ОружейникЪ 1867. Тульский патрон.

Глава 1

Мост через Упу я переходил уже в темноте. С реки тянуло холодным ветром, поэтому пришлось плотнее застегнуть тулуп и придержать полой дорожную папку. В ней лежали заверенная выписка об освобождении от рекрутской повинности и сегодняшняя опись, составленная при Аверкиеве. За спиной остался двор Голутвина с опечатанным инструментом. К июлю мне предстояло переделать сотню ружей и изготовить десять тысяч патронов, а меры, без которых нельзя было ни наладить производство, ни проверить готовые детали, теперь находились под заводским сургучом.

Стойку со стволами я сегодня отстоял. Ковригин ушёл ни с чем. Завтра пойду в заводскую контору добиваться, чтобы с инструмента сняли печати.

В Заречье улицы уже опустели. В нескольких окнах ещё теплился свет, из труб поднимался дым, а снег под сапогами скрипел так громко, что мои шаги наверняка были слышны из ближайших изб. Мимо знакомого колодца я прошёл, не задерживаясь. За два месяца здесь почти ничего не изменилось: те же покосившиеся заборы, та же колея между домами, даже старая бочка возле соседских ворот стояла на прежнем месте. У нашего дома светилось одно окно. Я толкнул калитку, пересёк двор и поднялся на крыльцо. Постучать не успел. Дверь распахнулась, и мне навстречу выскочила Дуня.

— Ваня! — закричала сестра с порога.

Она повисла у меня на шее с такой силой, что я едва удержался на ногах. Пришлось подхватить сестру одной рукой, а другой придержать папку, чтобы та не выскользнула из-под тулупа.

— Ну, здравствуй, сестрёнка. — Я покрепче подхватил Дуню. — Ты хоть дай мне войти, а то мы с тобой сейчас оба в снег свалимся.

— А бабушка говорила, что ты завтра приедешь! — выпалила она, не собираясь отпускать меня. — Я ещё утром спрашивала, а она сказала, что из Петербурга быстро не добраться. А ты приехал!

— Вот видишь, добрался. — Я попытался высвободить руку. — Только шапку мне всё-таки снять разреши, а то так и буду у порога стоять.

Дуня наконец отступила, но тут же ухватила меня за руку и потащила в комнату.

В доме пахло щами и нагретым деревом. Возле печи сидела Пелагея Ивановна. Она дошивала что-то тёмное, склонившись поближе к свету. На мой голос бабка подняла голову, но сразу не встала. Сделала ещё несколько стежков, закрепила нитку, положила иглу на край стола и только после этого вытерла руки о передник.

Я успел снять шапку и поставить дорожную сумку возле лавки. Пелагея Ивановна подошла ко мне, оглядела с головы до ног и положила ладонь на плечо.

— Добрался, значит, — произнесла бабка.

— Добрался, бабуль. — Я накрыл её ладонь своей. — Целый и здоровый. Только с дороги замёрз немного.

— Руки покажи. — Пелагея Ивановна отступила к свету.

Я протянул ей ладони. Она потрогала пальцы, недовольно покачала головой и велела идти поближе к печи.

— Варежки-то носил, которые я тебе связала? — спросила она. — Или опять всё без них делал?

— Носил. — Я пошевелил пальцами, подставляя ладони печному теплу. — Особенно когда приходилось с инструментом на холоде возиться. С вольным пальцем и гайку подтянешь, и мерку возьмёшь, варежки не снимая.

— Вот и хорошо. А то я уж думала, зря старалась, — улыбнулась Пелагея.

Дуня тем временем разглядывала мою дорожную сумку:

— Ваня, а моё письмо ты получил? Я ведь сама писала.

— Получил, сестрёнка. Вот оно.

Я расстегнул обшлаг, достал сложенный вчетверо листок и протянул ей.

— Узнаёшь?

Дуня взяла его, развернула и сразу заулыбалась. На бумаге крупными неровными буквами было написано:

"ВАНЯ МЫ ЗДАРОВЫ ДУНЯ".

— Ты его сохранил! — удивилась она. — Я думала, ты прочитаешь и выбросишь.

— Твоё письмо — и выбросить? — Я улыбнулся сестре. — Я его в Петербурге держал при себе. Соскучусь по вам — достану, перечитаю.

Дуня ещё раз посмотрела на написанное и сморщила нос.

— Ой, тут же неправильно, — спохватилась Дуня. — Я тогда ещё плохо писала. Надо было через "о", а я через "а".

— Главное, я сразу понял: вы с бабушкой здоровы, — успокоил я сестру. — А из-за одной буквы письмо хуже не стало.

— Я теперь без этой ошибки пишу, — заверила Дуня. — И быстрее! Учительница даже почерк похвалила.

— Тогда завтра покажешь, чему научилась, — предложил я. — А это письмо всё равно сберегу.

Я сложил листок и убрал за обшлаг. Дуня проследила за моей рукой и вдруг спохватилась:

— Ой, я же тебе ещё кое-что отдать должна!

Она сбегала к укладке и вернулась с зажатым кулаком.

— Я всё сделала, как ты велел, — отчиталась Дуня. — Ключ Афанасию Петровичу показала, он замок заменил. А новый ключ мне отдал. Сказал: «Только Ване в руки, больше никому». Я и бабушке не давала.

Она разжала пальцы. На ладони лежали два ключа, старый и новый.

— Хорошо берегла. — Я забрал у Дуни оба ключа и убрал в карман.

Дуня собралась показать мне свою тетрадь, но я попросил её сначала помочь с другой бумагой, которую привёз из Петербурга.

Я положил дорожную папку на стол и достал заверенную выписку, которую хранил между двумя плотными листами отдельно от чертежей и описи.

Пелагея Ивановна подошла ближе, когда я вынул бумагу с печатью.

— Это чего тебе выдали? — Пелагея Ивановна наклонилась над печатью.

— Дуня сейчас прочитает.

Я развернул выписку перед сестрой и повернул её так, чтобы свет от лучины падал на строки.

— Читай. Только не торопись, здесь слова непростые.

Дуня забралась на стул и принялась разбирать казённые строки. Непривычные яти и твёрдые знаки её путали, но я лишь показывал, где продолжать, не подсказывая слов.

— «…Мещанина Ивана Тимофеева Курбатова…» — прочитала Дуня и подняла на меня глаза. — Ваня, это про тебя?

— Про меня, — подтвердил я. — Читай дальше.

— «…наградить золотою медалью „За усердие“…» — Дуня вернулась пальцем к началу строки, словно хотела убедиться, что всё прочла верно. — Бабушка, слышала? Золотою!

— Слышала, девонька, — отозвалась Пелагея Ивановна и погладила меня по руке.

— Ваня, а это за твоё ружьё? — спросила Дуня.

— За ружьё, сестрёнка, — подтвердил я. — Сам государь велел наградить.

Пока Дуня перечитывала строку про медаль, я достал из папки второй лист.

— А вот, бабуль, выписка об освобождении от рекрутчины. Её покажете старосте.

Пелагея Ивановна бережно взяла лист за края и поднесла к свету, чтобы разглядеть печать.

— И что теперь? В управу с этим идти? — Пелагея Ивановна подняла на меня глаза, всё ещё держа выписку за края.

— Казённым порядком бумага в Тулу тоже придёт, только когда — неизвестно, а набор до пятнадцатого. Эту выписку можно показать старосте хоть завтра, — пояснил я.

— Старосте сама отнесу, — решила Пелагея Ивановна. — Завтра. Пусть при мне прочтёт.

Она достала чистую тряпицу, аккуратно завернула выписку и убрала в укладку. Крышку закрыла и проверила, хорошо ли держится задвижка. Больше в нашем доме не придётся считать дни до очередного рекрутского набора.

— Ну а теперь тулуп снимай, — распорядилась бабка. — Ужинать будем. Я с утра щи поставила, ещё мясо осталось. Небось в дороге всухомятку перебивался.

Я снял тулуп и повесил его на гвоздь возле двери. Пелагея Ивановна уже собиралась вернуться к печи, но вдруг заметила медаль на моём сюртуке:

— Это ещё что за красота такая?

— Та самая награда, бабуль. — Я расправил ленту на груди. — За работу над ружьём.

Сестра немедленно оказалась рядом.

— Покажи! — потребовала Дуня. — А почему она такая большая?

Я присел на край лавки, чтобы Дуня могла рассмотреть медаль, и повернул её надписью к сестре.

— «За усердие», — прочитал я. — Золотая. Председатель Артиллерийского комитета сам мне её на шею надел.

— А внутри тоже золото? — Дуня осторожно провела пальцем по краю. — Или только сверху?

— Разрезать не пробовал. — Я улыбнулся, глядя, как Дуня ощупывает медаль. — Жалко всё-таки.

— А ты на зуб, — предложила Дуня. — Купцы так проверяют.

— Чтобы потом ходить с надкусанной медалью? — Я шутливо прикрыл награду ладонью. — Нет уж, поверю на слово.

— Я бы осторожно, — заверила Дуня.

— Даже не уговаривай, — рассмеялся я. — Тебе покажи награду — ты её первым делом съесть попробуешь.

Пелагея Ивановна слушала нас, стоя возле стола. Потом подошла и поправила ленту, которая перекрутилась у воротника.

— Сними. Под рубаху убери, — попросила бабка. — Не дразни людей.

— Не уберу, бабуль. — Я оставил медаль поверх сюртука. — Пусть видят. Нам теперь не нужно прятаться.

— Люди разные бывают, Иван, — заметила Пелагея Ивановна. — Один поздравит, другой всю жизнь завидовать станет.

— Пускай. Я ведь её за работу получил, бабуль, — настоял я на своём.

Она поправила край ленты и отошла к печи. Всю жизнь Пелагея старалась не выделяться среди соседей; я же не собирался вновь становиться для слободы одним только Ванькой-Мерой.

Пока мы разговаривали, Дуня успела положить на стол ложки и принесла из шкафа хлеб. Пелагея Ивановна поставила передо мной большую миску щей, затем отрезала кусок мяса и придвинула поближе.

— Ешь, — велела бабка. — Рассказывать потом будешь.

Возражать я не стал. За день удалось только перекусить на дороге, поэтому домашний ужин оказался очень кстати. Дуня принялась спрашивать, что ещё я привёз, но бабка отправила её проверить дверь в сени. Сестра нехотя поднялась из-за стола, и мы с Пелагеей Ивановной ненадолго остались вдвоём.

— Бабуль, Голутвин обещал вам помогать, пока я в Петербурге, — напомнил я. — Он слово сдержал?

— Сдержал, — подтвердила Пелагея Ивановна. — Каждую субботу человек приходил, деньги приносил. Дрова отдельно доставили, ещё за Дунино учение заплатили. Хорошо помог Афанасий Петрович, ничего не скажешь.

— Сколько именно выдал? — Я отложил ложку. — Хочу всё посчитать.

Пелагея Ивановна отложила ложку.

— А чего считать? — Бабка загнула палец. — По два целковых с четвертью каждую субботу. Восемь суббот, ни одной не пропустили. Дров на три рубля сорок копеек привезли, а в училище рубль двадцать внесли. Там ещё тетради были, но их я из субботних денег купила.

— Значит, за восемь суббот восемнадцать рублей наличными, три сорок за дрова и рубль двадцать за учение. Всего двадцать два рубля шестьдесят копеек.

— Я по субботам всё считала. Не забыла ни копейки.

Я достал карандаш и записал суммы на обороте рабочего листа. Бабка посмотрела на запись с явным подозрением.

— Отдавать собрался? — догадалась Пелагея Ивановна. — Он ведь не просил.

— Потому и отдам. — Я подвёл черту под суммами.

— А отдавать-то с чего? — Пелагея Ивановна посмотрела с листа на меня.

— Завтра у Голутвина расчёт за всё время. Из него и отдам.

Пелагея Ивановна покачала головой, но больше возражать не стала. Она забрала пустую миску и начала убирать со стола. Я помог перенести посуду, затем поставил дорожную папку на лавку возле своего места.

— А большой заказ тебе всё-таки дали? — Пелагея Ивановна задержалась возле моей папки.

— Дали, бабуль, — ответил я. — Только заводские наш инструмент опечатали. Будем добиваться, чтобы сняли печати. А пока и без него работа найдётся.

— Ты уж смотри, Иван, — встревожилась бабка. — Как бы опять тебя из-за них не увезли.

— Я к ним не ругаться пойду, — успокоил её я. — Пусть письменно объяснят, на каком основании мешают казённый заказ выполнять. Теперь за мной не одно хозяйское слово — предписание есть.

Больше о работе она не расспрашивала. Дуня вернулась и потянулась было к моей папке, но Пелагея Ивановна велела ей готовиться ко сну. Сестра попросила только не убирать её письмо и пообещала завтра показать, как теперь пишет. Я согласился.

Когда в доме стало тише, я достал рабочий лист с Пелагеиным счётом и записал ниже три дела на субботу: контора — вручить требование и получить расписку; Захар; Голутвин. Проверил, что копия назначения и опись лежат в папке, оставил для требования чистую бумагу и убрал всё подальше от печи.

Пелагея Ивановна постелила мне на прежнем месте. Дуня уже лежала под одеялом, но успела спросить, уеду ли я завтра. Я ответил, что останусь в Туле и после её занятий посмотрю новую тетрадь. Я снял сюртук с медалью, аккуратно повесил его возле тулупа и загасил лучину. Потом лёг, укрылся одеялом и вскоре заснул.

Утром, пока бабка хлопотала возле печи, я составил требование к заводской конторе. Просил объяснить основание опечатывания частного инструмента и назначить разбор. Спросил и о том, почему при подозрении в употреблении казённых стволов опечатан мерительный инструмент, а стойка с самими стволами оставлена без печати; отдельно упомянул попытку сторожа закрыть её по слову, без письменного приказа. Указал, что инструмент куплен на деньги мастерской и платежи по хозяйской книге будут представлены при разборе. Последним пунктом спросил, когда завод отпустит по наряду сто ружей под переделку. Приложил копию назначения мастером опытной партии, перечитал оба листа, подписал и убрал в папку.

Когда я вышел за калитку, Пелагея Ивановна уже стояла у колодца. Обычно она ходила за водой позже, когда соседки расходились по домам, но сегодня отправилась одной из первых. На голове у неё был праздничный платок, хотя на дворе стояла обычная суббота. Возле колодца собрались знакомые женщины. Одна из них, та самая, что прежде отодвигала наше ведро от края, теперь сама подвинула его поближе к вороту. Пелагея Ивановна поблагодарила её и принялась неспешно разматывать верёвку.

Соседка заметила меня возле калитки, перекрестилась и окликнула через двор:

— Иван Тимофеич, доброго утра! С возвращением вас. Пелагея Ивановна сказала, из самого Петербурга вчерась приехали.

Я кивнул и пожелал ей доброго утра. Бабка тем временем опустила ведро в колодец и дождалась, пока оно наполнится, не обращая внимания на остальные разговоры. Я поправил папку под тулупом и отправился к заводу.

В конторе было довольно людно. Несколько приказчиков дожидались своей очереди с накладными, возле окна стоял пожилой мастер, а за длинным столом двое писарей разбирали принесённые бумаги. Я подошёл к свободному краю стола и положил перед ближайшим писарем требование.

— Мне нужно передать это управляющему хозяйственной частью, — обратился я к писарю. — С приложением. Прошу зарегистрировать получение и выдать расписку.

Писарь развернул лист, прочитал первые строки и посмотрел на копию назначения.

— Курбатов? — уточнил писарь. — Это по инструменту мастерской Голутвина?

— Да. И по попытке опечатать стойку со стволами. Ответ прошу дать письменно.

— Передадим по принадлежности. — Писарь потянулся за толстой книгой. — Сначала во входящие запишем.

Он раскрыл книгу, нашёл свободное место и внёс дату, мою фамилию и краткое содержание требования. Затем поставил на принятом листе отметку и отложил его вместе с приложением. После этого достал другую книгу, значительно тоньше первой. В ней находились печатные бланки расписок с оставляемыми при переплёте корешками. Писарь развернул очередной лист и принялся заполнять обе половины.

Вверху виднелась шапка:

"Контора Тульскаго оружейнаго завода".

В правом углу был напечатан номер сорок семь. Такой же номер находился на корешке. Писарь вписал мои данные, дату получения и наименование принятого документа, после чего аккуратно оторвал расписку по намеченной линии. Корешок остался в книге.

— Получите, Иван Тимофеевич. — Писарь протянул мне бланк. — Ваше требование принято сегодня, четвёртого февраля. Расписку берегите, по ней при надобности справку наведём.

Я проверил число, номер и подпись.

— Благодарю. И ещё хотел узнать, кто вчера распорядился опечатать стойку со стволами. Сторож пришёл с инструментом для наложения печатей, но письменного приказа не предъявил.

— Про стойку распоряжений не было, — ответил писарь. — По крайней мере, через нас такого не проходило. Сторож с утра на заводе, у него и спрашивайте, кто велел.

— Понятно. — Я остался у стола. — А когда ждать ответа на требование?

— Ответ будет письменно. — Писарь снова придвинул к себе книгу. — Передадут управляющему, он распорядится. Срока вам сейчас не назову.

На этом разговор закончился. Я убрал расписку в папку и вышел из конторы.

До гостиницы, в которой остановился Аверкиев, было недалеко. Штабс-ротмистр уже находился у себя и занимался бумагами. Когда я вошёл, он отложил перо и указал на свободный стул.

— Из заводской конторы, Курбатов? — спросил Аверкиев.

— Так точно, ваше благородие. — Я выложил перед Аверкиевым бумаги. — Требование приняли. Вот расписка, а вот копия того, что подал. Прошу и у себя отметить, чтобы потом в конторе не сказали, будто ничего не получали.

Он сверил копию требования с распиской, затем записал в свою книгу число, время и номер выданной конторой расписки.

— Про стойку вчера тоже было? — Аверкиев задержал палец на соответствующем пункте.

— Было, — подтвердил я. — Сторож хотел опечатать по слову. Отдельную запись мы не составили: он не опечатал. Голутвин присутствовал и может подтвердить разговор.

— Значит, записывать нечего, — заключил Аверкиев. — А что хотел — запишу со слов ваших и Голутвина.

Аверкиев сделал короткую пометку на полях, затем вернул мне документы.

— Ответ завода пройдёт через меня. — Аверкиев указал на свою запись. — Опечатанные вещи до того не трогайте. А если понадобятся показания Голутвина о стороже, запишу их отдельно.

Я поблагодарил штабс-ротмистра, забрал папку и отправился домой.

К обеду Пелагея Ивановна уже успела вернуться от старосты. Выписка лежала в укладке, завёрнутая в ту же чистую тряпицу.

— Отнесла? — Я снял тулуп и взглянул на укладку.

— Отнесла, — сообщила бабка. — Староста прочитал вслух, при всех, кто в избе был. Сказал, бумага настоящая, печать и подпись на месте. Велел у себя держать, не терять. А запись у них сделают.

— Хорошо, бабуль. Береги выписку.

Пелагея придвинула мне горячие щи и велела поесть, пока они не остыли. Я сел за стол. Дуня как раз вернулась с занятий и рассказывала бабке, какое упражнение задали на завтра. Я выслушал её, пообедал и, прежде чем снова выходить, проверил, что дорожная папка осталась на месте.

После обеда я отправился к Захару Кузьмичу. Жил он на самом краю Заречья, где дома стояли реже, а за последними огородами начинались пустыри. Дорогу я знал хорошо, хотя бывать здесь приходилось нечасто. Обычно мы встречались в мастерской, где Захар мог часами заниматься поверкой инструмента, если ему никто не мешал.

Чем дальше я отходил от людных улиц, тем меньше попадалось прохожих. Возле одного дома мужик чинил покосившуюся калитку, дальше старуха вытряхивала половик на снег. Меня проводили взглядами, но никто не окликнул. Тулуп я застегнул до горла: идти к избитому старику с медалью напоказ было незачем.

Дом Захара стоял за невысоким забором. Двор оказался расчищен, возле крыльца лежала небольшая поленница, а у сарая возились двое мальчишек. Старший сидел на чурбаке и небольшим топориком колол лучину, складывая готовые щепки в корзину. Младший катал по снегу ком, который уже с трудом мог сдвинуть с места.

Я толкнул калитку и вошёл во двор. Старший заметил меня сразу. Он отложил топорик, взял младшего за руку и повёл к сараю. Тот сперва упирался, показывая на свой снежный ком, но брат что-то сказал ему вполголоса, и оба скрылись за постройкой.

Я проводил их взглядом и подошёл к крыльцу. На двери висел старый железный крючок, а рядом с косяком виднелись следы недавно забитых гвоздей. Кто-то укрепил расшатавшуюся доску. Я поднялся по ступеням и постучал. Внутри послышались шаги. Кто-то остановился возле двери, но открывать не стал. Я назвался сквозь дверь. Внутри скрипнула половица.

— Не ходи ко мне, Иван, — донёсся из-за двери голос Захара.

Голос я узнал сразу. Только говорил старик непривычно глухо, словно ему мешало что-то во рту.

— Я на минуту, Захар Кузьмич. — Я понизил голос. — Спросить, живы ли. Наталья Гавриловна написала, что с вами неприятность случилась.

— Жив, — проговорил Захар. — Домой иди, Иван. Увидят, что ты ко мне ходишь, — внукам хуже будет. Им ещё расти да жить.

Я посмотрел на сарай, за которым скрылись мальчишки. Кто стоял за нападением на Захара и чего от него добивался, я не знал. Спрашивать об этом через запертую дверь было бессмысленно.

— Понял, Захар Кузьмич. В дом проситься не стану. Только об одном сообщу, раз уж пришёл.

Я подошёл чуть ближе к двери, чтобы ему не пришлось прислушиваться.

— Вашу поверочную плиту во вторник опечатали вместе с нашим инструментом, — сообщил я, — когда Голутвина не было в Туле.

— Плиту тоже? — Голос Захара послышался у самой двери.

— Тоже. — Я говорил тихо, почти вплотную к двери. — Вчера мы составили опись при свидетелях. Плита ваша под холстиной, из-под неё виден край. В описи она записана просто плитой. Ни вашего имени там нет, ни отцова.

В двери звякнул железный засов. Задвижка отодвинулась изнутри, но дверь не открылась.

— Иди, Иван, — велел Захар. — Никанору скажи — пусть отцову плиту никому не даёт.

Задвижка с лязгом вернулась на место. Я вышел за калитку и направился обратно, не оглядываясь. Захар боялся за внуков, а кого именно — я не знал. Но поручение о плите он через запертую дверь передал мне, а не кому другому. Доверие осталось. А как сделать, чтобы его внукам бояться было нечего, — это теперь была моя забота.

К Голутвину я пришёл, когда на улице уже начали зажигать фонари. После разговора с Захаром успел заглянуть в мастерскую, передать Никанору просьбу старика и забрать оставленные там вещи. Рабочие заканчивали дела, а приказчик сообщил, что хозяин ждёт меня у себя дома к ужину.

В гостиной было тепло. Возле камина стояло большое кресло, на стенах висели несколько картин, а из соседней комнаты доносился звон посуды. Голутвин встретил меня у дверей столовой, одетый в домашний сюртук, и сразу предложил проходить.

— Ну, Иван Тимофеевич, располагайся, — пригласил Голутвин. — В контору сходил, расписку получил — мне приказчик уже рассказал. Теперь проходи ужинать, а то мы всё в делах да в делах.

Лизавета Афанасьевна уже сидела в столовой. Увидев меня, она поднялась и улыбнулась.

— Добрый вечер, Иван Тимофеевич. Ну как, Дуня вашу медаль уже примерила? — спросила она.

— Пока только на зуб попробовать просила, — усмехнулся я. — Говорит, купцы так золото проверяют.

Лиза рассмеялась и вернулась на своё место. На столе стояли блюда с жареной птицей, рыбой, соленьями и пирогами. Возле каждого прибора лежала сложенная салфетка, а на столике подле хозяйского кресла поблёскивали бутылки и графин. За такой субботний ужин можно было усадить ещё троих.

— Садись напротив, — предложил Голутвин. — Лизавета, распорядись, чтобы горячее подали. Мы с Иваном Тимофеевичем пока кое-какие расчёты закончим.

Он ещё не успел договорить, когда в столовую вошла Наталья Гавриловна с двумя книгами под мышкой. Одну я узнал сразу: в ней вели хозяйственные расчёты мастерской. Вторая была новой, с чистым переплётом и аккуратно выведенным названием опытной партии. Женщина положила книги возле Голутвина и сообщила, что все записи приготовлены. Затем коротко поздоровалась со мной, спросила, добрался ли я благополучно, и положила передо мной отдельный лист — выписку из хозяйской книги: кому, когда и сколько плачено за меры и шаблоны угла. Я пробежал её глазами и убрал в папку. В понедельник у Струкова она понадобится больше, чем сегодня за ужином. Наталья Гавриловна отправилась обратно к себе.

Голутвин отодвинул тарелку и раскрыл хозяйскую книгу.

— Сначала, Иван Тимофеевич, рассчитаемся, — объявил хозяин. — А то потом опять закрутимся, и будешь ты у меня с неоплаченным жалованьем ходить. Уговор есть — платить надо.

Он провёл пальцем по строке.

— Мастером тебя признали, клеймо своё ты от меня получил, а жалованье всё подручного шло. — Голутвин постучал пальцем по записи. — Шесть рублей мастеру платить — люди засмеют. С декабря пишу тебе пятнадцать. Мне какая разница, где ты станок ставил, тут или в Петербурге? Дело-то ты наше двигал. За два месяца тридцать рублей. Из них четыре рубля восемнадцать копеек удержаны в казну, по твоему же прошению, за те девятнадцать строк из Мокеевой книги. Наталья Гавриловна даже отдельную отметку сделала, чтобы второй раз не вычесть. Остаётся двадцать пять рублей восемьдесят две копейки.

Купец взял карандаш и поставил галочку возле суммы.

— Это жалованье. А теперь другая статья, которую мы ещё в прошлом году оговорили.

Он перелистнул несколько страниц, нашёл нужную запись и повернул книгу ко мне.

— С каждого принятого затвора, — напомнил Голутвин. — Так ведь условились? За тот, который генерал получил, я тебе ещё не платил. И теперь хочу уточнить, всё ли с ним было сделано как положено. Он через твои калибры прошёл?

— Прошёл, — подтвердил я. — Сам проверял в арсенале перед отправкой. Колодку Никанор делал, ствол — другой мастер, а при сборке ничего подгонять не пришлось.

Голутвин закрыл книгу пальцем.

— Значит, первый. — Голутвин кивнул на книгу. — За принятый затвор тебе двенадцать с полтиной. Полтину, что резчику за твоё клеймо переплатил, как уговаривались, вычитаю. Ровно двенадцать. Итого тридцать семь рублей восемьдесят две копейки. Возражения есть?

Он открыл ящик небольшого шкафчика, достал оттуда кошелёк и принялся отсчитывать деньги. Несколько серебряных монет положил столбиком, к ним добавил бумажные деньги и мелочь. Пересчитал ещё раз, затем придвинул ко мне.

— Получай. — Голутвин убрал руку от отсчитанных денег. — За жалованье и первый затвор. Наталье Гавриловне завтра скажу, что выдал полностью.

Я пересчитал деньги, но убирать не стал и достал лист с Пелагеиным счётом.

— У меня к вам тоже расчёт, Афанасий Петрович, — начал я. — За то, что моим помогали, пока меня не было.

Я отсчитал двадцать два рубля шестьдесят копеек и положил их на край стола:

— Это за дом. Харчи, дрова, по субботам. И за Дунину школу.

Голутвин посмотрел на монеты, затем на меня:

— Я ж в книгу не ставил.

— Вы не ставили. Бабка ставила. — Я развернул к нему лист. — По субботам, до копейки.

Голутвин пробежал глазами мой лист и расхохотался.

— Вот же Пелагея Ивановна! — воскликнул Голутвин сквозь смех. — Говорил ей, чтобы брала и не считала, а она, оказывается, каждую субботу запомнила. И дрова тоже?

— Три рубля сорок копеек. — Я показал нужную строчку в своём листке. — И за доставку сколько взяли, тоже помнит.

— Верно! — Купец хлопнул ладонью по книге. — Столько и заплатил. Такой хозяйке конторская книга без надобности.

Он ещё раз посмотрел на деньги, но брать не торопился.

— Я с тебя ведь ничего не требовал, — напомнил Голутвин.

— Знаю. — Я придвинул деньги к Голутвину. — Вы моих не оставили, пока меня не было. За это я вам благодарен и буду благодарен. Но теперь я заработал и могу с вами рассчитаться.

Купец усмехнулся и хотел что-то ответить, но Лиза уже придвинула к себе чистый лист.

— Папенька, вы своё слово сдержали, пока Иван Тимофеевич был в Петербурге, — напомнила она, обмакивая перо в чернила. — Дайте и ему своё сдержать.

Она написала расписку на двадцать два рубля шестьдесят копеек, указала, за что получены деньги, и положила лист перед отцом.

Голутвин прочитал написанное, затем перевёл взгляд на дочь:

— И ты туда же?

Лиза ничего не ответила, только придвинула чернильницу поближе. Купец покачал головой, взял перо и поставил подпись.

— Ну, держи. — Голутвин протянул мне подписанную расписку. — Пускай и это будет по бумаге.

Он забрал деньги и убрал их в кошелёк. Я сложил расписку и положил в дорожную папку.

Подали горячее. Голутвин разрезал птицу, предложил мне угощаться, но сам всё поглядывал на новую книгу опытной партии, оставленную рядом с тарелкой. Наконец отложил нож.

— Ты теперь человек казённый, — заговорил Голутвин. — Я тебе хозяин или нет?

— Мне нет. Хозяин мастерской вы, Афанасий Петрович. — Я посмотрел на Голутвина. — Нашего уговора никто не отменял.

— Вот и я так думал, — продолжил купец. — А теперь смотрю, что получается. Казна аванс даёт — под две подписи. Книги на опытную партию отдельно вести велят, будто мои прежние записи никуда не годятся. Генерал ружьё у меня покупал, деньги я получал, а к себе одного тебя зовёт. Теперь ещё заводская контора на мой двор печати ставит, потому что ты у них в бумагах значишься.

Он поднял одну из книг и постучал по обложке:

— Прежде заказ я принимал, людям платил и перед покупателем отвечал. Теперь всякий чиновник тебя первого спрашивает, а я рядом стою. Не подумай, что мне медаль твоя поперёк горла: сам вчера велел её людям показать. Но и в своей мастерской я лишним человеком быть не намерен.

Я положил вилку на тарелку.

— Подаватель вы, Афанасий Петрович, — напомнил я. — Так и в "Сборнике" написано: система мастера Курбатова изготовлена в мастерской купца Голутвина. Мастерская ваша. Моё клеймо на затворе — рядом с вашим, не вместо. Вы сами так предложили. И вчера при Ковригине я сказал, что двор не заводской, а ваш.

— Слышал, — ответил купец. — С крыльца всё слышно было. Только ведь до чего дошло: мы у себя на дворе хозяева, а стволы от чужого сторожа защищать приходится.

Голутвин взял бокал, но пить не стал:

— Ключ от угла у тебя был. Без тебя не отпирали. А заперли без нас обоих.

— Без нас обоих. Значит, и спрашивать в понедельник пойдём вдвоём. Вы — за двор, я — за работу.

— Пойдём, — согласился Голутвин. — Только ответа от них всё ещё нет.

— Требование приняли под расписку. — Я кивнул на дорожную папку. — Её и предъявим.

Купец наконец отпил вина.

— А с закупками как быть? — Голутвин положил ладонь на хозяйскую книгу. — Мне что теперь всякий кусок железа с тобой согласовывать?

— Материал покупаете вы. Я определяю, какой нужен, и принимаю для работы. Если деталь не выдержит проверки, её придётся браковать, как бы выгодно ни обошлась покупка.

Я придвинул к себе свободный лист, на котором Голутвин делал пометки:

— Двор, деньги и чугун — ваши. Железо, мера и брак — мои. Партию сдаю я, и спрашивать за неё будут с меня.

Голутвин повёл пальцем по краю раскрытой книги.

— А казённый аванс?

— Расходы будем подтверждать вдвоём, как предписано. — Я указал на книгу опытной партии. — Ваше дело — цена и поставка, моё — необходимость для партии.

— Ладно, — принял купец. — В железо твоё не полезу. Только и ты в мою кассу без спросу не лезь.

— Договорились.

Он удовлетворённо кивнул, но почти сразу помрачнел.

— Всё это хорошо, Иван Тимофеевич. — Голутвин закрыл хозяйскую книгу. — Только что мне завтра рабочим говорить? Меры недоступны, а слесари жалованье получают. Пока заводские разбираться станут, мы половину времени потеряем.

— Ружейные детали пока не тронем. Зато можем готовить пресс для гильз. Для пресса сперва нужна станина, — объяснил я. — Не обязательно отливать новую. Если найдём подходящее старое чугунное основание, выиграем неделю-другую. Проверим его на трещины, раковины и перекосы, измерим обычным инструментом.

— Но ведь твои меры под печатью! — возразил хозяин.

— Меры понадобятся, когда дойдём до матриц. Подбирать и готовить станину можно сейчас, ничего не вскрывая.

Купец поставил бокал и задумался.

— Стало быть, предлагаешь купить литьё от старого пресса, а остальное под него изготовить? Только негодный чугун я покупать не хочу.

— Поэтому сперва осмотрим станину. Если видимые повреждения серьёзные, откажемся. А подходящую можно будет подготовить, пока разбираются с нашими мерами.

— И где, по-твоему, мне такой чугун взять? — Голутвин подвинул к себе записную книжку. — Это ты меня в приказчики пишешь?

— В хозяева закупки, — поправил я. — Вы в Туле каждого литейщика знаете: у кого что на лом лежит и почём. Я этого не знаю. Мне его потом только принять останется.

— Знаю, говоришь... Ну, пожалуй, знаю, — протянул Голутвин, припоминая поставщиков. — У Сазонова возле литейного двора старый пресс стоял, ещё осенью видел. Он его разобрать собирался, потому что винт погнуло. Станину вроде оставил. Только сколько за неё запросит — другой вопрос. Ещё у братьев Лукиных в кладовой видел старое литьё, — продолжил купец. — Они несколько лет назад какое-то оборудование из Москвы привезли, потом переделывать собирались. Одну станину точно не использовали. Правда, эти братья цены ломят такие, будто у них каждый кусок чугуна золотом покрыт.

Голутвин достал записную книжку и прикинул стоимость.

— Сазонову станина без винта, может, уже ни к чему, — рассудил Голутвин. — С него можно по цене лома сторговать. Лукины, конечно, дороже попросят, да зато поглядим на обе. Уж торговаться меня учить не надо, Иван Тимофеевич.

Он закрыл книжку и решительно положил её возле себя.

— К четвергу найду, — пообещал купец. — Завтра воскресенье, люди по домам сидеть будут, а с понедельника начну ездить. Сначала к Сазонову загляну, потом к Лукиным. Если обе не подойдут, ещё двух человек расспрошу. Главное, скажи, какой размер основания тебе примерно нужен.

Я придвинул к себе тот же лист и набросал станину: стол, две стойки, гнездо под винт.

— Подыщите у них, что осталось, две-три станины на выбор. Выберу сам, прежде чем платить: погляжу стойки, гнездо под винт простучу. Трещина у гнезда — сразу отказ. — Я отдал ему лист. — А место под пресс Никанор и без опечатанного инструмента приготовит.

Печать могли снять в понедельник, могли через месяц. Но если к тому дню станина будет стоять на месте, первым днём работы этот день уже не станет.

Голутвин снова открыл записную книжку и вывел на свободной строке одно слово: "Станина".

Затем посмотрел на меня.

— Я тут сидел обиды тебе считал. — Голутвин кивнул на набросок станины. — А ты мне за это время работу на неделю нашёл. При печати. Ладно, мастер. — Он хмыкнул и потянулся к графину. — Выходит, мастер у нас теперь казённый, а снабжать его буду я. Посмотрим ещё, кто из нас больше хлопот получит.

Лиза подняла глаза от своей тарелки и посмотрела на меня. Затем спокойно вернулась к ужину. Голутвин тем временем налил вина в три бокала. Себе — почти полный, мне немного меньше, а дочери совсем немного.

Он поднял бокал.

— За мастера и за подавателя. — Голутвин протянул бокал навстречу моему. — Чтоб друг другу не мешали.

Я поднял свой и выпил.

В воскресенье к обедне мы отправились втроём. Пелагея Ивановна нарядила Дуню и сама надела праздничный платок. Перед выходом ещё раз проверила укладку, где лежала заверенная выписка. Я надел сюртук с медалью, а поверх него тулуп. На улице стоял мороз, но полы тулупа оставил расстёгнутыми, чтобы награду было видно. Пелагея Ивановна заметила это сразу и только поправила мне воротник, пока Дуня возилась у двери.

В церкви было людно. Дуня держалась за бабушкину руку, а несколько знакомых мастеров, заметив у меня золотую медаль, коротко кивнули или подошли поздороваться после службы.

На паперти оказалось куда оживлённее. Люди задерживались возле ступеней, здоровались со знакомыми, обсуждали погоду и последние известия. Мы уже собирались уходить, когда к Пелагее Ивановне подошли две женщины из нашей слободы.

— Пелагея Ивановна, доброго вам здоровья! — заговорила одна из соседок. — Давно вас в церкви не видала. Как поживаете?

— Помаленьку. Дел хватает, вот и не каждый раз выбираюсь, — улыбнулась Пелагея.

— А внук-то ваш из Петербурга вернулся? — спросила первая соседка. — Нам говорили, при большой награде приехал.

Бабка, гордая, повернулась ко мне, затем снова к соседке:

— Вернулся. Теперь снова в Туле будет работать.

Вторая женщина, та самая, что вчера подвинула наше ведро к колодезному вороту, подошла поближе.

— Пелагея Ивановна, внук-то у вас… — она посмотрела на медаль, не закончила и перекрестилась. — Дай вам бог здоровья обоим. И девочке вашей тоже.

— Благодарствую. И вам доброго здоровья, — ответила бабка.

К Пелагее Ивановне подошли и другие знакомые. Она отвечала спокойно, не торопясь, а я стоял рядом и в разговор не вмешивался. С паперти мы направились к базарным рядам. По дороге я достал кошелёк и отсчитал шесть рублей из денег, полученных вчера у Голутвина.

— Вот, бабуль, шесть рублей на хозяйство. — Я протянул ей деньги. — И себе что-нибудь присмотрите. Всё для нас с Дуней покупаете.

— Да куда нам столько сразу? — Пелагея Ивановна придержала мою руку. — Тебе ещё на работу тратиться.

— На заказ казна деньги выделила, а эти я заработал. — Я вложил монеты ей в ладонь. — Или мне теперь дома ни в чём не участвовать?

Бабка взяла монеты, пересчитала их и спрятала в небольшой кошелёк, который носила под одеждой. Я знал, что дома большая часть окажется в укладке, где она держала деньги и важные бумаги.

— Ну, раз уж на базар пошли, соль надо взять, — решила она. — Давеча мало осталось. А сейчас можно сразу побольше купить, чтоб потом не бегать.

У торговца солью Пелагея сначала справилась о цене за меру, затем — за мешок. За большую покупку уступали, и бабка велела отвесить целый мешок.

— Нам столько зачем? — удивилась Дуня, разглядывая мешок.

— Соль не испортится. — Пелагея Ивановна отсчитала торговцу деньги. — А цена поднимется, а у нас своя останется.

На соседнем ряду она купила ещё несколько свечей. Выбрала не самые дешёвые, осмотрела фитили и только после этого убрала покупку в корзину.

— Чтоб не при лучине сидеть, — объяснила бабка. — Дуня по вечерам пишет, глаза портит. Теперь хоть свет будет как у людей.

— А себе вы что-нибудь возьмёте? — поинтересовался я. — Вон платки продают, можно новый выбрать.

Пелагея Ивановна поправила старый платок на голове:

— Этот я раз уже теряла. Он мне теперь дороже нового.

Пока мы шли домой, Дуня несла свечи и рассказывала, какие красивые пряники видела у торговца. Пелагея Ивановна несла корзину, а мне достался мешок соли. Покупок набралось достаточно, но впервые бабка рассчитывалась за них не на последние деньги.

Дома мы убрали соль в сухой угол, а свечи — в шкаф, оставив две возле стола. Ближе к вечеру Дуня снова принесла мне тетрадь, но вместо уроков попросила показать печатную книжку, где говорилось о моём ружье. Пришлось достать дорожную папку. Среди бумаг лежала четвёртая книжка "Оружейного сборника" за 1866 год, которую я привёз с собой. На обложке ещё сохранились следы дороги, зато внутри страницы остались целыми. Я показал сестре нужную страницу и предупредил, чтобы обращалась с книгой осторожно. Дуня придвинула её к новой свече и провела пальцем по первой строке.

— "Система мастера Курбатова, изготовленная в мастерской купца Голутвина", — прочитала.

Прочитала, посмотрела на меня и улыбнулась:

— Значит, про тебя и Афанасия Петровича вместе?

— Вместе, — пояснил я. — Я придумал систему, а делали ружьё в его мастерской. Читай дальше.

Дуня послушно продолжила. На длинных словах она спотыкалась, иногда пыталась угадать окончание, но большую часть текста уже разбирала самостоятельно.

Когда дошла до слова "затворъ", остановилась и нахмурилась.

— Ваня, а зачем на конце твёрдый знак? Учительница велит писать, а зачем — не говорит. Его ведь не слышно.

— Раньше его выговаривали. — Я коснулся пальцем последней буквы. — Потом перестали, а писать по привычке оставили.

— Глупо, — заметила сестра.

— Отчасти, — кивнул я.

Дуня порадовалась, что брат с ней согласен, но спорить с учительницей заочно не стала и вернулась к статье. Через полвека этот лишний знак уберут из письма, но объяснять сестре будущую реформу орфографии я, разумеется, не собирался.

Она прочитала ещё несколько строк, затем добралась до знакомой мне фразы:

— "Ружьё проверяет не чертёж, а сотый выстрел".

Дуня подняла голову.

— А это что значит? — Она повернула ко мне книжку. — Разве чертёж плохой?

— Нет. Просто нарисовать хорошее ружьё мало. Оно должно стрелять и после десятого, и после сотого выстрела. Это значит, что хвалить надо не за то, как нарисовано, а за то, как служит.

— И меня тоже? — Дуня покосилась на свою тетрадь.

— И тебя.

Дуня ещё немного почитала, споткнулась на нескольких технических словах и закрыла книжку.

— Потом дочитаю, — решила сестра. — Только ты её далеко не убирай.

— Оставлю на столе. Только из дома без спросу не выноси. — Я погладил сестрёнку по голове.

Дуня согласилась и отправилась к бабушке, которая звала её помочь с ужином.

Под вечер в дверь постучали. Я как раз убирал со стола бумаги, когда Пелагея Ивановна вышла из-за печи и велела Дуне посмотреть, кто пришёл. На пороге оказался Пров Игнатьич Шабров.

Он снял шапку, отряхнул с плеч снег и, увидев меня, приветственно кивнул.

— Иван Тимофеич, здравствуй! Давно не виделись. Вчера узнал, что вернулся, да поздно уже было заходить.

— Здравствуйте, Пров Игнатьич. — Я отодвинул бумаги, освобождая ему место за столом. — Проходите, погрейтесь. Как ваши дела?

— Да всё по-старому, — отмахнулся Шабров. — Работа идёт, люди не разбежались, значит, жить можно.

Он снял тулуп, аккуратно сложил его и только после этого обратился к Пелагее Ивановне:

— А я к вам, Пелагея Ивановна, за солью. Дома, понимаете, кончилась, а лавка возле меня сегодня уже закрыта. Думаю, может, выручите немного, до завтра?

— Отчего не выручить? — Пелагея Ивановна направилась к мешку с солью. — Мы как раз сегодня на базаре купили. Сколько вам надобно?

— Да горсточки две, не больше. На ужин хватит, — немного смутился мужчина.

Пелагея Ивановна достала чистую тряпицу, отсыпала в неё из утреннего мешка столько соли, что Шабров невольно приподнял брови.

— Пелагея Ивановна, да вы мне чуть не на месяц дали! — удивился Шабров, взвесив свёрток на ладони. — Я ведь горсточки две просил.

— Так что ж, обратно высыпать? — возразила бабка. — Соль не испортится. Пользуйтесь. И садитесь чай пить, чайник как раз поставила.

Пров Игнатьич поблагодарил её и устроился у стола. Пока Пелагея Ивановна хлопотала возле печи, он подошёл ко мне. На сюртуке у меня всё ещё висела медаль, которую я после церкви снимать не стал. Шабров осмотрел её, но руками трогать не стал.

— Носишь? Носи, — одобрил он. — Я за работу ручался — за медаль не ручался, а вышла.

— Спасибо, Пров Игнатьич. Ваше поручительство тогда очень помогло, — поблагодарил его я.

— Ты за него работой ответил, — заметил Шабров. — Потому и поручился. А золото тебе государство выдало, это уж с ним разбирайся.

Пелагея Ивановна принесла чай. Пров Игнатьич подвинул ей стул, дождался, когда она сядет, и начал рассказывать, как нынешней зимой подорожали хорошие берёзовые дрова. Оказалось, что он уже объехал несколько поставщиков и ни у одного не нашёл достаточно сухих.

— Вот вы, Пелагея Ивановна, какие предпочитаете? — Шабров повернулся к бабке. — Берёзу или сосну? Я раньше больше сосновыми топил, а теперь думаю, не перейти ли на берёзовые. Жару от них побольше, только цену стали такую просить, что поневоле задумаешься.

— Смотря для чего, Пров Игнатьич. Печь быстро прогреть и сосной можно. А чтоб до утра тепло держалось, берёза лучше. Только сухую надо брать, иначе одна копоть будет, — ответила бабка.

— Совершенно верно, — согласился Шабров. — Я вот у одного торговца дрова смотрел, с виду сухие, а на срезе сырые. Хорошо, что не купил.

Пелагея Ивановна спросила, у кого он смотрел, и разговор перешёл к ценам и погоде. Пров Игнатьич, обычно скупой на слова, обстоятельно рассказывал, сколько снегу намело у его ворот и где теперь выгоднее брать берёзовые поленья.

— Соль-то не забудьте, Пров Игнатьич. — Пелагея Ивановна подлила ему чаю. — А то, неровён час, опять кончится.

— Не забуду, Пелагея Ивановна. — Шабров придвинул свёрток к себе поближе.

Дуня сидела рядом и прятала улыбку в рукав, слушая, с какой обстоятельностью Пров Игнатьич расспрашивает бабку о самых обычных домашних делах. Я придвинул к себе "Оружейный сборник", раскрыл его на оставленной закладке и сделал вид, что продолжаю читать.

Ночью меня разбудил скрип возле входной двери. Следом послышался короткий шорох, будто по доскам провели бумагой. Я поднялся, накинул тулуп и вышел в сени.

За дверью никого не оказалось. На крыльце лежал свежий снег, а от ступеней к проулку тянулись следы сапог. Я посмотрел вдоль забора, но улица была пуста. Закрыв дверь, заметил на полу сложенный вчетверо листок, просунутый под порог.

Я поднял его и развернул.

"Захар молчит. И ты помолчи".

Почерк был ровный, без подписи. Я вернулся в комнату, зажёг одну из свечей, купленных утром, и разгладил листок на столе. Бумагу оборвали наискось. На обороте у самого края уцелела печатная девятка, а чуть левее — косая чёрточка. Под цифрами шла тонкая линейка. Где-то я такую уже видел.

Я достал из папки субботнюю расписку. Сорок семь. Цифры той же высоты, и линейка под ними начиналась с тем же отступом. Я придвинул обрывок к расписке. От четвёрки, пройди надрыв чуть правее, осталась бы как раз такая чёрточка.

Сорок девятый? В субботу в заводской конторе писарь при мне заполнил обе половины бланка, оторвал расписку, а корешок оставил в книге. Я ещё раз взглянул на рваный край записки. Если я угадал, в книге на месте сорок девятого корешка должен был остаться клочок бумаги. Вот к нему и стоило приложить этот листок.

Записку подбросили мастеру, ответственному за госзаказ. Всё, что мне приходит по работе, — письма, приглашения — Аверкиев ещё в Петербурге просил также показывать ему. Эта записка тоже письмо, только без подписи. А заводские бумаги, которые касаются меня, он, по собственным словам, видит раньше меня. Значит, это уже не только моя жалоба, но и его дело, а запрос жандармского офицера контора не отложит так легко, как просьбу мастерового. Утром листок будет у него раньше, чем откроется контора.

Кто писал — я не знал. Зато знал, какую книгу проверить и через кого её потребовать.

_______________

Друзья, новая книга — и нам снова нужна ваша поддержка! Ставьте лайк ❤️ и пишите в комментариях, нравится ли вам как Ваня отстаивает будущее русской оружейки?)