Оружейник Петра Великого III

Глава 1

В середине ноября царь взял меня на охоту — «с дубиной», как он называл шведский штуцер. Мы стояли на высоком берегу Десны у Погребков. Голые ивы тянулись вдоль берега, первый снег лежал под ними пятнами, будто кто-то разлил известь. У берегов река схватилась тонкой кромкой льда, а посередине шла чёрная, быстрая. Царь с ближними гонял зайцев по лозняку, собаки лаяли, Ранке тащился сзади с сумкой инструмента и ругал собак по-немецки.

За рекой лежал плоский берег, дальше — лес. Из леса выехали верхом человек шесть. По синим плащам и треуголкам узнал шведских офицеров. Они встали у кромки воды и смотрели на нас, как мы на них. Один поднял к глазам трубу.

Пётр опустил ружьё и перевёл взгляд со шведов на меня.

— Эй, мастер, достань мне офицера. Уж больно вольготно он там разъезжает, глядеть тошно. — Пётр велел и отступил от ивы, освобождая мне место.

До них было шагов триста. Опустился за иву на колено и принялся заряжать пустой штуцер. Сыпал порох, ставил пулю в пластыре на дуло, упирал в неё шомпол, брал киянку и бил. После первого удара пуля вошла на палец. Ударил второй раз, третий, пятый. Руки гудели от каждого удара. Шведы на том берегу видели, как у ивы кто-то возится и стучит, как бондарь, — и развернули коней. Уходили шагом, придерживая коней у кромки. Добил пулю до пороха, когда пятеро уже ушли в лес, а шестой только поворачивал.

Выстрелил в шестого.

Пуля взметнула снег на пустом берегу, в двух саженях за конским хвостом. Швед ехал дальше шагом, прямой, как на прогулке.

Сидел в снегу с пустым штуцером. Таким же стыдом обожгло в Туле, в первый день, когда меня тащили в сети через слободу.

Пётр долго молчал, глядя через реку. Потом заговорил, всё так же следя за тем берегом:

— Я на шведа всё это время смотрел, пока ты у ивы бондарничал. Он вежливый: дал тебе зарядить и дал уйти. Нам такая вежливость не нужна. — Он провёл ладонью по усам и повернул ко мне голову.

— Нам бы с выстрелом поспеть раньше, государь. Знаю. Эх, досадно до зубовного скрежета: пока пулю забьёшь, швед своим шагом до леса доедет. — Отвёл дуло от царя и выбрался из-за ивы.

— Так сделай, чтоб заряжалось, как фузея, а било, как это. Ох, как мне такая штука нужна! Сколько надо? — Пётр постучал по ложу и протянул мне оружие.

Встал и отряхнул колени.

— Станок нужен, государь. Мастерская. Дело тонкое до крайности, очень уж легко ствол испортить. Армия на марше, а такое дело требует места, крепкого основания и обученных рук. Их ещё по полкам собрать надо. — Перехватил штуцер поудобнее и спрятал за спину гудящий от киянки кулак.

— Станка нет? — Пётр повернулся ко мне и взялся за ворот своего тулупа. — А топор на что? Ба, станок ему подай! Страсть как охота тебя проверить. Спорим! К Рождеству свой нарезной ствол не сделаешь! Проиграю — тулуп с плеча отдам. Мой, волчий, не чужой.

Ранке за моей спиной тронул меня за рукав и зашептал, раскатывая «р», как всегда, когда злился:

— Нар-р-резку в походе не делают. Нужен станок в Нюр-р-рнберге. Мастер-р-рская. Год. Ты хочешь, чтоб тебя повесили до Рождества? Доннерветтер! Ты отчаянно смел, а я за тебя до смерти перепугался. Он слово держит, я видел! А ты на снегу нарезку затеял! — Ранке сжал мой рукав и потянул к себе.

— Готлиб, помогать будешь или про виселицу каждый день напоминать? Ну-ну, слышу тебя. Только очень прошу: сперва дело обдумаем, сердиться после будешь. — Наклонился к нему и отодвинул киянку сапогом.

— И помогать, и напоминать! Ай, упрямец! У тебя от его тулупа глаза закрылись, а мне потом твой резец править! Ужасно ты торопишься, Бердыш, до крайности мне твоя спешка поперёк горла! — Он дёрнул сумку с инструментом повыше и упёрся кулаком в бок.

— Тогда начнём с направляющей. Дуб раздобуду сегодня. — Подхватил киянку со снега и сунул в сумку.

Когда он выпустил мой рукав, всё ещё сердитый, я повернулся к царю.

— До Рождества, государь. Тулуп я беру. Эх, сильно ты меня раззадорил! А ты к тому дню найди место для пробы. — Выпрямился перед царём и перехватил штуцер за цевьё.

— Слышали? — Пётр обернулся к ближним и хлопнул рукавицей по тулупу. — До Рождества!

Ближние засмеялись. Один, толстый, в лисьей шапке, сказал, что проиграет мастер.

— Проиграет? — Пётр обернулся к нему и протянул ладонь за рублём. — Против меня ставь, не в свою шапку мямли. Рубль клади, раз уверен! Что кошель жмёшь? Ага, заговорил смело, а расстаться с рублём до слёз жалко! То-то. Заткнись и смотри.

Чтобы делать свою нарезку, надо было прочитать шведскую. Канал штуцера после дождей Лесной забило нагаром и рыжей ржавчиной — я глядел в дуло на свет и видел сплошную серую корку на стенках. Чтобы вычистить до блеска, пришлось бы день провозиться. А считать нарезы в ржавчине на глаз оставалось только наугад.

У охотничьего костра протолкнул шомполом в канал пыж из пакли — на ладонь от дульного среза, — поставил штуцер дулом вверх, упёр прикладом в камень. Расплавил в ложке свинец — две пули из сумки — и залил канал с дула, до самого среза. Пётр сел рядом на корточки и смотрел, как я лью. Дал свинцу остыть, ввернул в слепок червяк шомпола и вытянул его через дуло.

Из ствола на снег выпал свинцовый цилиндр в палец толщиной. По нему шли выпуклые рёбра — отпечатки нарезов. Поднял его и стал считать.

— Семь. — Повернул цилиндр на ладони и пересчитал выступы ногтем.

Рёбра закручивались круто: на длине ствола они делали полный оборот.

— Вот отчего шомпол по спирали ходит. — Обтёр слепок рукавом и провёл ногтем по рёбрам. — И пуля с пластырем сидит туго. На каждую зарядку киянка. Фу, сколько силы зря уходит! Так крепко её вбиваешь, что к выстрелу сам дрожишь от натуги.

— Сделай пулю меньше. — Пётр протянул ладонь за слепком и взвесил его на пальцах. — Войдёт легче.

— Войдёт. А нарезы её уже не возьмут как следует. Надо и пулю подбирать, и саму нарезку пробовать. Начну с пологого шага. — Приложил пулю к слепку и провёл пальцем вдоль рёбер.

— Начнёшь — зови. Ух, до чего любопытно! Хочу видеть, как ты эту спираль в железе сделаешь. Больно хитро со свинцом придумал. — Пётр вернул свинец и поднялся от костра.

Ранке взял у меня слепок и поднёс к глазам, щурясь поверх очков.

— Отлил чисто. — Ранке покрутил свинец и сравнил рёбра со срезом ствола. — Но сам слепок тебе ружья не сделает. Легко заряжать мало, ещё в цель попасть надо. Ах, тебе бы сейчас всё удавалось! Очень тебе хочется царя удивить, это вижу.

— Для того и пробуем. — Ссыпал остатки свинца в ложку и сдвинул её с огня.

— Вот и оставь оба слова: «для пробы». А то ты уже тулуп надел. Ох-хо-хо, торопливый народ! Чертовски приятно выиграть, знаю, только после пробы радуйся. — Ранке обернул слепок тряпкой и сунул мне в руку.

Вечером того же дня ходил по царскому стану в Погребках и искал дуб. Стан стоял в селе над Десной: избы, коновязи, дымы. У царской избы был дровяной навес, где плотники держали брусья для саней. Выбрал сухой брус, дубовый, в аршин с четью, и сел под навесом стёсывать его в кругляк. К темноте кругляк был готов. Для станка нужна спиральная направляющая: по канавке на дубе пойдёт каретка, а за кареткой — винт с резцом, и резец в стволе повторит канавку, как тень.

Сел размечать.

Из избы вышел Пётр в распахнутом кафтане, с топором в руке.

— А ну, дай, я! Что-то ты больно долго примеряешься; мне до жути любопытно, как оно пойдёт. — Царь подошёл к дубу и оттеснил меня топорищем.

Он встал над кругляком, примерился топором.

— Круто, как у шведа. На глаз — глаз у меня верный. — Он поставил ногу на конец бруса и повёл лезвием над деревом.

Поймал топорище за середину.

— Погоди, государь. Ой, горяч ты на работу! Ведь ужасно дорожу этим брусом: по нему железо резать. — Перехватил топорище крепче и удержал лезвие над кругляком.

Дождался, пока Пётр отведёт топор, взял смоленую бечёвку и стал наматывать на кругляк, задавая свой шаг. Вдвое положе шведского: где у шведа на длину ствола полный оборот, у меня — половина. Закрепил начало спирали гвоздём. Бечёвка легла по дубу пологой спиралью, как хмель по жерди.

— Руби по верёвке, государь. Дерево я уже разметил, по нему и резец пойдёт. Здесь срежем лишнее — в стволе потом не прибавишь. Ради бога, по верёвке. Очень уж нам обоим будет досадно заново начинать. — Прибил последний гвоздь и отнял ладонь от будущей канавки.

Пётр опустил лезвие рядом с бечёвкой.

— Ты меня ещё с топором поучи. Ха, боится! До чего же ты за свой дуб трясёшься. По самому краю вести? — Он посмотрел вдоль бечёвки и провёл лезвием по дубу.

— Оставь чуть-чуть. Стамеской подчищу, когда примерим ход. — Вытащил стамеску из-за пояса и приставил жало к начатой зарубке.

— Так бы сразу и сказал. Держи с того конца, здесь не мешай. — Пётр кивнул на торец и освободил место для замаха.

Отступил к торцу. Пётр примерился ещё раз и стал рубить.

Рубил он споро, ровно, коротко, топор ходил у него, как у корабельного плотника. Шёл следом и подчищал канавку стамеской. Митька держал фонарь. Щепа с треском вспыхивала в костре. Пётр пел голландскую матросскую песню, громко, хрипло. Митька тянул вслед за ним мелодию, гудел в нос, и получалось, как у пьяного волынщика.

Под навес заглянул генерал в шубе — что-то спросить.

— Станок строю. Э, куда под топор! По горло занят, сам видишь. — Пётр смахнул щепу с канавки и снова приставил к ней топор. — Не мешай.

— Государь, по завтрашнему выступлению... — Генерал придержал полу шубы и переступил через щепу.

— По выступлению говори. Только под руку не стой. — Пётр отвёл топор от бруса и подождал, пока генерал отойдёт.

Генерал отступил от щепы и изложил своё. Пётр ответил с топором в руке; я переждал, пока он договорит и снова возьмётся за работу. Генерал ушёл, провожаемый Митькиным гудением.

К полуночи направляющая была готова. Царь вытер пот рукавом, воткнул топор в колоду и пошёл спать. Я остался под навесом и провёл по канавке: нигде ни уступа, ни задира. Эту канавку сам царь своим топором рубил.

Через три дня обоз снялся и пошёл на юг. Зима встала сразу: мороз к концу ноября крепчал с каждой ночью, лошади шли в инее, как в соли. Двуколка шла за царской кухней, и из кухни пахло щами. В ящике под сиденьем, в промасленной тряпке, лежал царский голландский пистолет. После того утра у избы царь отдал мне его «до следующей осечки». Собирался сменить в нём пружину на тигельную.

На привале у двуколки остановился всадник. Узнал его раньше, чем он открыл рот: Филат, меншиковский ездовой, его под Лесной укусила Барыня. Плечо он и сейчас держал чуть выше другого.

— Светлейший велел забрать. Эй, мастер, слышишь? Крепко он сердит, я его слово передаю. — Филат глянул мимо меня и придержал узду здоровой рукой. — Не по чину мастеровому государев пистолет в ящике возить.

Филат соскочил с коня и взялся за крышку ящика. Барыня прижала уши.

Положил ладонь на крышку поверх его руки.

— Мне его государь в руки дал. Убери руку, Филат, пока кобыла второе плечо не отхватила. — Прижал крышку сильнее и загородил ящик плечом.

— А я светлейшему что скажу? — Филат потянул ящик на себя и упёрся сапогом в ступицу. — Ты мне уже один раз плечо кобылой изувечил, теперь под розги подводишь? Ох, лихо ты чужой спиной распоряжаешься! Больно легко тебе князю отказывать!

— Скажи, что пистолет в починке. Государь у меня спросит — мне отвечать. Хочет князь иначе, пусть сам ему скажет. — Удержал ящик на месте и приблизил лицо к Филату.

— У вас всё «сам скажет», а посылают меня! Чёрт, как мне это надоело! До печёнок ваши споры достали! — Филат обернулся к дороге и потянул шею из воротника.

Держал крышку. Барыня переступила копытами и вытянула шею; Филат отдёрнул локоть, а пальцы по-прежнему стискивали крышку.

По дороге рысью ехал царь со свитой. Увидел нас, придержал коня.

— Что там? — Царь натянул повод покороче и наклонился в седле.

— Светлейший пистолет просит, государь. — Филат привстал над крышкой и обернулся к царю. — Беречь.

— Сам меня спросить не захотел? — Пётр посмотрел на вцепившиеся в крышку пальцы и подался вперёд. — Ты чего ящик тянешь? Ась? Так рьяно взялся, словно тебя самого в починку привезли.

— Я слово княжеское исполняю, государь. Не себе же беру. — Филат повернулся к царю и согнул спину над ящиком.

— Вот и скажи светлейшему: у мастера целее. Мне нужна вещь, которая стреляет, а не в сундуке лежит. Руку убери. — Пётр направил коня к Филату и дождался, пока тот отступит.

И тронул коня дальше.

Филат отпустил крышку. Сел на коня и отъехал, обходя Барыню по широкой дуге. Барыня тянула морду ему вслед.

— Ха-ха, помнит! До чего же потешно ты её обходишь, Филат! — Митька захохотал и обогнул Барыню вслед за Филатом. — Плечо бережёт!

В начале декабря армия вышла к Сумам. Царская ставка встала в городе, а мне отвели сарай на окраине — бывший дровяной, с земляным полом, с печью в углу и со скрипучими воротами, которые пели на каждом ветру. Шесть сажен в длину, две в ширину. Мне хватило.

Станину станка сколотил из дубовых плах и прибил к сваям, вбитым в землю, для жёсткости. Наверху легла царская направляющая. По ней ходила деревянная каретка на полозьях, к каретке крепился железный шомпол-винт, а на его конце сидел резец. Резец отковал сам из тигельного прутка — их у меня оставалось пять, последние из Тулы, — и закалил. Сбоку, у зажима ствола, стояло делительное кольцо: семь зарубок по кругу, по одной на нарез.

В армейском ремонтном запасе лежали одни тонкостенные фузейные стволы. Для пробы годился и тонкий.

Зажал его, поставил резец и дал Митьке тянуть каретку. Каретка пошла по царской канавке, винт провернулся, резец вошёл в канал.

Визг был такой, что Шаталов, гревший руки у печи, уронил клещи. Резец драл сталь. Стружка рвалась клочьями, нарез выходил рваным, как пропаханный камнем.

— Стой. — Перехватил каретку и остановил Митькину руку.

Вынул резец, посмотрел на кромку. Перекалил — отпустил пониже, до соломенного. Навернул на шомпол тряпку, окунул в масло: пусть мажет канал перед резцом. Поставил резец так, чтобы он снимал стружку в волос за проход; кромка едва выступала над шомполом.

— Теперь тяни медленно. Если закусит, сразу остановись. — Приставил резец к каналу и придержал каретку за полоз.

— Я и прежде ровно тянул, дядь Паша. Ой, как завизжало-то! Страшенно испугался, что всю работу испортил. — Митька распрямил затёкшие пальцы и снова обхватил рукоять.

— Знаю. Резец я испортил, не ты. Теперь пробуем вместе: ты рукой почувствуешь, я по стружке увижу. — Подхватил с оправки стружку и растёр между пальцами.

Митька упёрся ногами, повёл каретку.

— Вот тут туже. — Митька замедлил ход и привстал на носки.

— Держи... Теперь ещё немного. Так. Теперь идёт. — Проверил вылет кромки и отступил от каретки.

Он выдохнул и потянул дальше, уже слушая железо. Шаталов крутил делительное кольцо на седьмую часть после каждого прохода, и губы у него шевелились: считал. Один нарез — тридцать проходов. Семь нарезов — двести десять. Мы тянули четыре дня.

Первый нарез вышел чистым. Смотрел в канал на свет и видел, как он вьётся — пологий, как бечёвка на царском дубе. К вечеру четвёртого дня их было семь.

— Пуля в тряпке пойдёт от пальца. Ух, до чего охота попробовать! Очень ждал этого дня. — Поднял пулю перед глазами и примерил к дулу. — Нарез её возьмёт, закрутит. И без киянки.

Обернул круглую пулю промасленной тряпкой и вдавил в дуло. Пошла от пальца. Шомпол толкнул её до пороха легко, как ложку в кашу. Вышел из сарая и выстрелил в сугроб у забора, шагах в двадцати.

— Митька, гляди, куда вошла. Достань пулю, тряпку тоже поищи. — Прижал дымящийся ствол к плечу и подозвал Митьку.

— А если глубоко ушла? — Митька подошёл к сугробу и примерил глубину сапогом.

— Видел, где снег выбило. Лопатой не бей: мне следы на свинце нужны. — Поймал его за локоть и развернул ладонь к снегу.

— Понял. Руками, как картошку из золы. Бр-р, холодная картошка будет! Страсть как хочется скорее её достать. — Митька скинул рукавицы и заткнул их за кушак.

Митька разрывал сугроб, фыркал, снег летел во все стороны. Докопавшись до пули, подхватил её вместе с остатками тряпки и принёс мне на ладони.

Тряпку сорвало. Катал пулю на ладони, искал следы нарезов: круглая, как яйцо, свинец всюду гладкий. Она проскочила по стволу, как по трубе.

Стоял и смотрел на неё. Шаг, думал я. Швед прав. Надо круче. Весь дуб, вся царская ночь с топором…

Ранке стиснул губы, взял со станка ствол, заткнул и залил в него свинец. Дождавшись, пока свинец остынет, выбил слепок и положил на ладонь рядом со шведским, который носил в кармане, и ткнул в оба ногтем.

У шведского слепка рёбра шли узкие, а промежутки между ними — широкие, плоские. У моего наоборот: рёбра толстые, промежутки — как нитки.

— Хир. Сюда смотри. — Ранке раздвинул слепки и ткнул ногтем в широкое ребро. — Ты на царский дуб сердишься, а сам сколько железа снял? Ай-ай-ай, Бердыш! Больно широко забрал, до обиды широко. Сравни.

Приложил слепки торцами рядом.

— Широкий резец. — Придвинул отпечатки к свету и сравнил ширину выступов.

— Наконец увидел. Ах ты, горе! Мы четыре дня тянули, а всё глядели, ровно ли идёт стружка. Очень старались, до одури старались — и вот на что смотрели. На это любоваться можно было ещё неделю. Пуля-то за что держаться будет? — Ранке приставил к отпечаткам резец и совместил кромку с широким ребром.

Поля, выступы стали между нарезами, должны закручивать пулю. Мой резец снял слишком много. Свинец скользил по срезанным выступам. Нарезы вышли такие широкие, что поля остались тонкими, как лезвия, и пуля с тряпкой проехала по ним, как по стеклу.

Шаг был верный. Резать надо было иначе.

Ранке отдал мне оба слепка и ушёл к печи греть руки. Я остался посреди сарая со свинцом на ладони.

— Резец нужен вдвое уже. — Положил слепки и вытащил резец из оправки. — И заготовка новая. Этот ствол в лом пойдёт. На тонкой стенке второй раз не нарежешь.

— Толстых нет. — Шаталов приподнял испорченный ствол и заглянул в канал. — Сам говорил. Давай с новым резцом ещё одну пробу на казённом сделаем?

Глава 2

— Вторую тонкую трубу портить не стану. Ошибку уже увидели, теперь нужна заготовка с запасом. Где толстую найдём, Кузьмич? — Принял от Шаталова ствол и отложил к краю верстака.

— Тогда ищи. — Старик поднял испорченный ствол и примерил к гвоздю. — Этот в общий лом не кину. Повешу, чтоб перед глазами был. Долго мы его делали, дёшево ты урока не получишь.

— Вешай, Кузьмич. Эх-ма, дорого мне эта спешка вышла. До злости досадно, а поглядывать всё-таки полезно. — Развернул свинцовые отпечатки на верстаке и прикрыл их тряпкой.

Резец перековал за ночь, узкий, как шило. Митька, обрадовавшись концу раскопок, подпёр скрипучие ворота сарая оглоблей — «чтоб ветер станок не сбил». Ворота перестали скрипеть и начали стучать, на каждом порыве, как пьяный в дверь.

Утром пошёл к Ранке.

Кузня Ранке стояла в полковом обозе Преображенского полка на другом краю Сум: крытая телега, горн под навесом, закалочная кадка с маслом, окованный сундук у колеса. Подмастерье Ганс раздувал мех. Мороз крепчал с каждым днём, и на рычаг он нажимал обеими рукавицами.

— Мне нужна толстостенная заготовка, Готлиб. Такая, чтоб выдержала нарез и не лопнула. Помоги, ради бога. Очень на тебя надеюсь, и просить до стыда неловко. — Снял обе рукавицы и вытянул их к горну.

— У меня нет. — Ранке подхватил клещами пруток и перевернул в углях. — В цейхгаузе пусто, я сам ругался.

Ганс продолжал качать мех и проговорил в рукавицу:

— Мастер в сундуке заготовку двадцать лет возит. Ох, пуще глаза её бережёт! Самому ужасно хочется увидеть, какое из неё ружьё выйдет. — Ганс скосился на сундук и качнул рычаг меха.

Ранке глянул на него так, что мех засопел вдвое чаще. Потом снял очки со лба и протёр их полой.

— Это из Зуля. — Он опустил очки на нос и положил ладонь на крышку. — Саксонская. Двадцать лет лежит. Это моя старость, Бердыш. Ах, мучительно же с ней расставаться! До боли жалко её в спешке испортить. Когда я уйду со службы, я сделаю себе из неё ружьё. Для уток. И буду сидеть на берегу.

— Ты эту старость двадцать лет со службы ждёшь, Готлиб. А государю штуцер нужен к Рождеству. — Заткнул рукавицы за кушак и растёр ладони над огнём.

— К Рождеству! Господи, вам, русским, всегда «сейчас»! Нестерпимо слушать, как ты легко об этом говоришь! Двадцать лет сундук со мной. Везде, где ночую, сначала гляну: на месте ли. Ты хочешь, чтобы я заготовку вытащил сам, при Гансе, на мороз, для спора, который царь выдумал на берегу? — Ранке оттеснил меня от сундука и взялся за его ручку.

— Хочу, чтоб она стала стволом. Твоим стволом. — Развёл руки и вывернул край кошеля. — Денег у меня одна медь, Готлиб. Эх, кабы ими решить! Мне до зарезу нужна твоя помощь, а самой заготовкой я буду очень дорожить. Но ты ведь держал эту вещь не ради денег.

Ранке помолчал. Мех за его спиной сопел, как собака.

— Не ради денег. — Ранке присел возле сундука и разгладил ладонью окованный угол. — Деньги уйдут, не заметишь. А тут чужой труд в руках держишь. Ох-хо, дорог он мне, страшно дорог. Столько возил, что и расставаться мучительно. Кто-то сделал её из руды, а я двадцать лет таскаю, как ребёнка, и боюсь уронить.

— Первый нарез тебе оставлю. Ты режешь, я держу. Ну что ж, сердись, коли охота; мне очень важно, чтобы ты сам взялся. Доверием твоим дорожу. Кто спросит — скажем: мастер Ранке. А если проиграем, проиграем оба. — Облокотился на сундук и подался к Ранке, дожидаясь ответа.

Ранке надел очки. Долго смотрел на меня поверх них, потом на сундук. Потом присел, откинул крышку.

Заготовка лежала сверху, в промасленной холстине, длинная, толстая, тяжёлая. Под ней, в другой тряпке, лежало ещё что-то — железное, угловатое. Ранке прикрыл это холстиной прежде, чем я успел разглядеть, и вынул заготовку одну. Развернул медленно, как бабы разворачивают праздничное полотенце. Потёр рукавом рыжее пятно на боку.

Длиной она была на два ствола.

— На пару хватит. — Приставил к заготовке ладонь и отмерил на ней длину ствола. — Один сейчас под пробу, на второй ещё останется.

Ранке прижал конец заготовки к сундуку и придержал отогнутую холстину.

— На словах у тебя уже два ружья. Сперва первое сделай. Эй, холстину-то заверни! До ужаса боязно тебе её отдавать, больно ты скор на обещания. И резец без меня не ставь. — Ранке сдвинул мою ладонь с холстины и закрыл заготовку от снега.

— Без тебя не поставлю. — Принял её вес на локоть и придержал ткань у торца.

— Тогда неси. Ганс, клещи убери. С нами пойдёшь, раз уж сундук мой выдал. Хм, улыбаешься до ушей, вижу! Очень тебе хотелось к их станку. — Ранке подхватил второй конец и проводил меня к выходу из-под навеса.

Ганс вытер нос рукавицей и заулыбался: ехать к новому станку ему хотелось давно.

Тринадцатого мы перенесли её в сарай. Два дня Ранке резал первый нарез узким резцом — по волосу, ругаясь, отгоняя Митьку от каретки: «Не так! Легше!» Я держал.

Вечером пятнадцатого пошёл в кузню Ранке за маслом для закалки. Ганс калил обрезок. Опустил его клещами в кадку. Загустевшее масло расходилось тяжело, обволакивало железо тёмной вязкой плёнкой.

— Масло загустело. Ого, как его стянуло! Ужасно туго расходится. — Ганс придержал клещи обеими руками и окликнул мастера. — Утром было жидкое. Дольше подержать?

— Вынимай обрезок. — Ранке подошёл к кадке и подцепил клещами застывшую корку. — И больше ничего сюда не клади, пока не согреем. Сегодня одно, завтра другое — потом сам не поймёшь, отчего пружина лопнула.

Ганс вытянул клещи. Снял рукавицу и тронул край кадки: дерево обжигало холодом.

— За маслом пришёл. — Поставил ведёрко к ноге и вытер пальцы о кафтан. — Вижу, вовремя.

— Хоть ведром черпай. — Ранке ткнул пальцем в застывшую корку и сломал её край. — Только сперва отруби кусок. Хе, за жидким шёл, топор понадобится! До чего же крепко прихватило.

Сквозь дыру в навесе что-то упало на наковальню. Стукнуло, как камешек. Подошёл. На наковальне лежал воробей, серый, с поджатыми лапками. Замёрз на лету.

Ранке снял шапку и перекрестился — слева направо, по-своему. Посмотрел в дыру навеса. Небо было чёрное, звёзды крупные, и дым из соседней трубы стоял столбом, прямой, как лом.

Утром шестнадцатого вышел из сарая за углём, и мороз ударил в лицо, как доской. Вдох царапал горло. Дым из всех труб Сум стоял прямыми столбами, и над каждой крышей торчал свой дымный ствол. У колодца на углу лёд намёрз с кулак толщиной, бабы сбивали его пешнями. На снегу под забором лежала галка, лапками вверх.

У угла сарая стоял часовой-преображенец, весь в инее, с белыми ресницами, с белыми усами, как дед. Фузею держал на полувзводе и дёргал курок. Курок висел. Часовой дёргал ещё, и лицо у него было такое, будто он зовёт кого-то сквозь запертую дверь.

— Пружина? — Подошёл к часовому и заглянул на повисший курок.

— Лопнула. — Часовой сжал губы и ткнул ногтем в щель у курка. — Ночью. Щёлк — и всё. Тревогу поднять нечем.

— Дай. — Подставил локоть под цевьё и раскрыл перед часовым пустую ладонь.

Он вцепился в фузею обеими руками.

— Казённое! Ой, погоди, мастер! Разберёшь — засекут. Очень страшно мне с пустым ружьём остаться, да и сержанта до дрожи боюсь. Я и так сержанта жду, сказать, что сломалось. — Часовой оттянул оружие к плечу и наступил на ремень.

— Я полковой мастер, Бердышев. Вон моя кузня. Возьму замок, другой поставлю, а старый сам перед сержантом покажу. — Указал за угол сарая и раскрыл сумку для снятого замка.

— До смены вернёшь? Слава богу, кузня рядом! Чертовски долго мне эта смена идёт. — Он глянул на улицу и снова придвинул ко мне фузею.

— Сейчас верну. Стой, с поста не уходи. — Отступил к сараю и остановил часового жестом, когда он двинулся следом.

Сходил к двуколке. В ящике под сиденьем у меня лежало двенадцать запасных тульских замков, с пружинами из тигельной стали, отпущенными в синий. Взял два, второй сунул в карман. Вернулся. Часовой смотрел, как я снимаю его мёртвый замок, и прятал руки в рукава: пальцы свело. На смену ушло две минуты. Пальцы у меня отнимались на морозе, я дул на них и совал в рот. Поставив свой замок, щёлкнул курком: искра брызнула на снег.

Часовой взвёл курок, спустил и увидел искру. Попробовал ещё раз и выдохнул всем телом, опустив плечи.

— А вдруг опять? Ух, как ударило! От одного щелчка до слёз рад, а верить всё ещё боязно. — Часовой снова взвёл курок и задержал палец у спуска.

— Своей рукой проверил. Ну-ну, постой, отдышись. Больно ты перетревожился. Сменишься — зайди погреться, я рядом. — Повернул его фузею дулом вверх и хлопнул солдата по плечу.

— Про старый-то сержанту как? — Он провёл пальцем по старой доске и поднёс её к глазам.

— Бердышев забрал. Сам починит или другой оставит. Скажи прямо, не прячь. — Расправил ремень сумки и поднёс её к его поясу.

Он сам сунул мне лопнувший замок и прижал исправную фузею к груди, уже увереннее.

Вынул пружину. Излом был серый, стеклянный, и зерно в нём сидело крупное, как сахар. Такое зерно видел на Николу, полтора года назад, на пробном поле в Туле, когда растирал в Васёниной ступке горбылёвскую пружину при мастерах.

Пошёл на площадь.

У главной гауптвахты, в каменном доме, где раньше жил воевода, на рогоже у крыльца лежала куча ружейных замков, с полвоза. Ночью по полкам лопались пружины у часовых, и их замки, по царскому слову, свозили сюда. У кучи стоял сержант Кондратий Бык с двумя солдатами и притопывал валенками.

— Не подходи, мастер. Государь велел собрать — сам смотреть будет. — Бык загородил рогожу ногой и выставил ладонь перед моей грудью.

Встал в двух шагах от рогожи, где было видно, и стал читать печати на замочных досках, что лежали сверху.

На верхней доске выбит молоток, а под ним буква «Т».

На следующей доске тот же молоток с буквой «Т». И на третьей, и на четвёртой.

Узнал слободскую тульскую печать. Ею Горбылёв как староста метил весь слободской товар, что шёл через его руки к армейским поставщикам. Видел эту печать на его лавке у кремлёвского вала каждый день, пока жил в Туле.

— Ваши, — сказал Бык. Он тоже разглядел и сплюнул в снег. — Тульские. Слободы вашей работа.

— Дай мне один. — Указал на верхний замок и протянул руку поверх рогожи.

— Не дам. Государь пересчитал, мне велел сберечь. А ты сейчас скажешь: это не наши, это чужие. На железе-то Тула. — Бык поддел замок носком и оттолкнул его к середине кучи.

— Ты наши ружья с весны носишь, Кондратий. На Лесной вместе стреляли. Посмотри сперва, одно ли железо. — Отвёл его локоть от груди и расстегнул сумку с запасным замком.

— Тогда снег был, теперь такой мороз, что зубы крошатся. Тут и твои лягут. — Бык втянул голову в воротник и растёр щёку рукавицей.

— Давай проверим. — Отступил к крыльцу и пригласил солдат смотреть.

Вынул из кармана второй свой запасной замок, взвёл и воткнул в сугроб у крыльца по самую личину. Держал до белизны пальцев, пока железо лежало в кулаке уже словно деревяшка. Солдаты смотрели. Вынув замок из сугроба, спустил курок над снегом.

Искры ярко брызнули над снегом. Взвёл курок снова, показал второй раз.

Солдаты смотрели на замок. Бык протянул к нему руку и сам щёлкнул. Потом нагнулся, выдернул из кучи замок с молотком и «Т» и сунул мне в руку.

— Раз ты такой — неси сам. Я тебе его не давал. — Бык отнял руку от железа и отряхнул рукавицей снег.

В полдень меня позвали в царскую горницу. Вошёл с этим замком в кулаке.

Горница была большая, жаркая, пахла воском и табаком. За столом сидел Пётр, вокруг — генералы свиты. Одного запомнил сразу: немец в пышном парике, с тонкими губами и табакеркой, который всё время смотрел в окно, будто ему здесь скучно. У двери стоял Бутырин с шарфом через плечо — был он в тот день дежурным офицером. Ранке позвали как полкового мастера, он стоял у печки и мял шапку.

Двое денщиков вынесли мешок и вывалили на стол, между бумаг и чернильниц, кучу замков с площади. Замки загрохотали, один скатился на пол.

Пётр встал из-за стола, загораживая мне кучу замков.

Лицо у него было красное, щека ходила, как у лошади, на которую сел слепень. Он схватил замок из кучи — с молотком и «Т» — и сунул мне к самому лицу.

— Твои туляки! Ах вы, ироды, до чего довели! — Пётр встряхнул замок и стукнул им по куче. — Армия в мороз без замков! Часовые, как куклы, стоят! Кто мне в Туле пружины из дерьма гнёт?!

Дубинка поднялась у него в руке. Видел её конец над своей головой — чёрный, отполированный ладонью.

— Повешу и тебя, и старика твоего на воротах! До бешенства вы меня довели, терпение моё кончилось! — Пётр поднял дубинку повыше и оттеснил меня к столу.

Генералы молчали. Немец в парике открыл табакерку.

Шагнул к столу и потянулся к замку в его руке.

— Государь, печать старосты вижу, своей мерки не узнаю. Дай вскрою и сравню. Ты меня за мою работу спрашивай — я отвечу. Очень она мне дорога, каждым замком дорожу. Помилуй, государь: две работы смешать больно легко, а солдату опять с этим стоять. За всё, что Горбылёв под своим молотком продал, отвечать не могу. — Упёрся в столешницу и потянулся за принесённым с площади замком.

Пётр бросил дубинку на бумаги, перехватил меня за ворот и притянул к себе через стол. Его нос почти касался моего. Дыхание у него было горячее, табачное.

— Мне всё равно, чей он. У меня армия без огня. Ударит самый лютый мороз. — Он заговорил тише и стиснул мой ворот ещё крепче; табак в его дыхании обжёг нос. — На крыльце, при мне, твои замки ломать будем. Лопнут — с Тулы спрошу. И с тебя.

— Я готов, государь. Ох, сердит ты люто, а всё же погляди на железо. Мне страшно обидно за свою работу. Положим рядом мои и эти, одним морозом выморозим, одним счётом проверим. Если мои лопнут — я здесь, не спрячусь. А выдержат, дай людям увидеть разницу. Иначе завтра опять ту же дрянь примут, только клеймо другое выбьют. — Удержал свой замок между нами и поднял его повыше, к царским глазам.

Он отпустил ворот и ухмыльнулся, глядя на замок между нами.

— Спорим! Лопнут твои — сам тебе бороду обрею. Не лопнут — брею Ранке! Ему, немцу, она ни к чему! — Пётр взял дубинку с бумаг и навёл её на бороду Ранке.

Ранке у печки побагровел.

— Абер варум их, государь?! Я-то при чём? Господи, до чего же вы охочи чужую бороду щипать! — Ранке шагнул от печи и выставил перед собой шапку. — Я его замки видел. Хорошие замки. За это мне бороду терять?

— Значит, в его сталь веришь? — Царь прищурился и приставил к подбородку кулак.

— Верю. Да борода-то моя! Верю тебе, государь, горячо за его сталь стою. А бороды до слёз жалко! — Ранке прижал шапку к груди и заслонил ею бороду.

— Твой полк, твоя и борода. — Царь усмехнулся и отвёл шапку Ранке дубинкой. — Ты полковой мастер, тебе за здешнее железо и ответ держать. Будешь смотреть, чтоб чужая сталь не лезла в твой полк.

Генералы засмеялись с облегчением. Один шепнул другому по-немецки, что русский мастер скоро будет висеть. Ранке тронул бороду рукой, как проверяют кошелёк.

— Согласен, государь. — Разложил на столе оба замка и раздвинул их ладонями. — И эти, с кучи, рядом. На крыльце, на морозе, на всю ночь. Десять моих, десять их. Пускай мороз сам решит, какая сталь чья.

— Сам решит. — Пётр провёл пальцем по железу и согласился. — Мороз не подкупишь. Ух, лют до костей! Вот он всех нас по одной мерке рассудит.

Он кивнул и отвернулся к окну, где столбом стоял дым.

Восемнадцатого в сарае было так холодно, что по стенам изнутри шёл иней, а у печки, раскалённой докрасна, в двух шагах можно было снять тулуп. На станке лежал первый ствол из саксонской заготовки. Первый нарез в нём резал Ранке, остальные шесть — я, к вечеру семнадцатого, узким резцом, по волосу. Поля вышли широкие, как на шведском слепке. Ствол я коротко обрезал, насадил на временную ложу, поставил тульский замок.

Пули под нарез у меня были одни — шведские круглые из офицерской сумки.

В ворота заколотили кулаком. Вошёл Пётр в тулупе, за ним денщик.

— Ну?! — Он топнул ногой на пороге и сбил снег с каблука. — Рождество через неделю! Тулуп мне жалко! Эх, до страсти охота, чтобы ты его выиграл, а самому расставаться тяжко!

— Готов, государь. — Снял штуцер со станка и выставил приклад вперёд.

— Стреляй! — Пётр скомандовал и посторонился перед дулом.

Отмерил заряд, обернул круглую пулю тряпкой, пропитанной смесью сала с воском — той, лесновской, из котелка, — и загнал её шомполом от руки, одним нажимом. Тряпка туго втиснулась в нарезы, и шомпол пошёл с шорохом, как по наждаку, но пошёл.

Мы вышли во двор. У забора стояла доска. Прибил к ней медный пятак и отмерил пятьдесят шагов.

— С руки, государь. На пятьдесят шагов. — Поставил ногу на мерную черту и обернулся к царю.

— А ты меня опять под кафтан прятать будешь? Хо-хо, хорош я буду! До смерти хочется самому попробовать, да ты ведь и тут учить возьмёшься. — Он поправил на плече тулуп и оглядел небо.

— Сегодня снег сухой. Только на спуск не дёргай: ружьё новое, ещё к руке не привыкло. — Провёл пальцем по спусковой скобе и подал царю приклад.

Пётр взял ружьё, приладил приклад, повёл стволом по доске.

— Оно ко мне или я к нему? Хм, больно ты строг, мастер. Ужасно мне охота прямо сейчас свой пятак продырявить. — Пётр покосился на меня поверх приклада и переставил правую ногу.

— Пятак рассудит. — Отступил за царское плечо и заслонил ладонью глаза от снега.

Он усмехнулся, приложился уже всерьёз и выстрелил.

Глава 3

Митька сорвался с места раньше, чем развеялся дым. Прибежал обратно, держа в одной руке пятак — пятак загнулся, как ложка, — а в другой пулю, выковырянную из доски ножом. К пуле прилипли клочья тряпки. На тряпке, вдавленные в сало, шли семь косых полос. Семь нарезов.

Пётр посмотрел на полосы. Потом стянул с себя тулуп — огромный, волчий, крытый зелёным сукном — и бросил его на снег к моим ногам.

— Проиграл. Носи. — Царь поддел тулуп носком и толкнул его ко мне.

— Ты по морозу в одном кафтане пойдёшь, государь? — Поднял шубу со снега и посмотрел на распахнутый царский ворот.

— Не хочешь — назад отдай! — Он протянул руку за тулупом и шевельнул пальцами.

— До дома-то далеко, государь? — Приподнял край тулупа, отряхнул снег и перехватил обеими руками.

— Хочу. Ещё как хочу, государь! Спасибо. До чего тепло от одной мысли, что этот тулуп мой. — Прижал мех к груди и просунул руку в рукав.

— Вот и носи. Спросить он успел! — Пётр засмеялся, придерживая край, пока я выворачивал рукав. — Я пока до дома дойду, согреюсь. А ты теперь опять ночами у горна сидеть станешь.

Надел тулуп. Он был мне до пят, рукава свисали на ладонь ниже пальцев. Денщик прыснул в кулак. Пётр оглядел меня, как медведя в чужой шкуре, повернулся и ушёл по морозу в одном кафтане, прямой, широким шагом, и денщик бежал за ним с шапкой.

Ствол снял с ложи и повесил на стену сарая, на два гвоздя. Теперь было с чем сравнивать следующие.

Митька вырезал на оглобле вторую зарубку. Васёна взялась за конец моего рукава и отвернула мех до самой кисти.

— Так хоть руки найдёшь, калужский. Батюшки, до чего же ты в нём огромный! А то встанешь к станку — станок тебя вместе с тулупом утащит. — Васёна подвела мой локоть повыше и закатала второй рукав.

— Государева мерка большая. — Оттопырил пальцы из меха и выставил их перед ней.

— Подберём. Подпарывать не стану, не бойся: ещё хвастаться захочешь, что с самого царя снял. — Она разгладила отворот и спрятала внутрь край подкладки.

Митька поднял нож от оглобли.

— А он снял! Мы все видели! — Митька привстал на цыпочки и замахал ножом, указывая на меня.

— Вот ты и расскажешь. — Васёна подхватила Митькино запястье и отвела нож от наших лиц. — Только над зарубкой буквы тоже выучи, а то потом сам не вспомнишь, за что какая.

Двадцатого ударил самый лютый. Понял это ещё ночью в сарае, когда ворота перестали стучать, а снег за стеной начал визжать под сапогами часового, как живой.

На рассвете стоял на крыльце царского двора. Под навесом, у резных перил, всю ночь пролежали двадцать замков. Десять моих, тульских, были с тигельными пружинами в синем отпуске. Ещё десять целых взяли из той же кучи с площади, с молотком и «Т». Караул у крыльца держал людей подальше от разложенных замков.

Пётр вышел в шубе с бобровым воротником. За ним вышли генералы. Немец в парике держал книжечку и свинцовый карандаш. Бутырин остался у двери, Ранке стоял подле него, ещё бородатый. Шаталова я привёл с собой.

— Ты слышишь пружину, Кузьмич. — Накануне поставил перед ним пробный замок и постучал по пружине. — Мне нужны твои уши.

— У царя своих мастеров нет? — Шаталов отнял ладони от печи и повернулся ко мне.

— Там будут и мастера, и генералы. Мне нужен тот, кому я поверю, если скажет: хватит, сейчас лопнет. — Убрал со скамьи клещи и сел рядом со стариком.

Старик потрогал зубчатый край шапки.

— На меня при всех не шикай, ежели услышу худое. Тьфу, что за напасть: тебе до крайности верю, а перед царём язык отымется. — Он нахлобучил шапку и расправил загнувшийся край.

— Для того и беру, чтобы сказал. — Уступил ему проход от печи и накинул свой тулуп.

— Тогда пойду. Васёна мне рукавицы досушит, и пойдём. — Старик обернулся к дочери и протянул ей рукавицы.

Воздух звенел. Изо рта у всех шёл пар и оседал инеем на воротниках.

— Выбирать буду я, — сказал немец в парике. Наклонился над моими замками, ткнул карандашом в три. — Вот эти. У которых пружины тоньше. Остальные у тебя, мастер, для показа.

— Бери любые. — Отвёл руки от замков и уступил немцу место у перил. — Только и чужие выбирай сам, я к куче не прикоснусь.

Немец передвинул карандашом ещё три замка.

— Эти. — Немец прижал три отобранных замка к перилам и отметил их в книжечке.

— И вес пусть будет один. Тонкую пружину за слабую принимаешь — посмотрим, одинаково ли держат. — Проверил тиски на перилах и попросил денщика принести груз.

Пётр кивнул денщикам:

— Несите. Раз начали, всё сравняйте, чтобы после никто на крыльцо не жаловался. — Пётр подозвал денщиков и освободил им проход к двери.

Денщики принесли вёдра. За ночь вода в них замёрзла до дна, в каждом стоял ледяной ком. Зажал первый выбранный замок в тиски, которые мы с Митькой прикрутили к перилам, и показал генералу нагрузочную пробу. Зацеп шептала вывели из работы, весь вес приходился на пружину; положение курка сверяли по заранее нанесённой зарубке. Так сравнивал замки ещё перед смотром под Горками.

Курок держал груз; второй и третий замки тоже выдержали пробу.

Из кучи взяли три замка — два проседали. Курок опускался под ведром на волос ниже зарубки, медленно, как стрелка на часах.

Немец записал в книжечку. Через его плечо разобрал два столбца: мои три выдержали, из кучи два просели.

— Теперь щёлкать. — Освободил тиски и подал первый замок Шаталову. — По пятьдесят.

Шаталов взял первый замок из кучи. Щёлкал мерно, выдерживая паузы, приложив ухо, как к груди больного. Немец считал вслух по-немецки: айн, цвай, драй.

На седьмом щелчке пружина лопнула. Курок упал мёртво, с тупым стуком.

Шаталов взял второй замок, и пружина лопнула на двенадцатом щелчке. У третьего она сломалась на двадцатом, у четвёртого — на девятом. Так лопнули все десять, один за другим. Немец перестал считать вслух и только писал. Царь стоял, засунув руки в рукава шубы, и смотрел мимо лопнувших замков — на меня.

Взял лопнувший замок, зажал в тиски и разобрал его прямо на перилах. Вынул пружину. На изломе проступило серое зерно, крупное, как сахар. На пружине виднелись следы грубой зачистки; сталь, похоже, оставили после закалки стеклянно-хрупкой. Вынул из кармана тульский шаблон пружины — железную пластину, по которой мастера слободы гнули каждую пружину, — и приложил. Край пружины вылез за шаблон на волос.

— По нашей мерке она не делана, государь. — Совместил шаблон с пружиной и выставил выступающий край к свету. — Гляди на край: за шаблон выходит. И зерно крупное. Такую же горбылёвскую сталь я в Туле в ступке толок. Здесь металл испорчен, одной перекалкой не спасёшь.

Немец поднёс карандаш к шаблону.

— Чужая мерка ещё не доказывает, кто делал. — Немец пригнул голову к пружине и провёл карандашом вдоль её края.

— Верно. Мерка доказывает, что это не наша пружина. Поставщика по печати и приёмке спрашивай. — Убрал шаблон от пружины и раскрыл рядом слободское клеймо.

Он посмотрел на меня поверх книжечки и записал. Пётр удержал пальцем шаблон на перилах, сам глянул на выступающий край.

Рядом положил обломок своей пружины — сломанной для показа клещами. На её изломе серебрилось мелкое зерно, как иней.

Пётр наклонился над перилами. Смотрел долго. Потом выпрямился.

— Кто возил? — Пётр обвёл взглядом офицеров и подозвал Бутырина дубинкой.

— Горбылёв, государь. — Бутырин шагнул от двери и снял шапку перед царём. — Староста тульский. По старым поставкам, мимо полков. Я его знаю. Клеймо на них его, старосты.

Шаталов тем временем щёлкал мои замки. Пятьдесят. Пятьдесят. Пятьдесят. Все десять.

Пётр засмеялся — громко, коротко, с кашлем.

— Бритву! — Царь отодвинул замки и поманил денщика к двери.

Денщик вынес из дома таз, мыло, бритву. Пётр засучил рукава шубы, намылил Ранке бороду прямо на морозе. Пена застыла на щеках коркой, как наст. Ранке стоял с закрытыми глазами, и губы у него шевелились — шептал по-немецки что-то длинное. Царь брил его сам, огромной рукой, аккуратно, как точат резец, и приговаривал:

— Ставка была его! Уговор дороже денег! — Он натянул Ранке бороду и поднёс бритву к намыленной щеке.

Митька, стоявший у ворот, ухмыльнулся и показал мне три пальца: третью зарубку он вырежет на оглобле, как вернёмся.

Пётр отёр бритву о полу шубы.

— Все горбылёвские пружины из армии — выкинуть! — Пётр провёл бритвой над грудой замков и стряхнул с лезвия пену.

— Сломанные в лом пустим, государь. Но в запасе такие же целые есть, их надо перебрать. Где металл сожжён, пружину сменим. Где только отпуска пожалели, попробуем поправить и проверим. — Отделил целый замок от обломков и поднёс к глазам.

— Попробуем? Мне солдаты с пробами стоять будут? Да ты помилуй, мастер! Ужасно мне твои «попробуем» слушать, когда на посту замок висит. — Пётр взял у меня замок и нажал на повисший курок.

— Солдату только проверенный замок вернём. Если всё сразу выкинуть, он вовсе без огня останется. Новых мне до весны столько не наковать. — Протянул царю исправный замок и кивнул на груду железа у перил.

Пётр стукнул ладонью по перилам, смахнув на снег мыльную пену.

— Одну сейчас покажи. Которая ещё годится. При мне. — Царь сдвинул исправный замок и потребовал пробу на старом.

Велел Митьке прикатить от сарая горн двуколки. Митька прикатил его к крыльцу на санках, раздул. Отобрал из запасных целую пружину, осмотрел и принялся исправлять отпуск. Подогретую положил на железный лист. Смотрел, как по светлой стали бежит цвет: соломенный, бурый, пурпур.

— Кузьмич. — Приподнял лист над горном и подозвал старика рукой.

Шаталов нагнулся к листу.

— Синее. Бери. — Шаталов проследил цвет до края и предупредил меня.

Смахнул пружину в золу, дождался, пока остынет, и поставил в замок. Шаталов щёлкнул пятьдесят раз, поднёс к уху и проверил ещё: пружина держала.

— Эту вернёшь? — Пётр перехватил замок и постучал ногтем по исправленной пружине.

— Ещё на морозе выдержим и снова проверим. Разве для своих людей хуже пробовать стану, чем перед тобой? — Отнял руку от замка и отступил к тискам.

Он протянул замок Бутырину.

— Сам потом придёшь, посмотришь. И людей мастеру дашь. — Пётр задержал Бутырина за рукав и вложил ему в руку замок.

Пётр вытер руку о бобровый воротник.

— Замки полков везти в сарай мастеру. Возами. Сперва сломанное да запас, потом исправное сменами проверять. Чтобы у караулов ружья из рук разом не повыдрали, слышали? — Царь обернулся к офицерам и продиктовал порядок проверки.

Возы пошли в тот же день. Сарай завалило корзинами и мешками с замками до потолка. От Ранке прикатили второй горн, поставили у двери. Работали все: я, Шаталов, Васёна, Митька, Ганс, двое солдат Бутырина и бритый Ранке, который приходил каждое утро, трогал голый подбородок и молча садился к огню.

В первую же ночь нас подвёл свет. При огне горна цвета врут: синий в свете угля кажется соломенным, соломенный — синим. К полуночи у Шаталова заслезились глаза, и он стал путать цвета. Васёна проверяла за ним и тоже ошибалась. Две пружины мы передержали, и обе лопнули на пробе, на тридцатом щелчке.

Шаталов сел на мешок и закрыл лицо руками.

— Всё, Павел. Не вижу. Днём вижу, сейчас хоть убей — один цвет. Ох-хо, до чего обидно! Изо всех сил всматриваюсь, только пуще слезятся. — Старик отнял ладони от лица и посмотрел на огонь сквозь слёзы.

Васёна положила возле него вторую лопнувшую пружину.

— Я за тобой смотрела, тятя. Мне тоже синей казалась. — Васёна перевернула обломок и прижала к нему большой палец.

— Отцу помочь хотела, пожалела старика? — Старик подвинул обломок обратно и накрыл его кулаком.

— Ты меня за дурочку не держи. Ай, больно ты меня обидел, тятя! Я замок солдату делаю. За него до жути боязно, когда наша пружина лопается. Буду тебя жалеть — что ему завтра сказать? — Она схватила пружину и швырнула к его сапогам.

Шаталов опустил руки и уставился на обломок у своих сапог. Я присел рядом.

— Оба ошиблись. Значит, свет нас обманул. Эту партию пока в сторону. Утром сравним при дневном, а сейчас отдыхай. — Отодвинул партию к стене и усадил старика обратно.

— Утром возы ещё придут. — Он приподнялся с мешка и оглядел корзины у двери.

— Придут. Мы им брак назад не отдадим только потому, что возов много. — Поставил корзину сверху на отложенные замки и прикрыл рогожей.

Старик хотел подняться, но Васёна уже принесла ему свёрнутый тулуп.

— Ложись. Горн я досмотрю. И ругаться утром будешь, выспавшись. — Васёна подложила тулуп отцу под голову и расправила ему ворот.

Днём, у окна, при белом снежном свете, я отпустил полоску той же горбылёвской стали — ровно в синий, так, чтобы Шаталов при дневном свете сказал «синее, бери». И повесил её сбоку от горна на проволоке, в стороне от жара. Теперь каждую пружину клали на лист рядом с полоской и смотрели при том же огне. Одинаково в огне — значит синий. Уголь теперь врал обеим одинаково.

По полоске отпускали и Васёна, и Митька, и Ганс. Следующей ночью старик уступил место у горна. Шаталов проспал на мешках до утра, проснулся и увидел готовую партию. Он потрогал обёрнутые ветошью замки, потом протянул руку к Васёниным клещам.

— Подвинься. Я уж встал. — Шаталов ухватил клещи и попробовал отнять их у дочери.

— Кашу сперва съешь, тятя. — Васёна кивнула на котелок и отодвинула его руку от клещей.

— Опять каша. Мне что, теперь одно жевать осталось? — Он потёр живот и поддел носком табурет, подвигая его к горну.

Она крепче стиснула клещи и повернулась к листу.

— Мне оставь доделать. Ты сам учил: взялась — кончи. Очень старалась, до слёз обидно будет бросить перед концом. — Она отстранила его локоть и повернула пружину на листе.

Он посмотрел на меня.

— Слышал? Учат уже. — Старик отступил от клещей и повернулся ко мне.

— Слышал. А готовое кому пробовать? — Подвинул к нему корзину и снял с верхних замков ветошь. — Мы нагрели, отпустили. Ты ещё каждый послушай. Устанешь — Ранке сменит.

— Ранке и без меня умеет. — Он приподнял брови и оттолкнул корзину коленом.

— Умеет. А мне два человека нужны, не один до упаду. — Поставил рядом вторую корзину и подвинул старику табурет.

Шаталов всё-таки отступил к котелку. Ел сердито, на дочь косился. Потом забрал корзину и первый замок приложил к уху. К обеду он указал Митьке на плохо севший винт; Митька поправил, подал снова, и старик наконец сказал своё обычное: «Теперь годится».

Двадцать четвёртого, в Сочельник, вечером, ворота застучали. На пороге стоял царский денщик, весь в инее, с сосульками на усах.

— Государь на Святки потешную стрельбу хочет. Чтоб как в бою. Ставишь ты. — Денщик смахнул иней с усов и оглядел горны.

Посмотрел на корзины вдоль стены.

— Ему эти замки сперва нужны или потеха? — Указал на заполненный сарай и отступил, пропуская его к огню.

Денщик вытянул к горну обе руки.

— Я ровно это ему и сказал. Он велел передать: замки не бросать, а к стрельбе приготовиться. С ружьём ты всё равно выйдешь, вот и покажешь перед людьми. — Он приблизился к углям и развёл над ними руки.

— Перед какими? Солдатами или господами, которым только погромче? — Поставил пустую корзину на верстак и стряхнул с неё угольную пыль.

— Каких соберёт, перед теми. Ты с ним сам спорь, мастер. Я с утра набегался. Ф-фу, до чего жарко у вас! Страшно охота тут остаться, пока рукавицы просохнут. — Денщик стянул рукавицы и зажал их под мышкой.

Васёна подала денщику ковш горячей воды, он обхватил его ладонями. Накрыл готовые замки рогожей.

— Ладно. Передай: место для пробы посмотрю. Только людей к мишеням не пускать, пока сам не велю. — Убрал с прохода мешок и распахнул ворота перед посланцем.

— Это передам охотно. А то мне же потом их отгонять. — Он поднял ковш в знак согласия и допил горячую воду.

Интерлюдия. Шведский лагерь под Гадячем, конец декабря тысяча семьсот восьмого года

Каждое утро из палаток шведского лагеря выносили окоченевших за ночь солдат. Под стенами Гадяча у солдат батальона майора Юхана Шернкранца отмерзали пальцы. Великий мороз стоял и здесь. Костёр у палатки майора сложили из брёвен разобранной хаты, и он горел жарко, с треском, и всё равно грел только лицо.

Сержант Олоф Берг сидел у огня и держал руки над пламенем. Огонь лизал ему пальцы; Берг подносил их всё ближе к пламени. Он смотрел, как пальцы краснеют, будто чужие, — руки другого человека, которого ему немного жаль.

Шернкранц сидел на седле, брошенном у костра, в тулупе поверх мундира. На белых ресницах у него держался иней. Перед ним стоял пленный русский сержант — преображенец, которого фуражиры взяли у Ромен. На рыжей щетине у пленного осел иней; он кривил губы в трещинах и растирал связанные за спиной руки. Лейтенант Бенгт Хёк стоял рядом и переводил. Сержант отвечал по-немецки: он два года возил по обозу саксонских мастеров и говорил на их языке ломано, через слово, но говорил.

Майор хотел знать одно. Чьи ружья стреляли при Лесной в мокрый снег, когда у его батальона половина фузей шипела на полках. Он спрашивал тихо, медленно, по слову, и ждал, пока Хёк переведёт.

Сержант плюнул в огонь.

Шернкранц переждал плевок, затем взял с колен русскую фузею — ту, что поднял у горящих возов под Лесной, — и держал её замок над огнём, пока с железа сошёл иней. Потом взвёл курок и спустил. И снова. Считал вслух по-шведски, размеренно, как считают шаги. Пятьдесят щелчков. Замок держал.

Тогда он взял свою шведскую фузею, что стояла у седла, и щёлкнул ею. На десятом щелчке пружина лопнула. Курок упал.

Шернкранц положил обе фузеи себе на колени, замками вверх, рядом, и показал пленному.

— Русский замок выдержал, шведский лопнул. — Хёк перевёл и отодвинул носком снег у костра, освобождая место. — Майор спрашивает: кто делал твой? Назови мастера — и отойдёшь к огню.

Сержант смотрел на целую пружину. Потом засмеялся разбитыми губами.