Оружейникъ. 1867

Глава 1.1

— На сборы четверть часа, — сказал штабс-ротмистр, поднимаясь из-за стола. — Через пятнадцать минут выезжаем. Советую не задерживаться.

Он поправил шинель, под которой теперь находилась моя тетрадь, и направился к двери. Я проводил его взглядом, но ничего не сказал. Просить больше времени было бессмысленно, тем более что собираться мне особенно не требовалось. Штабс-ротмистр вышел в сени, коротко бросил что-то ожидающим там жандармам, после чего дверь за ним закрылась. Похоже, наблюдать за сборами мастерового в его обязанности не входило.

Я оглядел комнату, прикидывая, что вообще следовало взять с собой. Инструменты оставались в ящике, который жандармы уже успели вскрыть. Тетрадь забрали, а тащить с собой калибры и прочее железо не имело никакого смысла. Даже если бы мне позволили, работать в дороге всё равно не получится.

Пелагея тем временем достала из сундука чистую рубаху и положила на стол. Следом появились шерстяные носки. Она проверила их, расправила и принялась складывать в небольшой холщовый узелок. Я хотел было сказать, что столько вещей мне ни к чему, но передумал. Куда именно меня повезут и сколько там продержат, никто не объяснил. Лишняя рубаха точно не помешает.

Дуня по-прежнему стояла возле печи, прижимая к себе школьную сумку. Девочка переводила взгляд с меня на бабку, затем на дверь, за которой ожидали жандармы. Судя по всему, она ещё надеялась, что взрослые сейчас во всём разберутся и незваные гости уйдут.

Пелагея положила в узелок несколько кусков хлеба, затянула тесёмку и протянула его мне:

— Хлеб в узле сверху, Ваня. Сперва его ешь, а то зачерствеет.

— Хорошо, бабуль, — ответил я, принимая свёрток.

Она кивнула и отошла к столу, на котором ещё совсем недавно лежала моя тетрадь. Я машинально сунул руку во внутренний карман. Я достал ключ и повертел его между пальцами. Ящик остался в мастерской, и замок на нём был цел. Ключ по-прежнему годился — только больше не означал, что без меня туда никто не войдёт.

— Дуня, подойди-ка сюда.

Девочка приблизилась, не выпуская сумки из рук.

— Возьми. — Я протянул ей ключ. — Утром сходишь к Афанасию Петровичу. Ключ покажешь — он узнает и поймёт, что тебя послал я. Скажешь: пусть поставит на ящик новый замок и без меня его больше не открывает.

— Ключ ему отдать? — спросила Дуня.

— Нет. Только покажи и принеси обратно. Теперь повтори всё.

— Показать Афанасию Петровичу ключ, велеть сменить замок и без тебя ящик не открывать.

— Вот и правильно. Ключ пока у себя оставь.

Она зажала его в кулаке, а сумку переложила в другую руку. Теперь у неё было сразу два дела – завтрашнее ученье и моё поручение, – и, похоже, оба она считала одинаково важными.

Я достал оставшиеся деньги и отсчитал рубль:

— Возьми, бабуль, — сказал я, кладя монету перед Пелагеей. — На муку и дрова. Неизвестно, сколько меня не будет. Если не хватит — к Афанасию Петровичу сходи, попроси в долг, в счёт моего жалованья. Он не откажет. Вернусь — рассчитаюсь.

— А сам с чем поедешь? — спросила Пелагея.

— Шестьдесят две копейки оставил. Везут меня за казённый счёт, но ехать совсем без денег глупо.

Пелагея хотела возразить, однако посмотрела на Дуню и накрыла рубль ладонью:

— Ладно. Только возвращайся.

— Вернусь, — ответил я.

Я ещё раз оглядел комнату. За последние месяцы мой угол успел превратиться в настоящую мастерскую, да и сам дом теперь выглядел иначе. Впервые за два года за ним не числилось долгов, а у Пелагеи с Дуней появился хотя бы небольшой запас денег.

За воротами нас ожидали двое саней. Штабс-ротмистр направился к первым, а мне указали на вторые. Я забрался внутрь и устроился между двумя жандармами, которые уселись по бокам. Узелок с вещами пришлось положить на колени, поскольку другого свободного места не нашлось.

Один из сопровождающих поправил шинель, второй проверил, хорошо ли закрыт дорожный полог. Ни тот ни другой разговаривать со мной не собирались.

Вскоре сани тронулись. Я успел ещё раз посмотреть на знакомые улицы Заречья, после чего мы свернули и направились к выезду из города.

Следующие двое суток прошли в дороге. Лошадей меняли на почтовых станциях, там же удавалось размять ноги, поесть и немного отдохнуть. Штабс-ротмистр держался отдельно, обычно занимаясь бумагами или переговариваясь со станционными служащими. Жандармы не позволяли мне отходить от саней без сопровождения, но в остальном особых неудобств не доставляли.

На первой же остановке я развязал узелок и, вспомнив наставление Пелагеи, отломил кусок и принялся есть. Остальное убрал обратно, стараясь не рассыпать крошки. Неизвестно, когда ещё представится возможность нормально пообедать, а тратить деньги на станционную еду я пока не собирался.

Впрочем, на кормёжке государева арестанта, похоже, экономить никто не планировал. По крайней мере, горячую пищу мне предлагали вместе с остальными. Я не отказывался, а бабкин хлеб продолжал понемногу доедать на остановках. К исходу второго дня от него почти ничего не осталось.

На последней станции перед Москвой нам пришлось задержаться дольше обычного. Пока готовили свежих лошадей, штабс-ротмистр устроился за столом в станционной комнате и принялся заполнять очередную бумагу. Я стоял неподалёку, дожидаясь, когда сопровождающие закончат свои дела.

Смотритель подошёл к столу и что-то спросил. Офицер даже не поднял головы.

— Штабс-ротмистр Аверкиев. Сопровождаю. Один, по предписанию.

Смотритель кивнул и внёс запись в свою книгу. А я наконец узнал фамилию человека, по распоряжению которого меня везли через половину России.

Аверкиев закончил с бумагами, проверил поставленную отметку и поднялся. На этом задержка закончилась.

В Москву мы добрались уже затемно. Город рассматривать не пришлось: нас доставили прямо к вокзалу Николаевской железной дороги. Здесь жандармы впервые за двое суток заметно оживились. Один остался возле меня, второй отправился вместе с Аверкиевым оформлять какие-то бумаги.

Я тем временем наблюдал за вокзальной суетой. Люди тащили чемоданы и узлы, носильщики перекликались между собой, где-то хлопали двери. Среди всего этого шума особенно непривычно выглядел паровоз, стоявший у платформы.

За прежнюю жизнь я немало поездил по железным дорогам, однако подобные машины видел разве что в музеях. Теперь одна из них должна была доставить меня в Петербург. Правда, разглядывать устройство локомотива никто не позволил, да и времени на это не было.

В вагоне мне отвели место у окна. Жандармы устроились неподалёку, а Аверкиев неожиданно сел напротив. Он положил на колени кожаную папку с бумагами и только после этого снял перчатки.

Я некоторое время наблюдал за ним, прикидывая, насколько разумно вообще заводить разговор. Затем всё-таки решился:

— Что в бумаге про меня написано, ваше благородие?

Аверкиев посмотрел на меня:

— То, что я видел. Чего не видел, того там нет.

Ответ был вполне в его духе, но хотелось услышать немного больше.

— А видели вы что?

— Ящик. Тетрадь. Ваш ответ. Больше ничего.

Он закрыл папку, давая понять, что разговор окончен. Я отвернулся к окну, но теперь уже с несколько большим спокойствием. Выходило, что мои слова в Туле не пропали даром. Я сказал, что тетрадь написал сам и никто другой её не видел. Аверкиев обнаружил её в запертом ящике и, судя по ответу, именно это и занёс в рапорт.

Значит, Голутвин, Лиза и Захар пока не под следствием . Ни одного из них жандарм не видел за работой над моими записями, а придумывать лишнего, похоже, не собирался. Это было неплохо, однако собственное положение от того проще не становилось.

Я мысленно перебрал всё, что теперь могло оказаться на столе у петербургского начальства. С одной стороны, затвор уже отправили на полные испытания, а в журнале комиссии имелась запись о системе мастера Ивана Тимофеевича Курбатова. Моё имя стояло там не по чьей-то милости. За ним были проведённые испытания, результаты стрельбы и люди, которые всё это видели. Кроме того, оставалось письмо в «Оружейный сборник», отправленное за моей подписью.

С другой стороны, у жандармов находилась тетрадь с записями, которые семнадцатилетнему замочному мастеру объяснить будет непросто. И ещё имелась книжка Мокея с девятнадцатью строками. Вот она беспокоила меня куда больше.

Прежний Ванька действительно таскал с завода мелкие детали и получал за них хлеб. Отрицать это не имело смысла. Книжку можно было сверить с заводскими записями, проверить недостачу, опросить людей. Рано или поздно правда всё равно обнаружится. А спорить с тем, что можно проверить, ничуть не разумнее, чем доказывать, будто разорванный ствол остался целым. Следовательно, отпираться я не собирался. Если спросят о девятнадцати строках, отвечу прямо: было. Но и позволять использовать эту книжку исключительно против меня не следовало. Ведь помимо украденной мелочи там значились совсем другие вещи, связанные с Ковригиным. Если признать записи недостоверными ради того, чтобы выгородить мальчишку, вместе с ними под сомнение попадёт и всё остальное. Нет уж. Пускай проверяют целиком, от первой строки до последней. И мою мелочь, и казённое железо, прошедшее через руки приёмщика. С этим я хотя бы понимал, что делать.

Одно было ясно наверняка: из-за пружин и винтов в Петербург не возят. Девятнадцать строк о заводской мелочи разобрали бы в Туле, и полковник Третьего отделения над ними сидеть не стал бы. Но через ту же книжку шли казённые стволы, а это уже совсем другие деньги и другие люди. А главное — в рапорте Аверкиева лежала моя тетрадь. Вот из-за неё меня и везли через половину России. Пружины просто оказались самым удобным местом, чтобы начать разговор.

Поезд тем временем тронулся. За окном медленно поплыли огни станции, вагон слегка покачнулся, а затем колёса застучали ровнее. Аверкиев достал бумаги и вновь принялся их просматривать. Я же устроился поудобнее, положил узелок рядом и вскоре уснул. Проснулся уже утром. За окном занимался серый рассвет, а напротив по-прежнему сидел Аверкиев. Глаза у него выглядели так же устало, как накануне, и шинель была застёгнута на все пуговицы.

В Петербург мы прибыли утром, но до Третьего отделения добрались далеко не сразу. Сначала Аверкиев занимался какими-то бумагами на вокзале, затем нас пересадили в экипаж и повезли через город. Я старался запоминать дорогу, хотя особого смысла в этом пока не видел.

Здание на набережной Фонтанки ничем особенным не выделялось. Разве что возле входа стоял часовой, а люди, проходившие через двери, предъявляли бумаги. Неподалёку виднелся Цепной мост, который я успел рассмотреть, пока Аверкиев разговаривал с дежурным офицером.

Внутрь меня провели без задержек. Сначала мы оказались в длинном коридоре, затем в канцелярии, где за несколькими столами трудились писари. Один из них поднял голову, когда Аверкиев положил перед ним бумаги, сверил что-то с журналом и велел подождать.

Я устроился на предложенной лавке. Жандармы остались возле двери, а штабс-ротмистр прошёл в соседний кабинет. Вернулся он минут через двадцать и коротким движением предложил следовать за ним.

За следующей дверью обнаружился довольно просторный кабинет. Большой письменный стол стоял возле окна, вдоль стен тянулись шкафы с папками и книгами. На одном из шкафов висел небольшой замок, другой был заперт двумя. Похоже, здесь к сохранности бумаг относились не менее серьёзно, чем на заводе к готовому оружию.

За столом сидел полковник лет пятидесяти. Мундир на нём был аккуратно застёгнут, бумаги разложены ровными стопками, а письменные принадлежности стояли так, чтобы до каждой можно было дотянуться, не двигая остальные. Даже промокательная бумага лежала точно возле чернильницы.

Полковник дочитал лежавший перед ним лист, отложил его и посмотрел на меня:

— Иван Тимофеевич Курбатов?

— Я, ваше высокоблагородие, — ответил я.

— Семнадцать лет. Мастеровой Тульского оружейного завода. Замочник, — прочитал полковник.

— В этой строке ошибка, ваше высокоблагородие, — поправил я. — На заводе я не числюсь. Работаю в мастерской купца Голутвина по заводским подрядам. Начинал замочным подручным, теперь веду собственную оружейную систему.

Полковник задержал на мне взгляд и сделал на полях короткую помету.

— Об оружейной системе мы ещё поговорим, — сказал он. — Не стану скрывать, вы здесь из-за неё. Ради пары рублей казённой мелочи вас из Тулы никто бы не повёз. Но прежде мне нужно понять, с кем я имею дело. Поэтому начнём с дел постарше.

Аверкиев занял место возле двери. Его рапорт уже лежал на столе, и по пометам на полях было видно, что полковник прочёл его до моего появления.

Я ожидал вопросов о тетради, однако полковник достал другой лист, сложенный вдвое.

— Знаком вам человек по имени Мокей? — спросил полковник. — Фамилия в показаниях имеется, но сейчас меня интересует, знаете ли вы его лично.

— Знаком, ваше высокоблагородие, — ответил я.

— Кто он? — уточнил полковник.

— Скупщик, — объяснил я. — Торговал железом и оружейными частями. Раньше я носил ему мелкие детали, а он рассчитывался хлебом.

Полковник чуть приподнял брови:

— Вы решили не ждать вопроса?

— Я знаю, о каких записях пойдёт речь, — ответил я. — Мокей уже показывал мне свою книжку.

— Вот как, — произнёс полковник, разворачивая лист. — Тогда слушайте.

Он придвинул бумагу ближе и начал читать, отчётливо произнося даты и названия деталей.

— Двадцать третьего числа: пружина замочная, одна штука, получено за неё хлебом. Двадцать седьмого числа: спуск, одна штука, расчёт также хлебом. Далее: два винта, плата хлебом, — прочитал полковник.

Он остановился и провёл пальцем ниже по листу.

— Всего здесь девятнадцать подобных записей, Курбатов, — продолжил полковник. — Мокей утверждает, что детали приносили вы и что взяты они были с казённого завода. Признаёте?

— Что носил ему заводскую мелочь, признаю, — ответил я. — Что получал за неё хлеб — тоже. Но каждую дату и каждую деталь по памяти подтверждать не стану. Если это выписка из тех девятнадцати строк, которые показывал Мокей, спорить с ними я не буду.

— Отчего же брали? — спросил полковник.

— Дома голодали, ваше высокоблагородие, — я встретил взгляд полковника. — Это объясняет, зачем я брал. Но железо от этого моим не становилось.

Полковник поднял перо, однако писать не начал:

— Вы понимаете, что сейчас признались в хищении казённого имущества?

— Понимаю, ваше высокоблагородие, — ответил я. — Мокей принимал, но выносил я. За своё отвечу.

— И ни одной записи оспаривать не намерены? — уточнил полковник.

— Своего — нет, — сказал я. — Но прошу записать точно: я носил мелкие замочные части. Стволов, ствольной полосы, целых замков и деталей с казёнными клеймами Мокею не продавал. Чужого на себя не возьму.

— Вы ещё и условия ставите? — спросил полковник.

— Не условия, ваше высокоблагородие, — покачал я головой. — Прошу только не соединять две разные вины в одну. Девятнадцать старых строк мои. Казённые стволы и сталь — нет.

Полковник наконец коснулся пером бумаги:

— Обычно люди вашего возраста начинают объяснять, что их заставили, обманули или вовсе перепутали с кем-то другим, — заметил он. — Вы же сразу подтверждаете всё, что может быть обращено против вас.

— Не всё, ваше высокоблагородие. Только то, что действительно сделал, — я кивнул на выписку. — Винты и пружины брал. Стану отрицать — поймаете на лжи. А когда речь дойдёт до стволов, которых я не трогал, с чего вам будет мне верить?

Перо полковника остановилось. Он посмотрел на меня, затем дописал строку и перевернул лист.

Читать дальше он, однако, не стал.

— Допустим, — произнёс полковник. — Но признание вам невыгодно.

— А зачем мне отрицать то, что было? — удивился я.

— Хотя бы потому, что одной Мокеевой книжки для обвинения мало, — ответил полковник. — Записи делал сам скупщик, никем они не заверены, а передача каждой вещи отдельно не подтверждена. Мокей теперь сам находится под следствием. Откажетесь от его слов — и каждую пружину придётся доказывать особо.

Я посмотрел на выписку. Полковник не оправдывал меня и не подсказывал ответа. Он проверял, стану ли я хвататься за первую лазейку.

— Тогда книжке не верьте, ваше высокоблагородие, — я не стал увёртываться. — Проверяйте её.

Полковник впервые за весь разговор оторвался от бумаг:

— Продолжайте.

— Мои девятнадцать строк я уже признал, — объяснил я. — Но в той же книжке есть не только винты и пружины. Там записаны казённые стволы, которые проходили через Мокея. У некоторых стоят номера.

— И что дадут эти номера? — спросил полковник.

— По номеру найдётся пробное клеймо и браковочный лист, — заметил я. — Потом книга списания, книга вывоза и человек, которому ствол продали. По одному листу это ещё разговор. Если число повторится в трёх книгах и на самом железе, получится уже дорога вещи от завода до покупателя.

Я дал полковнику время записать, но он пока не притронулся к перу.

— Приёмщик Ковригин имел дело с Мокеем, — продолжил я. — Только через него шла не мелочь, которую таскал я. Шли стволы и хорошая ствольная полоса. Поэтому верить книжке целиком не нужно. Проверить целиком — нужно. И мои строки, и его. Одним порядком.

Полковник ещё раз просмотрел выписку. Затем взял из папки другой лист, нашёл несколько номеров и положил бумаги рядом.

— Значит, вы предлагаете следствию проверять документ, который прямо указывает и на ваши хищения? — уточнил полковник.

— Я предлагаю не выбирать из него только удобные строки, — я смотрел ему прямо в глаза. — Если запись подтверждается книгой, клеймом и самой вещью, её надо принимать. Если не подтверждается — отбрасывать. Кто в ней записан, я или Ковригин, для проверки значения не имеет.

— Вас не беспокоит, что такой порядок приведёт к ответственности и для вас? — спросил полковник.

— Беспокоит, ваше высокоблагородие, — признал я. — Но детали я действительно брал. Оттого, что Мокеева книжка слаба как доказательство, они казёнными быть не перестали.

Полковник взялся за перо, однако я ещё не закончил.

— Пусть на заводе определят стоимость тех деталей, — добавил я. — По казённой оценке, а не по цене, за которую Мокей их потом продавал. Я всё возмещу. Прошу это записать.

— Возмещение не отменяет ответственности, — предупредил полковник.

— Не должно отменять, — ответил я. — Я не откупиться хочу. Чужое взял — стоимость обязан вернуть.

— Из каких средств? — спросил полковник.

— Сначала из моего жалованья у Голутвина, — объяснил я. — Если систему примут и начнут платить за затворы, остальное можно удерживать оттуда.

— Насколько мне известно, заказа на вашу систему ещё нет, — заметил полковник. — Следовательно, нет и платы за затворы.

— Жалованье уже есть, ваше высокоблагородие, — ответил я. — Оно не зависит от решения Петербурга. Плата за затворы только позволит рассчитаться быстрее, если появится. Я не обещаю казне денег, которых ещё не заработал. Я прошу записать долг и начать удержание с того, что получаю сейчас.

Полковник несколько секунд смотрел на меня:

— Вы понимаете, что собственными руками укрепляете дело против себя?

— За взятую мелочь я отвечу, — я кивнул на выписку. — Но если проверите остальные записи так же тщательно, объясняться придётся уже тем, кто вывозил стволы.

Полковник опустил глаза и начал писать. Я заметил, что на этот раз он записал мой ответ полностью.

Затем полковник посмотрел на меня, потом на Аверкиева, но пока ничего не спросил. Я прекрасно понимал, что одним обещанием возместить стоимость деталей дело не закроешь. За кражу казённого имущества вполне могли наказать независимо от того, вернул человек деньги или нет. Однако теперь хотя бы появлялась возможность разобраться с самим долгом. Его можно оценить, записать и постепенно выплатить.

Мокей почти полгода держал меня за горло своими девятнадцатью строками. Теперь же я сам признал их перед жандармским полковником. Скрывать больше было нечего, а вот у Ковригина положение получалось совсем другое. Его записи из книжки никуда не исчезли, и проверить их было куда важнее, чем выяснять стоимость нескольких винтов.

— Скажите, Курбатов, — вновь заговорил полковник, — кто подсказал вам подобный способ отвечать на вопросы?

— Никто, ваше высокоблагородие, — ответил я.

— Сами придумали? — приподнял он бровь.

— Да. Я ещё в дороге об этом думал. Записи-то существуют, от них никуда не денешься. А вот проверить их всё равно придётся.

Полковник медленно откинулся на спинку стула и повернулся к стоявшему у двери офицеру:

— Он всегда так, штабс-ротмистр?

Аверкиев выпрямился, хотя до этого и без того стоял совершенно прямо:

— В Туле было то же самое, ваше высокоблагородие. Сказал, что тетрадь сам писал и больше никто не видел. Ящик был заперт, ключ находился при нём. Иных обстоятельств я не установил.

— А люди, которые могли бы подтвердить его слова?

— Не допрашивались. Оснований указывать их в рапорте не имелось.

Полковник немного помолчал:

— Значит, и здесь он предпочитает сам сообщать то, о чём его ещё не успели спросить.

Аверкиев не ответил. Да его, собственно, ни о чём больше и не спрашивали. Полковник вновь придвинул к себе выписку и несколько минут работал с бумагами. Сначала он сделал пометку на полях, затем взял чистый лист и написал несколько строк. Я не пытался разглядеть написанное, хотя очень хотелось понять, каким образом мои ответы теперь будут выглядеть в официальном деле. Наконец он отложил перо.

— Ваше признание внесут в протокол, — сказал полковник. — Заводские номера проверят по приёмным, браковочным и отпускным книгам. Стоимость взятых вами деталей определит завод; после этого решат, в каком порядке её взыскивать.

— Порядок понятен, ваше высокоблагородие, — ответил я.

Полковник собрал листы в одну стопку, но выписку из Мокеевой книжки оставил отдельно.

— И ещё одно, Курбатов, — продолжил полковник. — Следствию уже известны некоторые обстоятельства деятельности Ковригина. Но ваши показания против него не уменьшат вашей собственной вины.

— Я и не прошу уменьшать, — кивнул я. — Моё пусть останется моим, Ковригиново — Ковригиновым. Смешивать их не надо ни в одну сторону. Только об этом и прошу.

Полковник коротко кивнул и посмотрел на Аверкиева:

— До вечера оставить Курбатова при канцелярии под надзором. Потом я продолжу допрос.

— Слушаюсь, ваше высокоблагородие, — отчеканил Аверкиев.

Штабс-ротмистр открыл дверь и велел позвать сопровождающего. Я поднялся со стула.

Перед выходом ещё раз посмотрел на стол. Выписка из Мокеевой книжки лежала рядом с моими показаниями. Полковник уже сравнивал записи и на меня больше не смотрел.

Девятнадцать строк вели ко мне. Я признал их и за своё отвечу. Но дальше в книжке шли казённые стволы, заводские номера, даты списания и покупатели. За каждой такой записью стояли люди, которым тоже придётся объяснить, что они брали, кому передавали и сколько получали.

Я вышел в коридор. Вечером допрос продолжится, и вопросов ко мне ещё хватало.

Но теперь я ждал этого разговора. Хотелось узнать, до какой строки они успеют дойти.

___________________

Друзья, поддержите Ваню лайком и комментарием! Сейчас он на распутье: с одной стороны — обвинение в краже казённой мелочёвки, с другой — заинтересовавшая Петербург оружейная система, способная перевооружить русскую армию и спасти тысячи солдатских жизней. Очевидно, что в итоге перевесит, правда же?)