленно проступало понимание. Понимание того, что его снова надули.

Но тут его взгляд упал на Искорку. Дракончик, устав от копания, нашел себе новую игрушку — большой, гладкий, идеально круглый камень, оставленный, вероятно, каменотесами. Он с наслаждением грыз его, и камень под его зубами крошился, как песочное печенье.

И тут Годвина осенило. Его лицо снова озарилось. — Элвис! Освальд! Вы только посмотрите! Он ест камень! Настоящий камень! Наше сокровище — не в золоте! Оно в нем! — он указал на Искорку. — Мы нашли дракона, который ест все! Любой камень, любую руду! Он… он сам — живой ключ к несметным богатствам недр!

Освальд, не отрываясь, записывал: «…и прозрение снизошло на героя! Он осознал, что величайшее сокровище — не мертвый металл, но живой дух, что может превратить грубый камень в мощь и процветание!»

Я смотрел на Искорку, который, наигравшись, уснул, прижавшись к своему камню. Смотрел на Годвина, сияющего от своей новой гениальной идеи. Смотрел на Освальда, создающего очередной миф.

Карта была обманом. Сокровища — вымыслом. Но они снова нашли способ превратить катастрофу в надежду. Самую призрачную, абсурдную и красивую ложь, в которую я, черт возьми, почти готов был поверить.

Потому что альтернатива — признать, что мы променяли последний плащ на указатель к заброшенному карьеру, — была слишком уж горькой. Даже для меня.

Глава 13. Загадка древнего храма: «Что бы такого сделать, чтобы всё рухнуло?»

Идея Годвина о том, что Искорка — «живой ключ к несметным богатствам», разбилась о суровую реальность в лице первого же попавшегося гранитного валуна. Дракончик обглодал с него лишь несколько чешуек, чихнул от пыли и устроил истерику, требуя более вкусного, кованого железа. Осознание, что мы променяли плащ на указатель к карьеру, медленно и неумолимо начало добираться до сознания даже Годвина.

Именно в этот момент нашего тотального разорения и морального упадка мы наткнулись на Храм.

Он стоял в глубине мрачного, болотистого леса, почти полностью скрытый мхом и хмелем. Построенный из темного, отливающего зеленым камня, он больше напоминал гигантскую гробницу, чем место поклонения. Над полуразрушенным входом висела табличка с едва читаемой надписью: «Здесь почиет мудрость. Потревоживший заплатит спокойствием духа».

— О-о-о! — прошептал Освальд, забыв о своих горестях. — Заброшенный храм! Здесь наверняка хранятся древние реликвии! Может быть, даже магические!

— Или сокровища! — сразу же оживился Годвин. — Настоящие, в отличие от королевского кирпича!

Я же смотрел на табличку. «Заплатит спокойствием духа». Звучало многообещающе. В нашем случае это означало бы, что мы и так в глубоком минусе.

Но их уже было не остановить. Мы вошли внутрь.

Храм был пуст, сыр и пропах плесенью. В центре единственного зала стоял массивный каменный пьедестал, а на нем — хрустальный шар, покрытый толстым слоем пыли. Перед пьедесталом на полу была выложена мозаика в виде лабиринта. На стене висела бронзовая табличка со стихом:

«Чтобы пройти и мудрость обрести, Три шага должен ты вершить. Первый: туда, где тени спят в пыли. Второй: туда, где светлая нить. Третий: туда, откуда нельзя уйти, не придя. Скажи, где начало пути?»

Годвин уставился на табличку с видом полнейшей концентрации, который обычно предвещал катастрофу. — Гм, — сказал он. — Это… э-э-э… явно какая-то аллегория! Тени… свет… Нельзя уйти, не придя… Может, это про жизнь и смерть?

— Возможно, это указания, куда наступать! — предположил Освальд, указывая на мозаичный лабиринт. — Нужно пройти его, следуя загадке!

— Ага! — Годвин сделал решительный шаг вперед, прямо на клетку с изображением солнца. — «Светлая нить»! Я понял!

В ту же секунду из потолка со свистом выпал массивный каменный шар и покатился прямо на нас.

— ААА! — взревел Годвин, отскакивая. — Тактический отход! — запищал Освальд, падая на пол.

Я просто отступил в сторону. Шар прокатился мимо, с грохотом врезался в стену и остановился.

Годвин, отдышавшись, посмотрел на лабиринт с ненавистью. — Коварная ловушка! Но я не сдамся!

Он снова начал изучать загадку. Минут пятнадцать он ходил кругами, бормоча: «Тени спят в пыли… светлая нить…» Потом его лицо озарилось. — Все гениальное просто! «Туда, откуда нельзя уйти, не придя» — это же вход! Значит, начинать нужно с выхода!

С этими словами он гордо ступил на клетку лабиринта, обозначавшую выход.

Раздался скрежет, и из стены выдвинулась каменная плита, едва не прищемив ему пятку.

— Неправильно! — завопил Освальд. — Совсем неправильно!

В этот момент Искорка, которому наскучило сидеть без дела, подошел к мозаике и, чихнув, выпустил маленькую струйку дыма на ближайшую клетку. Ничего не произошло. Он тронул ее лапкой. Снова ничего. Тогда он улегся на ней, свернувшись калачиком.

Я смотрел на это и чувствовал, как во мне борются отчаяние и профессиональное любопытство. Загадка была явно логической, а не буквальной. «Тени, спящие в пыли» — это не про темный угол, это про… чернила? Пергамент? «Светлая нить» — не про луч света, а про мысль? А третий шаг… «Нельзя уйти, не придя»…

И тут меня осенило. Это была не загадка про направление. Это была загадка про сам лабиринт. Ответ был в его форме.

Я тихо заржал, привлекая внимание. Потом подошел к самому краю мозаики и ткнул носом в начальную клетку — невыразительную, серую.

— Что, Элвис? — спросил Годвин. — Ты устал?

Я повторил жест, более настойчиво.

— Он… он указывает на начало! — догадался Освальд. — Но какое?

Я прошел по воображаемой линии: от серой клетки («где тени спят в пыли» — нечто неяркое, исходное) к клетке, выложенной белым кварцем («светлая нить»), а от нее — к центральной клетке, от которой, как лучи, расходились все пути. Клетке, находясь в которой, ты уже «пришел» в лабиринт, и не можешь «уйти», не начав движение.

Я остановился и посмотрел на них.

— Он… он прошел по какой-то траектории! — ахнул Освальд. — Запомнил?

Годвин, сжав кулаки, повторил мои шаги. Серая клетка… белая… центральная.

Тишина.

Никаких камней, никаких плит.

Раздался мягкий щелчок, и хрустальный шар на пьедестале засветился изнутри мягким голубым светом. Пыль с него осыпалась, и в его глубине заструились серебристые блики.

— Мы сделали это! — восторженно прошептал Освальд. — Мы разгадали загадку!

Годвин подошел к шару и благоговейно протянул к нему руку. — Мудрость древних… она наша!

В тот момент, когда его пальцы коснулись хрусталя, шар погас. Из его глубины донесся тихий, дребезжащий голос, звучавший так, будто его обладателю было скучно уже несколько веков:

«Вопрос: Что всегда перед тобой, но ты не можешь его увидеть? Время на ответ: десять секунд. Девять…»

Годвин замер с открытым ртом. — Что? Еще одна?

«…восемь… семь…»

— Быстро! — зашептал Освальд. — Что всегда перед тобой? Тень? Воздух?

«…шесть… пять…»

— Бу-у-дущее! — выпалил Годвин.

«…четыре… три… Верный ответ. Поздравляю. Вы доказали, что обладаете зачатками разума. Ваша награда — знание. Знание того, что вы потратили время. И что дверь сейчас закроется. Хорошего дня».

Голос умолк. Шар потух окончательно. С громким скрежетом каменная плита опустилась перед входом, погрузив нас в почти полную темноту. Единственный свет исходил от Искорки, который, проснувшись, с любопытством пускал дымные колечки.

Мы стояли в тишине. Мы разгадали загадку. Мы прошли испытание. Нашей наградой было знание, что мы заперты в сыром подвале с саркастичным шаром.

Годвин первым нарушил молчание. — Ну… что ж, — сказал он. — По крайней мере, мы получили мудрость.

— Да, — со вздохом согласился Освальд. — Будущее всегда перед нами. Как, впрочем, и эта каменная стена.

Я тихо фыркнул. Будущее, возможно, и перед нами. Но в данный момент его надежно блокировала каменная дверь. И единственный, кто мог с ней что-то сделать, был Искорка, который снова уснул. Похоже, будущее придется подождать.

Глава 14 Встреча с троллем. Годвин пытается договориться, я пытаюсь его остановить.

Темнота в гробнице-храме была не просто отсутствием света. Она была густой, тяжелой и звучной, наполненной шорохами, каплями воды и мерцающим дыханием Искорки. Освальд уже пытался записывать что-то в полной темноте, водя пером по свитку на ощупь. Годвин же методично, с интервалами в пять минут, пробовал плечом сдвинуть каменную плиту, преграждавшую выход.

— Ничего, — говорил он после каждой попытки, потирая ушибленное место. — Я почти почувствовал, как она поддалась!

Я почти почувствовал, как у меня растет новая седая прядь в гриве. Мы просидели в заточении несколько часов, и единственной переменой стало то, что Искорка проголодался и начал с недовольным шипением облизывать латы Годвина, оставляя на металле мелкие царапины.

И вдруг снаружи послышались шаги. Тяжелые, гулкие, раскатистые. Не человеческие. Шаги существа, которое явно не заботилось о тишине и, вероятно, весило как небольшой дом.

— Слышите? — прошептал Освальд, замирая. — Нас… нас ищут!

— Возможно, это спасатели! — с надеждой воскликнул Годвин и начал колотить в плиту кулаком. — Эй! Мы здесь! Выпустите нас!

Шаги приблизились и остановились прямо по ту сторону двери. Воцарилась тишина. Потом раздался скрежет, и каменная плита с оглушительным грохотом отъехала в сторону, впуская в нашу темницу тусклый свет болотных сумерек.

В проеме стоял Он.

Тролль. Ростом чуть ли не с саму дверь, покрытый бугристой, землисто-серой кожей, с длинными руками, волочившимися по земле, и крошечной головой, утонувшей в массивных плечах. Он смотрел на нас крохотными, как бусинки, глазками, полными не столько злобы, сколько глуповатого любопытства. И пахло от него, как от старого погреба, заполненного мокрыми грибами и гниющим деревом.

— Кто… в доме… Грубба? — прогремел он низким, как подземный гул, голосом.

Годвин, недолго думая, шагнул вперед, выпрямившись во весь свой, внезапно оказавшийся не таким уж и внушительным, рост. — Я — сэр Годвин Львиное Сердце! А это — мои спутники! Мы были незаконно заключены в этом храме!

Тролль почесал свою массивную ключицу. — Грубб… спал. Шум… мешал. Грубб… не любит шум.

— А-а-а… — Годвин, видимо, решил, что имеет дело с существом, с которым можно договориться. — Простите, добрый… э-э-э… тролль! Мы не хотели вас побеспокоить. Мы просто уйдем, и больше шума не будет.

Он сделал шаг к выходу. Тролль медленно протянул руку, перекрывая проход. — Уйти… можно. — Он помолчал, его мозг с трудом перемалывал мысль. — Но… за плату. Грубб… любит блестящее.

Его взгляд упал на доспехи Годвина, которые, несмотря на ржавчину и царапины, все еще кое-где поблескивали.

— Блестящее! — радостно бухнул тролль и потянулся к нагруднику Годвина.

Я замер. Ситуация была хуже некуда. Тролль был слишком большим, чтобы сражаться в узком проходе, и слишком глупым, чтобы его можно было переубедить. Любая попытка Годвина атаковать закончилась бы тем, что нас всех размазали по стенам.

Годвин же, к своему ужасу, решил продолжить переговоры. — Погодите! Это мои доспехи! Без них я… я простужусь! Может, мы предложим вам что-то другое? Например… мудрость!

Тролль нахмурился. Морщины на его лбу сложились в подобие вспаханного поля. — Му-удрость? — Он явно не понимал слова. — Это… съедобное?

— Ну… в некотором роде, — замялся Годвин. — Мы можем рассказать вам загадку!

Я не верил своим ушам. Загадку? Троллю? Это все равно что предлагать дифференциальные исчисления таракану.

— За-гад-ку? — Тролль, казалось, заинтересовался. — Грубб… знает загадки. Грубб… загадает свою. Отгадаешь… уйдешь. Не отгадаешь… отдашь блестящее.

Годвин, польщенный тем, что диалог налаживается, кивнул. — Согласен! Загадывайте!

Тролль глубоко вздохнул, набирая воздух в свои легкие, объемом с кузнечные меха. — Грубб… идет по лесу. Видит… три шишки. Две… на земле. Одна… на сосне. Сколько… всего шишек?

Годвин задумался. На его лице отразилась интенсивная работа мысли. — Три! — уверенно провозгласил он через минуту. — Три шишки!

Тролль покачал своей огромной головой. — Не-е-ет. Грубб… видит три. Но… на земле две. И… одна на сосне. Всего… три. Но Грубб… уже видел одну на сосне… когда подошел. Значит… он увидел сначала одну… потом две на земле. Всего… три. Но вопрос… сколько всего. Всего… три. Но Грубб… запутался.

Он замолчал, и в его глазах читалась настоящая мука. Загадка была для него слишком сложной.

— Я же сказал — три! — настаивал Годвин.

— Но… — тролль смотрел на свои пальцы, пытаясь сосчитать что-то. — Если Грубб… увидел одну… а потом две… это три? Или… одна и две… это всегда три? Но Грубб… думал, что одна — это уже была… когда он подошел…

Он застрял в логической петле собственного изготовления. Его мозг, не привыкший к такой нагрузке, начал перегреваться. Он издал тихий, жалобный стон.

В этот момент Искорка, привлеченный блеском каменного пола у входа, подошел к ноге тролля и легонько укусил его за большой палец ноги, пробуя на вкус.

Тролль вздрогнул от неожиданности и посмотрел вниз. Его взгляд упал на дракончика, который с наслаждением жевал его ороговевшую кожу.

— Ма-а-аленький… ящерка? — прошептал тролль, и в его глазах появилось что-то похожее на умиление. — Блестящая… ящерка.

Искорка, почувствовав внимание, чихнул и выпустил маленькое облачко дыма прямо в лицо троллю.

Тот отшатнулся, закашлялся, а потом… рассмеялся. Его смех был похож на грохот обваливающейся скалы. — Ха-ха-ха! Ку-курит! Как Грубб… после сырого мяса!

Он наклонился и потрогал Искорку толстым пальцем. Дракончик в ответ лизнул его палец, почуяв вкус земли и старой кожи.

— Грубб… оставляет блестящее, — неожиданно заявил тролль, выпрямляясь. — Грубб… берет ящерку. Она… смешная.

Годвин остолбенел. — Взять Искорку? Ни за что! Он член нашей команды!

Тролль нахмурился, и его настроение снова начало портиться. — Тогда… блестящее. Или… ящерка.

Я видел, что ситуация снова катится к краю пропасти. Годвин никогда не отдаст Искорку, но и расстаться с доспехами для него смерти подобно. Нужно было срочно что-то делать.

И у меня появилась идея. Безумная. Но иного выхода не было.

Я тихо подошел к Освальду и ткнулся носом в его свиток и перо. Потом посмотрел на тролля и снова на Освальда.

Оруженосец смотрел на меня с непониманием. Потом его глаза расширились. — Ты… ты хочешь, чтобы я… нарисовал ему что-то блестящее?

Я энергично кивнул гривой.

Освальд, дрожащими руками, развернул свиток, обмакнул перо в чернильницу и начал рисовать. Он изобразил огромную, сверкающую, усыпанную самоцветами корону. Он использовал все свое мастерство, чтобы сделать ее максимально яркой и привлекательной, даже добавил немного золотой краски, которую берег для особых случаев.

— Э-э-э, почтенный Грубб! — дрожащим голосом обратился он к троллю. — Вот! Вот самое блестящее сокровище! Оно… оно находится в глубокой пещере на севере! Огромное! Очень блестящее!

Он протянул троллю рисунок. Тот взял крохотный, по его меркам, свиток и поднес к своим глазкам-бусинкам. Он смотрел на рисунок с благоговейным ужасом. Его пасть приоткрылась.

— Бле-е-естит? — прошептал он. — Да! — хором сказали Годвин и Освальд.

Тролль еще минуту смотрел на рисунок, потом аккуратно свернул свиток и засунул его за поясницу из шкур. — Грубб… идет искать. Грубб… любит блестящее.

Он развернулся и, не сказав больше ни слова, зашагал прочь, вглубь болота, унося с собой нарисованное сокровище.

Мы стояли и молча смотрели ему вслед. Когда его фигура скрылась в тумане, Годвин выдохнул: — Фух! Вот это да! Я чуть не отдал свои доспехи… или Искорку!

— Это был блестящий дипломатический ход, сэр! — сказал Освальд, все еще дрожа. — Вы отвлекли его с помощью искусства и хитрости!

Годвин посмотрел на меня, и в его глазах было новое, странное уважение. — Это был твой план, Элвис, да? Ты снова спас нас. Ты не только самый умный конь, но и самый дипломатичный.

Я не стал отвечать. Я смотрел в туман, куда ушел тролль. Где-то там бредет огромное, одинокое существо с рисунком короны, ищущее сокровище, которого не существует. И впервые за долгое время я почувствовал не сарказм, а что-то похожее на грусть. Мы снова выкрутились. Но какой ценой? Ценой еще одной красивой, блестящей лжи.

Искорка, ни о чем не подозревая, вернулся к своему любимому занятию — облизыванию пряжки на сапоге Годвина. Мир вернулся в свое привычное, абсурдное русло. Но осадок, как водится, остался.

Глава 15 Сокровище, которое не украдешь. К счастью, мой рыцарь об этом не догадывается.

После встречи с троллем мы пробирались через болота еще два дня, пока не вышли на каменистое плато, продуваемое всеми ветрами. Именно там, на самом его краю, стояла одинокая каменная арка, поросшая лишайником. Под ней сидел Старец. Не маг, не отшельник, а просто очень, очень старый человек в простой одежде, с посохом и взглядом, который видел слишком много, чтобы чему-то удивляться.

— О! — воскликнул Освальд, доставая свиток. — Мудрец! Наверняка он стережет древнее знание!

Годвин, чьи глаза загорелись при слове «древнее», немедленно направился к арке. — Приветствую, почтенный старец! Мы ищем сокровища!

Старец медленно поднял на него глаза. — Все ищут сокровища, — произнес он голосом, похожим на шелест сухих листьев. — Но немногие находят те, что действительно стоит искать.

— А у тебя есть? — прямым текстом спросил Годвин.

Старец улыбнулся. — Есть. Величайшее из сокровищ. То, что не ржавеет, не теряет ценности и которое у тебя не могут украсть.

Глаза Годвина расширились от жадности. — Не могут украсть? Невероятно! Где оно?

— Оно прямо перед тобой, — сказал старец. — Это знание. Конкретнее — знание того, кто ты есть.

Воцарилась пауза. Годвин переваривал эту информацию. Я видел, как в его голове крутятся шестеренки, пытающиеся перемолоть абстрактное понятие в нечто осязаемое.

— Знание… кто я есть? — переспросил он. — Но я и так знаю, кто я! Я — сэр Годвин Львиное Сердце!

— Это твое имя и твой титул, — покачал головой старец. — Но не твоя суть. Познай себя, и ты обретешь истинную силу.

Годвин нахмурился. Идея была для него слишком сложной. Он привык к конкретике: блестящее = хорошо, большое = сильно, пушистое = опасно. — Ладно, — сказал он. — Допустим. А можно это знание… потрогать? Или, может, его есть?

Старец сдержанно улыбнулся. — Нельзя. Его можно только обрести внутри себя.

— А если я его обрету… я стану богаче? — В каком-то смысле. Ты обретешь покой и ясность.

Годвин посмотрел на свои ржавые доспехи, потом на Искорку, который жевал его наплечник, потом на Освальда, дрожащего от восторга. Покой и ясность явно не входили в его список приоритетов.

— Это не то сокровище, которое я ищу, — разочарованно заключил он. — Мне нужно что-то… более золотое.

— Как жаль, — вздохнул старец. — Но раз уж ты здесь, я могу предложить тебе испытание. Пройди его, и, возможно, ты найдешь то, что ищешь.

Годвин сразу же оживился. Испытание! Это звучало гораздо понятнее. — Какое испытание?

— Очень простое, — сказал старец. — Просиди в молчании пять минут.

Годвин остолбенел. — Пять минут? Молча? Но это же… целая вечность!

— Это первая ступень на пути к познанию себя, — пояснил старец. — Без умения слушать тишину, как ты сможешь услышать свой внутренний голос?

Годвин выглядел так, будто ему предложили проглотить живого ежа. Но мысль о «сокровище» и «испытании» не давала ему отказаться. — Хорошо! — решительно заявил он. — Я сделаю это!

Он уселся на землю, скрестив ноги, и сжал губы. Освальд с благоговением устроился рядом, готовясь записывать каждую секунду этого «великого молчания».

Первые тридцать секунд прошли относительно спокойно. Годвин сидел, лишь изредка постукивая пальцами по колену.

На минуте второй он начал ерзать.

На третьей — он уже отчаянно чесал затылок и издавал тихие, похожие на стон, звуки.

Я наблюдал за этим, чувствуя, как во мне растет смесь жалости и сарказма. Пять минут молчания для Годвина были сложнее, чем бой с мантикорой. Его мозг, привыкший к постоянному шуму действий и слов, буквально бунтовал против тишины.

На четвертой минуте его лицо исказилось от невыносимой муки. Он смотрел на меня умоляющими глазами, но я лишь притворился, что не понимаю.

И тут случилось неизбежное. Искорка, которому наскучило жевать железо, подошел к Годвину и, желая поиграть, легонько ткнул его носом в руку.

Для Годвина, находившегося на грани срыва, это стало последней каплей. — ААА! Не могу больше! — взревел он, вскакивая на ноги. — Это пытка! Какое же это сокровище? Это сущая мука!

Старец смотрел на него без осуждения. — Ты не прошел испытание. А жаль. Истинное сокровище так и осталось для тебя недоступным.

— Фу! — отряхнулся Годвин. — Какое-то оно не настоящее, твое сокровище. Его нельзя украсть, нельзя потрогать… Да оно вообще есть ли? Может, ты просто меня дурачишь?

— Возможно, — загадочно ответил старец.

Годвин фыркнул, развернулся и пошел прочь от арки, бормоча что-то о «старых чудаках» и «настоящих сокровищах из золота».

Освальд, немного разочарованный, но все же нашедший повод для летописи, записал: «…и великий рыцарь, презрев легкий путь к знанию, выбрал тернистую дорогу действий, дабы найти славу в мире материальном…»

Я же на прощание посмотрел на старца. Он встретил мой взгляд и едва заметно кивнул, как будто говоря: «Я понимаю тебя». В его глазах была та самая ясность, о которой он говорил.

Мы ушли. Годвин так и не обрел «сокровище, которое не украдешь». Он даже не понял, что это было. Но, оглядываясь назад, я думаю, что в этом была своя ирония. Он искал нечто внешнее, чтобы заполнить внутреннюю пустоту, которую даже не осознавал.

А я… я получил свое маленькое, саркастичное сокровище. Подтверждение того, что я — единственный здравомыслящий в этой группе. И его, к счастью, у меня тоже никто не сможет украсть. Разве что Годвин каким-то чудом додумается до кражи мыслей. Но, к счастью для меня, до этого ему еще сидеть и сидеть в молчании. Целых пять минут.

Глава 16. Новый «верный» спутник. И почему у него такой хищный блеск в глазах?Леса, в которые мы углубились, оставляя позади ветреное плато, были иными. Не то чтобы злыми, но… настороженными. Воздух был густым и влажным, а тропа, по которой мы шли, казалась слишком уж аккуратной, будто ее кто-то регулярно подметал. Даже птицы пели как-то приглушенно.

Искорка вел себя беспокойно, втягивал воздух и тихо поскуливал, уткнувшись мордой в гриву Годвина. Я чувствовал то же самое — запах. Слабый, но стойкий аромат медвяной росы и… чего-то острого, хищного.

— Чувствуешь, Элвис? — прошептал Освальд, нервно озираясь. — Здесь пахнет… волшебством.

— Волшебством пахнет пирогами и дымом, — отмахнулся Годвин, но рука его непроизвольно легла на рукоять меча. — Это, наверное, просто цветы такие.

И тут мы вышли на поляну. И увидели Его.

Он лежал в центре, на поваленном дереве, свернувшись калачиком. Размером с крупную собаку, с шерстью цвета воронова крыла, сквозь которую на спине и загривке проступали темно-багровые полосы. Морда была удлиненной, уши большими и заостренными, а из-под полуприкрытых век сквозил умный, золотистый блеск. Он был поразительно красив.

— О-о-о… — снова издал Годвин. Тот самый звук, от которого у меня закипала кровь. — Смотрите, какой ма-а-аленький! Наверное, он заблудился!

— Сэр, я не уверен… — начал Освальд, но было поздно.

Годвин уже шагнул вперед, приняв свой самый невинный и доброжелательный вид. — Не бойся, малютка! Мы не причиним тебе зла.

Существо приоткрыло один глаз. Его взгляд был томным и немного насмешливым. Оно лениво потянулось, и в этот момент я разглядел на его шее тонкий серебряный ошейник с небольшим, тускло мерцающим камнем.

— Ошейник! — воскликнул Освальд. — Значит, он чей-то!

— Возможно, он потерялся! — заключил Годвин, как будто это было логичным выводом. — Мы не можем оставить его здесь одного! Он такой… изящный!

Существо, словно понимая его, поднялось, грациозно спрыгнуло с бревна и подошло к Годвину. Оно потерлось о его ногу, издав тихое, мурлыкающее урчание. Звук был настолько приятным и умиротворяющим, что даже я на мгновение расслабился.

— Видишь? — Годвин сиял. — Он просится с нами! Он такой ручной!

Он протянул руку, чтобы погладить существо. Оно позволило это сделать, затем лизнуло его пальцы. Его язык был шершавым, как у кошки.

— Мы назовем его… Тенью! — объявил Годвин. — Он будет нашим новым проводником! И защитником!

Я наблюдал, как Тень обходит нашу небольшую группу. Она потерлась об ногу Освальда, и тот, умиленный, сразу же начал искать в свитке описание для «нового магического спутника». Затем она подошла ко мне. Ее золотистые глаза встретились с моими. И в них не было ни капли покорности или дружелюбия. Был холодный, расчетливый интеллект. И голод. Тот самый хищный блеск, который я заметил с самого начала.

Она обнюхала мои копыта, и ее нос сморщился. Она явно почуяла не лошадь, а нечто иное. Нечто, что когда-то было человеком. Затем она проигнорировала Искорку, который с любопытством смотрел на нее, и вернулась к Годвину, устроившись у его ног.

— Смотри, как он ко мне привязался! — растроганно сказал Годвин.

Он не видел, что я видел. Когда Годвин отвернулся, чтобы взобраться на меня, Тень на мгновение подняла голову, и ее взгляд скользнул по его доспехам, по мечу, по нашей поклаже. Это был не взгляд преданного спутника. Это был взгляд оценщика.

Мы двинулись дальше, теперь уже вчетвером, если не считать Искорку. Тень бежала впереди, ее темная шерсть сливалась с тенями леса. Она действительно знала тропы. Она вела нас легким путем, обходя буреломы и топкие места. Иногда она исчезала, а через некоторое время возвращалась с кроликом в зубах, скромно принося его к ногам Годвина.

— Видишь? — говорил Годвин. — Он уже кормит нас! Настоящий друг!

Но я заметил кое-что еще. Каждый раз, когда Тень возвращалась, ее золотистые глаза на мгновение задерживались на ошейнике Освальда, на металлических застежках его сумки. Однажды ночью я проснулся от тихого шороха и увидел, как она, сидя в стороне, методично вылизывает лапу. На ней не было грязи. Она была безупречно чистой. Но под светом луны я разглядел на ее когтях тонкие, едва заметные царапины. Как будто она проверяла их остроту.

Освальд был в восторге. Он уже сочинил целую сагу о «Тени, темном охотнике, что нашел свет в лице благородного рыцаря».

Годвин был счастлив. У него был новый, красивый и полезный питомец, который не ел его доспехи.

А я… я ждал. Я видел этот взгляд. Я знал этот запах — медвяной росы, приманивающий жертву, и острой, хищной магии. Тень была не тем, кем казалась. Она что-то замышляла.

Искорка, казалось, разделял мои подозрения. Он избегал Тень, предпочитая держаться ближе ко мне. Иногда он тихо рычал, когда та проходила мимо.

Прошло несколько дней. Тень вела нас все глубже в лес, к подножию темных, заснеженных гор. Воздух становился все холоднее.

И вот, однажды вечером, мы вышли на край глубокого ущелья. На другой стороне, в скале, зиял вход в пещеру. Мост через ущелье был старым, деревянным, и выглядел ненадежно.

— Туда, — сказал Годвин, указывая на пещеру. — Она ведет нас туда. Я чувствую!

Тень сидела рядом с ним, ее хвост медленно вилял. Она смотрела на пещеру, а затем обернулась и посмотрела на нас. На всех по очереди. И в ее золотистых глазах я наконец разглядел не просто голод, а нечто более конкретное.

Триумф.

Она привела нас куда нужно. И теперь, когда мы были здесь, ее игра подходила к концу. Я не знал, что ждало нас в той пещере. Сокровища? Ловушка? Ее хозяин?

Но я знал одно: наш новый «верный» спутник был волком в овечьей шкуре. И его хищный блеск в глазах вот-вот должен был превратиться в удар когтей.

Я приготовился. Ведь голосом разума в этой группе был по-прежнему я. И в этот раз мне придется быть еще и голосом выживания. Для всех нас.

Глава 16 Новый «верный» спутник. И почему у него такой хищный блеск в глазах?

Леса, в которые мы углубились, оставляя позади ветреное плато, были иными. Не то чтобы злыми, но… настороженными. Воздух был густым и влажным, а тропа, по которой мы шли, казалась слишком уж аккуратной, будто ее кто-то регулярно подметал. Даже птицы пели как-то приглушенно.

Искорка вел себя беспокойно, втягивал воздух и тихо поскуливал, уткнувшись мордой в гриву Годвина. Я чувствовал то же самое — запах. Слабый, но стойкий аромат медвяной росы и… чего-то острого, хищного.

— Чувствуешь, Элвис? — прошептал Освальд, нервно озираясь. — Здесь пахнет… волшебством.

— Волшебством пахнет пирогами и дымом, — отмахнулся Годвин, но рука его непроизвольно легла на рукоять меча. — Это, наверное, просто цветы такие.

И тут мы вышли на поляну. И увидели Его.

Он лежал в центре, на поваленном дереве, свернувшись калачиком. Размером с крупную собаку, с шерстью цвета воронова крыла, сквозь которую на спине и загривке проступали темно-багровые полосы. Морда была удлиненной, уши большими и заостренными, а из-под полуприкрытых век сквозил умный, золотистый блеск. Он был поразительно красив.

— О-о-о… — снова издал Годвин. Тот самый звук, от которого у меня закипала кровь. — Смотрите, какой ма-а-аленький! Наверное, он заблудился!

— Сэр, я не уверен… — начал Освальд, но было поздно.

Годвин уже шагнул вперед, приняв свой самый невинный и доброжелательный вид. — Не бойся, малютка! Мы не причиним тебе зла.

Существо приоткрыло один глаз. Его взгляд был томным и немного насмешливым. Оно лениво потянулось, и в этот момент я разглядел на его шее тонкий серебряный ошейник с небольшим, тускло мерцающим камнем.

— Ошейник! — воскликнул Освальд. — Значит, он чей-то!

— Возможно, он потерялся! — заключил Годвин, как будто это было логичным выводом. — Мы не можем оставить его здесь одного! Он такой… изящный!

Существо, словно понимая его, поднялось, грациозно спрыгнуло с бревна и подошло к Годвину. Оно потерлось о его ногу, издав тихое, мурлыкающее урчание. Звук был настолько приятным и умиротворяющим, что даже я на мгновение расслабился.

— Видишь? — Годвин сиял. — Он просится с нами! Он такой ручной!

Он протянул руку, чтобы погладить существо. Оно позволило это сделать, затем лизнуло его пальцы. Его язык был шершавым, как у кошки.

— Мы назовем его… Тенью! — объявил Годвин. — Он будет нашим новым проводником! И защитником!

Я наблюдал, как Тень обходит нашу небольшую группу. Она потерлась об ногу Освальда, и тот, умиленный, сразу же начал искать в свитке описание для «нового магического спутника». Затем она подошла ко мне. Ее золотистые глаза встретились с моими. И в них не было ни капли покорности или дружелюбия. Был холодный, расчетливый интеллект. И голод. Тот самый хищный блеск, который я заметил с самого начала.

Она обнюхала мои копыта, и ее нос сморщился. Она явно почуяла не лошадь, а нечто иное. Нечто, что когда-то было человеком. Затем она проигнорировала Искорку, который с любопытством смотрел на нее, и вернулась к Годвину, устроившись у его ног.

— Смотри, как он ко мне привязался! — растроганно сказал Годвин.

Он не видел, что я видел. Когда Годвин отвернулся, чтобы взобраться на меня, Тень на мгновение подняла голову, и ее взгляд скользнул по его доспехам, по мечу, по нашей поклаже. Это был не взгляд преданного спутника. Это был взгляд оценщика.

Мы двинулись дальше, теперь уже вчетвером, если не считать Искорку. Тень бежала впереди, ее темная шерсть сливалась с тенями леса. Она действительно знала тропы. Она вела нас легким путем, обходя буреломы и топкие места. Иногда она исчезала, а через некоторое время возвращалась с кроликом в зубах, скромно принося его к ногам Годвина.

— Видишь? — говорил Годвин. — Он уже кормит нас! Настоящий друг!

Но я заметил кое-что еще. Каждый раз, когда Тень возвращалась, ее золотистые глаза на мгновение задерживались на ошейнике Освальда, на металлических застежках его сумки. Однажды ночью я проснулся от тихого шороха и увидел, как она, сидя в стороне, методично вылизывает лапу. На ней не было грязи. Она была безупречно чистой. Но под светом луны я разглядел на ее когтях тонкие, едва заметные царапины. Как будто она проверяла их остроту.

Освальд был в восторге. Он уже сочинил целую сагу о «Тени, темном охотнике, что нашел свет в лице благородного рыцаря».

Годвин был счастлив. У него был новый, красивый и полезный питомец, который не ел его доспехи.

А я… я ждал. Я видел этот взгляд. Я знал этот запах — медвяной росы, приманивающий жертву, и острой, хищной магии. Тень была не тем, кем казалась. Она что-то замышляла.

Искорка, казалось, разделял мои подозрения. Он избегал Тень, предпочитая держаться ближе ко мне. Иногда он тихо рычал, когда та проходила мимо.

Прошло несколько дней. Тень вела нас все глубже в лес, к подножию темных, заснеженных гор. Воздух становился все холоднее.

И вот, однажды вечером, мы вышли на край глубокого ущелья. На другой стороне, в скале, зиял вход в пещеру. Мост через ущелье был старым, деревянным, и выглядел ненадежно.

— Туда, — сказал Годвин, указывая на пещеру. — Она ведет нас туда. Я чувствую!

Тень сидела рядом с ним, ее хвост медленно вилял. Она смотрела на пещеру, а затем обернулась и посмотрела на нас. На всех по очереди. И в ее золотистых глазах я наконец разглядел не просто голод, а нечто более конкретное.

Триумф.

Она привела нас куда нужно. И теперь, когда мы были здесь, ее игра подходила к концу. Я не знал, что ждало нас в той пещере. Сокровища? Ловушка? Ее хозяин?

Но я знал одно: наш новый «верный» спутник был волком в овечьей шкуре. И его хищный блеск в глазах вот-вот должен был превратиться в удар когтей.

Я приготовился. Ведь голосом разума в этой группе был по-прежнему я. И в этот раз мне придется быть еще и голосом выживания. Для всех нас.

Глава 17 В которой мы ищем мага, а находим свои старые ошибки.

Пещера, в которую привела нас Тень, оказалась не просто дырой в скале. Вход, казавшийся снаружи небольшим, открывался в обширный подземный зал, стены которого были покрыты мерцающими кристаллами, отбрасывающими призрачный, синеватый свет. Воздух был сухим и неподвижным, и пахло озоном и древней пылью. В центре зала стоял каменный алтарь, а на нем — не сундук с сокровищами, не магический артефакт, а простой, глиняный кувшин.

Тень, достигнув алтаря, обернулась к нам. Ее золотистые глаза больше не выражали ни покорности, ни хитрой расчетливости. В них читалась усталая, почти что скучная уверенность. Она села, обвила хвостом лапы и смотрела на нас, словно ждала начала представления.

— И… это всё? — разочарованно спросил Годвин, оглядывая зал. — Ни золота, ни драконов? Просто… кувшин?

— Возможно, это сосуд с духом! — предположил Освальд, но без привычного энтузиазма. Даже он чувствовал неладное.

Годвин шагнул к алтарю и протянул руку к кувшину. — Может, внутри жемчужины?

В тот момент, когда его пальцы коснулись глины, Тень издала тихий, шипящий звук. Не угрожающий, а скорее насмешливый. И кувшин заговорил. Голосом, который был эхом их собственных мыслей.

«Сэр Годвин Львиное Сердце, — прозвучало из кувшина. — Твое величайшее сокровище — твоя доблесть. Но что есть доблесть без мудрости?»

Из стен пещеры выступили клубы тумана, которые тут же сформировали движущиеся картины. Мы увидели Годвина, атакующего «милого пушистого зверька» — мантикору. Услышали его воинственный клич. Увидели, как он чуть не проткнул карликового василиска. Как он доверчиво гладил Облизня.

Годвин замер, его рука повисла в воздухе. Он смотрел на призрачные образы своих провалов, и на его лице впервые за все время нашего знакомства я увидел не просто недоумение, а настоящую, глубокую неуверенность.

— Это… это все было не так! — попытался он возразить. — Я… я был храбр!

«Быть храбрым и быть идиотом — не одно и то же, — безжалостно продолжил кувшин. — Твоя величайшая ошибка — нежелание учиться. Ты видел последствия, но не видел причин».

Туман сгустился вокруг Годвина, и он отступил от алтаря, прижимая руки к шлему, словно пытаясь заглушить голос.

Затем кувшин обратился к Освальду. «Освальд, летописец. Твое перо рождает легенды. Но не красота ли лжи заставляет тебя искажать правду?»

Стены показали Освальда, пишущего свои свитки. Но теперь мы видели не героические саги, а то, что было на самом деле: наше паническое бегство, наши унизительные провалы, приукрашенные до неузнаваемости. Мы увидели, как он создавал миф из нашего позора.

— Я… я просто делал историю величественной! — прошептал Освальд, бледнея. — Я вдохновлял!

«Ты не вдохновлял. Ты прятал грязь под позолотой. Твоя ошибка — в страхе перед обыденностью. Перед тем, что настоящая жизнь — это не эпическая поэма».

Освальд опустил голову, сжимая в руках свой свиток так, что костяшки пальцев побелели.

Искорка, сидевший у моих ног, заскулил и спрятал морду у меня в гриве. Казалось, даже он чувствовал тяжесть, витавшую в воздухе.

И тогда кувшин заговорил со мной. «А ты… Бывший маг, ныне — голос разума в теле животного. Ты считаешь себя выше их, не так ли? Твоя ошибка — в твоем высокомерии».

Я замер. Он знал. Он знал, кто я.

Туман показал мои мысли. Показал мои саркастичные комментарии, мою внутреннюю брезгливость, мое раздражение от глупости Годвина. Показал, как я ставил себя над ними, считая их лишь обузой, инструментами в своем желании вернуть человеческий облик.

«Ты презираешь их простоту, но именно их „глупость“ не раз спасала тебя. Ты ищешь сложные решения, презирая очевидное. Твоя ошибка — в том, что ты забыл, что значит быть частью чего-то, а не над чем-то».

Это было больно. Больнее, чем любое физическое увечье. Потому что это была правда. Я смотрел на призрачного себя — уставшего, циничного коня, смотрящего свысока на тех, без кого он бы давно пал.

Пещера замолчала. Даже Тень перестала мурлыкать. Мы стояли в призрачном свете, каждый лицом к лицу со своим самым большим провалом. Не с монстрами или разбойниками, а с самими собой.

Годвин первым нарушил тишину. Он снял шлем, и его лицо было серьезным, каким я никогда его не видел. — Может… может, он прав, — тихо сказал он. — Может, я и впрямь слишком часто бьюсь головой об стену.

— А я… я превращал наши приключения в сказки, — добавил Освальд. — Боялся, что правда недостаточно хороша.

Они посмотрели на меня. Я не мог говорить, но я мог показать. Я медленно подошел к Годвину и ткнулся носом в его руку. Не в саркастичном жесте отчаяния, а в жесте примирения. Потом кивнул Освальду.

Мы не были идеальными. Мы были сборищем неудачников: благородным идиотом, летописцем-лжецом и циничным магом в теле лошади. Но мы были вместе. И наши ошибки, какими бы глупыми они ни были, были нашими общими.

В тот момент, когда это осознание пришло ко всем нам, кувшин на алтаре тихо потух. Призрачные образы исчезли. Мерцание кристаллов угасло, оставив нас в почти полной темноте. Свет исходил только от Искорки и… от ошейника Тени. Камень на нем больше не мерцал тускло. Он пылал ярким, золотистым светом.

Тень поднялась. Ее фигура начала меняться, расплываться. Темная шерсть уступила место развевающемуся плащу, острая морда — лицу пожилого, усталого человека с пронзительными глазами. Перед нами стоял маг.

— Поздравляю, — произнес он, и его голос был тем самым, что исходил из кувшина. — Вы прошли испытание. Не силу или хитрость, а осознание себя.

— Это… это вы были Тенью? — выдохнул Освальд.

— Да, — маг кивнул. — Этот амулет, — он указал на ошейник, лежавший теперь на земле, — позволял мне принимать облик зверя, чтобы наблюдать за путниками. Большинство ищут в этой пещере богатство или силу. Немногие находят то, что действительно спрятано здесь — понимание самих себя.

— Но зачем? — спросил Годвин, все еще потрясенный.

— Чтобы дать вам шанс, — ответил маг. — Шанс не повторять старых ошибок. Вы не стали отрицать их. Вы приняли. Это уже начало мудрости.

Он повернулся и направился к выходу из пещеры. — А теперь идите. Ваш путь еще не закончен. Но, возможно, теперь вы пройдете его с открытыми глазами.

Мы молча вышли из пещеры на холодный горный воздух. Маг исчез, словно растворился в тумане. Мы остались одни, но ощущение было иным. Неловким, но… очищающим.

Годвин посмотрел на меня. — Элвис, — сказал он. — В следующий раз, когда я полезу на какого-нибудь «пушистика»… ну, ты знаешь, что делать.

Я фыркнул, но на этот раз без сарказма. Скорее, с обреченной нежностью.

Освальд развернул свой свиток, посмотрел на него, а затем медленно, почти ритуально, вырвал несколько исписанных листов и бросил их в пропасть. — С завтрашнего дня, — объявил он, — я буду записывать только правду. Как бы уныла она ни была.

Мы пошли обратно по тропе, оставляя позади пещеру саморазрушения. Мы не нашли мага, который вернул бы мне человеческий облик. Мы не нашли сокровищ. Но мы нашли нечто, возможно, более ценное. Понимание.

Правда, от этого понимания мой овес слаще не станет. А Годвин, я уверен, уже через неделю попытается подружиться с очередным «милым» булыжником. Но теперь, по крайней мере, у нас есть шанс. И это уже больше, чем просто бег по кругу одних и тех же ошибок.

Глава 18 Разговор по душам. У него — с кружкой эля, у меня — с ведром овса.

Тишина, что повисла между нами после ухода мага, была гуще и значительнее, чем та, что царила в пещере. Она не была неловкой; она была… задумчивой. Мы шли обратно по горной тропе, и каждый шаг отдавался эхом не в ушах, а в мыслях.

Годвин не пел боевых гимнов. Освальд не строчил в свиток. Даже Искорка, обычно непоседливый, сидел на плече у Годвина, уткнувшись мордой в его шею, и лишь изредка попыхивал дымком. Мы были похожи на больных, идущих после тяжелой, но успешной операции.

К вечеру мы спустились в долину, где текла неглубокая, веселая речка. Место было мирным, и мы, без слов договорившись, остановились на ночлег. Годвин молча развел костер. Освальд молча разложил припасы. Я молча принялся щипать сочную речную траву. Она была сладкой, но горечь самоанализа перебивала все вкусы.

Наконец, когда стемнело и на небе зажглись звезды, Годвин нарушил молчание. Он сидел у костра, вертя в руках деревянную кружку с элем.

— Знаешь, Элвис, — начал он, не глядя на меня. — Я всегда думал, что быть рыцарем — это просто. Верь в добро, бей зло, защищай слабых. А оказалось… все это время я был не рыцарем, а… ослом в железной банке.

Я поднял голову. Его слова повисли в воздухе, лишенные привычного бахвальства. В них была непривычная, неподдельная искренность.

— Я не слушал тебя, — продолжал он. — Я думал, ты просто фыркаешь от нетерпения. А ты… ты пытался меня остановить. Все это время.

Он отхлебнул эля и поморщился, будто пил не напиток, а свое собственное осознание.

— Этот кувшин… он был прав. Я не видел причин. Я видел только то, что хотел видеть. Очередного «злодея» для своего подвига.

Он замолчал, уставившись на пламя. Освальд, сидевший по другую сторону костра, тихо вздохнул и отложил свой свиток. Даже он понимал, что некоторые вещи не должны быть записаны.

Я подошел ближе и сел рядом с Годвином, по лошадиному — сложив передние ноги. Он посмотрел на меня, и в его глазах я увидел не привычную глуповатую уверенность, а вопрос. И смущение.

— Я… я не знаю, как это — быть умным, как ты, Элвис, — признался он. — Мой мозг… он не хочет думать о сложном. Он хочет просто делать.

Я ткнулся носом в его пустую кружку, потом в бочонок с элем, стоявший рядом. Простой, понятный жест: «Налей еще».

Годвин улыбнулся — криво, по-новому. — Понял. Давай помолчим вместе.

Он налил себе еще эля. Я опустил голову к своему ведру с овсом, в которое Освальд, в порыве щедрости, подмешал горсть сушеных яблок. Мы сидели так: рыцарь с кружкой, конь с ведром. Два существа из разных миров, связанные абсурдной судьбой и внезапно наступившим взаимопониманием.

Он пил. Я жевал. Звуки ночи — треск костра, журчание реки, стрекот кузнечиков — заполняли паузу, которая больше не была неловкой.

Потом Годвин снова заговорил, на этот раз тише. — Спасибо, что остаешься со мной. После всего. После того, как я чуть не угробил нас двадцать раз.

Я не мог ответить словами. Но я мог положить свою голову ему на колени. Осторожно, чтобы не испугать. Он замер, а затем его рука медленно легла мне на шею, чуть выше упряжи. Это был не похлопывающий, собственнический жест «хозяина», а нежное, почти благодарное прикосновение.

— Когда-нибудь, — прошептал он, — мы найдем того мага. Того, который тебя заколдовал. И мы заставим его вернуть тебя обратно. Я обещаю.

В его голосе не было прежней пустой бравады. Была решимость. Глупая, наивная, но искренняя.

Я закрыл глаза. Мысль о возвращении в человеческое тело все еще горела во мне ярким, болезненным огнем. Но впервые я позволил себе подумать, что, возможно, в этой безумной жизни есть что-то, что мне… жалко упустить. Эти тихие, неловкие, наполненные пониманием моменты.

Освальд тихо подлил эля в кружку Годвина и отошел в сторону, давая нам побыть наедине. Даже он понял, что некоторые истории пишутся не чернилами, а тишиной и лунным светом.

Годвин допил свою кружку и откинулся на спину, глядя на звезды. — Знаешь, Элвис, — сказал он, и голос его был уже сонным. — Может, мы и не идеальная команда. Но мы — команда. И это… это уже что-то.

Я фыркнул тихо, соглашаясь. Да, это было «что-то». Хаос, глупость, сарказм и внезапные проблески чего-то настоящего. Мы были чем-то вроде дома на четырех ногах, с вечно голодным дракончиком и оруженосцем, который превращал наши провалы в поэмы.

Я остался сидеть, охраняя его сон. Овес в моем ведре давно закончился, но странное чувство сытости и спокойствия не покидало меня. Возможно, кувшин в той пещере был не совсем прав. Наши ошибки не были только грузом. Они были тем, что скрепляло нас. И, черт возьми, возможно, именно в этом абсурде и заключалось то самое «сокровище, которое не украдешь».

Но я, конечно, ни за что не признался бы в этом вслух. Некоторые истины должны оставаться между конем и его ведром овса.

Глава 19 План, который слишком гениален, чтобы мой рыцарь в нём ничего не испортил.

Рассвет застал нас все еще сидящими у потухшего костра. Но если вчерашняя ночь была полна тихих откровений, то утро вернуло нас к суровой реальности. А реальность заключалась в том, что мы были голодны, почти без гроша и стояли посреди незнакомой долины с дракончиком, который начинал с недовольным шипением покусывать ремень на щите Годвина.

Именно Освальд, к всеобщему удивлению, нарушил утреннее молчание, хлопнув себя по лбу своим же свитком. — Сэр Годвин! Элвис! Маг из пещеры! Он ведь не просто так рассказал нам про наши ошибки! Он дал нам ключ!

Годвин, жевавший последний кусок черствого хлеба, уставился на него. — Ключ? К чему? К его сердцу? Я не собираюсь добиваться его расположения, если он так грубо обошелся с нами!

— Нет! — воскликнул Освальд. — Ключ к тому, как найти того самого мага! Того, что превратил Элвиса!

В его глазах горел огонь, который я раньше видел лишь тогда, когда он придумывал очередное невероятное преувеличение для своей летописи. Но на этот раз это был огонь подлинного озарения.

— Мы искали не там и не так! — продолжал он, лихорадочно разворачивая свиток и начиная чертить на нем схему. — Мы спрашивали в тавернах, рыскали по лесам, гонялись за слухами! Но мы не использовали самый главный ресурс! Самого Элвиса!

Я навострил уши. Впервые за долгое время слова Освальда не показались мне полным бредом.

— Подумайте, — говорил оруженосец, тыча пером в свой рисунок, изображавший меня, мага и волнистую линию между нами. — Между ними существует связь! Магическая связь! Заклинание такой силы не могло не оставить следа! Элвис — не просто жертва, он — живой компас, указывающий на колдуна!

Годвин перестал жевать. Его мозг, похоже, с трудом переваривал эту информацию. — То есть… ты предлагаешь использовать Элвиса как… гончую? Но он же не собака!

— Нет! — Освальд был на грани экзальтации. — Мы используем его магическую природу! Нам нужно лишь усилить эту связь, сделать ее видимой! Я читал о подобных ритуалах!

Он начал рыться в своих сумках, вытаскивая потрепанные фолианты, кусочки мела, засушенных жуков и прочий хлам, который он собирал «для атмосферности».

План, который начал вырисовываться, был на удивление… логичным. Безумным, но логичным. Освальд предлагал провести ритуал «симпатического резонанса». Для этого нужен был личный предмет мага или его жертвы, источник энергии и фокус.

— У нас есть Элвис! — говорил Освальд. — Он и есть главный «предмет»! Источником энергии может послужить Искорка! Его внутренний огонь — это чистая магическая сила! А фокусом… — он замялся. — Фокусом может стать что-то, что связывает вас обоих, сэр Годвин! Что-то, что прошло с вами через множество испытаний!

Годвин посмотрел на свой меч, на щит, на шлем. Потом его взгляд упал на его правый латный сапог. Тот самый, который Искорка в первые дни обглодал почти до дыр, и который Годвин с трудом залатал куском кожи от старого седла.

— Сапог! — провозгласил он. — Мы прошли в них сотни миль! Они видели все наши битвы и побеги!

Идея использовать в магическом ритуале вонючий, потертый сапог была настолько абсурдной, что у меня не возникло ни малейших сомнений в ее потенциальной эффективности. В мире магии, который я помнил, подобная «приземленная» связь часто работала лучше, чем самые изощренные артефакты.

Мы приступили к подготовке. Освальд нарисовал на земле мелом сложные круги и руны, в центр которых поместил злополучный сапог. Меня поставили рядом. Годвин, облаченный во все свои ржавые доспехи (на случай, «если ритуал призовет демона»), стоял на страже. Самым сложным было уговорить Искорку плюнуть немного огня в нужном направлении. После нескольких неудачных попыток, в ходе которых чуть не сгорел свиток Освальда, нам удалось направить струйку драконьего пламени на сапог.

И случилось чудо. От сапога потянулась тонкая, серебристая нить света. Она дрожала в воздухе, словно паутинка на ветру, и тянулась куда-то на восток.

— Получилось! — взвизгнул Освальд. — Смотрите! Дорога!

Годвин смотрел на светящуюся нить с благоговейным ужасом. — Никогда не думал, что мой старый сапог может на что-то указать, кроме дыры в моем бюджете!

План был прост: следовать за нитью. Но именно в этой простоте таилась главная опасность. План был гениален. А значит, Годвин был обязан его испортить.

— Так! — сказал он, сжимая рукоять меча. — Теперь мы знаем дорогу! Но мы не можем идти налегке! Нам нужно провизия! Снаряжение! Новая кольчуга! И, возможно, пара запасных сапог!

— Сэр, — осторожно возразил Освальд. — Нить может быть недолговечной. Она может потухнуть.

— Тем более нельзя терять времени! — возразил Годвин. — Я знаю! Мы зайдем в ближайший город! Быстренько запасемся и двинемся в путь!

Я застонал. Город. Место, кишащее людьми, соблазнами, стражниками и бесконечными возможностями для Годвина устроить катастрофу. Мы могли бы следовать за нитью прямо сейчас, питаясь кореньями и надеждой. Но нет. Мой рыцарь нуждался в «подготовке».

— И, — добавил Годвин с сияющими глазами, — пока мы будем в городе, мы разузнаем об этом маге! Соберем информацию! Узнаем его слабые стороны!

Это было уже слишком. Он собирался опросить полгорода о могущественном маге, тем самым заранее предупредив его о нашем приближении. Гениально.

Я ткнул его мордой в спину, пытаясь протолкнуть вперед, к нити. Но он был непреклонен.

— Не волнуйся, Элвис! — сказал он, похлопывая меня по шее. — Теперь у нас есть план! Настоящий, магический план! Что может пойти не так?

Я посмотрел на светящуюся нить, уходящую вдаль. Я посмотрел на Годвина, полного энтузиазма и готовности этот план улучшить. Я посмотрел на Освальда, который уже записывал: «Великий рыцарь, дабы не идти на врага неподготовленным, решил заручиться поддержкой города…»

Что могло пойти не так? Все. Абсолютно все. Но, по крайней мере, на этот раз мы шли с хоть какой-то целью. И с магическим, светящимся сапогом в качестве путеводной звезды.

Я глубоко вздохнул и покорно последовал за Годвином, который уже деловито вел нас в сторону, противоположную нити — к ближайшим дымным трубам на горизонте. План был гениален. И он был обречен. Таков был закон нашего существования. Оставалось лишь надеяться, что на этот раз разрушения будут не такими масштабными.

Глава 20 Большой бой и ещё большая неразбериха.

Город, к которому мы направлялись, оказался не просто скоплением домов, а настоящей крепостью — Каменным Грифоном, с высокими стенами, бдительной стражей и такими толпами народа, что наша светящаяся нить едва была видна в этом хаосе. И, разумеется, она вела прямиком к воротам.

— Видишь? — сказал Годвин. — Он прямо здесь! Прячась среди людей, как змея в траве!

Я пытался протестовать. Тянул его за плащ, фыркал, мотал головой. Маг, способный на такое мощное трансмутационное заклятье, вряд ли бы жил в шумной крепости. Он предпочел бы уединение. Но Годвин был непоколебим. Он видел в этом вызов.

Проблема началась у ворот. Стражник, уставший и скучающий, остановил нас. — Эй, ты! Рыцарь! С чего это ты сюда ломишься на коне? Пешие — внутрь, кони — в общий загон у стен.

Годвин возмутился. — Я — сэр Годвин Львиное Сердце! Мой конь — мой верный боевой товарищ! Он идет со мной!

— Правила для всех одни, — невозмутимо ответил стражник. — Конь — в загон.

Завязался спор. Годвин гремел доспехами, стражник зевал. Тем временем наша серебристая нить, проходящая через закрытые ворота, начала мерцать и истончаться. Мы теряли ее!

В отчаянии я сделал единственное, что мог придумать. Я притворился хромым. Я поджал переднюю ногу и жалобно застонал.

— Видишь? — воскликнул Годвин. — Он ранен! Ему нужен ветеринар! Срочно!

Стражник с сомнением посмотрел на меня. Я, стараясь изо всех сил, постанывал и дрожал. Внутренне я корчился от стыда. Бывший маг, член магической академии, унижается до дешевого спектакля!

Но это сработало. Стражник, бурча что-то о «изнеженных рыцарских клячах», пропустил нас. Мы влетели в город, и я мгновенно «выздоровел», чем вызвал новый возглас удивления у Годвина. Нить снова стала ярче.

Она вела нас через лабиринт узких улочек, мимо рынков, где Искорка чуть не поджег лавку с тканями, пытаясь съесть металлическую застежку на очередном плаще, мимо таверн, из которых доносились пьяные крики. Наконец, она уперлась в… неприметную, почти убогую дверь в самом бедном квартале. На двери висела вывеска: «Аркадий. Ремонт часов и несложных механизмов. Изготовление ключей».

Часовщик? Наш могучий маг был часовщиком?

Годвин не сомневался ни секунды. — Маскируется! — прошептал он. — Хитро! Ну, мы его расколем!

Он, не долго думая, выбил дверь ударом плеча. Дерево с треском поддалось, и мы ввалились внутрь.

Мастерская была завалена частями механизмов, шестеренками, пружинами. В воздухе пахло маслом и металлом. За столом, под лупой, сидел седой, сутулый старичок в запачканном фартуке и прыгнул от неожиданности так, что чуть не уронил хрупкий часовой механизм.

— Что за безобразие?! — пискляво крикнул он.

— Ни с места, коварный чародей! — прогремел Годвин, занося меч. — Мы здесь, чтобы положить конец твоим темным делам!

Старичок уставился на него в полном недоумении. — Я? Чародей? Молодой человек, у вас жар? Я всего лишь чиню часы!

— Не отпирайся! — Годвин сделал грозный шаг вперед. — Ты превратил моего друга в коня! Немедленно верни ему человеческий облик!

Часовщик, Аркадий, посмотрел на меня. Его взгляд скользнул по моей упряжи, по седлу, задержался на моих глазах. И в его глазах мелькнуло нечто… узнающее.

— О, — тихо сказал он. — Так это вы.

И тут в мастерскую с визгом влетел Искорка. Его привлек блеск многочисленных металлических деталей. Он впился зубами в сложный механизм на столе с радостным урчанием.

— Мой новый хронометр! — взвыл Аркадий. — Осторожно!

Начался хаос. Годвин пытался схватить старика, тот ловко уворачивался, хватая с полок разные безделушки и швыряя их в рыцаря. Освальд пытался записать происходящее, но Искорка, играя, поджег его свиток. Я метался по тесной мастерской, пытаясь то оттащить Годвина, то спасти от драконьего аппетита самые ценные, как мне казалось, механизмы.

Вдруг Аркадий, отскочив от Годвина к дальней стене, крикнул: — Хватит! Я не тот, кого вы ищете! Но я знаю, кто это сделал!

Все замерли. Даже Искорка прекратил жевать, выплюнув окровавленную шестеренку.

— Знаешь? — переспросил Годвин, опуская меч.

— Да! — старичок, тяжело дыша, поправил очки. — Это был мой брат! Фульго! Он всегда был безответственным шутником! Он говорил, что проучил одного зазнайку-коллегу, но я не знал, что дело зашло так далеко!

Сердце у меня упало. Брат. Значит, не он.

— Где он? — потребовал Годвин.

— Он… он уехал, — развел руками Аркадий. — Месяц назад. В поисках «новых знаний». Он любит путешествовать. Не оставляет адреса.

Наступила гробовая тишина. Мы были так близки. И снова провал. Освальд бессильно опустил свой обгоревший свиток. Годвин выглядел совершенно разбитым.

И тут я заметил кое-что. На полке за спиной Аркадия стояла небольшая, изящная серебряная шкатулка. И от нее тянулась та самая, знакомая серебристая нить. Туда же вел и след от моего сапога. Нить уходила не к старику, а к шкатулке.

Я громко заржал и ткнул мордой в направлении полки. Все посмотрели туда.

Лицо Аркадия побелело. — Нет! Не трогайте ее! Это личное!

Но Годвин уже был там. Он схватил шкатулку. Она была заперта. — Открой! — приказал он.

— Не могу! — запищал старик. — Ключ у брата!

Годвин, недолго думая, разбил шкатулку ударом меча. Внутри, на бархатной подушечке, лежал сверкающий алмаз размером с голубиное яйцо. И от него исходила та самая, мощная, знакомая мне магическая вибрация.

— Сокровище! — наивно воскликнул Годвин.

Но это был не просто алмаз. Это был магический кристалл-накопитель. И в нем была записана не энергия, а… воспоминания. Я чувствовал это. Это был ключ.

Я подошел и тронул алмаз носом.

И мир вокруг нас исчез.

Мы стояли в том самом кабинете, где все началось. Я видел себя — человека, заносчивого и самоуверенного, спорящего с другим магом, моим коллегой Фульго. Мы спорили о этике телепортации. Я высмеивал его методы. Он злился. И тогда, в пылу спора, он схватил фигурку ослика с полки и швырнул в меня заклятье, крикнув: «Поучительно будет побыть на месте твоего главного аргумента, идиот!»

Заклятье ударило в меня, но в последний момент я успел сделать неуклюжий шаг, и луч энергии задел фигурку ослика и меня одновременно. Возник каскадный резонанс. Я почувствовал, как мое сознание смешивается с чем-то другим, как мир переворачивается…

Видение исчезло. Мы снова были в мастерской. Все молчали. Даже Годвин понял, что только что увидел.

— Значит, — тихо сказал Аркадий. — Это была… случайность. Неудачная шутка.

Я стоял, опустив голову. Вся моя злость, все мои поиски виноватого… и все это был просто несчастный случай. Результат моего же высокомерия и его вспыльчивости.

Годвин первым нарушил молчание. Он повернулся к Аркадию. — Вы можете его найти? Вы можете с ним связаться?

Старик покачал головой. — Фульго… он как ветер. Он появляется, когда хочет. Я не знаю, где он.

Наступила тишина, еще более горькая, чем после пещеры саморазрушения. Мы нашли ответ. Но этот ответ не давал решения. Тот, кто мог меня вернуть, исчез.

Годвин вдруг выпрямился. Его лицо снова стало решительным. — Ничего. Мы найдем его. Если потребуется — объедем весь мир. Мы не сдадимся.

Он посмотрел на меня, и в его глазах не было ни капли сомнения. Только упрямая, непоколебимая вера.

Я посмотрел на него, на испуганного Освальда, на Искорку, который снова начал грызть сломанную дверь. На этот раз я не чувствовал отчаяния. Была лишь усталость и странное, горькое спокойствие.

Да, мы будем искать. Мы будем совершать новые ошибки, попадать в новые передряги. Но теперь я знал правду. И теперь у нас была не просто цель. У нас была миссия.

Годвин повернулся к Аркадию. — Мы возместим ущерб, — сказал он с неожиданным достоинством. — Чем можем.

Старичок вздохнул. — Просто… просто уходите. И больше не ломайте двери.

Мы вышли из мастерской на улочку, залитую вечерним солнцем. Серебристая нить исчезла. Алмаз был лишь записью, эхом прошлого.

— Ничего, Элвис, — сказал Годвин, садясь в седло. — Мы на правильном пути. Я это чувствую.

Я фыркнул. В его устах эта фраза обычно предвещала новую катастрофу. Но на этот раз я был склонен ему верить. Потому что иного выхода у нас не было. Только вперед. Сквозь хаос, глупость и неразбериху. Но теперь — вместе.

Глава 21 Цена шутки, или Что на самом деле значит быть в шкуре другого.

Путь от Каменного Грифона был долгим и молчаливым. Ответ, который мы нашли, висел в воздухе тяжелым грузом. Не злодейский умысел, не коварный заговор, а... неудачная шутка. Моя трагедия была чьим-то плоским анекдотом. Эта мысль жгла сильнее любого драконьего пламени.

Мы шли, уже не следуя за магическими нитями, а просто двигаясь вперед, потому что останавливаться было невыносимо. Даже Годвин не строил грандиозных планов. Он просто шел, изредка бросая на меня тревожные взгляды.

Именно в таком состоянии полной безнадежности мы и наткнулись на него. Не на магА. На его след.

Мы остановились на ночлег в старом, полуразрушенном амбаре. Искорка, пытаясь разжечь костер, чихнул особенно яростно, и пламя на мгновение вспыхнуло зеленым. В этом зеленом отсвете я увидел на каменной стене амбара выцарапанный знак. Знак братьев-часовщиков. А рядом — свежую, едва заметную царапину, образующую стрелку.

Сердце у меня заколотилось. Это был не случайный знак. Это был ориентир. Фульго был здесь. Недавно.

Мы рванулись по указанному направлению, забыв про усталость. Стрелки, почти невидимые, вели нас через лес, к одинокому дому на краю обрыва. Дом был странным: одна его половина выглядела старой и покосившейся, а другая — новой, почти сияющей, будто ее только что построили.

Из трубы шел дым. Он был здесь.

Годвин, не раздумывая, толкнул дверь. Мы ввалились внутрь.

Мастерская Фульго была полным хаосом, но хаосом иного рода, чем у его брата. Здесь книги лежали вперемешку с механизмами, магические кристаллы валялись рядом с кухонной утварью, а по столу ползали маленькие, шестереночные пауки. А в центре этого безумия, спиной к нам, стоял он. Высокий, худощавый, с седыми вихрящимися волосами, одетый в яркий, цветастый халат.

— Аркадий, я же говорил, не беспокой меня! — произнес он, не оборачиваясь. — Я на пороге грандиозного открытия! Я соединил магию и механику! Теперь мой тостер не только поджаривает хлеб, но и предсказывает погоду! Правда, хлеб вечно подгорает, когда обещают дождь...

Он обернулся. И увидел нас. Его глаза, живые и насмешливые, скользнули по Годвину, по Освальду, по Искорке и, наконец, остановились на мне. В них не было ни удивления, ни страха. Лишь любопытство.

— О-о-о, — протянул он. — Гости. И какой разношерстный состав. Рыцарь, летописец, дракончик... и... — его взгляд на мне задержался. — И кто это у нас? Дух, вселенный в коня? Очень оригинально!

— Фульго! — прогремел Годвин, выходя вперед. — Мы пришли потребовать отмены твоего проклятия! Немедленно верни Элвису человеческий облик!

Фульго поднял бровь. — Элвису? Какой миленький кличка. А кто такой Элвис? И с чего ты взял, что это я?

— Не притворяйся! — Годвин был на грани. — Мы были у твоего брата! Мы все видели!

Лицо Фульго на мгновение стало серьезным. — У Аркадия? Надеюсь, вы не сломали ему что-нибудь. Он болезненно относится к своим механизмам.

— Это ты превратил меня! — мысленно закричал я, но издать мог лишь яростный, пронзительный ржан.

Фульго вздрогнул. Его глаза расширились. Он смотрел на меня, и на этот раз его взгляд был пристальным, изучающим. — Стоп. Эта магическая сигнатура... Эта аура высокомерия, смешанная с отчаянием... Неужели? Это ты? Зазнайка с кафедры телепортаций?

Я кивнул головой, издав еще один, на этот раз горький, звук.

Фульго расхохотался. Это был не злой, а искренний, почти детский смех. — Не может быть! Так ты и правда застрял в этом теле? Все это время? Я думал, заклятье рассеялось через пару часов!

— ЧАСОВ?! — мысленно взревел я. — Я в этом теле МЕСЯЦЫ!

— О-о-о, — Фульго потер подбородок. — Значит, был побочный эффект. Резонанс с фигуркой... Интересно. Очень интересно.

Годвин не выдержал. — Прекрати болтать и верни ему нормальный вид! Сейчас же!

Фульго взглянул на него, как на надоедливого комара. — А что такого? Ему, наверное, даже понравилось. Бегай себе на свежем воздухе, травку жуй... Никаких тебе сложных расчетов, дедлайнов, споров с коллегами...

В этот момент Искорка, привлеченный блеском маятника на стене, прыгнул, чтобы его схватить. Он задел полку, с которой на пол посыпались стеклянные колбы. Одна из них, зеленая и дымящаяся, разбилась, и ее содержимое пролилось на ботинок Фульго.

Тут же с его ноги начала спадать кожа, обнажая... блестящий, металлический сустав.

Все замерли. Фульго вздохнул. — Вот черт. Теперь вы знаете мой секрет.

Он дернул за шнурок на своем халате, и одежда упала на пол, открыв его настоящее тело. Он был не человеком. Он был сложным механическим конструктом, собранным из полированного металла, тикающих шестеренок и мерцающих кристаллов. Лицо его было изысканной маской, а глаза — двумя светящимися линзами.

— Я, — объявил он, — тоже жертва неудачного эксперимента. Только своего собственного. Случилось это... лет двадцать назад. С тех пор я в этом теле. И знаете что? — его механический голос прозвучал горько. — Я привык. Я нашел в этом свои плюсы. Я почти бессмертен. Мне не нужны еда и сон. Я могу посвятить все время науке!

Годвин и Освальд смотрели на него с открытыми ртами. Я тоже был ошеломлен.

— Так почему... почему ты не вернешь себе человеческий облик? — спросил Годвин.

— Потому что не могу! — раздраженно ответил Фульго. — Трансмутация такой сложности необратима! Я потратил годы, пытаясь найти способ! И все зря!

Он повернул свои линзы ко мне. — Так что, мой дорогой коллега, приветствую в клубе. Добро пожаловать в вечную жизнь в чужой шкуре.

В комнате повисла тягостная пауза. Правда была хуже, чем мы могли предположить. Тот, кто должен был меня спасти, сам нуждался в спасении. И не мог его получить.

— Но... но ты же маг! — не сдавался Годвин. — Ты должен что-то сделать!

— Я НИЧЕГО не могу! — закричал Фульго, и его механический голос сорвался на скрежет. — Понимаете? Это приговор!

Искорка, напуганный криком, чихнул. Маленький огненный шарик вырвался из его пасти и угодил в груду бумаг на столе. Они тут же вспыхнули.

— Мои чертежи! — взревел Фульго.

Начался пожар. Огонь быстро перекидывался на сухую древесину и магические реактивы. Взрывались склянки, искрили провода.

— Надо выбираться! — крикнул Годвин, хватая Освальда.

Но Фульго не двигался. Он стоял и смотрел на полыхающую мастерскую с таким отчаянием, что его металлическое лицо, казалось, исказилось от боли. — Все... Все мои труды... Все, что у меня было...

В тот миг я все понял. Его насмешки, его яркий халат, его сумасшедшие изобретения — все это была защита. Защита от одиночества и отчаяния. Он запер себя в этой железной оболочке так же, как я — в лошадиной.

И я принял решение.

Я не бросился к выходу. Я рванулся к Фульго. Я встал рядом с ним и схватил его металлическую руку зубами, пытаясь оттащить.

— Оставь меня! — кричал он. — Что ты можешь понять?!

Я понял все. Я понял его боль лучше, чем кто-либо другой.

Годвин, увидев это, бросился назад. Вместе мы потащили неподвижного мага к выходу. Освальд и Искорка были уже снаружи.

Мы вывалились из дома как раз в тот момент, когда крыша с грохотом обрушилась. Мы лежали на траве, тяжело дыша, и смотрели, как горит дом Фульго и все его работы.

Маг поднялся. Его металлическое тело было покрыто сажей, но не повреждено. Он смотрел на пепелище, и его линзы-глаза были пусты.

— Все кончено, — прошептал он.

— Нет, — сказал Годвин, поднимаясь. — Это начало.

Фульго посмотрел на него. — Какое начало?

— Начало нашего путешествия, — сказал Годвин. Его голос снова обрел уверенность. — Теперь вас двое, кого нужно вернуть к нормальной жизни. А двое — это уже сила. Мы будем искать способ вместе. Мы объедем весь мир, перероем все библиотеки, найдем всех мудрецов! Мы не сдадимся!

Он посмотрел на меня, потом на Фульго.

Фульго молчал. Потом его механическая грудь издала тихий щелчок. — Ты... ты идиот. — Да, — согласился Годвин. — Но я упрямый идиот. И у меня есть команда.

Он протянул руку Фульго. Тот смотрел на нее, словно видел впервые.

— Ну? — сказал Годвин. — Ты с нами?

Фульго медленно, почти нерешительно, протянул свою металлическую руку и пожал его.

— Ладно, — сказал он. — Почему бы и нет? Все равно делать больше нечего.

Я смотрел на них — на рыцаря в ржавых доспехах, на механического мага, на испуганного оруженосца и на дракончика, который снова что-то жевал. Это была не команда мечты. Это был цирк уродов.

Но это был мой цирк. Наша общая, абсурдная надежда.

Мы не нашли легкого ответа. Мы нашли нечто большее — союзника в несчастье. И новый, еще более безумный путь.

Я фыркнул, выпуская струю дыма из ноздрей. Ну что ж. Вперед. К новым приключениям. И, возможно, к новым катастрофам. Но теперь — вместе.