ОСЬ

Часть первая "Чёртово колесо"

Часть 1 «Чёртово колесо»

Глава 1

Серые облака одутловатыми насмехающимися рожами нависли над го­родом. Тоненькая девочка с огромным чёрным ранцем на спине смотрела вверх на Чёртово колесо, медленно и скрипуче поворачивающееся по сво­ей оси, и не чувствовала радости. В кармане послушно лежал подаренный бабушкой на прощанье рубль «на акракционы», и тратить его не хотелось. Казалось, отдашь рубль и исчезнет последняя ниточка между бабушкиным домом и Варей. Девочка опустила голову и направилась к выходу из парка. Рядом с поломанными качелями стояли подростки и что-то оживлённо об­суждали. Варя и не заметила, как ноги привычно понесли её дальше: мимо длинного ржавого забора по дощатому настилу над лужами, мимо обшар­панных углов многоэтажек, мимо и мимо, оттягивая возвращение домой.

Через дорогу высился кинотеатр, там в буфете продавались самые вкусные на свете пирожные «картошка». Варя сглотнула слюну, пощупала рубль. «Нееет, не пройдёт такое дело». В кармашке ранца хранились десять копеек, не хватало ещё восемнадцати. Девочка поднялась по ступенькам, бывает же чудо, и чудо заблестело двухкопеечной монеткой.

— Стой! — К Варе подбежал вихрастый мальчишка лет семи:

— Это я потерял. У меня из кармана выпало.

«Врёт же», не сомневалась Варя, но спорить не хотелось, и она молча от­дала монетку. На пирожное всё равно не хватает, да и родители ждут, когда Варя займется Лёвушкой, чтобы разобрать вещи со вчерашнего переезда.

Дома Варю никто не ждал, на лестничной площадке четвёртого этажа особенно громко слышался мамин обвиняющий голос и приглушённо-о­правдывающийся папин. Девочка замерла перед дверью, «входить или не входить?» Неуверенно подёргала за ручку, заперто, нажала на звонок.

— Ты же знала, Наташенька, ты же знала зачем ехала. Мы же с тобой обо всём договорились.

— Подлец. Договорились? Ну, нет. Отказываешься от детей, так отказы­вайся совсем. Уходишь, так уходи с концами.

— Я не от детей ухожу.

— И от них тоже. Слышишь? От них тоже. Собирай вещи, и чтобы я тебя больше здесь не видела.

— Наташенька, мы же договаривались.

— Допередоговаривались.

Дверь резко распахнулась и выпустила бледного Вадима Всеславовича на лестничную площадку. Слабой рукой он пригладил Варе волосы, судо­рожно вздохнул и весь поникший, осевший на голову поспешил по сту­пенькам вниз.

— Папа ты куда?

— Ваша мать сказала, чтобы я здесь больше не появлялся, — донеслось с первого этажа, и следом зычно хлопнула дверь подъезда.

— Ключ проверни, а я пока квартиру проветрю, чтобы этим козлом вонючим здесь и не пахло. — Раскрасневшаяся Наталья Петровна одним рывком распахнула балкон настежь, потом выглянула вниз и успела захва­тить завернувший за угол серый пиджак мужа.

— Мама, а вы почему поругались? А папа вернётся?

— Не вернётся. Кто мусор утром не вынес? Ты? Ты. Думаешь из-за чего мы с твоим папой поругались?

— Мама, я за папой, я догоню, успею. И мусор вынесу.

— Сиди, сказала. Поздно бегать. Раньше надо было суетиться.

— Но мама, папа же далеко уйдёт. — От отчаяния Варя схватила мусор­ное ведро, на пол полетели картофельные очистки.

— Ах, ты дрянь такая. За папочкой, говоришь, побежишь. Вот тебе за папочку.

Варину щеку обожгла тяжёлая ладонь Натальи Петровны.

— Вот тебе за мусор. — Варя ударилась спиной о дверной косяк, а му­сорное ведро хлюпнуло на пол, и оттуда как в замедленном кино посыпа­лись смятые обрывки бумаги, остатки пропавших макарон и разорванный папин блокнот.

Наталья Петровна осоловело посмотрела на кухонный пол, Варю, бы­стро подняла блокнот, прошипела:

— Убери здесь, — и вышла из кухни к плачущему Лёвушке.

Любой, даже идеальный мир, однажды трещит по швам. Еле заметные прорехи становятся больше, и однажды оттуда вываливается непригляд­ное нутро. Так что и смотреть не хочется, не то, что воспринимать в силу своего возраста. Варя не понимала, что происходит, сердце металось в гру­ди и ответы не находило. Три месяца назад родители наперебой сладко на­певали про переезд в город, про то, как хорошо они будут жить. У мамы появится своё дело, у папы возможность зарабатывать больше, а Варю и младшего брата Лёву, так послушать, ждут непрерывные весёлые аттрак­ционы, кино, и много друзей. Варя не особо польстилась на город, да, и зачем он, когда есть друзья, любимая бабушка, мама с папой, говорливая речка у синей сопки, совместные походы за грибами и вечерний костёр на поляне. Деревенские ребята, когда услышали про переезд, как-то по-иному посмотрели на Варю, словно она стала важной шишкой или внезапно вы­росла. Даже соседский мальчик, что верховодил в играх, стал обращаться к Варе куда как чаще, и она погрузилась в игру с названием «Переезд». По вечерам расспрашивала родных о жизни в городе, а днём приукрашивала рассказы собственными фантазиями, и получался удивительный мир.

— Там, на чёртовом колесе виден весь Китай. И мороженого ешь сколь­ко захочешь, клубничное, сливочное, эскимо, шоколадное, малиновое.

— Малинового не существует.

— Ещё как существует, ты что не знаешь? Надо взять малиновое варе­нье и добавить в сливочное мороженое. А если смородиновое добавить, то смородиновое мороженое получится. — Мне мама говорила, — приводила Варя последний и самый веский аргумент.

— Еще в городе продаётся жвачка. Турбо и Лав из. Я вам потом привезу.

Со временем эта новость сильно поднадоела и самой Варе. Лето увлекло всех на речку, разговоры про переезд закончились, и начались привычные игры на поляне в индейцев, в лапту, прятки, в мяч. Рано утром, когда туман окутывал сопки, а день обещал быть солнечным, Варя спешила к друзьям, затевалась игра, а в дождливые дни она сидела на веранде с книжкой или разговаривала с бабушкой. Родители с утра и до позднего вечера работа­ли в колхозе, мама поваром, отец водителем, и вместе они развозили еду по бригадам. Маме нравилось мужское внимание, шутки-прибаутки, да и готовила она отменно. Папа мечтал стать дальнобойщиком, и весной оту­чился на нужную квалификацию в городе. Не только дорожная романтика тянула Вадима Всеславовича в Благовещенск. В прошлом году он набрался решимости и отправил свои стихотворения в районную газету, в печать взяли три и сказали, что Вадим Всеславович, несомненно, талантлив, и ему нужно развиваться дальше. В воображении поэта развитие выглядело пу­бликацией в более значимой газете, а то и благовещенском литературном альманахе «Приамурье». Мама обсмеяла стихотворца и переезд, но газетку с виршами сохранила, при случае доставала и зачитывала вслух.

— И всё-таки на стихах денег не сколотишь. Ты бы лучше сосредото­чился на своей работе, а то и отучился на машиниста-крановщика, они много получают. И сиди в свободное время, кропай свои стихи.

Вадим Всеславович промолчал, да отучился на кого хотел, на дально­бойщика. Вернулся из Благовещенска разом посвежевшим и помолодев­шим, ходил и напевал себе что-то под нос, а однажды сострогал большой кораблик с алыми парусами.

— Варюша, пойдём пускать корабль?

— Даааа, даааа.

— Тихо ты, не кричи, братика разбудишь.

Лёвочка до такого священодейства ещё не дорос и спал в кроватке, а Варя с папой отправились к речному затону. По пути папа рассказывал Варе о большой любви, которая бывает раз в жизни, о том, что однажды Грей обязательно встречает свою Ассоль.

— А ты, Варя, как думаешь, нужно ли преодолевать препятствия на пути любви?

Варя представила Грея знакомым мальчишкой перед высоким забором, а себя Ассолью с протянутыми к Грею руками. И тут же вспомнила сосед­скую клубнику, ради которой пришлось перелазить через забор, и орущую тётку Галю с хворостиной.

— Если не наругают, то нужно, наверное.

— Варя, кто наругает? Зачем наругает? Это же любовь, это свобода вы­бора, наконец.

Папа внезапно расстроился, потом взял себя в руки и торжественно по­нёс символ любви к реке.

— Ты когда-нибудь меня поймёшь, не сейчас. Ни ты, ни твоя мама, ни Валентина Васильевна пока не способны объять силу моих чувств.

По возвращении домой оказалось, что Наталья Петровна очень даже понимает, о чём идёт речь, но для Вари мамина внезапная перемена в от­ношении папы, так и оставалась загадкой до тех пор, пока после переезда папа не ушёл из семьи к другой женщине.

— Думаешь, вы ему нужны? Да, не нужны. И мне с вами тяжело, но Лёв­очка не виноват, он маленький, а ты здоровая дылда уже во втором классе, могла бы и активнее помогать мне по дому. — Ежедневно выговаривала Наталья Петровна.

Так начиналось утро, и завершался вечер в городской квартире на чет­вёртом этаже, и потом приходила спасительная ночь и сны.

На третьей неделе учёбы в новой школе Варя получила первую тройку по русскому языку. В тетради ярко красовались дополнительные запятые, тире и слоги. Таких правил, Варя не знала, сидела, смотрела на оценку, тройка и тройка, кроме усталости никаких эмоций. Захлопнула тетрадь и кинула в чёрную пасть ранца. Надо сказать, что ранцем кожаный портфель стал в руках Натальи Петровны. Она увидела его в первый день переезда на полке в магазине и сразу влюбилась:

— Это настоящая кожа, ах, какой вместительный!

Дома Наталья Петровна приложила немало усилий, чтобы из ремешка сделать лямки. Варя с большим сомнением смотрела на чёрный портфель, ей по душе был предыдущий маленький и удобный ранец с изображением светофора. Беда в том, что прошлой зимой вместе с классом Варя каталась на нём с горки, и он не выдержал такого испытания и с трудом дотянул до каникул.

— Наташенька, видишь, Варюше не нравится этот портфель. А мне как раз, я стихи там буду хранить. — Сделал попытку избавить дочь от гро­моздкого чудовища Вадим Всеславович.

— Не будешь.

И новоявленный ранец достался Варе, неудобный, жёсткий, и следова­ло ждать зимы, чтобы справится с навязанным подарком.

С тройкой совершенно неуютно возвращаться домой, и Варя решила, что сегодня точно прокатится на Чёртовом колесе. После уроков она бы­стрее всех вышла из класса, заскочила в раздевалку за ветровкой и побе­жала вприпрыжку по асфальтной дорожке в сторону парка. У кассы Варя шумно выдохнула и засунула руку в карман, поскребла пальцами по мате­риалу, рубль исчез. Вывернула карман, поискала в другом, внезапно при­шла идея, что рубль в кармашке ранца рядом с десятикопеечной монет­кой. Нет. А где? Варя проверила все карманы и ранец. Неужели потеряла? Обратно в школу шла медленно, внимательно осматривала трещинки на асфальте, траву по обочинам. В школе на вахте поделилась своим горем.

— Ты что, деньги в ветровке оставила? — Вахтёр озадаченно смотрел на девочку:

— Так, утащили деньги из кармана, кто ж оставляет в одежде, это же школа. Всё. Не найдёшь.

— Совсем-совсем?

— Вот, глупая, конечно, совсем. Забудь и иди домой, и больше деньги в кармане не оставляй. Разве можно так делать, это же школа. — Вахтёр безнадёжно махнул рукой и скрылся в своей каморке. Девочка постояла, оглушённая свалившимся на неё горем, потом повернулась и понуро по­брела домой.

— Мама, я тройку получила, — начала с порога, но Варе никто не отве­тил. На столе лежала записка: «Забери Лёвушку из яслей, накорми. Приду поздно. Мама». Варя скинула ненавистный ранец и побежала в детский садик за братиком. Лёвушка капризничал и не хотел переодеваться. Из кабинета ясельной группы вышла высокая статная воспитательница, по­смотрела на варины мучения, покачала головой и взялась за Лёвушку сама.

— А мама где?

— На работе.

— А папа что?

— Папа от нас ушёл.

— Ох, бедные, вы бедные. Подожди меня немного.

Воспитательница быстро вернулась и принесла небольшой свёрток.

— Здесь сырнички свеженькие, вкусссныые, — и звонко цокнула язы­ком. Варя не знала, как реагировать, мама не разрешала ничего брать от посторонних людей, хотя, это же не посторонняя вовсе и добрая, вон как ласково смотрит. Варя кивнула головой и поблагодарила за гостинец. Вос­питательница подхватила на руки Лёвушку.

— Ах, какой умилительный! Ты, девочка, транспорт выноси, а я карапу­за. Пойдём. Тебя ведь Варюшей зовут?

Варя ещё раз кивнула. Во дворе детского сада воспитательница усадила молчаливого Лёвушку, свёрток убрала в кармашек коляски и выкатила её на улицу.

— В добрый путь, детки, — и помахала им вслед.

Варя повеселела и бегом покатила коляску по дорожке. Братик улыбал­ся, а когда колёса попадали на маленькие кочки, девочка громко кричала «Ух!», коляска подпрыгивала, а Лёвушка озорно смеялся. В подъезде братик с трудом одолел ступени до лестничного пролёта между первым и вторым этажами, надул губки и наотрез отказался идти дальше. Варя взяла его на руки, тяжёлый. Поставила обратно на пол.

— А давай на копки? — Присела и показала братику на свою спину, тот радостно запритоптывал, навалился и обхватил шею сестры пухлыми ручками.

— Ой, только не дави сильно. Держись за воротник, — Варя осторожно стала подниматься по ступеням. На третьем этаже хлопнула дверь, тонкие каблучки застучали вниз. Варя шла, согнувшись, поэтому не увидела, а по­чувствовала, как вдруг стало легко, а потом замерла в восхищении. Перед ней стояла красивая женщина с ясными глазами и доброй улыбкой. Волосы собраны в аккуратный пучок на затылке, а сама она одета в лёг­кий элегантный костюм. Женщина бережно держала Лёвушку, и братец довольно щебетал на её руках.

— Добрый день. Вы, дети, на каком этаже живёте?

— На четвёртом, — глотнула воздуха Варя. От спасительницы шёл еле уловимый шлейф цветочных духов.

— Хорошо. Пойдёмте.

Они поднялись, и Варя с трудом уговорила братца отпустить тётю.

— Извините.

— Не страшно, это немнущаяся ткань, — женщина улыбнулась и раз­гладила воротничок:

— А тебе, девочка, похоже, повезло меньше.

Варя покосилась и заметила торчащие нитки, Лёвушка так крепко дер­жался, что оторвал воротник на школьном платье. Ещё одна беда к тройке и потерянному рублю.

— Если ты не против, я помогу? Меня зовут Любовь Владимировна, я из девятой квартиры. Мне надо отнести заказ, а потом я вернусь и пришью твой воротничок на место. Можешь сейчас дать мне своё платье? Я подож­ду здесь. — Предложила женщина.

— Да, спасибо, я быстро, — Варя зашла домой, усадила братика к игруш­кам, переоделась и отдала школьную форму чудесной соседке.

День оказался совсем непростым, Варя подумала о маме, будет ли она ругать за тройку или обойдётся? Про рубль лучше ничего не говорить, можно представить как будто и правда на чёртовом колесе прокатилась. Вскоре соседка принесла школьное платье с аккуратно подшитым, чистым, отутюженным воротничком.

— Спасибо. — Варя восторженно разглядывала былую прореху:

— Даже следов не осталось, лучше, чем было.

Любовь Владимировна погладила Варю по голове:

— Носи на радость.

Мама пришла часа через два:

— Ох, и умотали меня этими справками. Подпись тут, подпись там, один кабинет, другой кабинет, еле успела подать на регистрацию. Законно ведь хочется, как положено. Помещение завтра убирать буду, устаааалла. А где Лёвушка?

— Мам, спит.

— А, — Наталья Петровна тут же снизила голос:

— Покормила?

— Покормила. Мам, мне тройку поставили по русскому языку, — Варя прикусила губу.

— Ой, подумаешь, тройка. Я тоже не блистала по русскому. Хотя по­черк у меня хороший, ровный. За почерк всегда хвалили, а правила трудно давались. А сейчас мне эти правила нужны разве? Кто там смотрит их, эти правила. А математику я так вообще не понимаю, что за странный предмет. Научили счёту и ла, — Наталья Петровна осеклась:

— Но ты учись давай, на мать не смотри, тогда время другое было. Лад­но, скину пиджак и пойду чаю попью что ли.

Варя выдохнула, обошлось, можно умыться и пойти дочитывать «Та­инственный остров». Открыла дверь в ванную и получила жёсткий, недо­вольный вопрос в спину:

— Это кто это тебе воротничок на школьной форме так подшил? Это где это ты, дрянь, платье снимала?

Глава 2.

Мелкие цветные камушки на дороге, по началу их не чувствуешь вовсе, просто смотришь вокруг, как меняется пейзаж, а потом раз, под ногами скрипят и перекатываются, а особо вредный, острый и колючий камушек каааак кольнёт, в этот момент важно не вздрогнуть, а то сразу проснёшься. Нет, ощупываешь его тихонечко, катаешь ступнёй и осматриваешься кру­гом, так, чтобы не сильно вглядываться, а вроде по верхам. Или вот ещё, перед тем как засыпаешь и начинают плыть перед глазами разные картин­ки, и ты так лениво-лениво наблюдаешь их, цепляешься за какой-нибудь образ и легонько дорисовываешь. Я, например, сразу бабушкину деревню в узоре представляю и начинаю приближать к себе. Медленно, словно кар­тинка сама наплывает ближе и ближе, расширяется, растёт. Слева речка бурлит, а прямо посмотреть — крыши домов, и среди них крыша бабушки­ного дома, там ещё флюгер в виде золотого петушка, это папа сделал, а на окнах ставни цветные и веранда, то голубая, то зелёная, сон же. Во сне всё меняется, и ничто на одном месте не стоит, я привыкла к этому. Бабушка и та, то моложе, то старше, и друзья так же, да, разве это важно? Во сне я точ­но знаю, что они мне друзья, и этого достаточно. Когда картинка заполняет всё пространство вокруг, словно прыгаешь в сон, оп! и ты внутри него.

У меня не всегда сразу получается в сон попасть, иногда старик Иха­лайнен помогает. Приедет откуда-нибудь на своём корявом драндулете, сплетённом из древесных корней, и кричит:

— Спишь, Варюша?

Смеётся, щурит хитрые и без того узкие глаза, а я в ответ:

— Нееее, — и правда, уже не сплю во сне, оглядываюсь.

— Подбросить до бабушки?

— Ага, — я цепляюсь за мешковатую куртку Ихалайнена, взбираюсь по крепким корням драндулета на жёсткое сидение.

— Держись, с ветерком поедем.

И сразу вввввуууух, вверх. Вокруг нас гудит, ревёт воздух, не страшно, только дух захватывает от высоты. Обрывками слышится песня, что поёт Ихалайнен: «не бойся, обернись», «солнышко взойдёт». Мне же интереснее смотреть вниз. За облаками виден просвет, а в нём, освещённая солнцем, тоненькой змейкой знакомая улочка и домики. Опускаемся. Приехали.

— Бабушка, бабушка, — спрыгиваю с драндулета и бросаюсь к улыбаю­щейся старушке у колодца.

— Вот, егоза, — кряхтит Ихалайнен, пристально смотрит на бабушку, кивает в знак приветствия, затягивает новую песню и уезжает.

— Ба, я так соскучилась по тебе, — обнимаю, вдыхаю родной бабушкин запах, там ещё блинчиковый и дымный ароматы примешиваются.

— Иди к нам, а то блинов не останется, — громко кричит рыжий долго­вязый Митька из под навеса и вокруг всё звенит от его голоса.

— Иду, — отзываюсь я. Во сне блинчики во сто раз вкуснее, провере­но, и от мёда пить не хочется, ешь вволю. Я усаживаюсь поудобнее среди дружной компании. Все шумят, наперебой спорят о том, во что сегодня играть будем. И мне так хорошо здесь.

— В прятки, в прятки будем играть, — заявляет Алёнка:

— Пойдем на поляну, где старые бараки.

Я с удивлением смотрю на сестрёнку, чего это она? Ни мне, ни ей это место не нравится, ни в реальной жизни, ни во сне. Бабушка вытирает руки о фартук и говорит:

— А что, и сходите. Там же детская площадка, на поляне. Качели разные, хорошие.

— Я не видел, — озадаченно говорит Митька.

— Это потому, что вы с Юркой вчера рыбачить ушли, а мы с Виталькой качели видели, но не катались, — говорит Алёнка.

— Тогда пошли.

— Нас подождите, — конопатый Юрка свернул блин и окунул его в мёд:

— Хитрые, сами наелись, а мы с Варей нет.

— Варюша, помнишь свои синие штаны с карманами? — Неожиданно спрашивает бабушка:

— Так, я их нашла, постирала и подшила, как новые теперь.

— Бабушка, где они?

Это же такая радость. Я про эти брюки и забыла совсем. Мне их подари­ли летом перед первым классом, сказали, что импортные, а такая незадача приключилась, что за первую неделю я ухитрилась испачкать их в гудро­не. Тогда в деревне первый асфальт перед школой проложили, и многие попались, кто обувью, кто вот штанами. И гудрон, что мы наковыряли из асфальта, оказался не таким как надо, плохо жевался. Я загрустила, сейчас за штаны мама мне бы всерьёз всыпала.

— Варя не грусти, — заметил Митька:

— А то солнце туча накрыла, не хочешь штаны надевать, так и не надо.

Я слабо улыбнулась. Верно, я во сне могу какую хочешь одежду себе придумать. Только вот бабушка старалась, да и штаны любимые. Когда их списали в негодные, то они стали, наоборот, самые чёткие штаны, и носи­лась я в них по кустам и огородам, лазила по заборам и деревьям, и сносу им не было, пока окончательно не порвались. Как раз за день до переезда.

— Пойдём, — бабушка легонько похлопала меня по плечу. Я допила молоко и пошла за ней в дом. Здесь царила прохлада, на полу пестрели самодельные вязаные половички, в углу изредка покряхтывал шкаф, а на стареньком диване вальяжно раскинулась трёхцветная кошка Маркиза с вечно недовольным выражением морды:

— Все нормальные люди во сне летают, а ты собираешься в прятки играть на пустыре.

— Это поляна с бараками, — слабо запротестовала я.

— Тем более, — кошка спрыгнула с дивана, и нервно подёргивая хвостом, скрылась в дверном проёме.

— Варюша, держи, — бабушка принесла и развернула передо мной зна­комые брюки:

— Не слушай ты эту кошку, она сама по баракам и чердакам лазит, мы­шей оттуда притаскивает.

— Угу, — я примерила брюки, и они оказались мне впору.

Бабушка приобняла меня:

— Ну, беги.

И я побежала. За мной Митька, Алёнка, Юрка, Виталька. По тропин­ке среди огорода, за калитку, на открывшийся внезапно простор поляны в сторону бараков, где высились качели.

— Ого, — заорал Митька:

— Кто со мной на лодочки?

— Мы потом кататься будем, а сейчас прятки, я место вчера такое на­шла, что фиг меня найдёте, — заявила Алёнка.

— Это если ты водить не будешь.

— Вот ещё, считай.

— Эники-бэники, съели вареники, эники-бэники в ямку бух!

Палец Митьки показал на Алёнку. Та грозно нахмурила выгоревшие на солнце брови:

— Ты специально это сделал, щас я сама пересчитаю, — и затараторила:

— Вышел месяц из тумана, вынул ножик из кармана, буду резать, буду бить, всё равно тебе водить. — Палец затормозил напротив самой удивлён­ной Алёнки.

Теперь уже нахмурилась я, что-то в сегодняшнем сне шло не как обыч­но, да и со стороны речки резко потянуло сырым белесым туманом.

— Может, мы потом в прятки поиграем? — Произнесла я, но на поляне никого не было. Возле барака, отвернувшись к серой стене, стояла Алёнка в беленьком простеньком платьице и громко считала:

— Раааз, дваааа, триии. — я посмотрела вокруг, качели далеко, в сторону речки идти не хотелось, оставались бараки, вернее, ближайший барак. Я забежала за угол, ага, впереди маячил чёрный вход. Быстрее.

— Дееевять, деееесять, кто не спряаатался, я не виноваааааат.

Хлопнула дверь, и я оказалась в оглушающей густой темноте. Теперь мне самой захотелось сказать: «Ого!», только оставалось непонятным, продолжается ли игра или я попала в другой сон? Вспомнила про огрызок свечи, в реальном бараке мы хранили его вместе со спичками в дырке под окошком. Внезапно я ощутила страх и постаралась тотчас отогнать его от себя. «Нет. Ну, нет же. Это мой сон. И здесь есть любимая бабушка и мои друзья, Ихалайнен». Глаза привыкли, и я разглядела заколоченное окошко и отверстие под ним. Нашарила рукой огрызок свечи и спички. Сердце от­чаянно колотилось. «Нет, страшно не должно быть. Рядом мои друзья. Мне нечего бояться». Я внимательно посмотрела на спичку и чиркнула ей по коробку, спичка зажглась. Пальцы дрожали пока я поджигала фитиль. «Это сон. Это сон. Это мой сон». Успокаивала я себя. Отовсюду поползли тени. Дверь исчезла, стало душно. Я протянула руку со свечой и шагнула вперёд. «Это мой сон, и значит, здесь есть дверь». Нащупала стену, толкнула, и под рукой заскрипело. Ступени вниз, пахнуло подвальной сыростью. «Не лю­блю я ходить в подвалы. Так не пойдет. Это мой сон, мои правила». Закры­ваю дверь и снова толкаю. Ступени вверх. «Уже лучше». Поднимаюсь по ступеням, сердце колотится в бешенном ритме, ноги пружинят на каждом шагу. Мне страшно, я с трудом удерживаю себя от того, чтобы не побежать.

— Кто не спряаааатаааался, я не винооооовааааат.

Зловещий свистящий голос, внизу, откуда я только что вышла. По спине холодком промчалась колючая дрожь, и я не выдержала, сорвалась. Бегу вверх по ступеням, свечка гаснет, а позади слышен чей-то равномерный гулкий топот. «Проснуться. Надо проснуться». Делаю усилия, открываю глаза. Темнота. Ступени. Бег. Пробую ещё и ещё раз. Ступени: деревянные, открываю глаза: бетонные, скользкие, ещё раз открываю: металлические ступени и неизменная темнота. Вверх, одна, вторая, третья, коридоры, ле­дяное дыхание позади, волосы от страха слиплись на затылке, ступени, коридоры, бесконечные длинные чёрные коридоры, ступени. Бум-бум-бум. «Я не могу проснуться. Не получается.». В отчаянии напрягаю все силы, в коридорах появляются окна, заколоченные, слабо пропускающие свет, окна. «Я устала бежать. Я устала бояться. Так не пойдёт». Какое-то новое чувство постепенно охватывает меня. «Это мой сон». Я останавливаюсь. В ушах тонко дребезжит страх, но внутри уже захлёстывает и сметает всё на своём пути неведомая сила. Очень медленно поворачиваюсь навстречу догоняющей меня тьме и сжимаю ладони.

Кто-то легко хлопает меня по плечу. Удивлённо вздрагиваю.

— Кто здесь? — Старый барак звенит от тишины и от лунного света, щедро заливающего дощатый пол.

— Я Ингве, — посередине комнаты сидит маленький лисёнок с неверо­ятно пушистым хвостом:

— Ты откуда здесь? — Мне вдруг очень захотелось потрогать хвост и остренькие ушки.

— Я услышал твой зов и пришёл.

Я протягиваю открытую ладонь, касаюсь мягкой шёрстки, выдыхаю и, наконец-то, просыпаюсь.

Глава 3.

За полгода Варя узнала, что «её счастливое время закончилось», «погу­ляла и хватит», что «рассчитывать надо только на саму себя» и вообще, что она теперь «отрезанный ломоть и обуза». Домашние дела и забота о Лёв­ушке ощутимо легли на плечи девочки, «ибо хлеб свой надо отрабатывать», а «за провинности надо отвечать наказанием». Наталья Петровна уходила рано, приходила поздно, дела в организованном ею кооперативе по выпеч­ке хлеба шли неплохо.

— Людям нужен хлеб. На край – булочки. Дёшево и сердито. Вот, сейчас цены растут, не всякий пирожное купит, а хлеб возьмёт. На покупателя надо ориентироваться, Варька.

— Мам, — поморщилась Варя.

— А что, не Варька, что ли? Умную из себя строишь. Назвали так, па­почка твой любимый имя выбирал.

— Звучит грубо. Лучше Варя.

— Догладишь полотенца, будет тебе Варя.

— Я в школу опаздываю. У нас занятия с часа тридцати.

— Твои проблемы.

Учёба дочери Наталью Петровну не интересовала.

— Хочешь учиться, учись. Хочешь техничкой работать, получай заслу­женные тройки. Учёба твоё личное дело.

Признаться, Варе такое отношение было на руку. Раз дело личное, то путь в школу и со школы Варя проложила через детскую библиотеку. В на­чале книги выискивала, выбирала, потом из экономии времени, Варя при­няла простое решение — брать книги по алфавиту. Читала на переменах и во время уроков, держа книгу на коленях под партой. Жизнь одноклассни­ков её мало волновала, они, впрочем, тоже не замечали Варю. Во втором классе дважды менялся классный учитель. Последняя, Анжела Анатольев­на, худенькая, укутанная в шаль, на уроках увлекалась рассказами о своём здоровье, любая тема плавно переходила в сердечные приступы, низкое давление и жуткий кашель. Варя, не желая выслушивать динамику послед­ней простуды, пересела на предпоследнюю парту и тем окончательно ре­шила судьбу своих итоговых отметок в дневнике.

На первый урок, как и следовало ожидать, Варя опоздала. Да, и ладно. Послезавтра каникулы. Зашла в библиотеку, сдала книжки и направилась к шкафу с новинками.

— Варя, а у нас для тебя больше ничего нет, — короткостриженая, стильная библиотекарша поправила очки в серебристой оправе и внима­тельно посмотрела на девочку.

Эта новость швырнула Варино сердце в маленькую тесную коробочку. Стало нечем дышать, девочка беспомощно обвела небольшое помещение взглядом:

— А другие, библиотеки, есть?

— Есть. — Отчеканила служащая:

— Только у нас по стране стандартный набор книжек для детских би­блиотек. Ничего нового ты там не найдёшь.

Варя ощутила себя глубоко несчастной, и это явно отразилось у неё на лице.

— Слёзы отставить. — Библиотекарша вышла из-за стола, похлопала себя по брючным карманам:

— Сегодня я работаю одна, но, может, это и к лучшему. У нас объявля­ется обеденный перерыв. Идём.

— Куда? Спасибо, но я не хочу есть.

— Что ты. Я о духовной еде, если уж так говорить. Я поведу тебя во взрослую библиотеку. Областную. Там есть детское отделение, но! Я пого­ворю с коллегами по цеху, и тебя пропустят. Ты – уникум. Только не читай всё подряд, возьми, к примеру, Чехова. Или Достоевского.

Какая тут школа, учёбу махом вынесло из головы. Варя равнялась на бы­струю, чёткую походку библиотекаря, но как ни старалась, всё время ока­зывалась позади, и приходилось догонять. Они пересекли улицу, прошли мимо выставочного зала, завернули за угол, и Варя увидела высокое здание со стеклянной стеной и ступени, ведущие ко входу. Поднялись.

Их встретили радушные работники библиотеки.

— Принимайте в свои ряды. И рекомендую сразу дать человеку взрос­лый абонемент.

— А сколько человеку лет?

— Достаточно ей лет.

— Не положено.

— Под мою ответственность.

— Хорошо, но мы проверим.

— Договорились.

Варе выдали настоящий взрослый абонемент. Библиотекарь подмигну­ла девочке:

— Что ж, успехов тебе.

— Спасибо большое.

И Варя прошла в один из читальных залов. Ей показали полки с детской литературой, но как только библиотекари растворились в дверном проёме, Варя в предвкушении поспешила к другим полкам с толстенными важны­ми книгами.

Вечером в детском саду Варе отдали Лёвушкины вещи.

— Мы закрываемся на ремонт, с завтрашнего дня ребёнка не приводите.

Варя подозрительно принюхалась, так и есть, вещи подписаны братцем и пахнут соответствующе. Школьные тетради не жалко, а вот две внуши­тельные книги, вымоленные под честное слово по возвращении переска­зать содержание, такого соседства точно не заслуживали. Пакет с вещами Варя запихнула в портфель. Одна книга уместилась в кармашке коляски, другую Варя пристроила за пазухой между фартуком и платьем, затем об­ратилась к Левушке:

— Будешь хорошо себя вести, зайдём на детскую площадку, на качели.

Лёвушка захлопал глазками и улыбнулся. Милый мальчик.

У качелей возился сосед, высокий, поджарый мужчина, полностью седой. Загорелое лицо его испещряли многочисленные морщинки. Варя знала, что он «бывший военный и поддерживает порядок в доме». Так о нём уважительно отзывалась мама. Мужчина, не отрываясь от своего дела, бросил быстрый взгляд в сторону детей.

— Ребята, идите сюда, как раз нужна ваша помощь, меня Владимир Яковлевич зовут, я управдом, а вы из пятнадцатой квартиры, я знаю. Как мальца-удальца величают?

— Лёвушка.

— А тебя Варя, правильно?

— Да. А чем помочь, а то мы ненадолго?

— Нужно качелю придержать, пока я новые доски прилажу. Справишь­ся? А потом будете кататься.

— Катаца, — заявил Лёвушка.

— Верно говоришь. Тебе самое наиважнейшее задание. Года три тебе есть, парень?

Лёвушка важно растопырил три пальчика.

— Тогда держи банку с гвоздями.

— А ты, Варя, фолиант из-за пазухи достань, а то упадёт, библиотечный экземпляр, небось.

Варя положила книгу в коляску, Владимир Яковлевич взглянул на на­звание, поднял бровь:

— Эко ты на серию Мужество замахнулась? Капитан Невельской.

Варя кивнула. Надо же, тиснёное слово «Мужество» она заметила толь­ко сейчас.

— Хорошие, крепкие книги. Про освоение Сибири и Дальнего восто­ка. Нашего Приамурья. Про настоящих героев-патриотов, что погибнут, а врагу не сдадутся. Если книга понравится, скажи, у меня дома почти вся серия собрана.

Владимир Яковлевич приладил доски, усадил Лёвушку и раскачал:

— Принимаешь работу? Хорошо?

— Холёсо.

— Ладно, вы тут катайтесь, а я забором займусь. Малец сам топает по ступеням или помочь?

— Топает, обычно.

— Ага. Я минут через десять управлюсь, помогу коляску занести.

Варя снова кивнула. Она впервые видела, чтобы внешность настолько сильно контрастировала с внутренним светом, что шёл из глубины прон­зительных глаз.

Дома ждала записка от мамы с перечнем нехитрых дел: накормить Лёв­ушку, уложить спать, подмести, помыть посуду и вынести мусор. Варя с сожалением посмотрела на Капитана Невельского, открыла книгу: «Среди редких берёз раздавался перезвон колокольцев. Хлюпая копытами по бо­лоту, по зарослям прошлогодней травы продвигался караван всадников».

Эх, страница проглочена залпом. «Что ж, подожди, я скоро вернусь».

Пока Лёвушка дербанил булочку, выковыривая изюм, Варя разогрела молоко и накормила брата рисовой кашей. Вручила ему деревянные куби­ки, цветные карандаши и подранный братцем журнал «Мурзилка», пусть занимается, а сама наскоро помыла посуду под холодной водой. Греть чай­ник для таких дел муторно. С посудой ведь как, главное потом тщательно и начисто вытереть полотенцем. Управившись с мамиными заданиями, девочка уговорила брата лечь в кроватку.

— Мы просто немного полежим, а я тебе сказку расскажу. Хочешь?

— Хочу.

— Залезай под одеялко и будем сказку представлять.

— Да.

— Вот смотри, жил-был колобок, румяный бок, у дедушки, да у бабуш­ки. Видишь колобка? Рыженький такой, толстенький, бегает, смеётся.

— Вижу.

— Хорошо. И решил колобок пойти за приключениями через страшное болото, где жил ужасный серый волк.

Сказки у Вари придумывались на ходу, но редко дослушивались до кон­ца, минут через пять Лёвушка сладко спал. У девочки тоже слипались глаза, и подушка манила своей мягкостью, казалось, ещё чуть-чуть и Варю одоле­ет сон, однако книга имела куда большее притяжение. Девочка осторожно поднялась с кровати и пошла с книгой на кухню.

Наталья Петровна вернулась с работы поздно и не в духе, она быстро переоделась, и первым делом подошла к Варе:

— Читаешь? А ну посмотри на меня. — Голос её был злой и чужой.

— Зачем?

— Тебя не спрашивают зачем, повернись, сказала. Морду не опускай. Даааааа, похожа ты на своего папочку. Ещё бородку клинышком приде­лать, вылитый будешь. А ну стой.

Холодные пальцы Натальи Петровны вцепились Варе в подбородок. Она начала поворачивать голову девочки, то вправо, то влево.

— Мама, отпусти, — Варя сделала попытку разжать ледяной захват, но тут же ощутила удар по голове.

— Ты как себя с матерью ведёшь? Ты чего себе позволяешь?

На гвозде у кухонной раковины вместе с полотенцами висел кипятиль­ник. Наталья Петровна ловко сдернула его со стены, сложила пополам шнур и с оттяжкой хлестанула девочку по ногам. Варя удивлённо вскрик­нула, вскочила с табуретки, хотела бежать, но тучная фигура матери пере­городила ей выход.

— Не вздумай кричать, тварина, а ну снимай штаны.

— Мама, за что?

— За твоё поведение.

— Но я ничего такого не сделала.

Удар, ещё, по спине, рукам, ногам. Жгло. Варя закрыла лицо, сжалась.

— Молчи. — Шипел голос:

— Будешь орать, разбудишь Лёвушку, я тебя совсем прибью.

— Прибивай. — Вскрикнула тонко с отчаянием.

— Ну, сама напросилась.

Варя крепко зажмурила глаза, вжала шею в плечи, обхватила себя рука­ми и приготовилась умирать, по-настоящему. Сердце колотилось по всему телу, а в животе застрял ледяной ком.

Наталья Петровна замахнулась, но тут её взгляд упал на вздувшиеся багровые полосы на коже, следы от шнура. Нехотя повесила кипятильник на место.

— Иди спать. В школу завтра не ходи, а то ещё узнают, что тебе мама ремня выдала, засмеют. Стыдоба какая. И послезавтра не ходи. Всё. Кани­кулы начались. И чтобы с книгой я тебя больше на кухне не видела.

Варю била крупная дрожь, она не сразу опустила руки, потом молча, долгим взглядом пристально посмотрела на мать и вышла из комнаты.

Глава 4.

Вверх по хребту сопки извивается белая песчаная дорожка, справа и слева от неё высятся скалы, а вниз по склонам растут пушистые кедры. Я забралась на вершину одиноко торчащей скалы, отсюда хорошо видно мою территорию сна. Бабушкин дом находится по центру улицы. Его я узнаю по трём высоченным тёмным ёлкам и по блестящему на солнце флюгеру в виде петушка. За домом огород и пустырь с бараками, потом лесок, речка и дальние сопки. Вправо и влево по улице стоят дома моих друзей. Доро­га, что уходит вправо, поднимается на холм и прямиком до тёмного леса. Очень неуютное место, если идти дальше по тропинке, лето переходит в зиму, берёзы скрючиваются, под ногами хлюпает, а потом начинается до­рога в серый город. Квадратные обшарпанные здания, дымящие трубы, гудение, изредка по дороге навстречу попадаются огромные трактора и самосвалы. Налево от бабушкиного дома улица ведёт на жёлтое поле, за полем круглое озеро и холмы с разбросанными по ним невысокими до­мами. А если выйти из калитки, перейти улицу, проулком мимо соседских огородов, через берёзовую рощу, по мосту через широкую речку, то можно забраться сюда на сопку.

В моих руках альбом, я схематично обозначила улицы и дома, но стоило отвести глаза, и линии на рисунке поменялись. Эх. Попробую вспомнить и нарисовать карту в реальности, когда проснусь.

Я поворачиваюсь спиной к посёлку, от вершины горы наискосок и впра­во идёт чуть приметная тропка. Иногда быстро, иногда долго, эта тропинка приводит к морю, где на берегу в отдалении раскинулся незнакомый разно­цветный город. За городом есть открытое пространство, я там ещё не была. Слева от сопки лес, в нём постоянно стелется туман и оттуда я попадаю об­ратно на деревенскую улицу перед бабушкиным домом. Сновиденный мир напоминает мне большой шар изнутри, где края земли и моря переходят в небо и всё связано друг с другом непонятным чудесным образом.

Я долго верила, что мир бабушкиного села принадлежит только мне. Кошмары мне снились редко и обычно я просто переходила из них в свой сновиденный мир. В тот раз, на поляне с бараками, мне показалось, что кто-то чужой проник в мой сон. И я впервые узнала, что это — чувство­вать священную ярость. «Пусть ярость благородная вскипает как волна» — когда я услышала эту песню по радио я тотчас узнала своё чувство, что поднялось во мне и заставило повернуться навстречу догонявшему меня преследователю. А потом я увидела Ингве. Это был не он, не чужак. От Ингве шли другие волны, я его сразу почувствовала своим другом.

Тогда кто этот преследователь? Враг? Я хочу его найти. И раз уж в мой мир может кто-то запросто проникнуть, нужно познакомиться с его оби­тателями и за пределами бабушкиного сёла.

На моё удивление многие жители серого города походили друг на друга, и рядом со мной крутились одни и те же лица. Сон разыгрывался как спек­такль, и сюжеты повторялись с небольшой разницей. Иногда попадались персонажи из прочитанных книг, но и они действовали как куклы и вну­три оставались пустыми. Когда исследование окрестностей окончательно наскучило, снова появился Ингве. Живой и настоящий.

— Откуда ты, Ингве?

— Не знаю. Я пришёл на твой зов.

— Ты пойдёшь со мной за мост?

— Да. Я пойду с тобой куда угодно.

Пока я делаю попытки нарисовать карту, Ингве прыгает по вершинам деревьев, среди ветвей мелькает его красный хвост.

— Ингве. — Мне в голову приходит гениальная мысль:

— Беги ко мне, мы взлетим, и сверху станет всё гораздо понятнее.

Ингве прыгает мне на руки, я отталкиваюсь от скалы и резко взмываю в небо. Подо мной плывут облака, а в просветах между ними отдельными кадрами в неправильном порядке виднеются дома, речка, мост. Опускаюсь ниже, странно, мир перевернулся и теперь то, что раньше было слева от сопки, стало справа и наоборот. Тогда я поднимаюсь выше и ощущаю, как воздух вокруг становится плотнее, и вскоре я зависаю в нём без возмож­ности двинуться дальше. Молочный туман, ничего не видно и не слышно. Ингве лизнул меня в нос, и я начинаю спуск. Мы все летим и летим в этом ничто, и ничто не меняется.

— Ингве? Почему так? Где мы застряли?

— Мы потеряли ориентир. Пора вообразить себе место, куда ты сильно хочешь попасть.

— Ладно. Может, город у моря?

— Этого мало. Нужно какое-то определённое место в городе.

— Хорошо. Тогда пусть будет небольшая площадь рядом с пристанью, она мне когда-то снилась.

— Расскажи подробнее.

— Я помню, как шла по мостовой из булыжников, они блестели на солнце после дождя. На площади по кругу стояли деревянные прилавки, продавцы раскладывали свой товар, и на одном лежали маленькие круглые булочки, они очень аппетитно пахли. Я подошла, и продавец угостил меня. Какая вкуснота! — Я живо представляю себе сладкий вкус булочки.

— Смотри. — Белый дым рассеивается, и я вижу знакомую пристань.

— Урррааа.

Надо ли говорить, что с Ингве мы носились по городу как сумасшед­шие, я смеялась и прыгала от радости. Здесь всё играло красками сочно, ярко, здесь в воздухе витали самые удивительные пряные и лёгкие цветоч­ные ароматы, и запах свежей выпечки, и кофе, и тонкий флёр дорогих ду­хов и даже бубль-гума. Нас угостили пирожными, что сами таяли во рту, и спелой душистой клубникой размером с кулак. Мы пили лимонад и га­зированный напиток «Колокольчик», а потом мы побежали в парк аттрак­ционов и катались на лодочках, паровозиках, и даже на Чёртовом колесе. Только колесо это, как ни вертелось, всё никак не могло завершить ни один оборот. Мы просто с какой-то точки вдруг оказывались в самом начале круга. Так можно было кататься бесконечно. Честно, я очень быстро устала от переполнявшего меня счастья, всё поплыло перед глазами, и как Ингве ни пытался меня удержать, моё сознание отключилось.

В следующую ночь я сразу осозналась в парке и позвала Ингве.

— Всё, никаких развлечений, а то мы тут застрянем надолго. Пойдём исследовать новое место.

Мы направились по дорожке в сторону окраины парка. Чем ближе под­ходили, тем скучнее выглядели качели, у забора из металлических прутьев стояла пустая облупленная карусель. За ней в решётке зияла прореха, мы с Ингве пролезли через неё наружу и оказались перед широкими железнодо­рожными путями с многочисленными нависшими проводами. На другую сторону перебрались по надземному лестничному переходу. Мне показа­лось, что рельсы вдалеке будто изгибаются и уходят вверх. Шар изнутри?

На железнодорожном вокзале теснились люди, они сидели в рядах на жёстких креслах, на чемоданах, на подоконниках и не обращали на нас внимания. Гудел приближающийся поезд. Мы нашли выход на перрон, долго шли по нему, и я заметила, что сам перрон и люди стали повторяться.

— Ингве, не ходим ли мы по кругу?

— Похоже на то.

— И что же делать?

— Попробуем найти запасной выход.

Мы заходили на вокзал и возвращались на перрон из разных дверей, только дверь с табличкой туалет ни разу не подвела. Там так воняло мочой, хлоркой и табачным дымом, хватило трёх попыток, чтобы больше туда ни ногой. Приснить выход, как я это обычно делаю, не получилось, сколько я не представляла город, посёлок, барак, наконец.

На перроне стоял поезд, люди толпились, старательно волокли к двери вагона свои чемоданы, но не могли протащить их вовнутрь. Какой-то плот­ного телосложения дядька знаками упросил пассажира открыть окно, но и тут номер не удался, толстый портфель отталкивался от вагона, и мужчи­на психанул, размахнулся и запустил свой багаж через вагон. На перроне, оставшийся от пассажиров скарб, разбирали шустрые служащие. Ингве задумчиво сказал:

— Бывают такие места, откуда нет выхода, нужно только бросать всё и уезжать.

И мы решили сесть на поезд. Вагон, куда влилось много народу, на удивление пустовал. Я села у окна, Ингве примостился рядом.

— Ужасно грустно, — поделилась я:

— Никто не провожает, а всё равно хоть плачь, — у меня задрожали губы, когда я вспомнила прощание с бабушкой на вокзале. Затем я посмо­трела из окна вагона и неожиданно на перроне увидела себя.

— Ингве, разве так может быть? — Я, что стояла на перроне нашла меня глазами и улыбнулась, и мне вдруг стало легче, слёзы потекли по щекам, и пока вагон набирал ход, маленькая Варя шла по перрону и махала мне вслед, а я ей.

— Ингве, почему там я, а не кто-то другой?

— А разве при расставании мы прощаемся с другими? — Искренне уди­вился мой друг.

Ехали долго, без остановок, а потом послышался скрежет тормозов, по­езд остановился и двери вагона открылись. Мы спрыгнули с подножки в густую траву, стрекотали кузнечики, во всю палило солнце, и перед нами расстилалось бескрайнее зелёное поле. Я оглянулась и увидела старый ржа­вый вагон, да и рельсы заканчивались как раз под его колёсами.

— Куда пойдём? — Зачем-то спросила я, ведь понятное дело, можно идти в любую сторону. Ощущение полной всепроникающей свободы на­крыло меня с головой.

— За мноооой, — Ингве распушил хвост и взлетел.

— Лечууу, — я оторвалась от земли и, набирая скорость, полетела за ним.

Свистел, ревел воздух, уууууу, и в какой-то момент мы пролетели сквозь что-то упругое и попали в странно знакомое помещение. Стояла подозри­тельная тишина. Я сняла обувь, на цыпочках прокралась к двери и слегка её приоткрыла. Ровные ряды детских кроваток, спящие дети. Похоже на детские ясли Лёвушки. Приоткрыв двери пошире, мы с Ингве шмыгнули внутрь.

— Ваааяяя, — запищал тоненький голосок из кроватки.

— Лёвушка, братец мой, — я обрадовалась, увидев его здесь:

— Иди ко мне, щас как полетаем, ух, — я подбежала к кроватке и одёр­нула одеяло.

— Неее, — захныкал Лёвушка, он держал одеяло изо всех сил и, старал­ся натянуть его себе на голову.

— Лёвушка, кто тебя так напугал?

— Козаааа, — братик окончательно зарылся в одеяло, и тут я услышала характерный цокот копыт.

Глава 5

Лето пролетело незаметно. В свободное время Варя с упоением чита­ла, иногда гуляла во дворе с Лёвушкой. Если рядом оказывался Владимир Яковлевич за какой-нибудь работой, они разговаривали обо всём на свете. Однажды Владимир Яковлевич принёс шахматы и научил детвору прави­лам игры. Варе в редких случаях тоже удавалось сыграть партию.

— Ты, я смотрю, всё время с братом гуляешь, одну не пускают? Подру­жилась бы с ребятами, они вон в казаков-разбойников, то в прятки, то ещё что затевают.

— Мне читать интереснее, да и с братом кто в серьёзную игру возьмёт?

Если честно, ребята не походили на друзей из бабушкиного села, маль­чишки матерились, а недавно и вовсе драка была, что-то не задалось в «вышибалах». Девчонки пытались втянуть Варю в свои игры с куклами, но ей было неинтересно. Постепенно девочки от неё отстали, что не касалось братца Лёвушки, тот строил умилительное выражение лица, и имел доступ ко всем девочкам, женщинам и бабушкам двора, и неизменно получал ка­кой-нибудь гостинец или похвалу.

— Какие у него голубенькие глазки, какой ангелочек, ах, какой милень­кий мальчик. Пойдёшь ко мне на ручки? Дать тебе конфетку?

Лёвушка умел быть снисходительным к чужим слабостям и принимал подарочки с вежливым королевским спокойствием. Варя изумлялась и где- то немного завидовала его умению сразу располагать к себе людей, сама же совершенно не стремилась заводить новые знакомства.

Первого сентября Варя всерьёз подумывала не идти на линейку в школу. Происходящее там сильно напоминало скучный спектакль из снов. Учите­ля рассказывают заготовленную лекцию про полезность учёбы, про то, как они рады видеть детей, как замечательно им всем здесь присутствовать. Врут. Варя убедилась, когда идеальный сюжет о школьной жизни вдруг ло­мается и идёт по неизвестному сценарию, учителя отходят в сторонку и при любых стычках между учениками, отводят глаза.

Придумывать отговорку не пришлось, вечером в последний день авгу­ста у Лёвушки поднялась температура, и Варя осталась с ним дома. Мама вызвала врача на дом, дождалась, когда сына осмотрят и пропишут лекар­ства, сама сбегала в аптеку, оставила дочери инструкцию, что и как делать, и ушла на работу.

Лёвушка лежал грустный и слушал сказки из книги с яркими картинка­ми. Варя перевернула страницу:

— Волк и семеро козлят.

— Не хочу эту.

— Почему, она же тебе нравилась?

— Там коза.

— Коза? — Варя наморщила лоб, что-то знакомое про эту козу, откуда?

— Лёвушка, ты боишься козу?

— Да. Она бодает меня, — Лёвушка прикрыл глаза и горько заплакал.

Варя с сомнением смотрела на братика. Неужели в ту ночь она попала в его сон? А что, если проверить?

— Левушка, а сегодня коза к тебе приходила?

— Да. Она приходит и бодает. Сильно.

— Ох, горюшко ты моё. Не бойся. Я найду эту козу и прогоню.

Варя отложила в сторону книгу и поспешила занять братика другой сказкой, где маленький мальчик находит друзей и побеждает всех врагов, и даже огромного дракона. В путешествии он вырастает большим, встречает добрую принцессу и завоёвывает её сердце. Пока Варя рассказывала сказ­ку, Лёвушка заснул. Варя тоже закрыла глаза и честно пыталась уснуть, но ничего не вышло.

— Лёвушка, я обязательно найду твою козу и прогоню.

В школу Варя пришла на следующей неделе, и увидела, что за её партой сидит Никита Бугаев, самый рослый мальчик в классе.

— Привет, Варюха, садись рядом, — сказал Бугаев и выдавил с соседне­го места тощего одноклассника Вовку.

— Эээ, ты чего? — Возмутился Вовчик, но забрал свои вещи и пересел на заднюю парту.

— Нет, — Варя поискала глазами, нашла пустое место в третьем ряду на четвертой парте и направилась туда.

— А чего так? Или тебе Вася больше нравится? — Никита громко за­хохотал.

— Мне с тобой сидеть не нравится.

— Ооооо! Эй, Маринка. Балабанова. Иди сюда, тебе повезло, в этом году будешь сидеть со мной, как и хотела.

— Бугаев, хватит уже, урок начинается, — сказала Балабанова и отвер­нулась. Никита повернулся к задней парте, взял за грудки Вовчика:

— Ладно, давай на место. Быстро. Ну, их этих баб.

Варя сидела с краю и не решалась достать книгу, боялась, что учитель заметит. Пришлось записывать со всеми задачу, а потом Варю вызвали к доске. Новая тема оказалась не сложной к пониманию, и Варя решила одну задачу с помощью объяснений учителя, а вторую сама. До конца урока она с удовольствием решала примеры и тянула руку.

— Варя, тебя после летних каникул как подменили. Молодец, за актив­ность ставлю пять. Так, а где у нас Аня Несытова?

К доске вышла высокая нескладная девочка, она взяла мел и стала запи­сывать условие. Когда дошло до объяснений, голос девочки еле слышался.

— Давай громче, дылда, — взвился Бугаев.

— Нам не слышно, — подхватил Вовчик.

— Анжела Анатольевна, включите, пожалуйста, громкость у девочки, — Бугаев не успокаивался.

— Бугаев, прекрати сейчас же. Аня, продолжай, и, если можешь, громче, пожалуйста. Действительно, на задней парте мальчикам не слышно.

После уроков Варя увидела на углу школы Никиту и его подпевал, из-за их спин выглядывала испуганная Аня. Варя замедлила шаг, вмешиваться совершенно не хотелось. Никита цеплялся по любому поводу и долго не отставал, но тут Аня поймала взгляд Вари и на лице одноклассницы засве­тилась надежда. Варя вздохнула и повернула в сторону компании.

— Аня, я всё, идём?

— Аня никуда не пойдёт. Мы сначала проверим, может ли она кричать. Да, Аня? Что молчишь? Может, тебе язык отрезали? Или голос пропал?

— Может, у неё не было голоса? — заржал Вовчик.

— Аня, идём, — Варя оттолкнула Вовчика, схватила холодную ладонь девочки и потянула за собой.

— Стой, ты куда? — Бугаев с удивлением смотрел, как Варя уводит его жертву.

— Ты чего правила нарушаешь, я тебе это припомню.

— Никаких правил я не нарушаю. Нет таких правил: унижать человека.

Варя сердито посмотрела на Бугаева.

— А я не тебе говорю. Я ей. Она знает. — Бугаев сплюнул на землю и засунул руки в карманы.

Аня остановилась и беспомощно посмотрела на Варю. Варя крепче сжа­ла ладонь, посмотрела на Аню и решительно сказала:

— Идём.

Бугаев вальяжно подошел к Ане, замахнулся, а дальше Варя и сама не поняла, как это произошло. Она с силой толкнула Бугаева. От неожиданно­сти он зашатался и присел.

— Бежим, — крикнула Варя, и девочки, не оглядываясь, побежали.

Остановились у городского парка, запыханые, но довольные. Аня поро­зовела и улыбалась, Варя, глядя на неё, тоже.

— И что теперь будет? — Шепотом спросила Аня.

— Домой пойдём.

— А Бугаев и его компания?

— А что их бояться? Мы же вместе. Ты где живёшь?

— Мне два квартала обратно надо.

— Ладно, а может, на качелях немного покачаемся?

— Пошли, — и они направились в парк.

Девочки договорились вместе ходить в школу и со школы, и даже пе­ресели за одну парту на третьем ряду. Варя брала с собой в школу книги, и каждый раз забывала о них на уроках. Учиться стало интересно и весело. Варя провела подругу по своему особому маршруту. Показала удивитель­ное окно, где под потолком комнаты весели картонные модели самолётов, потом укрытие за ветвями черёмухи, и тихий двор за белым бетонным за­бором в квартале Ленина Пионерской, где обитал умный кот. Раньше здесь после уроков Варя задерживалась и читала книги. К ней, на старую непри­метную скамейку, вспрыгивал рыжий кот, усаживался рядом и с важным видом следил за переворачиваемыми страницами. Варя прикармливала кота едой со школьной столовой, но сам он никогда еду не выпрашивал.

— Он порой смотрит на меня так, что я сразу вспоминаю Ихалайнена.

— Кого?

— Это, — Варя в замешательстве замолчала, «стоит ли делиться»? Она вспомнила, как однажды рассказала друзьям про то, что она понимает во сне, что это сон, но никто не поверил или не понял, разговор прошёл так, словно Варя поделилась чем-то незначительным. «Аааа, сны. Ага, есть та­кое, снятся». Мама просто отмахнулась, бабушка принесла сонник, а папа прочитал целую лекцию о том, что жизнь, есть сон, и тут уже Варя ни­чего не поняла. Что скажет Аня? Отмахнётся, поймёт или нет? Очень уж хотелось поделиться тем, что происходит во сне. Варя с Ингве чуть ли не каждый раз проделывали путь на поезде, он прибывал на разные станции, но в сон к брату попасть не получалось. Лёвушка болел. Ненадолго выз­доравливал и потом снова сидел дома. Зато Варе начали иногда сниться обыкновенные сны, где она из раза в раз спасала своего брата.

— Это мой друг. Его имя - Ихалайнен.

— Красивое имя. А мою маму зовут Стелла Валерьяновна, — призна­лась Аня.

Глава 6

Предсказать поведение Натальи Петровны становилось труднее. Варя старалась поскорее сделать по дому то, что от неё требовалось, уложить братика и уснуть самой до прихода матери. Таким способом почти удава­лось избежать ругани и побоев. Варя не понимала, что происходит, и что она может сделать для исправления ситуации.

— Мама, может, ты меня отдашь папе, раз я на него похожа?

— Нужна ты ему? А дома с Лёвушкой кто будет сидеть? Бросишь нас как твой папочка?

— Нет. Но, мама, ты же меня совсем не любишь.

— Люблю. Просто тяжело любить такую дочь как ты.

— Какую?

— Ты не старательная, всё делаешь абы-как, на отвали.

Иногда мама сама устраивала дома уборку. И правда, она тщательно намыливала стеклянные дверцы шкафов, окна, вымывала каждый уголок квартиры, отодвигала кровать и кресла, дома всё блестело. У Вари так не получалось, это стоило признать. И всё же сама обстановка квартиры де­вочке не нравилась. Теснилась мебель, два тёмно-красных ковра висело в каждой комнате, и такой же ковёр на коричневом полу в зале. Тяжёлая лю­стра под медь с тусклыми лампочками, лощёные бордовые шторы на окнах и узорчатые бархатные покрывала на кровати и креслах. Из-за того, что окна выходили на север, солнце заглядывало в квартиру только вечером на короткое время, когда отражалось от окон соседских домов. Мебели в

квартире становилось больше, а пространства меньше. Кровать Лёвушки с обеих сторон подпирали шкафы, и он бледным пятнышком лежал, укры­тый ватным одеялом и не хотел играть. Варя забирала его из садика, де­лала крюк, катила на коляске по широкой улице Ленина, мимо площади с фонтаном, потом они заезжали в свой двор, где Варя усаживала брата на качели. И только там, взмывая вверх, Лёвушка улыбался. «Как хорошо, что мама любит Лёвушку, вряд ли бы он выдержал удары шнура от кипя­тильника» — думала Варя. Синяков она стыдилась и тщательно прятала за водолазкой и брюками. В школу бы тоже ходила в брюках, а не в платье, но на этот случай мама подарила дочери чёрные капроновые колготки, такие в их классе носили всего три девочки, и весь сентябрь Варю в классе счита­ли достаточно модной. Труднее было с уроком физкультуры, в раздевалке следы от шнура могли увидеть, и Варя решила на физкультуру не ходить. Сбегала с урока и никакие угрозы со стороны учителя не действовали.

Сегодня тоже, Варя сразу после природоведения ушла в школьную би­блиотеку и просидела урок, дожидаясь Аню, чтобы вместе пойти домой.

— Варя, почему ты не ходишь на физкультуру? Мы сегодня играли в пионер-бол.

Аня с увлечением рассказала правила и то, как проходила игра. Как она ловко принимала мячи, и учитель её похвалил, а ребята, в чьей команде она оказалась, поддерживали Аню за каждый пойманный мяч.

— Варя, приходи на следующий урок.

— Аня, я не могу, я болею. У меня «порок сердца», — соврала Варя. Она однажды услышала, что при таком диагнозе от физкультуры освобождают.

Аня сочувственно посмотрела на Варю. Варе хотелось провалиться сквозь землю от того, что обманула подругу, но рассказывать, что вот уже три дня как на ногах и спине красуются синие полосы, было выше её сил.

В подъезде Варя обнаружила пропажу ключа, то ли забыла дома, то ли потеряла. Обычно он висел на капроновом шнурке на шее, но сегодня Варя торопилась и могла забыть его дома. Что делать? К тому же сильно захоте­лось в туалет. Варя подёргала ручку двери, заперто, мама уходила послед­ней. Есть шанс, что ключ дома, но от этого легче не стало. Эх. Варя наце­пила ранец и спустилась к квартире Владимира Яковлевича. Проситься в туалет ужасно стыдно, а терпеть невмоготу. Звонок дребезжал, а к двери никто не подходил. Вместо этого вдруг открылась соседняя дверь, и из неё выглянула знакомая Варе женщина.

— О, ты к Владимиру Яковлевичу? Его нет дома, я его встретила утром, он собирался по своим делам в управление. Это надолго.

— Я не совсем к нему, — пока Варя с трудом подбирала слова, переми­наясь с ноги на ногу, женщина обо всём догадалась:

— Заходи, разувайся, дверь налево, а я пока разогрею ужин.

Варя словно попала в другой мир. Во-первых, на светлых стенах отсут­ствовали ковры. Во-вторых, мебели оказалось мало: посередине комнаты стоял длинный узкий стол, вместо ножек по центру открытые полки. У сто­ла диван с бежевым покрывалом и подушками, за диваном у самой стены шкаф и этажерка с книгами. Окна украшали длинные белые шторы, а на стенах висели картины.

— Это акварель. Прелесть, правда? А за перегородкой я организовала швейную мастерскую.

Маленькое светлое помещение: добротный стол со швейной машинкой у окна, сбоку шкаф и полки с разной мелочевкой. Справа от стола женский манекен. В прихожей Варя увидела большое зеркало, с отражением в пол­ный рост.

— У вас так просторно.

— Мебель светлая, и стены, это зрительно делает пространство больше, чем оно есть. Комнаты у меня стандартные, а вот часть мебели на заказ дело рук Владимира Яковлевича. Хотелось соединить красоту и пользу. Ка­жется, получилось.

— У вас очень красиво и хорошо. — Подтвердила Варя.

Девочка узнала, что в скором времени Любовь Владимировна уезжает в другой город к дочери.

— Второй внук родился, нужна моя помощь.

— А сколько вам лет? — Удивилась Варя, женщина выглядела довольно молодо.

— Мне пятьдесят в этом году исполнится. Что, не похоже?

— Ни капельки.

Варя подумала про маму, сразу всплыл образ тучной женщины с не­довольным лицом, придирчивым взглядом водянистых глаз. Наталье Пе­тровне исполнилось тридцать шесть, но она выглядела старше своих лет. Мама обожала дорогие вещи. Воланы, рюши, оборки, вышивка или кру­жева приводили её в восторг. Напротив, в одежде соседки присутствовал строгий и элегантный стиль, ничего лишнего.

Варя залюбовалась висевшим на манекене костюмом.

— Я выбираю хорошие дорогие ткани и простой крой. Классика под­чёркивает естественную красоту человека. Варя, у меня тут остался отрез ткани, хватит тебе на брюки. А? Что думаешь?

— Не знаю, надо у мамы спросить? — Варя с изумлением смотрела на ткань, когда-то её любимые штаны были сшиты из такого же материала.

— Хорошо, я зайду и поговорю с твоей мамой, а ещё у меня к тебе есть просьба. Я оставлю ключи Владимиру Яковлевичу, может, у тебя будет воз­можность поливать цветы и раз в месяц наводить лёгкую уборку: проти­рать пыль и полы? Мы с тобой заключим такую сделку: я тебе сошью оде­жду, ты мне уборку. Подумай, потом ответишь.

Возможность иногда приходить, в понравившуюся Варе квартиру, совсем не походила на обязанность, только бы мама не противилась. Да, здесь даже не ради штанов, а просто побыть за радость.

Лёвушку из садика сегодня забирала мама, поэтому Варя осталась у Любови Владимировны в гостях до самого вечера. Соседка сняла с девоч­ки мерки, объяснила и показала, как она делает расчёты выкройки. Потом Варя сидела на диване и с интересом разглядывала журналы мод и инте­рьеров. Любовь Владимировна накормила Варю непривычными спагетти с сыром и салатом, и угостила свежесваренным кофе со сливками.

В девятом часу раздался звонок, за Варей зашла мама, дома в двери для неё была оставлена записка. Наталья Петровна быстрым взглядом окинула квартиру соседки, о чём-то вежливо поинтересовалась, пока Варя обувала ботинки, и они попрощались.

— Спасибо, Любовь Владимировна.

— Всегда тебе рада, Варя.

Они поднялись на свой этаж. Мама задержала Варю перед дверью квар­тиры, пригладила девочке волосы, поправила воротничок на платье:

— Варя, у нас гость, будь вежливой.

— Мама, я ключ потеряла.

— Не страшно, новый сделаем. Ты, главное, веди себя хорошо.

Дома, на кухне за столом, сидел высокий представительный мужчина в тёмно-синем костюме.

— Олег Игоревич, кхм, Романов.

Глава 7

Серые строительные плиты навалены друг на друга как попало. Варя пробирается среди них, ищет брата. Иногда его сиреневая курточка мель­кает в просветах, и девочка бежит в ту сторону, зовёт, но бесполезно. Пли­ты шершавые, тёплые на ощупь, Варя присматривается к ним, и плиты начинают менять очертание, становятся округлыми, и вот, это скорее че­шуйки какого-то гигантского существа.

— Лёвушка, ты где? Отзовись, — кричит Варя, в груди разрастается тревога. Чешуйки начинают шевелиться, тереться друг о друга, издают

противный стрёкот. Ближе и ближе. Варя в панике начинает оглядывать­ся, страшно, что эти живые серые жернова сейчас запросто перетрут её. А братик, где он? Варя карабкается по огромной глыбе, по которой проходят волны дрожи, ещё немного и она придёт в движение. Девочка останавли­вается и с ужасом замечает внизу бегущего братика:

— Лёва, дай мне руку, скорее, — Варя свешивается как можно ниже и тянется к брату, Лёвушка подпрыгивает и цепляется за ладонь. Варя тянет братика к себе, пластина начинает шевелиться, трястись, и маленькая руч­ка Лёвушки внезапно соскальзывает и исчезает в темноте.

Сон. Это сон. Я знаю. Поверхность под ногами ходит ходуном, безжиз­ненная расчерченная поверхность сомкнувшихся чешуек. Это сон, это не­правда, Лёвушка спокойно спит в своей кроватке. Только откуда эта тоска? Если это мой сон, значит, я могу здесь всё поменять, могу, я просто не про­бовала. Могу? В груди ноет и дёргается от ощущения, что брата здесь нет. А где он? Я вслушиваюсь, закрываю глаза и представляю бабушкин дом и под ногами неровную деревянную террасу. Вот звякает колодезное ведро, туман влажной прохладой касается лица. Раннее утро. Потянуло сыростью и запахом лука, что сохнет под навесом, дымком от печи и хлебом, что сто­ит на столе укутанный чистым полотенцем. Если протянуть руку и пойти прямо, то можно дотронуться до гладкой стены веранды. Да, так и есть. Открываю глаза. Ещё темно, вот-вот и начнёт светать, очень тихо, слыш­но мелодичный звон бабушкиных часов. Четыре. В ноги тыркается тёплый пушистый комок.

— Ингве? Ты здесь. А я снова потеряла братика, — наклоняюсь и обни­маю своего друга.

— Мне очень тоскливо, Ингве. Хочу лечь и ничего не чувствовать, хочу перестать быть.

— Собой? – спрашивает Ингве.

— Никогда так не думала. Возможно.

—Тогда стань лодкой, — предложил Ингве.

Я вздохнула и стала медленно падать на спину, падать, падать, медленно и невесомо. Я и правда превратилась в простую деревянную лодку. Меня покачивает в воздухе как на волнах, и я могу больше ничего не думать и не требовать от себя, и ни за кого не переживать, не метаться, а только плыть по течению. Тёплый, маленький Ингве запрыгивает и сворачивается в клу­бочек у меня на груди, и мы двигаемся с места. Я смотрю на яркую звезду и следую за ней, дальше и дальше. Где-то, будто издалека, доносится песня Ихалайнена: про высокие горы, про ясные звёзды, про забытое и далёкое,

про живое и близкое. Мне хочется рыдать, а нечем, и мы долго плывём с Ингве, забираясь выше и выше. Свет звезды разгорается и ширится.

— Знаешь, Ингве, я часто пела Лёвушке колыбельную про сверчка. «За печкою поёт сверчок, угомонись, не плачь сынок, там за окном морозная, светлая ночка звёздная, светлая ночка, звёёзднаааяяя». — Я и не заметила, как снова стала сама собой, отделившись от лодки, и запела песню. От это­го у меня навернулись слёзы, и я горько заплакала.

— Понимаешь, Ингве, мой братик болеет и болеет, а во сне к нему при­ходит какая-то страшная коза, и я ничего не могу с этим поделать. Я про­бую изо всех сил попасть к нему в сон, и ничего не получается.

— А может, не надо изо всех сил куда-то попадать? — Предположил Ингве.

— А как тогда попасть туда, куда хочешь, когда сильно надо? Если бы это был мой сон, я бы закрыла глаза, представила нужное место и всё, а с чужим сном совершенно непонятно как действовать.

— Варя, а можешь спеть мне эту песню?

— Да, Ингве.

И я запела «видишь сияют звёздочки, месяц плывёт на лодочке», и вспомнила, как укачивала маленького Лёвушку в кроватке, совсем крошеч­ного, в смешном чепчике, сморщенного и похожего на доброго гномика.

Мы плывём по небу на лодке, или это просто тень, точно не скажу. Во­круг разливается серебро звёздного света, мой голос отчётливо звучит в тишине, и где-то тренькают колокольчики, а потом я слышу Лёвушку:

— Варрррряяяааа.

— Продолжай петь, — Ингве слегка накренил наш транспорт, и мы бы­стро заскользили вниз, на голос.

Луна заливает светом двор детского сада: цветные турникеты, песоч­ницу с грибком, вкопанные наполовину и раскрашенные автомобильные шины. Лёвушка сидит на скамеечке в беседке, я подбегаю и обнимаю его.

— Лёвушка, что с тобой? — Его худенькое тело обмякает в моих руках.

— Коза, — шепчет Лёвушка.

— Я заберу тебя к себе в сон, там хорошо, там бабушка, друзья.

Я оглядываюсь на пустой двор, поднимаю братика на руки и бегу в сто­рону выхода. «Какой он лёгкий».

— Идёт коза рогатая, идёт коза бодатааааяяя, — калитка распахивается. Там, в белом халате стоит заведующая детским садом, на голове у неё кра­суются рога, а вместо ног – мохнатые копыта.

— Кто это у нас наруш-ш-ает распорядок дня? Кто это тут такой у нас? Да-а-а-айте, я посмотрю побли-и-иже?

Она подвывает, шипит и странно вытягивает гласные.

Я останавливаюсь и прижимаю брата к себе, Лёвушка тихонько хнычет.

— Я тебя не отдам, держись за меня изо всех сил, и я тебя держать буду.

Я набираю воздуха в грудь и кричу:

— Эй! Коза. Дай нам пройти.

По коже пробегает знакомый озноб. Это существо по моим ощущениям чем-то похоже на то, что гналось за мной в бараке.

Коза осклабилась, будто знает о чём я думаю, и идёт мне навстречу.

— Отдыыыаааай, эттоооо моооёёё.

— А-ну, прочь уходи. Это мой родной братик.

— Мо-о-о-ё-ё-ё-ё, — рога у козы тем временем разъехались в разные стороны, плывут глаза, а рот растягивается в крысиную пасть с подвиж­ным острым языком. Существо останавливается и тянет к нам удлиняю­щиеся руки. Я чувствую, что оно притягивает Лёвушку словно магнитом. Держать становится всё труднее, тело брата буквально вырывает из моих рук. Во мне поднимается священная ярость и готовность идти до конца. Что-то вспыхивает внутри меня, и притяжение резко исчезает, Козу отки­дывает к калитке. Сила, что тянула к себе Лёвушку, пропала, и братик тот­час обретает вес, становится тяжёленьким, как в реальном мире. Лёвушка оживает, привстаёт в моих руках, осматривается, я осторожно опускаю его наземь.

— А где коза? – Спрашивает братик и деловито направляется в сторону, куда отбросило сновиденное чудовище.

— Лёву-шка, — я осеклась, братика больше не хотелось называть Лёв­ушкой. Мои руки, тело дрожат, накатывает слабость.

— Лёва, подожди. — Я беру себя в руки, догоняю брата.

В белом халате распластанном на земле что-то трепыхается, маленькое и, похоже, совсем не страшное. Братик одёргивает халат, и мы видим за­йчика, потом зайчик превращается в собачку, потом просто в пушистый шарик.

— Ты – зайчик, — командует Лёва, и существо послушно превращается обратно в испуганного зайчика.

— Отпусти меня, — просит зайчик.

— Нет, я с тобой буду играть, и построю тебе домик, — сообщает Лёва. Зайчик раскрывает рот и начинает пищать, и я узнаю сигнал будильника.

— Пусть зайчик бежит к себе домой, — я целую брата в макушку, и про­сыпаюсь.

Надо ли говорить, что следующим моим ощущением стали реальные прыжки брата по моей кровати, по мне, и его громкие радостные крики про белого зайчика, который приходил к нему поиграть.

Часть первая 8-11 главы

Глава 8 Со школы Варя и Аня почти час простояли на холоде пока не договорились сходить в кино и на этом распрощались. Варю ждали домашние дела и Лёвушка. В последнее время он ожил, освоился и с удовольствием ходил «на работу», так он называл посещение детского садика.

Дома Варя с воодушевлением взялась за дела. Подмела, вынесла мусор, накормила и уложила спать братика. Оставалось помыть полы и успеть уснуть самой до прихода мамы. Варя налила воды в железный таз, намочила тряпку. Мыть полы следовало в два захода, сначала тряпку почти не отжимаешь, так чтобы доски как следует промокли, потом заменить воду, сполоснуть тряпку и хорошенько отжать. С этим «хорошенько отжать» имелись большие проблемы, попросту не хватало сил выкрутить рыхлую мешковину, а ещё Варя постоянно забывала, как правильно ставить руки. «Одной рукой захватываешь, другую ставишь так, чтобы кулаки смо трели друг на друга». Раздражённо говаривала мама, но кулаки смотрели друг на друга, как ни крути. В чём разница? Варя потянула тряпку из таза, потекло по рукам, локтям и даже колготкам. Шлёп, шмяк, хорошо плюхнуло, и тряпка распласталась на полу. Теперь в одну сторону прокатить и в другую сторону прокатить до самой стены и вдоль. Потому что волшебное правило «помой края, а серёдка сама дойдёт». Вдоль стен мыть труднее всего, столько препятствий: тумбочка, ножки кровати, шкафа, кресла, стола, стула, этажерки, мимо прохода и, опять здравствуй тумбочка. Уф. Варя посмотрела на серёдку. Ну и враньё. Не мыть что ли? Само дойдёт? Майка и колготки всё равно мокрые. Эх, мыть. Лужи весело заблестели на выгнутых крашеных досках. Варя стала выкручивать тряпку, но разбухшая мешковина жидкость отдавать не желала. Варя снова опустила тряпку в тазик, и вода махом помутнела. Отжимать тряпку и вытирать полы пришлось несколько раз, но лужи сверкали всё так же озорно. Варя посмотрела на настенные часы, сердце от волнения начало колотиться громче и громче, мама вот-вот придёт, следовало поторопиться. Остальные комнаты Варя старалась сильно не мочить, и воду больше не меняла, из-под крана она, ух, ледяная. В ванной Варя и вовсе не старалась, устала. Помыла облупленный старый таз, сверху накрыла тряпкой и бегом на кухню, где чисто и уютно, за окном горят оранжевые фонари, падает снег, и всё подсвечено большой розовой луной. Варя вспомнила, что со школы ещё не ужинала. Желудок тотчас недовольно заурчал. Что ж. Дела сделаны, авось и обойдётся. Варя налила себе большую кружку молока, отломила мягкую булочку с изюмом, и раскрыла долгожданную книгу. Раздался звук проворачиваемого в замке ключа, щелчок, Варя с сожалением отложила в сторону начинающееся приключение и пошла встречать маму. Душа была спокойна, все дела переделаны, Лёвушка накормлен и сладко спит. Наталья Петровна с недовольным лицом нервно дёргала шнуровку на ботинках, затем встала и, не глядя на девочку, направилась мимо неё в комнату. Варя напряглась, похоже, надвигается буря. Наталья Петровна быстро вернулась, свет в прихожей резко потускнел, стены молча надвинулись и нависли. Варя ощутила, как тело начало обволакивать ледяной коркой. Чужой взгляд зарыскал вокруг по углам и вперился прямо в неё: — Пощщщему лушшши на полууу? Почччееемууу лужжшши на полууу? Шипит чужой голос: — Иди сюююдаааа. Тиииихххооо. Пикнешшшь, разбудешшшшь Лёвушшшшку, я тебя прибьюююю. — Мама? — Варя сделала попытку спрятаться в ванной. — Кууддаа? — Наталья Петровна медленно наседает, Варя отступает. Сейчас начнётся, а на Варе только тонкая маечка и плавки, знала бы. У Натальи Петровны в руках кипятильник, Варя хватает с вешалки одежду, но не успевает прикрыться. «Не плакать, не кричать, не плакать, не кричать», удары сыпятся отовсюду, жгут кожу, в какой-то момент становится уже всё равно, боль охватывает и отступает, тело странно немеет. Варя лежит на полу калачиком, прикрыла голову и спрятала лицо. «На этот раз убьёт по настоящему».

Тишина. Всё? Варя осторожно выглянула из под руки.

— Тыыыы поччеемуууу молчишшшшь? Не бооольноооо? Смелааааяяя тааакаааяяя? Я тебе сейчаааас поокаажжжууууу.

Цепкие холодные пальцы Натальи Петровны захватывают Варино ухо и тянут вверх. Варя встаёт, Наталья Петровна тянет девочку за ухо то туда, то сюда, тянет по коридорчику на кухню и усаживает её на табурет.

— Не плачешшшшь, гордаая такааая, смотриии, каак быыы тебеее этааа гооордооость бооокоооом не выыышшшшла.

Пальцы тянут за ухо сильнее, сильнее, Варя чувствует, как от боли начинает шуметь в голове, потом что-то горячее течёт по шее. Вскрик и цепкие пальцы разжимаются:

— У нас мыши, мыши, кусаются, — Наталья Петровна ринулась в ванную, ухо свободно, Варю бьёт крупная дрожь, она поворачивает голову и видит на полу любопытную мордочку Ингве.

— Ты? — Варя хочет встать, но ноги не слушают её.

— Я услышал тебя и пришёл на твой зов, — Ингве прыгает Варе на колени, обнюхивает и зализывает раны.

— Если она тебя увидит, прибьёт. Тебе нужно срочно спрятаться, можно за вёдрами под умывальником.

— Не переживай за меня, — Ингве быстро уменьшается в размерах:

— Выпей воды, умой лицо и пойдём отсюда.

Варя механично пьёт воду, моет лицо, и выходит из кухни. Слышно, как в ванной плачет мать. Варя расстилает кровать, как хорошо, что она спит с матерью не в одной комнате. Майка прилипла к спине, на ранках кое-где выступила сукровица и запеклась кровь. Варя смотрит на белую простынь, «испачкаю», но эти мысли равнодушно скользят дальше. Варя осторожно укладывается в постель, главное теперь не крутиться во сне, хотя это вряд ли.

— Ингве, я ничего не чувствую, — Варя поворачивает голову к лисёнку.

— Ингве, хорошо, что ты пришёл ко мне.

Лисёнок лизнул Варю в нос:

— Я буду рядом с тобой только невидимый, засыпай.

Варя начинает проваливаться в забытье, а потом чувствует прохладное прикосновение к щеке, открывает глаза. Перед ней стоит Наталья Петровна с ваткой, зажатой в пальцах:

— Давай обработаю.

— Не трогай меня. — шепчет Варя, закрывает глаза и проваливается в глубокий сон.

Наутро Наталья Петровна развела в кастрюле марганцовку и намочила присохшую к телу от запёкшейся крови майку, только так её удалось снять.

— Тебе больно? Больно? — Переспрашивала мать, но Варя молча пожимала плечами.

Наталья Петровна наказала дочери сидеть дома три недели, пока не сойдут следы. Лёвушка активно посещал садик, и Варя оставалась в квартире один на один с книгами. Библиотечное прочла быстро, за два дня, потом перечитала то, что хранилось дома. Оценила школьную классику, прочла «Идиота», «Преступление и наказание» Достоевского, а потом залипла на романе «Мастер и Маргарита».

— И что ты понимаешь в девять-то лет, не доросла ты до Булгакова.

Косилась на книгу Наталья Петровна, но читать не запрещала. Иногда, в отсутствие матери, приходил Ингве, и Варя читала ему вслух или они играли в шахматы.

— Слушай, я же тебя трогаю, ты совсем настоящий. Ты же не призрак, и не воображаемый. Как ты это делаешь?

— Не знаю. Первый раз я пришёл, когда услышал твой голос. А сейчас я знаю, как выглядит и пахнет твой дом, и как пахнешь ты, поэтому я хорошенько представляю запах и иду на него.

— А как я пахну?

— Как луговая трава.

Варя понюхала свои руки, но ничего не почувствовала.

— Эх, мне бы так перемещаться отсюда в сны. Я бы там и жила.

— А ты попробуй. У тебя должен быть свой метод.

— Да, это когда засыпаю, смотрю за картинками.

— Вот видишь.

— Ингве, а ты же можешь погулять по нашему городу? Только будь осторожным, здесь можно под машину попасть или утонуть.

— Я пробовал исследовать твой мир, но сразу попадал обратно в сон.

— Знаешь, Ингве, мне рядом с тобой легче во сне. Как только мама разрешит выходить на улицу, мы с тобой сходим в парк, и на речку Амур.

Когда домашняя библиотека закончилась, Варя запросилась на улицу, но мать оставалась непреклонна. Варя навела порядок в шкафах, сделала старую домашнюю работу, а потом вспомнила про Владимира Яковлевича. Стоило усилий отпроситься у Натальи Петровны, и вскоре Варя стояла у соседской двери.

— Здравствуйте, я к вам, — Варя вздохнула, набираясь смелости для дальнейшей просьбы.

— Добрый вечер, Варя. Давно тебя не видел. Всё в порядке? Заходи, расскажешь, я тут ужин готовлю. — Владимир Яковлевич махнул полотенцем, приглашая Варю зайти.

— Вы мне говорили про вашу библиотеку, я хотела спросить, можно ли взять что-нибудь прочитать, я быстро, я верну.

— Хорошо-хорошо. Проходи в комнату, вот тапочки, там шкаф, ага, а на полках книги, смотри, выбирай. Я пока на кухню.

Варя просияла и шмыгнула в комнату. «Квартира закоренелого холостяка», — так бы отозвалась Наталья Петровна, здесь всё было просто и скромно: заправленная полуторка у стены, самодельный деревянный стол у окна, на нём развернутая газета «Аргументы и факты», стойкий табурет, тумбочка и платяной шкаф в углу. Напротив входа этажерка, такая же, как у Любови Владимировны в квартире. Ого, здесь хранились целые собрания сочинений, а некоторые книги в новых переплётах, только пожелтевшие листы выдавали их возраст. На верхних полках гордо возвышалась советская фантастика, Варя потянулась за томиком Стругацких, рукав вязаной кофты задрался до локтя, открывая жёлто-синюю гематому.

— Это ты где так? — Варя вздрогнула и одёрнула рукав.

— Я? Упала, бегала на физкультуре, и упала, на, на железную штангу.

— На штангу?

— Да, у нас в спортзале тренажёры есть, мы там занимаемся.

— Не рановато ли, на тренажёрах?

— А мы немного, совсем чуть-чуть, а так, мы в пионер-бол играем, знаете как весело, мне даже сказали, что у меня хорошо получается. Вы знаете такую игру?

— Знаю, как не знать. Потом волейбол будет, это когда мяч принимать нельзя, а только отбивать. И баскетбол – это когда мяч в корзину противника должен попасть. А мальчишкам в футбол погонять дают?

— Дааааа. Часто. А ещё мы на лыжах скоро будем кататься, — вспомнила Варя.

— Ой, Владимир Яковлевич, я побегу уже, мне ещё дома надо уроки сделать и посуду помыть. Я у вас возьму «Гадкие лебеди»? А можно ещё «Трудно быть богом»?

— Хорошо, бери. Я бы с тобой потом обсудил эти книги, если ты не против?

— Ладно, да. — Варя торопливо обувалась.

— Мать знает, что с рукой? По-хорошему бы в травмпункт сходить. Болит? — Владимир Яковлевич озадаченно потирал подбородок.

— Ни капельки не болит. Всё хорошо, мама знает. Спасибо, до свидания, — Варя натянуто улыбнулась, попятилась к двери и быстренько выскочила на лестничную площадку. Там громко выдохнула, «а что если бы велел показать всю руку»? И поспешила подняться к себе в квартиру.

Глава 9

— Ингве, как думаешь, что со мной не так? Почему мама на меня всегда злится?

— С тобой не так? — Ингве обернулся и внимательно на меня посмотрел. Я напрягаюсь, вдруг и правда, увидит что-то такое, нехорошее.

— Я вижу добрые серые глаза, смешную чёлку, симпатичный нос в зелёной краске, — начинает перечислять лисёнок.

— Ой, надо же, испачкала, когда красила веранду, — я смущаюсь и бегу к уличному умывальнику, где висит узкое зеркало, смотрю на себя:

— Ещё и лоб, вот растяпа, когда успела, — смеюсь.

— Варюша, хотела тебя клубникой угостить, да в этом году она кислая, дождя, видимо, мало. — Бабушка ставит таз с ягодой на табуретку и распрямляется, держась за спину:

— Зато кости не ломит на погоду.

— Бабушка, может, это тебе кислая попалась? — Представляю, что клубника сочная, сладкая. Пробую на вкус:

— Ты, наверное, специально себе выбирала покислее, чтобы нам самая лучшая досталась.

— Ой, Варя, может и так, - смеётся бабушка:

— Пойду хлеб в печку ставить. Обедать пора, а хлеба и нет. Может, ты чего наколдуешь?

— Бабушка, пусть здесь будет всё как в настоящей деревне, ой, - я прикусываю губу и виновато смотрю на бабушку:

— Бабушка, извини, не обижайся на меня, ладно? Ты самая настоящая, и дом этот, и мои друзья.

— Да, я и не обижаюсь? Снимся и снимся, что в этом плохого, — улыбается бабушка и становится моложе лет на десять. Даже глаза стали васильковыми и выцветшее платье ярче.

— Это не просто сон, бабушка. Я теперь точно знаю, потому что Лёвушка всё из своего сна помнит. И когда я к тебе приеду, расскажу все сны, то и ты вспомнишь.

— Хорошо, пусть так и будет. А куда все друзья-товарищи подевались?

— Сейчас позову.

Митька с Алёнкой залезли с забора на сарай и обрывают черёмуху, Ингве я не увидела, умеет он исчезать в любой момент и так же внезапно появляться. На предложение поесть клубники, ребята отреагировали быстро. Митька спрыгнул с сарая во двор, и помог спуститься Алёнке.

— Варя, пойдём на речку? Плот строить.

— Вот, здорово! Я на чердаке верёвку видела, надо у бабушки спросить.

— Верёвка сгодится, щас клубники поедим и пойдём.

Дно тазика показалось очень быстро, потом я принесла верёвку и отдала Митьке:

— Вы пока без меня, я вспомнила про одно дело. Вы Ингве не видели?

— Вчера был, это он нам про плот подсказал. На реке после сплава запруда образовалась из брёвен, мы их решили приспособить. Ты, это, приходи потом. — Митька с Алёнкой убежали.

— Кто такой этот Ингве? Ты постоянно о нём рассказываешь, а я ни разу не видела, — посетовала бабушка.

— Это мой друг, лисёнок. Ты, наверное, забыла о нём.

— Может и так. — Подтвердила бабушка, похлопала меня по плечу и ушла. Я на секунду замерла, но потом отогнала странную мысль и вздохнула. Жаль, что я не успела с Ингве обсудить одну идею. Я придумала пойти в сновиденный мир мамы и выяснить, за что она на меня злится. Осталось решить, что мне сейчас важнее. На речке, под мостом, сегодня соберутся поселковые ребята и будут строить плот. До вечера вряд ли справятся, а ещё во сне время идёт по-разному. И если я ускорюсь, то успею и на речку, а вечером там запалят костёр, хорошо бы картошки с собой взять. Схожу куда придумала без Ингве, мне же только глазком взглянуть.

— Ба, ладно, я тоже пойду.

— Иди. Переоденься хоть. — Бабушка улыбнулась и продолжила перебирать черёмуху. Я взглянула на себя. Вот незадача, на мне образовалась розовая ночнушка с рюшечками и розочками. С одной стороны, это даже хорошо, мама любит такое, с другой стороны разгуливать в таком виде во сне мне не хотелось. Я побежала в дом и достала синие штаны, признаться, я их не надевала с той жуткой игры в прятки. Нашла любимую полосатую футболку, по карманам брюк рассовала конфеты, фонарик, блокнот и ручку. Надеюсь, всё пойдёт по плану. Я выхожу за калитку и выбираю путь через широкое поле к городским кварталам. Где-то там должен быть наш дом и квартира. Она мне ни разу не снилась, да и попадать туда, честно говоря, не хотелось. Я замедлила шаг, «Что если мама во сне злая и тоже с кипятильником? Что тогда? Чья территория сна в квартире? И будет ли это мама или не совсем мама? Вот, бабушка сегодня сказала, а если они все просто мне снятся? А с Лёвушкой так случайно получилось? Нееет, Лёва больше не болеет и не плачет, когда в садике его утром оставляешь. Совпадение? Вряд ли». Я нахмурила брови. «Вот дела». Останавливаюсь у придорожной канавы, отламываю ветку ивняка и иду дальше, грозно размахивая ею и срубая верхушки высокой травы. «А что, если мама захочет меня ударить? А может, во сне она меня любит? Как в фильме «Чародеи», где Иванушка должен расколдовать Алёнушку. А если мама тоже заколдована и во сне очень добрая? Только наяву не знает об этом». Я очень воодушевляюсь этими мыслями и смело вхожу в город. Когда я ступаю на асфальтную дорожку, слышится тихий хлопок. Только что в поле я изнывала от летней жары и яркого солнца, как внезапно попала в городскую морось и слякоть. Я поёжилась, и приснила себе плащ с капюшоном и кроссовки. Сразу согрелась, значит, связи с реальностью нет. Бывает, раскроешься ночью, мёрзнешь без одеяла, и во сне теплее не становится. Я осматриваюсь. Меня окружают малознакомые серые многоэтажки. Иду вдоль длинного дощатого забора, огораживающего стройку, сворачиваю направо, два квартала и передо мной возникает обветшалый почтамт. Что-то город сегодня снится ободранный и унылый. Я дохожу до Амурской ярмарки, но увы, на месте привычного здания — какое-то грязно-белое с вытянутыми узенькими окошками-бойницами. Ладно, немного схитрю. Я подхожу к двери, закрываю глаза и тяну её на себя. Сейчас я увижу нашу прихожую. Ура! Получилось. Я делаю шаг вперёд, щёлкаю выключателем. Мне и раньше казалось, что в нашей квартире темно и тесно, но настолько?

В зале зажглась одна тусклая лампочка. Пришлось сильно напрягать глаза, чтобы разглядеть комнату. Никого нет, у стен сиротливо жмётся мебель. Брррр, тут побудешь и от тоски завоешь. Я выхожу из квартиры и вздыхаю с облегчением. Может, и хорошо, что маму в такой квартире не встретила. На улице сгущаются сумерки, разбитая бетонная дорожка ведёт меня к школе. В подвальных окнах, торчащих наполовину из земли, где у нас находится спортзал, ярко горит свет. «Неужели кто-то есть? Вдруг Аня?»

Я срываю пучок травы и тру пыльное окно. В спортзале мои одноклассники: жалкие, со склонёнными головами, втянутыми в плечи, они стоят в шеренге перед Никитой Бугаевым. Вот он прошёлся перед ними, а потом рывком вытянул из толпы незнакомого мальчишку. Бугаев встряхивает его, валит на пол, и начинает пинать ногами.

— Остановите его, — кричу я, но меня не слышат.

До пола высоко, но раз это сон, не разобьюсь. Оглядываюсь. В метрах трёх высится стопка кирпичей. Сгодятся. Бросаю один, стекло трескается, и осколки со звоном сыпятся внутрь. Ещё один кирпич разбивает вторую стеклину, и я прыгаю в спортзал. Приземление получилось жёстким, я еле удерживаюсь на ногах. Среди одноклассников никакой реакции на моё громкое появление.

— А, это ты. — Бугаев мельком взглянул на меня, ногой отпихнул скорченного на полу мальчика и ухмыльнулся. Я пытаюсь успокоиться, и произношу, как мне кажется, ровным голосом, буквально по слогам:

— Пре-кра-ти у-ни-жать дру-гих. В моём мире не дерутся и никого не избивают, ты не исключение. — На самом деле мне самой уже хочется изо всех сил звездануть Бугаева в его ухмыляющуюся рожу.

— Так, так. И что ты сделаешь, если я не прекращу? — Бугаев хватает крайнего из шеренги и швыряет его о стену. Слышится глухой удар, одноклассник марионеточной куклой складывается пополам и замирает в углу.

— Не смей. — Я подбегаю к Бугаеву и перехватываю его руку. Сжимаю.

— Сейчас ты будешь, ты будешь, — на секунду я задумываюсь «Превращу его в куртку». В тот же миг моя ладонь ощущает тяжесть рокерской кожанки. Я качаю её в руке и говорю:

— Понял, Бугаев. Не смей в моём сне так себя вести.

Кожанка слегка дёргается. Я бросаю её на козла и отряхиваю ладони. Ну, и сон. Потом возвращаюсь к одноклассникам, и пытаюсь разглядеть хоть одно живое лицо. Они стоят на месте как заколдованные, их пустые взгляды пугают. Раздавшийся в тишине голос заставляет меня вздрогнуть и оглянуться.

— Где я? — На полу сидит незнакомый мальчик и растеряно озирается по сторонам.

— Во сне. Ты спишь. — Я подхожу к нему и помогаю подняться.

— Врёшь. Ладонь-то горячая.

— Да, ты на них посмотри, — я киваю в сторону шеренги, и никого не вижу, куртка тоже исчезла.

— На кого? — Мальчишка отряхивает школьную форму, морщится:

— А какой сейчас урок? А ты кто? Я, что, упал? — Он осторожно потрогал голову:

— Ничего не чувствую.

Я с интересом наблюдаю за действиями мальчика.

— Меня зовут Варя. Ну, что, идём отсюда?

— Ага. Идём. Я – Петя. И как я здесь оказался? А ты?

— Через разбитое окно. — Я машу вверх, Петя недоверчиво смеётся. Беру Петю за руку и тащу к двери, идти одной не хочется. Мелькает мысль «Может перенести себя сразу на речку или открыть дверь в бабушкин дом?» Однако, тогда пришлось бы бросить здесь этого олуха. «Интересно, он понимает, что во сне или ещё нет?» За дверью простирается мрачный коридор с мигающими плафонами под потолком и грязным полом. Стены наполовину окрашены в ядовитый зелёный цвет, на дверях решётки с амбарными замками. Плакаты с рисунками и надписями я не читаю, на это могут уйти силы. Наши шаги эхом отдаются по всему коридору.

— Я это место совсем не знаю. — Признаётся Петя.

— Я тоже.

— Тогда почему так уверенно идёшь дальше?

— Потому что, если есть вход, есть и выход. Мне так бабушка говорила. Да, вон, смотри. — Впереди нервно моргает плафон с надписью «выход». За тугой дверью вверх идут ступени, дальше чистенький коридор с красной ковровой дорожкой, я такие только в нашей администрации видела. Навстречу слышатся голоса и вскоре из-за поворота показывается процессия очень высоких мужчин в чёрных костюмах.

— Варя, давай обратно рванём, они какие-то подозрительные, как в фильмах про шпионов. — Шепчет Петя.

— Они нас уже заметили. Не успеем. — Вздыхаю и прикидываю расстояние до ближайшей двери.

— А вот и наша гостья, добро пожаловать, Варвара Вадимовна. Заждались вас, заждались.

Улыбка мужчины, что идёт во главе процессии, ползёт в стороны, воочию показывая пресловутую «улыбку до ушей» оснащенную длинным рядом острых белых зубов. Петя вскрикнул и его образ тотчас растаял в воздухе. Значит, проснулся. Я попятилась к двери, створки которой вдруг распахиваются и, меня резко втягивает внутрь. Ам.

Секунда, и вот я стою в центре огромного амфитеатра, со всех сторон на меня пялятся ослепительно красивые мужчины и женщины. Женщины с невероятно сложными причёсками, изящными шляпками, в вечерних платьях, с меховыми накидками, боа из перьев, шифоновых шарфиках, в перчатках, с гладкими лицами и ярким макияжем. Мужчины в строгих костюмах, причёсанные, бровастые, молодые, с широкими плечами, моя бабушка сказала бы «с ангельской внешностью». Высокие окна наполовину задёрнуты шторами с золотой бахромой, под покатым потолком сверкают хрустальные люстры и светильники.

— Где я? — Попытка проснуться оказалась безуспешной, я зажмуриваюсь, открываю глаза, ничего не изменилось.

— Варвара Вадимовна, советую вам оставить попытки покинуть наше внеочередное собрание в вашу честь. Так же спешу напомнить, что вы не в своём сне, вы на чужой территории. — Монотонно произносит голос, я поворачиваюсь и вижу чёрную кожанку на столе перед седовласым мужчиной с абсолютно гладким лицом. Вернее, с отсутствующим лицом.

— Вы во сне вашего одноклассника, Никиты Николаевича Бугаева.

— А зачем я здесь? И вы кто такие?

— Какая смелая особь, — восклицает дама со второго ряда, разглядывая меня в лорнет.

— Позвать защитника, — седовласый мужчина стучит деревянным молотком по столу. В зале появляется худощавый сероглазый мужчина , его узкое лицо немного портит длинный шрам от виска к подбородку. Он быстро бросает на меня взгляд и сразу переводит его на судью.

— Фидель, что вы можете сказать нам в защиту подсудимой? — Мои глаза расширяются от удивления, «подсудимой? Что происходит, почему у меня такой странный сон?».

— Даже по человеческим меркам, подсудимая ещё слишком мала, чтобы осознавать свои действия и в полной мере нести за них ответственность. Ввиду того, что подсудимая является моей подопечной, и данное событие произошло исключительно по моему недосмотру, прошу всю ответственность за причинённый вред возложить на меня. Я готов понести наказание, согласно Кодексу стражей.

— Но это же вопиющий случай! Почему эта особь действует сама по себе? — Взвизгивает дама с лорнетом. В зале поднимается шум, а я сажусь прямо на ковёр, и зажимаю уши, отчего седовласый мужчина приподнимается с места, изгибается длинной дугой, наклоняется ко мне и начинает громко стучать молотком по полу. В его позе сквозит крайнее возмущение.

— Тишина в зале. Тишина. — Зал затихает, судья перестаёт стучать, но ещё несколько мгновений я чувствую его пронзительный взгляд, что идёт от пустого лица.

— Вызывается Обвинитель. Страж Домьен.

В воздухе материализуется лощёный, слегка полноватый, самодовольный тип в ловко сидящем по фигуре синем костюмчике с серебряными пуговицами и поднятым воротничком. Он подкручивает тоненькие усики на лице и вперивается в меня взглядом ледяных, жёстких глаз.

— Я настаиваю на полном погружении.

— Обоснуйте, Домьен.

— Она совершила прямое воздействие на моего подопечного, но несколькими месяцами ранее, она совершила куда более вредоносное воздействие на стража Ло. Она практически лишила его сил. — Зал ахнул.

— Это недоказуемо, — вступает в защиту Фидель. Мне порядком надоедает происходящее, я приснила себе большую мягкую подушку, устроилась поудобнее и уснула во сне.

— Варвара, — мужской голос приводит меня в чувство. Я вижу перед собой узколицего мужчину со шрамом, вокруг больше никого нет. Да, и зал стал гораздо меньше, обычный школьный актовый зал со стульями.

— Я сплю? — Это я говорю скорее себе.

— Да. Вы во сне. Варвара, скоро вам понадобятся моя помощь и моя сила. Я советую вам принять их. Не сейчас, у вас есть время подумать.

Глава 10

Варя часто вспоминала тот яркий сон, странных людей, странное собрание, но ничего подобного больше не снилось.

За завтраком мама объявила:

— Как заберёшь Левушку из садика, погуляйте вечером ещё часик, два, конец апреля, не замёрзните. Я слышала, что приехал зоопарк, он до восьми работает, можете сходить, деньги я оставлю на столе.

—Ах, нет, сейчас дам. — Мать грузно поднялась и вышла из кухни. Варя допила чай и собрала грязную посуду со стола. Зоопарки Варе не нравились, она искренне сочувствовала измученным животным, могла бы, отпустила на волю всех, а не только тощего барсука Борьку. Он долго и с недоверием принюхивался к свободе, потом спрыгнул и крадучись прополз мимо замершей Вари, а потом пустился наутёк. Варя поделилась с папой этой историей, а он расстроился, сказал, что на свободе, в городе, зверёк погибнет, и что запертые в клетках животные не способны выживать на природе, что-то там у них атрофируется безвозвратно. Варя вздохнула, уж сама она выбрала бы смерть на воле. Варя вспомнила историю капитана Невельского и Муравьёва-Амурского, они же рисковали, потому что были уверены в своей правоте. Мама говорит: «Это герои, это важные в государстве люди, не чета нам, им можно, а если ты человек маленький, то сиди и не высовывайся. По шапке надают, казнят и вся недолга». Только как же дальше жить, если не по правде, если не высовываться? Ответов Варя не знала.

— Так, вот вам на зоопарк, тут даже больше, что-нибудь купите.

— Мам, — Варя почувствовала в горле ком, не хотелось признаваться:

— В общем, мы в зоопарк не пойдем. — Ух, высказала.

— Ну, так в кино сходите, хотя там вечером вряд ли что хорошее покажут, сходите в кафе-мороженое, Лёвушке только подтаявшее давай, сама знаешь, проследи. Придумай, что-нибудь.

В груди запрыгала щенячья радость. Ура. Варя уткнулась маме в плечо:

— Спасибо, мама.

Наталья Петровна дёрнула плечом, слегка отодвинулась и сменила тон:

— Ладно, без этих нежностей давай, взрослая девочка, десять лет уже.

С последних двух уроков Варя и Аня сбежали. Они забрали Лёвушку из садика, нагулялись в парке, наелись мороженого, и пошли в гости к Ане. Аня жила вместе с бабушкой в скромно обставленной двухкомнатной квартире. Бабушка уехала на дачу допоздна, а родители-геологи на вахту до следующей зимы. У Ани хранилась коллекция камней, здесь и дымчатые хризолиты, и огненно-красные сердолики, чёрный, матовый метеорит с отметинами как от следов пальцев, разные кристаллы, друзы с настоящими гранатами. Пока Лёвушка увлечённо занимался кубиками, Варя с восторгом рассматривала коллекцию и с интересом слушала рассказ подруги.

— А это что, угадай? — Аня положила на ладонь срез непрозрачного твёрдого минерала со знакомым характерным рисунком. Варя поглаживала восковую поверхность и строила предположения:

— Сдаюсь, похоже на кругляш из дерева, мой дядя такими украсил стену на веранде у себя дома.

— Почти угадала, — засмеялась Аня:

— Это окаменелое дерево.

— Какое богатство, — Варя любовалась камнями.

— Ты что, мы бедные. Бабушка моих родителей называет романтиками с большой дороги, грабят её и толку с них нет, не туда деньги тратят.

— А куда надо?

— Бабушка считает, что приличные люди должны хорошо одеваться, иметь машину и нормальную мебель в квартире, а не вот это всё. Пойдём, я тебе покажу альпинистское снаряжение, а ещё у нас есть лыжи, гитара, коньки, палатки. Бабушка говорит «хлам».

— Ух, ты. — Варя с восхищением смотрела на заманчиво поблёскивающую карту мира над кроватью Аниных родителей.

— Да-да, а с последней вахты они купили телескоп, но пока что его нельзя трогать. Лучше бы мне новую форму купили и куртку, а то донашиваю мамино старое пальто.

— Я тоже донашиваю мамино пальто, и сапоги, и папину шапку.

— Варя, по тебе видно, что тебе всё равно, что носить, а мне не всё равно. У тебя вон капронки есть, хотя бы.

Варя сглотнула.

— Аня, мне капронки мама отдала, чтобы синяков не было видно.

— Тебя мать бьёт? Меня мои ни разу, интеллигенты они, а бабушка давно ещё пыталась, ох, они тогда и переругались все. Они меня игнорируют в воспитательных целях. Знаешь, лучше бы ремня всыпали и забыли, чем так, по три дня молчания, будто меня в это время не существует. Зато потом, когда миримся, такие добрые становятся, целуют, обнимают. Но шмотки от них не допросишься, считают, это разбалует меня.

Варя не представляла, как это «игнорируют», по ней и хорошо, если бы мать отстала и дала спокойно читать книги, не приставала бы с делами и заданиями. Варя внезапно поняла, что мама никогда её не обнимала. Совсем. А когда Варя делала попытки прижаться к ней, то мама отстранялась, как сегодня. С Лёвушкой иначе, Лёвушка «маленький ангелочек». «А я? Какая я?» — подумала Варя и стала разглядывать подругу. «Надо же, совсем не замечала, какие у Ани красивые глаза, похожи цветом на тёмный янтарь, а у меня радужка, то серая, то светло-зелёная, то голубая, так сразу и не поймёшь».

— Аня, а ты красивая.

— Да, я знаю, просто одеваюсь не очень, — вздохнула подружка:

— Мне мама юбку отдала, но она мне большая и длина не модная.

— Хочешь, я у соседки спрошу, она на следующей неделе улетает, но может быть успеет тебе перешить.

На том и договорились. Часы звякнули девять, пора бежать домой. Аня проводила их до двери, Лёвушка всю дорогу похныкивал, что устал, Варя торопила его и подбадривала, как могла. Дома в прихожей к ним вышла мама, у неё блестели глаза, и она нарочито громко заговорила каким-то незнакомым тоном:

— А вот и мои вернулись, Варенька и Лёвушка. Раздевайтесь, мойте руки и за стол, а тортик после того как съедите пюре с котлеткой.

Варя подтолкнула Лёвушку из ванной на кухню. Там, за столом важно восседал раскрасневшийся Олег Игоревич, верхние пуговички его белой рубашки были расстёгнуты, рукава по-хозяйски закатаны. Круглая голова с залысинами, маленькие цепкие глазки и сизый нос. Варе мужчина ещё при первом знакомстве не понравился, впрочем, и он, улыбался ей узкими губами, а взгляд его оставался неприятным, холодным. Наталья Петровна напротив, рьяно изображала из себя радушную хозяйку и добрую мать.

Варя наскоро проглотила ужин, не ощутив вкуса торта, выскочила из-за стола и ушла в свой угол, там включила светильник и уткнулась в книгу. Поначалу текст не воспринимался, Варя невольно слышала мамин смех, когда Олег Игоревич пытался разговаривать с Лёвушкой, подделывая детскую речь, коверкая слова и шепелявя. Варя ощутила глухое раздражение. Потом из кухни выбежала Наталья Петровна, наклонилась к Варе и горячо прошептала, что Олег Игоревич никуда сегодня не уйдёт и останется ночевать у них. Варя не верила своим ушам, она тихонечко поднялась и прошла в мамину комнату, у стены стоял чужой клетчатый чемодан. Когда мама пошла укладывать брата, Варя не выдержала и спросила шепотом:

— Мама, почему тут чемодан этого Олега Игоревича? Он, что у нас остаётся жить? Я не хочу, чтобы он у нас жил. Мама, он, он чужой.

— Тебя забыла спросить. Да, Олег Игоревич будет жить с нами. Привыкай. Я вас с ним знакомила, вам он понравился тогда. — Шептала в ответ Наталья Петровна.

— Мама, у нас и так тесно, куда ещё его? Ты же котёнка не разрешила поэтому. — Варин шёпот переходил в голос.

— Цыть. Кому сказала. У Олега Игоревича своя квартира. Мы хотим обменять две квартиры на трёхкомнатную. Дура, у тебя будет своя комната, у вас с Лёвушкой на двоих. Читай, хоть зачитайся там, а сейчас потерпи.

— Нам же и так хватает, без него.

— Это ты сейчас так думаешь, погоди, подрастёшь до невест, да, и не твоё это дело. У нас серьёзные отношения, а вам отец нужен.

— У нас есть отец.

— Забудь. Тот отец вас забыл и не вспоминает. Всё. Закончен разговор.

Варя и сама удивилась своей смелости так разговаривать с матерью. Она промолчала, вышла из комнаты и вдруг ощутила здесь чужой себя. Эта перемена произошла стремительно, Варя стояла, ошарашено смотрела по сторонам, но не находила ничего своего, родного, знакомого. Разве что Лёвушка, кровать Вари и книги.

Варя спала беспокойно и проснулась от звука приглушённых голосов. Мама и гость продолжали сидеть на кухне, дверь была приоткрыта и на полу желтела полоска света.

— Наташенька, ты подумай, твоя дочь слишком взрослая, она никогда меня не воспримет как отца, начнутся ссоры, ругань, зачем мне это?

— Что ты такое говоришь, Олег, ты же ко мне сейчас переехал, мы же с тобой планы строили?

— Наташенька, а я и не отказываюсь от наших планов. Нам просто нужно решить, что делать с твоей дочерью. Заметь, от Лёвушки я не отказываюсь, воспитаю как родного сына, а вот дочь у тебя проблемная.

— Мне что, отдать её в детский дом?

— Я этого не говорил, смотри сама как знаешь. Но и исключать этот вариант я бы не стал.

— Потише говори, — после этих слов послышался звук отодвигаемой табуретки, и дверь плотно прикрыли. Дальше Варя не могла разобрать ни слова. Сердце бешено колотилось, думать насчёт услышанного совершенно не хотелось. Детдом так детдом. Разница небольшая, этот дом окончательно стал чужим.

После уроков Варя поехала к отцу, он жил в новом строящемся микрорайоне, за домом отца начинался пустырь. Варя позвонила несколько раз, прежде чем услышала шаркающие шаги.

— Кто? — Спросил женский голос.

— Мне нужно поговорить с папой.

На пороге появился заспанный отец, он не впустил дочь в квартиру, а сходу начал жаловаться на то, что недавно вернулся с рейса и что дел по глотку. Спросил, как мать, услышал про Олега Игоревича, криво усмехнулся и сказал передать матери поздравления.

— Папа, меня хотят отдать в детдом.

— Не переживай, никто тебя не отдаст, видно натворила чего-то, признавайся, меня тоже грозили в детдом отдать, — отец хохотнул:

— Во, я тогда напугался, а ещё страшнее было, когда в сумасшедший дом обещали сдать. Представляешь, едем на автобусе, и тут батя говорит, «щас ссадим тебя в Усть-Ивановке».

— Папа, но они по правде об этом вчера говорили, — Варя в отчаянии повысила голос.

— Брось говорить ерунду. Ты прописана в квартире, никто тебя оттуда не выселит. Постой здесь.

Вадим Всеславович закрыл дверь перед Варей, потом вернулся, протянул смятые деньги.

— Возьми, купишь себе и Лёвушке что-нибудь. Матери не говори только, она против подарков от меня. Ну, иди. Мне выспаться нужно, завтра в четыре утра подъём. Замотался я так, если честно. Приходишь домой, какое там стихи, в выходные тоже отдохнуть хочется. Анисечка моя захандрила что-то. Устал я, устал. Иди.

Варя повернулась и пошла по серой лестнице вниз, на улице со стороны пустыря дул холодный ветер. На автобусной остановке никого.

— Ингве?

— Я здесь, Варя.

— Что мне делать, Ингве?

— Мы будем петь грустные песни и танцевать грустные танцы. — Лисёнок привстал на задние лапки и изобразил грустный танец. Варя улыбнулась:

— А мне уже и не так грустно, раз ты со мной.

— Где ты, там и я — сказал Ингве.

— Где ты, там и я — ответила Варя.

Глава 11

Мы с Ингве лежим на облаке и разглядываем сверху зону нестабильности, эта часть моего сновиденного мира, где всё постоянно меняется.

— Мне тоже кажется, что это бесполезно. — Я вздыхаю.

— Мы сто раз спускались вниз и терялись. — Ингве насупился, похоже, что и у него закончился предел терпения.

— Уф, я уже думаю закрасить эту часть карты каким-нибудь цветом и больше сюда не ходить, но это если совсем сдаться.

— Ладно, — Ингве подпрыгнул и сел на задние лапки:

— Обещаешь, что сегодня будет последний раз.

— Обещаю.

— Ты упрямая.

— Знаю, но мне очень нужно попасть в сон к маме. Она меня не позовёт в свой мир, значит, надо самой. И вряд ли это получится в другом месте, мне кажется, я чувствую, что здесь есть вход. Иначе этот противный дядька останется у нас жить, а меня сдадут в детдом. Да, я сама захочу уйти хоть куда, только бы, — я замолчала.

— Только бы не чувствовать себя чужой?

— Да. — Я обняла Ингве и зарылась носом в его мех.

— А тебе, Ингве, не одиноко здесь?

— Нет, я же с тобой.

Почему я тогда не расспросила Ингве обо всём? О том, куда он пропадает, когда я просыпаюсь? Исчезает ли мой мир с моим пробуждением? Ингве, откуда ты, друг мой? Эх, и зачем я так упрямо рвалась в сон матери.

Я помню, как мы спустились вниз, и пошли по просёлочной дороге, я стала думать о маме, и в какой-то момент обнаружила себя и Ингве на пустом заснеженном поле. Ветер тотчас зло набросился, обжёг лицо и насквозь продул тонкую водолазку. Это был не обычный холод, к нему примешивались: отчаяние, безнадёжность и крайняя усталость.

— Кажется, мы попали, — сказала я шепотом.

— Какой неуютный мир, — фыркнул Ингве.

— Да, совсем негостеприимный. — Я приснила тёплую кофту, но стоило отвести взгляд, как она исчезла. Ингве встряхнулся и стал расти. Однако и его умения хватило ненадолго. Мы долго шли по следам полозьев, пока не оказались возле низких бревенчатых домов на окраине села.

— Если у каждого человека есть страж, то у твоей мамы он сильный.

Меня это не обрадовало, я недавно рассказала Ингве про приключение во сне одноклассника и собрание стражей.

— Как ты думаешь, кто такие стражи? И где тогда мой? Ингве, а может ты мой страж?

Ингве покосился на меня:

— Думаешь, я знаю больше твоего? Разве я похож на стража?

— Не, ты похож на меня, то есть, на ребёнка моего возраста.

— Да, точно. Хорошо, что я не человек, а то бы пришлось ходить в эту вашу ужасную школу.

— Мы бы дружили втроём: ты, я и Аня. Иногда на уроках бывает очень интересно. — И мы заговорили о тех возможностях, что открывались, будь Ингве обыкновенным мальчишкой в реальном мире.

За разговором мы дошли до села, я поняла, что это улица с бабушкиным домом, но избы выглядели опустевшими и мрачными.

— Слышишь? — Ингве повёл ушами и носом:

— Кто-то приближается, кто-то знакомый. Угадай кто? — Ингве заулыбался и стал приплясывать на месте. И наконец, я сама услышала характерный скрип драндулета и голос старика Ихалайнена.

— Вот, вы где, пострелята. А–ну прыгайте ко мне в кузовок.

— Ихалайнен, классно, что ты приехал, тебя долго не было.

— Охохонюшки, встречал одних хороших людей. Занят был.

— А куда мы едем?

Ингве всё же устроился впереди у самого руля, нравилось ему держать нос по ветру. Ихалайнен хитро улыбался.

— Здесь недалеко.

Мимо чёрных изб и заборов мы проехали через всё село на окраину и остановились у красного кирпичного домика за голубенькой изгородью, из трубы шёл дым. Пахло весной и пирогами, а за калиткой у стены желтели одуванчики. Мы втроём поднялись на высокое крыльцо и вошли внутрь. У круглого стола покрытого белой скатертью стояла большая кошка в ситцевом платье в мелкий цветочек и расставляла угощение.

— Присаживайтесь на диванчик, гости мои, чай пить с пироженными.

— Здравствуйте, — хором протянули мы с Ингве и переглянулись. Ихалайнен по-хозяйски сразу ухватил топор, что стоял у печки:

— Вы тут чаёвничайте без меня, а я дров рубану и вернусь, — и вышел за дверь. Кошечка поправила перчатки на лапках и поставила перед нами по чашке, мне с чаем, ему и себе с тёплым молоком. Пока я соображала с чего начать разговор, Ингве и Мурочка быстро поладили и стали обсуждать какие пирожные вкуснее, и какой крем для эклеров лучше. Ингве настаивал на лёгком творожном креме, а Мурочка на варёной сгущёнке.

— А вы здесь давно живёте? — Не выдержала я и вмешалась с вопросом.

— С самого детства Наташеньки.

— А вам, тебе, здесь не скучно?

— Что ты Варюшка, здесь есть милые места, есть сад с розами, а на востоке живёт молодой парень, он пасёт коней на зелёном лугу и иногда привозит мне букеты душистых лесных пионов. Ещё есть старушка и старик, у них своя пасека и корова, я наведываюсь к ним за парным молоком.

— Здесь так хорошо? — Удивилась я.

— А моя мама к вам в гости приходит?

— Что ты, нет, к сожалению. Она там, куда ходить не следует. — Глаза кошки хищно сверкнули, и в розовой пасти исчез очередной пирожок.

— Зачем вы сюда явились, дети? Не нужно тревожить то, что не нужно тревожить.

— Мы только посмотрим.

— Мы? Признайся, Варюшка, это твоя затея, Ингве тут ни при чём.

— Мы вместе, — заступился Ингве, и шёрстка его стала дыбом. Мурочка прикрыла глаза и обманчиво мягко улыбнулась:

— Какие вы глупыши. Приходите в чужой мир и считаете, что можете здесь что-то менять и на что-то претендовать.

Кошка встала, потянулась, а потом одним ловким движением прижала нас лапками к дивану:

— Тишшше, тишшшее, глупыши. Слушай, Варюшшша, шли бы вы отсюда по добру, по здорову. Мы здесь живём, никого не трогаем, и тебе соваться не советуем. Ведь ты же не хотела бы, чтобы к тебе пришли незваные гости и начали в твоём мире хозяйничать?

— А я не хозяйничать, мне узнать, почему мама так со мной поступает, почему не любит, почему в детдом, — я с трудом отпихнула с себя лапку, а другую Мурочка убрала сама и стала прилизывать шёрстку как ни в чём не бывало.

— И что будет, когда узнаешь? Ну, не любит мама тебя, и что? Твой мир рухнет?

— Вот и узнаю. Пойду и узнаю. Всё равно пойду. — Я разозлилась на кошку, и ждала, что Ингве меня поддержит, но он на этот раз молчал.

— Дурашка. — Мурочка покачала головой:

— Вы хоть понимаете, что, — Мурочка на секунду задумалась:

— А, впрочем, пусть дальше Ихалайнен с вами разговаривает. Пойдёте?

— Пойдём. — Отозвался Ингве, и я вздохнула с облегчением.

— Ладно. Идите. У меня к вам будет небольшая просьба за то, что я покажу дорогу, ты, Варюшка, отнесёшь в то место мои пирожные. А то «Хлеб нужен людям, хлеб», — вдруг произнесла Мурочка маминым голосом.

Ихалайнен принёс охапку дров и сложил её у печи.

— Что, пострелята, в путь-дорогу? Чуток обогреюсь только.

Мурочка всё же уговорила старика сесть на широкий тапчан с мягкими подушками и выпить горячего чаю с молоком, Ингве запрыгнул Ихалайнену на плечо, свернулся маленьким клубочком и прикрыл глаза. Я тоже села рядом и прижалась к Ихалайнену, рядом с ним мне становилось хорошо и спокойно. Сколько мы так просидели, не знаю.

— Пришло твоё время, Ингве. Собирайся в путь, Варюша.

Уходить из уютного жилья Мурочки не хотелось, здесь всё располагало к неспешной расслабленной жизни. Напоследок она нас обняла, лизнула каждого в лоб и пожелала успехов. На меня накинула пушистую шаль и дала тёплые вязаные носки и маленький рюкзачок с пирожными. Ихалайнен махнул рукой, и мы взвились в воздух. Что напевал старик, я не расслышала, а Ингве внимательно топорщил свои ушки. Минута, другая и мы спускаемся вниз, в глубокий снег, рядом с высоким стеклянным куполом.

— Ребятки, вам туда, за купол. Варя, учти, как пройдёте внутрь, страж тотчас об этом узнает. И у тебя будет совсем мало времени, чтобы найти маму. Ингве, — старик подошёл к лисёнку, взял на руки и крепко прижал, потом обнял меня и тот час пропал, только голос его, песня будто дрожит ещё где-то в зените солнца.

Идём вокруг купола, Ингве вздыхает и останавливается:

— Варя, в куполе нет входа.

— А как же мы попадём внутрь?

Я с сомнением смотрю на стекло. Разбить такую громаду? Трогаю ладонью и сразу одёргиваю руку. Обожгло холодом. Лёд? Прислушиваюсь к себе. Во сне, если что-то не находишь, то стоит поискать внутри себя, хотя бы след. А самое горячее сейчас во мне моё сердце, я представляю, что оно, как солнышко начинает разгораться всё ярче и ярче, тепло бежит по всему телу. Я прикасаюсь ладонями к ледяной поверхности, она поддаётся, темнеет и начинает таять всё быстрее и быстрее. Когда образуется большая прореха, я ломаю преграду и, мы попадаем внутрь. Слышится противный шипящий свист.

— Скорее. — Мы бежим к большому белому зданию в центре купола. Я не знаю, где искать маму. Вбегаем в слепящую темноту помещения, потом глаза привыкают, и я вижу небольшую деревенскую комнату. Большая печь, лавки вдоль стен, кровать, бочка с водой и плавающим деревянным ковшом. С печки свешивается край тулупа из овчины.

— Маам, мама, ты где? — Я снимаю рюкзак, вытаскиваю полотняный узелок с пирожными и кладу на стол.

— Она наверху, здесь, — зовёт Ингве. Я пододвигаю лавку, встаю на неё и заглядываю на печь. Там спит маленькая девочка, она лежит на спине, а руки поверх ватного одеяла.

— Ингве, но разве это мама? Она что, не выросла? Почему она спит?

Я дотрагиваюсь до девочки:

— Мама, мама. Ой, лучше по имени позвать. Наташа, просыпайся.

Девочка поворачивает голову в мою сторону и открывает глаза. Я в страхе отталкиваюсь от печи и падаю навзничь. От увиденного у меня холодеет внутри и перехватывает горло.

— Вставай, бежим. Нас заметили. — Ингве изо всех сил тянет меня за одежду, я поднимаюсь, и бросаюсь за ним к выходу. Считаные секунды и мы снаружи, ледяные мурашки ознобом пробегают по позвоночнику. Купола нет, вместо него вокруг закручиваются чёрные вихри, они медленно приближаются к нам, уплотняются и сметают всё стоящее на их пути.

— Ингве, что делать? Как нам отсюда уйти?

— Ты должна проснуться.

— А ты? Ингве, это же только сон, подожди. — Я поднимаю руки, представляю, как из ладоней в черноту бьют лучи света. Вместо ожидаемого эффекта, вихри словно увидели меня и двинулись по лучу в нашу сторону.

В следующую секунду позади раздаётся скрипучий голос:

— Пришшшшллааа, ссслааааденькая, пришшшла поиграть со мной.

— Ингве, — отчаянно кричу я.

— Просыпайся, Варя, давай же, начинай. — Ингве стоит за моей спиной, я чувствую его тепло, он зарычал и напрягся.

— Ингве, ты тоже, ты тоже за мной просыпайся в мой мир, слышишь?

Я закрываю глаза, стараюсь услышать тиканье будильника в комнате, ощутить одеяло, подушку. Кажется, получается. Тик-так, тик-так, так-тик.

— Ингве. Идём. — Я начинаю ощущать щекой шероховатость ткани, приоткрываю глаза: темно, только в узкую щель между штор в комнату заглядывает луна.

— Ингве, ты здесь? — шепчу я.

— Ингве, ты где? — Никто не отзывается, я закрываю глаза, пробую заснуть, вернуться в сон и проваливаюсь в черноту.