Оружейникъ. 1794

Глава 1 - Велизарий

Секундант откинул крышку деревянного футляра, в котором на зелёном сукне лежала пара пистолетов. Взяв один за ствол, он протянул его мне рукоятью вперёд.

— Условия прежние, господа. По команде начинаете движение. Можете идти до барьера или стрелять с места. Переступать отметку запрещено. Всё понятно?

Я кивнул, проверяя, удобно ли лёг пистолет в руку. Напротив, возле своей отметки, стоял человек, которому очень хотелось меня убить. Он смотрел исподлобья, не обращая внимания на секунданта, то и дело шевелил губами. Надеюсь, молился, хотя, зная, из-за чего мы здесь оказались, скорее ругался.

Нам в последний раз предложили примириться. Противник дёрнул головой, шумно фыркнул, после чего секундант повернулся ко мне.

— Нет, — сказал я.

Он отошёл, оставляя нас друг против друга.

— Сходитесь!

Я двинулся вперёд, стараясь не поскользнуться. Человек напротив остался на месте. Сделав третий шаг, я поднял руку и увидел направленный мне в грудь ствол.

Раздались выстрелы.

Некоторое время назад….

На стене отцовского кабинета висела картина. Старый полководец в лохмотьях сидел у колонны, протягивая руку за милостыней, а женщина кладет ему монеты. За её спиной замер солдат, только что узнавший своего бывшего командира. После недели с отцовскими книгами я начинал его понимать.

По обе стороны от картины светлели прямоугольники на выцветших обоях. Остальные полотна уже продали, и я не знал, чем провинился Велизарий, что его оставили нам. Возможно, покупателям не нравились нищие. Мне тоже не нравились, особенно когда возникала опасность оказаться одним из них.

Неделю назад я очнулся здесь, в Петербурге, в теле двадцатилетнего Романа Резникова. Первые дни почти ничего не понимал: меня трясло, бросало в жар, над кроватью появлялись незнакомые лица. Когда я стал различать их и слышать, о чём говорят люди, то решил, что горячка ещё не прошла. Слишком уж многое не походило на жизнь, которую я помнил.

Но жар понемногу спал, а люди остались. Как сам дом, непривычная одежда и молодой человек в зеркале, лицо которого совсем не походило на мое прежнее. Худощавый, сероглазый, с тёмно-русыми волосами. Вид вполне приличный, если не считать усталости после болезни. Я бы спокойно прошёл мимо такого на улице, но теперь приходилось встречаться с ним каждое утро.

С разговорами было сложнее, к старой речи я понемногу привыкал, но французского не знал, хотя прежний Роман, как выяснилось, владел им свободно. Пока всё это списывали на горячку, поэтому я не спешил никого разубеждать. Все приходилось узнавать, слушая разговоры и делая вид, что лишь уточняю давно знакомые вещи. Главное было не спросить завтра то же самое.

Вместе с новым именем мне достались петербургский дом, оружейная мануфактура и долги. Про дом и мануфактуру я узнал сразу, с долгами меня знакомили понемногу. Первые два дня я ещё искал недостающую книгу, уж очень хотелось верить, что часть платежей записали где-нибудь отдельно. Перерыл стол, шкафы, добрался до старых писем. Бумаги находились в изобилии, но почти каждая сообщала, что кому-нибудь опять должны.

Широкая арка под домом вела в мощёный двор. С одной стороны стояли хозяйственный флигель и бывшие комнаты прислуги, с другой — кладовые и каретный сарай. В глубине, отдельно от жилых построек, помещался кирпичный корпус мануфактуры с высокими окнами, закопчённой трубой и тяжёлыми дверями. За ними были горны, верстаки и станки, ради которых отец годами занимал деньги.

Из семьи здесь жили мать, старший брат Фёдор и я. После похорон мать почти не выходила из своих комнат, мне было неловко тревожить её расспросами. Фёдор уходил, возвращался, снова исчезал и редко задерживался настолько, чтобы можно было толком обсудить наши дела.

Из мастеров остался Архип Иванович, глухонемой оружейник, работавший в небольшой мастерской через двор. Он заканчивал старые штучные заказы и пока никуда не собирался, хотя платить ему было почти нечем. Другие ушли раньше, устав ждать жалованья, поэтому я не находил причин их осуждать.

Я перелистнул несколько страниц, посмотрел на письма поставщиков и отодвинул книгу. На столе, возле связки векселей, лежал дорожный пистолет отца, дорогой двуствольник с ореховой рукоятью, серебряным прибором и парой кремнёвых замков. За него, вероятно, можно было получить хорошие деньги, но расставаться с ним я не хотел.

Утром я снял замки, вычистил накопившийся нагар, привёл в порядок затравочные каналы и переставил кремни. Ничего серьёзного с оружием не случилось, его просто не чистили как следует, а потом, полагаю, удивлялись осечкам. Подогнаны детали были хорошо, пружины сохранили силу, на металле почти не осталось ржавчины.

Я повертел двуствольник, поднося его ближе к окну, и большим пальцем отвёл правый курок. Тот встал на взвод мягко, без заедания, потом я, придержав его, нажал на спуск и осторожно опустил обратно.

В прежней жизни я конструировал оружие. Считал, испытывал, сидел над механизмами, которые на чертеже работали безупречно, а в металле вдруг начинали вести себя так, будто их собрали по другому чертежу. Это меня раздражало, но обычно ненадолго. Стоило разобраться в причине, как я опять забывал, сколько времени провёл за столом.

Старинное оружие занимало меня и вне работы. Мог отправиться в другую страну, если там соглашались показать редкий замок без ложи. Потом долго разглядывал снимки, увеличивал их, пытаясь понять, каким инструментом обрабатывали сталь.

Коллеги ездили к морю, на рыбалку, показывали фотографии детей. Я тоже показывал фотографии, пока не заметил, что на третьем снимке спускового механизма слушатели начинали скучать. После этого перестал навязывать им своё общество. Каждый отдыхает как ему нравится, мне вовсе не требовалось, чтобы мои увлечения разделяли все вокруг.

Теперь замок восемнадцатого века лежал у меня в руке. Настоящий, без музейного стекла, можно было вертеть его сколько угодно, не ловя на себе встревоженный взгляд смотрителя. Я поднёс пистолет к свету. После чужих книг, разговоров и лиц было приятно заняться тем, что хотя бы не требовалось заново узнавать.

Мастер, работавший над этим дорожником, знал своё дело. И всё же я смотрел на него придирчивее, чем заслуживал его создатель.

Я слишком хорошо представлял, что происходит после нажатия на спуск. Кремень бьёт по стали, огниво откидывается, искры падают в затравку, только потом огонь добирается до заряда в стволе. Камень может затупиться, затравка отсыреть, канал забиться. Даже с исправным оружием всякий раз приходится ждать, пока всё хозяйство сработает.

Обычному пехотинцу не предлагали выбирать пуговицу на чужом мундире. Заряди, подними ружьё, выстрели вместе с остальными и начинай сначала. Порох попадался разный, пули тоже не всегда были одинаковыми, но в строю с этим мирились. Лишь бы успеть выстрелить, пока люди напротив заряжают своё оружие.

С нарезами попадать легче. Я знал это, как знали здешние оружейники, только тугую пулю в грязный ствол быстро не загонишь. Представил солдата, который возится с шомполом, слыша, как вокруг стреляют, и поморщился. Сомневаюсь, что в такую минуту его утешит хорошая мишень, которую он поразил вчера.

Военные к кремнёвому замку привыкли, мастера умели его делать. Можно было ещё повозиться с пружинами и огнивом, добиться более быстрого срабатывания, но мне не хотелось тратить на это месяцы. Я знал, что нужен состав, вспыхивающий от удара. Затем закрытое воспламенение, капсюль и можно забыть об открытой полке с её капризами.

Я невольно улыбнулся, но, взглянув на перепачканные пальцы, вернулся к тому, что меня ждало на самом деле. Знать, как устроен капсюль, приятно. Изготовить его здесь, из здешнего материала и так, чтобы он срабатывал каждый раз, будет куда труднее. Названия веществ я помнил. Где их брать в Петербурге и что мне продадут под этими названиями, ещё не представлял даже близко.

Я положил двуствольник на книгу, рукоятью к себе. До новых замков ещё надо добраться, а мастерскую я толком не осмотрел. Следовало заняться ею сегодня же, пока разговоры о будущем оружии не увлекли меня окончательно.

Дверь распахнулась, ударив ручкой о стену, вошёл Фёдор. В одной руке он держал тарелку с пирогом, другой застёгивал манжету. Шейный платок уже был повязан, волосы уложены, а вот глаза покраснели после бессонной ночи. На щеке, чуть ниже скулы, виднелась свежая царапина.

— Ты всё ещё здесь? — спросил он, прикрыв дверь ногой. — Если собираешься до вечера смотреть на эти бумаги, лучше сразу брось их в печь. Пользы столько же, зато станет теплее.

Он заметил пистолет, остановился, а затем с весёлым изумлением посмотрел на меня.

— Братец, надеюсь, ты не решил покончить с собой? У нас и так достаточно расходов, чтобы оплачивать ещё одни похороны.

Я молча подвинул двуствольник, освобождая край стола. Фёдор рассмеялся собственной шутке, подошёл и наклонился над оружием.

— Отцовский? Помню, помню. Последние годы осекался через раз. Так что, если намерения серьёзные, выбери другой. А то придётся ещё и лекарю платить.

— Теперь он исправен. Я вычистил каналы и переставил кремни. Оба ствола заряжены, поэтому оставь его на столе.

Фёдор убрал протянутую руку, с интересом оглядел меня и перевёл взгляд на лежавшие возле чернильницы отвёртки и промасленную тряпицу.

— Ты сам его разбирал?

— Сам.

— И собрал? Так, что он ещё и стрелять будет?

Я бы тоже удивился. Прежнего Романа мастерская не занимала, а я за несколько дней успел перепачкать руки, разобрать пистолет и обложиться книгами. Фёдор смотрел на отвёртки, затем на меня, явно собираясь расспрашивать дальше. Мне не хотелось помогать ему замечать, насколько изменился его брат.

— Где ты пропадал утром? — спросил я. — Заходил к тебе, но в комнате никого не было.

— Надо было заглянуть в малую гостиную. Отличный диван, если бы только не эти проклятые подушки. Не знаю, кому пришло в голову нашить на них столько кистей.

Он поставил тарелку на раскрытую книгу. Я перенёс её к чернильнице, пока жир не успел впитаться в страницу. Фёдор посмотрел на меня с обидой.

— После горячки с тобой стало невозможно разговаривать. Пирог тебе мешает, шутки тебе не нравятся. Ещё немного, и ты велишь докладывать о моём приходе.

— Ты ночью разбил столик в коридоре.

— Он стоял посреди дороги.

— А потом спорил с лестницей.

— С лестницей? — Брат нахмурился, пытаясь вспомнить. — Не исключаю. У неё тоже скверное расположение. Федосеев меня убедил, что после ужина надо непременно попробовать ещё одно вино. Вообще не стоило оставаться у него так поздно.

Он взял пирог, откусил и стал жевать, поглядывая на окно. За неделю мы редко разговаривали дольше нескольких минут. Фёдор появлялся, когда я собирался спать, и спал, когда мне требовалось его о чём-нибудь расспросить. Пока я разбирал бумаги, мне начинало казаться, что его гораздо больше тревожит будущий ночной ужин, чем положение семьи.

Я разложил перед ним вексель и отцовскую записку.

— Нам надо поговорить о Кузьмине. В книге девять тысяч, здесь четырнадцать. Разница в пять тысяч, но я нигде не вижу, куда они ушли. Ты знаешь об этом займе?

Фёдор перестал жевать.

— О займе знаю. А ты, выходит и Матвея не помнишь?

— Я хочу понять, что он потребует. Приказчик отца Осип говорит, через него отец получал железо и уголь.

— И деньги. Много денег, как ты, должно быть, уже заметил. Лет десять они то ругались, то мирились. Отец обещал расплатиться, Матвей не верил, но всё равно давал взаймы. Потом перестал.

Он потянул к себе записку, испачкав край бумаги крошками, но я удержался от замечания. Брат пробежал глазами строчки, нахмурился и поднял на меня взгляд.

— Кто тебе это показал?

— Нашёл в столе.

— Значит, ты и сюда залез. — Он повернул лист, проверяя оборот. — До горячки ты от бухгалтерских книг шарахался. Отец пытался заставить тебя хотя бы заглядывать в мастерскую, а ты говорил, что тебе там неинтересно. Теперь сидишь с векселями, чинишь пистолеты и спрашиваешь о Кузьмине. Я, признаться, пока не решил, что об этом думать.

Мне тоже было бы любопытно узнать, как он себе всё это объясняет, но расспрашивать я не стал, подвинув к нему письмо поставщика, который отказывался отпускать железо без наличных.

— Подумай потом. Сейчас объясни, откуда лишние пять тысяч.

Фёдор отложил пирог и вытер пальцы платком.

— Отец взял их наличными. В главную книгу не внёс. После предыдущего займа Матвей уже не соглашался дать денег без залога, так что пришлось ещё кое-что ему пообещать. Я был при разговоре, но сам денег не видел.

— И ты решил мне не говорить?

— Когда? Пока ты лежал в жару и не узнавал матушку? Потом умирал отец, потом были похороны. Ты поднялся, заперся здесь и велел не мешать. Я не успел заметить, как мой младший брат стал управлять домом.

Улыбки на его лице уже не было. Я хотел возразить, но он не отвёл взгляд, поэтому я промолчал. Фёдор помнил эти дни гораздо лучше меня, пока я лежал в жару, ему действительно было не до отцовских расписок.

— Хорошо. Что у нас есть из денег?

— Полторы тысячи, если собрать всё, что осталось. Если забрать шкатулку у матушки, наберём две, но с этим, будь добр, иди к ней сам. Моего появления с подобным предложением она не переживёт.

— Занять можно?

Он покачал головой, но затем задумался.

— По тысяче у нескольких гвардейцев, пожалуй. Только не рассчитывай, что они дадут из любви к нашей семье. Я потом год буду слушать, как меня спасли от разорения, и два года — отдавать долг. А четырнадцать тысяч быстро не соберём. Не у кого.

— Попробуем договориться о новом сроке, — сказал я. — Предложим больший процент, часть внесём после первых продаж.

— Каких продаж? — Фёдор уставился на меня. — Ты видел склад? У нас почти ничего не осталось. А то, что осталось, ещё надо доделывать.

— Значит, доделаем.

— Ты сам встанешь за станок? Не сердись, братец, но от твоей уверенности мне становится не по себе. Отец тоже говорил, что вот-вот расплатится. Матвей слушал его несколько лет, а теперь слушать надоело. Ему нужна вещь, которую можно увезти, или деньги, которые можно пересчитать.

Я не успел ответить как во дворе заскрипели колёса, тогда Фёдор, выглянув в окно, поморщился. К крыльцу подкатывала тёмная карета без герба. Кучер натянул поводья, лошади остановились, переступая по грязному снегу.

— А вот и Матвей. Сам приехал.

Я взял двуствольник, опустил оба курка на предохранительный взвод и спрятал оружие во внутренний карман редингота. Фёдор следил за мной, всё ещё держа в пальцах платок.

— Роман, — сказал он уже тише, — не знаю, что ты надумал, но попробуй сперва поговорить. С ним можно договориться, если не очень злить.

Я кивнул и пошёл к двери.

Кузьмин вошёл в дом с приказчиком, который прижимал к груди кожаную папку, а ещё двое остались внизу. Я успел разглядеть их из окна: крепкие, широкоплечие, в коротких кафтанах, удобных для работы. Один, с красной шеей и маленькой головой, сразу оглядел арку, ведущую во двор.

Сам кредитор носил серый кафтан, отороченный хорошим мехом. Борода аккуратно подстрижена, перчатки чистые, по спокойному лицу было видно, что предстоящий разговор его не тревожит. Мы встретились в гостиной, прежде чем поздороваться со мной, он поклонился портрету отца.

— Примите соболезнования, Роман Андреевич. Ваш батюшка был достойным человеком, хотя сходились мы с ним далеко не во всём. Трижды обещал себе больше не давать ему взаймы. И трижды давал.

Я поблагодарил, предложил кресло и сел напротив, а Фёдор устроился у окна. Кузьмин не снял кафтана, из чего я заключил, что задерживаться он не собирается.

Приказчик встал позади его кресла, держа папку под мышкой и с любопытством рассматривая гостиную.

Я положил на стол вексель.

— Долг я признаю. Но через восемь дней четырнадцати тысяч здесь не будет. Если начнёте взыскание, придётся ждать оценки, торгов, спорить с остальными кредиторами. За это время мануфактура встанет совсем, и вы получите меньше, чем рассчитываете.

Кузьмин выслушал, не перебивая, снял правую перчатку и расправил её на колене.

— Что же вы предлагаете?

— До срока ничего не увозить. За эти восемь дней я продам часть готовой работы, внесу первый платёж. На остаток подпишем новое обязательство. Процент будет выше.

— Какой платёж?

— Сумму назову, когда проверю склад и заказы. Я только начал разбирать дела.

Он положил ладонь на вексель, слегка постучал по бумаге пальцами.

— Вы только начали, Роман Андреевич, а я уже закончил. Здесь указано, сколько мне должны и когда обязаны вернуть. Сумму назовёте после проверки склада… Позвольте узнать, что на этом складе лежит? Я ведь бывал у вашего батюшки. И знаю, как у него шла работа последние месяцы.

Я знал, что он там видел. Старые долги закрывали новыми, железо больше не отпускали без наличных, казённого заказа не было. Кузьмин наблюдал это гораздо дольше и, судя по его лицу, не собирался изображать удивление.

— Вы наверняка считали, сколько получите, если мы разоримся, — сказал я. — Станки ещё могут приносить доход. Дайте мне показать это, тогда вам не придётся делить имущество с остальными.

— Я хочу вернуть своё. Если для этого надо оставить станки у вас, оставлю. Но вы же понимаете, что уже предлагали мне больший процент? — Он взглянул на Фёдора, затем снова на меня. — Ваш батюшка предлагал. Не помогло. Вы намерены устроить дело иначе? Каким образом?

Я задержал взгляд на его чистых ногтях. Надо было ответить, и он это прекрасно видел. Скажи я, что умею наладить производство, Кузьмин спросит, где научился. Расскажи про оружие, поинтересуется, почему раньше им не занимался. Лгать человеку, который годами слушал обещания отца, следовало осторожнее. А времени придумать что-нибудь убедительное он мне не давал.

Кузьмин заметил заминку и чуть улыбнулся.

— Только не говорите, что за неделю стали заводчиком. Я помню, как вы прежде относились к мастерской. Есть и другое дело. Фёдор Андреевич мне тоже должен. Карточный долг, который я выкупил у прежнего кредитора.

Брат отвёл глаза и принялся разглядывать мокрые снежинки на стекле, которые до этого его совершенно не интересовали.

— Этот долг к отцовскому векселю не относится, — сказал я. — Будем обсуждать отдельно.

— Именно так. Фёдор Андреевич сегодня поедет со мной. Покажет залог, который обещал, или подпишет новый. К вечеру вернётся домой.

— Я сам собирался решить этот вопрос, — недовольно отозвался Фёдор, поворачиваясь от окна. — Не надо мной распоряжаться, Матвей. Я никуда с вами не поеду.

— Вы слишком долго собирались, — сказал Кузьмин. — Поэтому ваш долг и достался мне.

Я хотел спросить, что именно брат успел пообещать, но со двора донёсся звонкий удар металла о металл, заставивший меня повернуть голову. Через несколько мгновений он повторился.

Фёдор взглянул на дверь.

— В мастерской кто-то есть.

— Мои люди, — объяснил Кузьмин. — Готовят к вывозу расточной станок.

— Пока мы с вами разговариваем?

— Для этого я и приехал. Приказчик покажет вам расписку.

Человек за креслом открыл папку и достал сложенный лист. Я пробежал глазами строки, задержался на отцовской подписи. По этой бумаге станок переходил Кузьмину в счёт просроченных процентов, и возразить мне было нечего.

Снизу снова лязгнуло железо. Я положил расписку на стол, поднялся.

— Продолжим там.

Кузьмин не возражал неспешно натянул перчатку и двинулся следом, пока приказчик убирал бумаги в папку. Фёдор догнал нас у лестницы, уже не пытаясь шутить и сердито потирая большим пальцем край манжеты.

Во дворе снег размесили копытами и колёсами. Я миновал арку, ступая по скользким камням, и направился к кирпичному корпусу. Двери были распахнуты настежь, из трубы не шёл дым, а на потемневших кирпичах над порогом осела мелкая мокрая крупа.

Я видел мастерскую из окон, но внутри всё оказалось хуже. Серый свет едва проходил сквозь высокие стёкла, на верстаках лежали недоделанные ложи, заготовки, брошенный инструмент.

Здесь давно никто не убирал, а под одним из окон в пыльных опилках отпечатались следы крысиных лап. Возились только люди Кузьмина у дальней стены.

Тот, что был повыше, держал лом. Его товарищ выбивал клин, освобождая крепление станка. При нашем появлении он поднял голову, посмотрел на кредитора, и не получив других указаний, вновь занёс молоток.

— Прекратите, — сказал я. — Пока мы не закончили разговор, станок не трогать.

Молоток замер. Оба человека уставились на Кузьмина, ожидая, что скажет он.

— Станок мой, — спокойно объяснил Матвей. — Вы только что видели расписку.

— Без него работа не пойдёт. Если сейчас увезёте, можете не ждать денег.

— Если не увезу, вы попросите ещё три недели. Потом выяснится, что у станка новый хозяин и мне надо разговаривать уже с ним. Роман Андреевич, я слышал всё это прежде. Не думайте, что ваш батюшка не умел убеждать.

Кузьмин говорил без злости, словно объяснял мне что-то совершенно очевидное. Я чувствовал, как начинаю сердиться. На него, на бумаги, на себя за то, что не хватило времени. Можно было ещё торговаться, только лом уже стоял возле станка, и человек, который держал его, явно ждал одного кивка хозяина.

Я посмотрел на станину, шпиндель, массивное основание. Даже толком осмотреть не успел. Не знал, где люфт, что изношено и сколько потребуется работы, чтобы привести станок в порядок. Но если его увезут, в этой мастерской мне уже нечего будет налаживать.

— Я оставлю его здесь, — сказал я. — Он будет работать, и вы получите деньги. Подпишем новое обязательство, если вам мало прежнего.

Кузьмин устало покачал головой.

— Обязательств достаточно. Фёдор Андреевич, подойдите. Со станком мои люди разберутся и без вас. Пора ехать.

Один из людей Кузьмина отложил молоток и подошёл к брату, который стоял у верстака позади меня. Взял его за локоть, потянул к выходу. Фёдор вырвал руку и отступил.

— Вам сказали, что я никуда не еду. — Он повернулся к Кузьмину. — Матвей, уберите от меня этого человека. Иначе разговор у нас получится совсем другой.

Кредитор промолчал. Его человек снова ухватил Фёдора, теперь за плечо. Брат попытался оттолкнуть его, но получил сильный толчок в грудь, отлетел к верстаку и сдавленно охнул, ударившись спиной о край.

— Отпусти его, — сказал я, вытаскивая пистолет.

Приказчик увидел двуствольник первым, дёрнулся и попятился к двери. Лицо его вытянулось. Высокий человек у станка опустил лом, Кузьмин резко повернул голову.

— Что вы…, — произнёс Матвей.

Сердце колотилось, я слишком сильно сжимал рукоять. Кузьмин смотрел с досадой, его человек продолжал держать Фёдора. Они не верили, что я выстрелю. Перед ними стоял младший сын покойного хозяина, недавно вылезший из постели. Может, раньше этот мальчишка и в самом деле умел только пугать. Но ждать, пока Фёдору вывернут руку, я не собирался.

Я отвёл правый курок, направил стволы в сторону от людей и нажал на спуск.

Кремень ударил по огниву, полка вспыхнула, и мастерская наполнилась грохотом. Кисть дёрнуло вверх, пуля вошла в толстую деревянную опору возле станка, разметав щепу, из-под балок посыпалась пыль. На миг я потерял из виду Кузьмина, зажмурившись от вспышки, а когда открыл глаза, вокруг уже клубился серый дым.

В ушах стоял пронзительный звон.

Я видел, как приказчик присел у двери, обнимая папку, как высокий человек выронил лом. Железо упало на каменный пол, но звука не было, это на миг испугало меня сильнее, чем дым. Фёдор согнулся, закрыв уши ладонями.

Кузьмин тоже отступил, приоткрыв рот и глядя на меня широко раскрытыми, злыми глазами. Он что-то сказал, но я не разобрал, продолжая держать оружие перед собой.

— Вы обезумели! — услышал я наконец. Голос Кузьмина казался далёким и глухим. — Вы понимаете, что делаете?

Я посмотрел на его людей. Они стояли возле станка, не пытаясь ни приблизиться ко мне, ни уйти. Второй ствол оставался заряженным, и это они поняли без всяких объяснений.

— Станок будет здесь, — сказал я. — И к Фёдору больше не прикасайтесь.

Матвей посмотрел на выбоину, на торчащую щепку. Я тоже на миг скосил туда глаза и сразу вернул взгляд к его людям. Пистолет дрожал, пришлось прижать локоть к боку. Мне не хотелось стрелять ещё раз. Убирать оружие, надеясь, что теперь все сделаются любезнее, хотелось ещё меньше.

Кузьмин молчал, и по лицу было видно, что ему хочется сказать гораздо больше, чем он позволяет себе. Его приказчик уже поднялся и стоял в дверях, словно приготовился выскочить, едва заметит что-нибудь подозрительное.

— Восемь дней, — произнёс Матвей. — Если денег не будет, взыщу всё, что положено по бумагам. И станок, и другое имущество. В следующий раз вашего пистолета не хватит. Слышите, Роман Андреевич? Это касается и вас, и вашего брата.

Я кивнул, не сводя глаз с красношеего.

— Отойдите, — велел Кузьмин своим людям. — Ничего не трогать.

Кузьмин задержался у порога. Приказчик уже выскользнул во двор и ждал под мокрым снегом, прижимая папку к груди.

— Теперь я знаю, к кому приеду, — сказал Матвей, глядя на меня. — И подготовлюсь.

Он вышел, а я опустил пистолет, сразу почувствовав, насколько от него устала рука.

Я дождался, пока заскрипят колёса, подошёл к дверям и проследил за каретой, выезжавшей через арку. Во дворе было холодно, снег лип к лицу, но после дыма дышалось легче. Разрядив второй ствол, я вернулся к Фёдору.

Брат стоял возле простреленной опоры, потрогал торчащую щепку, отдёрнул руку и повернулся ко мне.

— Я думал, ты только пугаешь. Роман, ты ведь мог в него попасть.

— Я целился в дерево.

— Да я видел, куда ты целился. Только я рядом стоял, если помнишь. — Он поморщился, потирая спину. — До сих пор ничего толком не слышу.

Я спрятал пистолет и сжал пальцы в кулак. Пока Кузьмин стоял передо мной, дрожь удавалось сдерживать, теперь это получалось хуже. Не скажу, что я был доволен собой. Станок остался, Фёдор тоже, но Матвей уходил с таким лицом, что надеяться на спокойный следующий разговор не приходилось.

Несколько станков, немного инструмента, почти пустой склад и Архип, работавший во флигеле через двор. Всё, чем я располагал, было здесь, но через восемь дней мне предстояло превратить хотя бы часть этого в какие-то деньги.

Я посмотрел на Фёдора, который перестал разглядывать выбоину и ждал, что я скажу дальше.

— Найди мне покупателя. Богатого, который любит оружие и хочет получить что-нибудь особенное. Желательно такого, который умеет стрелять.

Брат ещё раз потёр спину, обдумывая услышанное.

— А что ты собираешься ему продать?

— Пистолеты. Только дай мне немного времени и не обещай ничего, пока я не покажу их тебе.

Он посмотрел на опору, на оттопырившийся карман моего редингота, затем кивнул.

Когда мы вернулись в дом, Фёдор остановился перед зеркалом в прихожей, поправил сбившийся платок и выбрал из двух тростей ту, что была с дорогим набалдашником. Уже с крыльца велел кучеру сначала ехать на Миллионную.

Я проводил его до крыльца. Снег всё ещё шёл, заполняя свежие колеи во дворе. Во флигеле горело окно Архиповой мастерской, когда карета брата скрылась за аркой, я направился туда.

Глава 2 - Карты, деньги и дворяне

Я взял карандаш и написал Архипу:

«Покажите одну из пар пистолетов».

Прочитав записку, Архип ещё раз посмотрел на меня, и некоторое время мы разглядывали друг друга. Возможно, он ждал объяснений, а может, просто решал, какую пару мне доверить. За несколько дней я успел достаточно озадачить людей в этом доме, так что его заминка меня не удивила. Наконец старик вытер ладони о фартук, подошёл к шкафу и достал длинный футляр.

Откинув крышку, я вынул один из пистолетов, провёл большим пальцем по аккуратной насечке и покачал оружие в руке. Хороший орех, ровное воронение, длинный ствол, который не перетягивал вперёд. Рукоять легла удобно, и я невольно задержался, разглядывая работу. Не скажу, что ожидал увидеть что-нибудь скверное, но пистолет понравился больше, чем я рассчитывал. Впрочем, пришёл я не любоваться отделкой, поэтому, ещё раз проверив баланс, занялся замком.

Сняв его, я разобрал механизм, затем взял второй пистолет. Когда детали обоих замков легли рядом, я выбрал две одинакового назначения и попробовал поменять местами.

Первая села, хотя и туго, а со второй пришлось бы повозиться, прежде чем она заработала бы в чужом замке. Я положил их рядом, ещё раз присмотрелся. Внешне почти не отличались, но без напильника тут было не обойтись.

Попробовав другую пару деталей, я получил тот же результат и поднял глаза на Архипа. Старик смотрел спокойно, словно давно понял, чего я добиваюсь, и теперь ждал, когда это надоест мне самому. Впрочем, ни удивляться, ни предъявлять ему претензии я не собирался. Он сделал два хороших пистолета, для своего времени.

Пока я перекладывал детали, вспомнился Блан, который ещё до французской революции тасовал замки перед комиссиями, показывая, что один можно поставить вместо другого. Нок в Англии как раз в эти годы выпускал большие партии, тоже приближаясь к взаимозаменяемости. Так что сама мысль будущему не принадлежала, и я не собирался считать себя единственным умным человеком среди мастеров с напильниками. Но до ящика, из которого можно взять любую деталь и сразу поставить в оружие, им оставалось далеко. В России до этого тоже дойдут, только позже, а мне ждать не хотелось.

Я вернул детали на места. Каждому из этих пистолетов требовался мастер, который подгонял его и помнил, где пришлось снять лишнее. Работа могла быть превосходной. Некоторые старые ружья, попадавшие ко мне у частников, я разбирал медленно, с удовольствием, разглядывая то, чего при обычном осмотре даже не увидишь. Но попробуй повторить такое десять раз, потом сто, добившись, чтобы сотое оружие получилось тем же, что и первое.

Впрочем, тысяча экземпляров мне пока не требовалась. Сделать бы пару, которую согласятся купить, а уж потом можно думать, как наладить массовое производство.

Повернув замок полкой к свету, я склонился над ним, разглядывая знакомую механику. Утром Фёдор оборвал меня примерно на этом месте, но теперь можно было вернуться к мысли, которая занимала больше самой подгонки деталей. Кремнёвую систему довели почти до совершенства, она ещё долго останется в ходу, сами мастера будут ею вполне довольны. Я и сам не имел ничего против этого замка, пока не начинал думать, сколько хлопот исчезнет, если все это убрать.

Я придвинул лист и написал наверху: «Ударное воспламенение».

Нужен был маленький чувствительный заряд, который сработает от удара и передаст огонь основному пороху. Тогда можно избавиться и от кремня, и от открытой полки с затравкой, которую приходится беречь от сырости. Я нарисовал возле надписи небольшую чашечку и некоторое время смотрел на неё, держа карандаш на весу.

Капсюль. Я посмотрел на собственный ноготь, прикидывая размер, и усмехнулся. Впрочем, хлопот с ней действительно предстояло больше, чем с обоими пистолетами.

С самим составом было понятнее. Поставив точку внутри чашечки, я задержал карандаш над бумагой. Гремучую ртуть я знал и понимал, почему она на десятилетия станет удобным решением для ударного воспламенения. Другие варианты тоже имелись. Бертолетову соль уже получили несколько лет назад, однако первые опыты довольно ясно показали, что бывает, когда смесь выходит слишком чувствительной.

Я постучал карандашом по бумаге, представляя человека, который сунет коробку в карман перед дуэлью. Уронит в снег, подберёт дрожащими руками, забудет об осторожности, думая о том, что это последние его минуты. Мне не хотелось, чтобы ещё до первого выстрела он остался без пальцев. Поэтому гремучая ртуть интересовала меня больше.

Только готового состава в Петербурге не найти. До работы Говарда оставалось несколько лет, а спросить совета почти не у кого. Я записал ниже исходные вещества: ртуть, крепкая азотная кислота, хороший спирт.

За спирт я беспокоился меньше всего. Ртуть и кислоту тоже можно достать, только знать бы, что именно мне продадут. Насколько чистой окажется ртуть, какой крепости кислота из аптечной лавки? Я оглядел полки Архипа, хотя вряд ли стоило надеяться, что среди его инструмента найдётся всё необходимое. Даже подходящую стеклянную посуду ещё предстояло искать. Я откинулся, потёр переносицу. Со знанием химии у меня всё обстояло неплохо, а вот с людьми, которые продавали нужный товар в этом городе, ещё предстояло познакомиться. Что толку помнить нужные вещества, если понятия не имеешь, что получишь под этими названиями?

Да и с хорошими исходными веществами хлопоты не закончатся. Сначала следовало убедиться, что воспламенение вообще работает, отдельно от оружия. Для такого опыта много состава не требовалось. Я набросал испытательный узел, обозначил место удара, канал к заряду и отдельный инициирующий элемент. Чашечка оставалась самым очевидным вариантом, но теперь я разглядывал её с меньшим удовольствием.

Архип придвинул ко мне ещё один обрезок бумаги, решив, видимо, что исписанного листа уже мало. Я поблагодарил его кивком, но карандаш отложил. Рисовать можно хоть до вечера, а чашечка от этого на верстаке не появится. Надо посмотреть, чем её здесь делать.

Поднявшись, я прошёл вдоль стены, разглядывая тиски, простые оправки, ручную сверлильную машину. Часть инструмента висела на своих местах, остальное старик держал возле верстака, и я старался ничего не перекладывать. Сам не любил, когда чужие руки наводили порядок там, где всё можно найти не глядя. Возле небольшого винтового прижима задержался, попробовал ход винта и обернулся к Архипу. Тот пользовался им для совсем другой работы, однако на первые двадцать капсюлей его могло хватить.

Разумеется, не в нынешнем виде. Понадобится приспособление, которое всякий раз давало бы одну и ту же форму. Молотком тоже можно выбить маленькую чашку, только потом придётся выяснять, почему одна села на трубку, другая болтается, а третья вообще не подходит. Возиться ещё и с этим мне не хотелось.

Я снова повернул винт, присматриваясь к прижиму. Простую оснастку для тонкого мягкого металла можно сделать быстрее, чем отдельный пресс. Петербургские ювелиры уже умели работать с медью и серебром, изготовляя вещи гораздо сложнее. Вопрос был во времени и аккуратности, а не в том, возможно ли получить такую мелочь.

Первые капсюли получатся дорогими, и, скорее всего, я ещё не раз помяну их недобрым словом, пока добьюсь нужного. Но для двадцати штук с этим можно мириться. Если всё заработает, найдутся деньги и на отдельный ручной пресс, и на хорошую оснастку, и на человека, которому не придётся бросать ради них другую работу. Я вернулся к столу, снова посмотрел на чашечку и поймал себя на том, что слишком тороплюсь получить знакомую вещь. Будто обязательно следовало сделать её именно такой, какой я привык видеть.

Ударные замки пройдут через таблетки, пилюли, трубки, разные носители состава и механизмы, на которые потом будут смотреть с недоумением. Зачем столько возни, если ответ так прост? Я знал этот ответ, но здесь у меня ещё не было ни состава, ни инструмента для оболочки.

Для стенда годился и промежуточный одноразовый инициатор. Его не понесут на войну, не уронят в грязь, не станут заряжать под дождём. Сначала разберусь с составом, затем с ударным узлом и металлической оболочкой, а уж после этого можно браться за пистолеты. Я оставил чашечку на бумаге, решив пока не требовать от себя готового оружия.

Взяв один из пистолетов, я провёл пальцем вдоль ствола до дульного среза и на некоторое время замер. С воспламенением было понятно, куда двигаться, только после выстрела владелец всё равно останется с разряженным оружием в руке. И тут уж никакой новый замок не поможет, придётся снова возиться с порохом и пулей.

Фергюсон почти двадцать лет назад показал, как быстро можно заряжать нарезное ружьё с казны. Я помнил его механизм и не собирался повторять. Точная резьба, сложный винт, чистые поверхности здесь всё это обернётся долгой ручной работой. Потом останется следить, чтобы ничего не заедало. Хороший принцип, но мне не требовались все хлопоты, которые шли с ним вместе.

Я осмотрел верстак, инструменты, Архипа, который стоял рядом, ожидая, когда я объясню, что собираюсь делать. Непривычно мало людей для работы, о которой я думал.

Я привык к совсем другому началу работы, когда был бюджет, техническое задание, оборудование, люди, испытания, и, как бы ни раздражали отдельные части этой системы, без них мне бы пришлось куда хуже. Сейчас я это особенно хорошо понимал, глядя на единственный верстак. Архип стоял рядом, и жаловаться ему, что в мастерской не хватает цеха и нескольких десятков специалистов, мне было даже как-то неловко.

Я повернул лист и сбоку написал: «Револьвер».

Вот это было интереснее. Вращающийся барабан не принадлежал будущему: люди уже делали барабанные системы, многозарядные пистолеты, собирали связки стволов, лишь бы не начинать полную перезарядку после каждого выстрела. Надо было выбрать механизм, который получится изготовить здесь, в мастерской Архипа.

Я провёл стрелку обратно, к ударному воспламенению. Без него торопиться с барабаном не хотелось, а с ним задача становилась куда понятнее. Оставалось добиться точного поворота, совмещения каморы со стволом и надёжной фиксации, причём не только при первом выстреле. После нагара, нагрева и сотни взводов механизм должен работать так же исправно.

Рассчитать всё это я умел, но для такой работы инструмента у стены действительно не хватало. Одно ружьё можно довести вручную, револьвер тоже, только в нём слишком много взаимосвязанных положений. Стоит ошибиться в одном месте, и придётся возвращаться к остальному. Некоторое время я разглядывал рисунок, затем отложил карандаш. Рабочий экземпляр сделаю, но не за восемь дней и не раньше, чем разберусь с воспламенением.

Потом всё-таки взял карандаш и написал ниже: «Патрон».

Не бумажный, который здесь уже знали. Такой надо разорвать, насыпать порох, забить пулю и отдельно позаботиться об огне. Я думал о пуле, заряде и собственном воспламенении, собранных в одной оболочке. Она сохранит всё вместе и поможет справиться с газами. С таким боеприпасом заряжание с казны переставало быть просто удобством. Следом можно было думать о магазине.

Я остановился, держа карандаш над листом, затем поднял взгляд на окно. За мутноватым стеклом серел двор, там всё ещё был Петербург тысяча семьсот девяносто четвёртого года, и, сколько бы я ни увлекался, ближе к привычному мне миру он не становился. Мастерская Архипа тоже никуда не делась, как и восемь дней, оставленных Кузьминым. Я уже успел добраться до магазина, а подходящей посуды для первого опыта пока даже не нашёл. Пожалуй, стоило немного умерить желание заняться всем сразу.

Я вернулся к первой надписи, проведя пальцем под словами «Ударное воспламенение». Большую часть решений я знал, теперь оставалось выяснить, что из нужного можно достать. Всё остальное подождёт, как бы ни хотелось продолжить рисовать.

В большом корпусе было заметно холоднее, и я, поёживаясь, подошёл к шкафу, где нашлись листы тонкой меди и латуни. Перебрал их, согнул ногтем край одного листа, присмотрелся к поверхности. Качество не то, какое хотелось бы, но для первого опыта сгодится. Выбрав кусок меди, я уже собирался возвращаться к Архипу, когда за спиной с грохотом распахнулась дверь.

Я обернулся к Фёдору, который вошёл вместе с порывом холодного воздуха и даже не заметил, как дверь ударилась о стену. На плечах у него таял снег, платок съехал набок, зато лицо сияло таким удовольствием, что спрашивать, справился ли он с поручением, не требовалось. Меня больше занимало другое, не успел ли брат, пока искал покупателя, найти нам ещё каких-нибудь неприятностей. Судя по тому, как он улыбался, исключать этого не стоило.

— Теперь можешь сказать, что я не зря пропадаю из дома, — объявил он, стягивая перчатку зубами. — Последние несколько часов спасал нашу семью. Нашёл человека, как ты просил, богатый, умеет стрелять, любит оружие. И при некоторых обстоятельствах готов заплатить за него очень много. Потом нашёл ещё одного. Правда, с этим едва не поссорился до дуэли. Но это уже подробности.

— С них, пожалуй, и начни.

— Я поехал к Оболенским. У них собрались все, кого в приличное утро не вытащишь из постели. Карты ещё на столе, шампанское уже выпили. Играть надоело, поэтому люди начали объяснять друг другу, кто кому должен и отчего не собирается отдавать. Не смотри на меня так. Я приехал не играть.

Он подтащил стул, уселся верхом, положив руки на спинку. Перчатки бросил на верстак и только теперь заметил медный лист в моей руке.

— Ты что, всё утро с этим ходил? — удивился он.

— Давай про покупателя.

— Да, да. Там был Сергей Арсеньев. Гвардеец, у которого язык обыкновенно работает раньше головы. Я разговаривал с Беляевым возле окна, когда он подошёл к Ржевскому и сказал, что тот вчера играл нечисто. Сначала вежливо: мол, удивительно хорошо знали, какая карта придёт. Ржевский спросил, правильно ли его понял.

Фёдор выпрямился, поджал губы, изображая оскорблённого человека.

— Вот тут Арсеньев мог сказать, что восхищается его удачей. Или что шампанского было слишком много. Но он решил объяснить понятнее: «Я сказал, что вы шулер».

Фёдор менял голос и выражение лица, так что я почти видел этих двоих возле карточного стола. Не знаю, пытался ли он там кого-нибудь примирить, но пересказывать случившееся ему определённо нравилось. Я даже хотел спросить, не подсказал ли брат Арсеньеву, чем ещё оскорбить противника, однако сдержался. Тогда до покупателя мы доберёмся нескоро.

— И что Ржевский?

— Потребовал удовлетворения. Сначала велел повторить перед секундантами или извиниться. Арсеньев повторил. В комнате стало тихо, мне это очень не понравилось. Когда люди кричат, с ними ещё можно поговорить. А там трое уже думали, кого выберут секундантами, двое — куда ехать, остальные — удастся ли уйти прежде, чем вспомнят про них.

Он умолк, перевёл дыхание, провёл ладонью по мокрому плечу.

— Условия пока обсуждают. Сегодня вряд ли успеют, завтра могут. Послезавтра ещё вероятнее. Но не вздумай считать, что у нас три спокойных дня, оба молоды, оба оскорблены и будут торопить тех, кто за них договаривается.

Я положил медь на верстак, возле рисунка замка, некоторое время разглядывал его, прикидывая, что успею.

— И где здесь…

— Арсеньев. Я же рассказывал, если бы ты не перебивал. Когда его уводили, он пожаловался Беляеву на свою пару. У одного пистолета была задержка, другой уводит вправо. Может, действительно уводит, может, у него самого рука кривая. Мне всё равно. Человек недоволен оружием, собирается стреляться и на другое денег не пожалеет.

— И ты предложил наши?

Фёдор снисходительно усмехнулся.

— Не сразу. Выждал, чтобы не подумали, будто я только и ждал ссоры, чтобы продать кому-нибудь пистолеты. Потом сказал Беляеву, что Резниковы сделают пару быстрее большинства городских мастеров.

Я открыл рот, и он торопливо поднял руку.

— Завтра не обещал! Ничего не обещал, кроме ответа к вечеру. Деньги не брал. Между прочим, я вёл себя на редкость осторожно, тебе стоило бы это оценить.

— Учитывая, что вчера ты едва добрался до собственной спальни, прогресс заметный, — согласился я.

— Именно. Не мешай мне становиться полезным человеком. Арсеньев заинтересовался, хотя сперва спросил, зачем ему идти туда, где всё почти закрылось. Половина Петербурга считает, что после смерти отца нам осталось вынести последние станки. Я сказал, потому и приходите. Старые мастера делают то, что делали вчера, а новый хозяин, кажется, собирается попробовать что-нибудь другое.

— Кажется?

— Я ещё не видел, что ты придумал. А вдруг теперь выяснится, что всё утро ты просто украшал медные кружочки? Мне надо было оставить себе возможность вернуться к человеку и не выглядеть полным дураком.

Он потянулся к рисунку, но я прикрыл лист ладонью. Фёдор посмотрел на мою руку, дождался, пока я уберу её, и взял бумагу. Повернул к свету, склонил голову.

— Я знаю о замках ровно столько, чтобы не сунуть палец между курком и огнивом. Но здесь, даже на мой взгляд, чего-то недостаёт.

— Так и задумано. Теперь мне нужен человек, который разбирается в петербургском рынке химических товаров.

Фёдор поднял глаза, снова посмотрел на рисунок, улыбка медленно исчезла с его лица. Он нахмурился, положил лист на верстак, ещё несколько мгновений придерживая за угол. Я ждал, уже понимая, что дело не в замке.

— Роман, от тебя мне уже не по себе.

— Почему?

— Несколько дней назад ты не помнил половину людей в доме. Теперь разбираешь пистолеты, а вдобавок оказался химиком. Я обещал не расспрашивать после болезни, но всему есть предел. — Он попытался улыбнуться. — Ты случаем не свёл батюшку в могилу? А то я уже не знаю, чем ещё объяснить твои таланты.

У меня неприятно похолодело в животе. Несколько мгновений я смотрел на Фёдора, пытаясь понять, насколько серьёзно он это сказал. Улыбка ещё держалась на его лице, но взгляд был внимательным, совсем не весёлым. Брат ждал ответа. Я думал, что рано или поздно он начнёт задавать вопросы, однако от этого не становилось легче. Особенно после такой тяжелой шутки.

Оттолкнувшись от верстака, я шагнул к нему, Фёдор торопливо поднялся, задев стул ногой. Тот с неприятным скрежетом сдвинулся по полу, но я даже не посмотрел вниз.

— Мне нужен человек, который хоть немного понимает в химии, — сказал я. — У которого товар на складе, а не только названия в книге. Об остальном поговорим потом.

Мы оказались почти вплотную. Фёдор отступил на полшага, быстро взглянул на мои руки, затем мне в лицо, и только тут я понял, как это выглядело со стороны. Я слышал его дыхание и чувствовал, что сам тоже дышу чаще, чем следовало. Стоило ответить спокойнее, остаться возле верстака, перевести разговор на другую тему. Вместо этого я стоял перед братом, словно собирался требовать удовлетворения вслед за его утренними знакомыми. Он больше не спрашивал, но возвращаться к сказанному мне совсем не хотелось.

— Есть Семён Лукич, — ответил Фёдор. — Я у него покупал, правда, совсем другие вещи. Аптечный товар, красители, стекло, привозная мелочь. Сам он, кажется, не всё понимает, зато знает, кто что продаёт. И достанет то, чего у остальных не найдёшь. Даже если они уверяют, что подобного в городе вообще нет.

— Вот к нему и поедем.

Фёдор коротко рассмеялся, но прежней лёгкости в голосе ещё не было.

— На Выборгскую сторону. Он там живёт и торгует. Если сейчас выехать, застанем. Только дай мне закончить: Арсеньев то ещё не самое интересное, что случилось этим утром.

Взяв лист, я сложил его и убрал во внутренний карман, потом предлжил уже помягче:

— По дороге расскажешь.

Через несколько минут мы выехали со двора.

За окном тянулись невысокие фасады, в промежутках между домами открывались дворы, а над крышами оставалось столько неба, что я никак не мог к этому привыкнуть. Карета покачивалась, мимо проходили люди, впереди сани обходили телегу, заставляя встречного всадника прижиматься к краю улицы. Я следил за ними и на какое-то время забывал, куда мы едем. Город был знакомым и совершенно чужим, иногда порой мне казалось, что стоит проехать ещё немного, как всё станет на свои места. Из-за поворота выйдет автобус, дальше обнаружится привычная улица, можно будет перестать удивляться каждой мелочи. Разумеется, никакого автобуса не появлялось. Я прекрасно это понимал, но всё равно смотрел.

— Так вот, — заговорил Фёдор, перекрывая грохот колёс. — Пока вокруг Арсеньева собирались возмущённые люди, явился Павел Сергеевич Верейский. Его ты, конечно, тоже не помнишь. Человек убеждён, что Господь сначала создал Англию, а остальное пришлось доделывать, потому что мир получался слишком маленьким и некрасивым.

Я повернулся от окна.

— У него английские лошади, сёдла, сапоги, портной. Камердинеру однажды приказал отыскать английское мыло: наше, видишь ли, портит кожу. И вот он привёз охотничье ружьё. Новое, дорогое, разумеется, английское. Ноя, кажется. Или Нода. Нет, всё-таки Ноя. Фамилию я слышал раз пятнадцать, должен был запомнить, — засомневался брат.

— Генри Нок? — вспомнил я хорошо знакомое имя.

— Вот! Нарезное ружьё, заказанное через Лондон. Ждал больше года и теперь показывал всем, кто ещё оставался в комнате. Объяснял, что русские хорошо делают военное оружие и всякую дешёвую работу. А точность, баланс, настоящая механика исключительно в Англии. Может, он говорил изящнее. Я перестал слушать слова, когда мне начало надоедать его лицо.

Я взглянул на брата, который сидел, чуть подавшись вперёд, явно ожидая вопроса. Спросить, чем он ответил, я не успел, Фёдор продолжил сам.

— Я сказал, что половина цены его ружья ушла на дорогу через море. Вторая на удовольствие всем сообщать, что оно английское. На железо уже ничего не осталось.

Я усмехнулся, и Фёдор, заметив это, оживился ещё больше.

— Он тоже сперва засмеялся. Потом спросил, что из русского оружия я поставлю рядом с его Ноком. Я назвал отца. Верейский ответил, что уважал отцовские работы, но обсуждать надо живых мастеров, а не покойников.

Брат отвёл взгляд к окну. Пальцы, лежавшие на перчатках, сжались.

— Можно было промолчать, — сказал он уже без прежнего удовольствия. — Только произнёс он это так, словно с отцом умерло всё дело. Я объяснил, что у Резниковых теперь работает его сын. И если ему так хочется сравнивать, мы сделаем лучше.

Я молчал, разглядывая брата, и он, кажется, начал понемногу терять удовольствие от рассказа. Карета попала колесом в выбоину, нас качнуло, трость соскользнула с сиденья. Фёдор придержал её ногой, наклонился, поднял и стал пристраивать рядом с собой, уделяя этому делу гораздо больше внимания, чем оно заслуживало. Я его никуда не торопил. Возможно, человеку требовалось время, чтобы вспомнить, что именно он пообещал от моего имени.

— Он предложил пари. Пятьдесят рублей. Не сделаем лучше плачу я. Сделаем платит он и покупает ружьё.

— У тебя есть пятьдесят рублей?

— Часть есть.

— Какая часть?

Фёдор с сожалением покачал головой.

— Не с того ты начинаешь. Я рассказываю, как нашёл покупателя, а ты сразу спрашиваешь о вещах, которыми можно заняться позднее.

Я ещё несколько мгновений смотрел на него, затем всё-таки рассмеялся. Фёдор тут же улыбнулся в ответ, я понял, что о деньгах он больше не скажет ни слова.

— Стрелять будем на нескольких дистанциях, — продолжил он. — Сравнивать кучность, заряжание, удобство. Условия ещё не записали. Верейский считает, нам надо дать несколько недель, чтобы мы сначала испугались, а потом признались, что ничего не получится.

Я опять отвернулся к окну. Ещё час назад казнозарядное нарезное ружьё было всего лишь рисунком, на который я отвлёкся, обдумывая другую работу. Теперь нашёлся человек, готовый поставить против него английский Нок, а Фёдор уже пообещал, что наше окажется лучше. Даже не посмотрев, что именно я собираюсь делать. Я покосился на брата, но тот ждал ответа без малейших сомнений в моей способности выполнить обещанное.

— Сперва Арсеньев, — сказал я. — Если секунданты торопятся, у нас день или два. Верейский подождёт. Он ещё не скоро перестанет любить своё ружьё.

— Согласен. К тому же чем дольше ждёт, тем больше людей узнают о пари. При таком количестве свидетелей он уже не сделает вид, что ничего не говорил.

Брат произнёс это с явным удовлетворением. Я не стал напоминать, что свидетели слышали не только Верейского. Взглянул на улицу, пытаясь понять, далеко ли до Семёна Лукича.

Когда карета приблизилась к Неве и колёса загрохотали по настилу, я невольно подался к окну. Вода была совсем рядом, поэтому переезд вдруг перестал казаться обычным продолжением дороги. В моём Петербурге мост можно было пересечь, даже не вспомнив о реке под собой. Здесь же я смотрел вниз, чувствуя каждое движение экипажа, и ждал, когда под нами опять окажется земля. Ничего опасного вроде бы не происходило, лошади шли спокойно, Фёдор тоже не выражал беспокойства. Только мне почему-то этого было мало. Я откинулся на сиденье, но продолжал следить за водой.

Фёдор высунулся наружу, несколько секунд разглядывал дома, затем постучал тростью в крышу.

— Ещё немного! У следующего двора.

Я коснулся внутреннего кармана, нащупав сложенный лист. Ртуть, азотная кислота, спирт, стекло. Всё это ещё предстояло найти, но очень хотелось, чтобы хоть здесь обошлось без неприятных неожиданностей. На них у меня уже не оставалось времени.

Утром меня занимали пустая мастерская, долги и восемь дней. За несколько часов Фёдор добавил к ним возможную дуэль и английское ружьё. Я посмотрел на брата, который поправлял перчатку, ожидая остановки, он был совершенно доволен собой.

***

Наш человек попадает после смерти вместе с женой в магический мир, а оттуда и тоже после смерти их отправляют в 1983 год с зачатками магии. https://author.today/work/286734

Глава 3 - Игрушка

Семён вытер руки о фартук и улыбнулся Фёдору с такой готовностью, что сомнений у меня больше не осталось: брат бывал здесь частенько. Впрочем, сейчас это оказалось весьма кстати. Почти всё из моего списка нашлось в одной лавке, поэтому мне не пришлось ездить по Петербургу, объясняя торговцам, для чего благородному господину потребовалось столько вонючей дряни. По тому, как Семён выставлял склянки, он и прежде обслуживал господ с несколько необычными надобностями.

— Ртуть двух сортов, — сообщил Семён, выставляя товар на прилавок. — Рижская, которая подешевле. И гамбургская, почти вдвое дороже. Зато чистая, ручаюсь.

Я посмотрел на обе склянки. Ртуть как ртуть, по внешнему виду вдвое большую цену никак не оправдаешь. Семён, однако, произнёс последнее слово с таким убеждением, что мне захотелось узнать, на чём оно основано.

— Проверяли?

— Барин, я её продаю. Проверять-то вам, — удивился, в свою очередь, Семен.

Пожалуй, честнее он ответить не мог. Я взял обе партии, теперь хоть будет с чем сравнить. С кислотой вышло примерно то же самое, только здесь на склянках не потрудились толком обозначить даже крепость. Раньше я получал реактивы с документами и, если бы мне тогда сказали, что однажды мне придётся расспрашивать человека в засаленном фартуке и выбирать по убедительности его ответов, я бы посоветовал сменить поставщика.

К покупкам добавились стекло и винный спирт. Уже когда Семён принялся всё собирать, я вспомнил про гуммилак. Я знал эту смолу под названием шеллак и встречал главным образом в составе лаков. Семён порылся в запасах и вынес бумажный свёрток с буроватыми полупрозрачными пластинками. Индийский гуммилак, которым пользовались при изготовлении дорогих лаков. Я развернул бумагу, рассмотрел смолу и добавил её к покупкам.

Часть суммы Фёдор выложил серебром, остаток Семён записал за домом Резниковых. Торговец придвинул книгу, я успел разглядеть нашу фамилию на трёх страницах подряд. Поэтому постарался незаметно опустить глаза.

«Да, неприятно было думать о долгах в присутствии человека, которому мы только что стали должны ещё больше, а сколько таких книг имелось по городу…»

Пустующая каменная пристройка позади мануфактуры годилась для моих опытов прежде всего своим расположением. До жилого дома расстояние в целом подойдет, вход один, случайный посетитель не появится за спиной. О комфорте мечтать не стоило, внутри было холодно и сыро. Первая кислота не понравилась мне сразу. Со второй можно было работать, но за её качество я бы не поручился, как бы уверенно ни говорил Семён. Ртуть доставила меньше хлопот. Что попало в неё помимо самой ртути, моими нынешними средствами выяснить до конца не удавалось. Пришлось принять это и оставить себе побольше времени на проверки.

Я знал, что должно получиться. Именно подобное знание мешало, ведь руки уже готовы были перейти к следующему действию, а я всё ещё разбирался с исходными веществами. Несколько раз я возвращался к записям, хотя помнил нужное место почти наизусть. Хотелось убедиться, что дело в купленной дряни, а не в моей собственной ошибке. Удовольствия от такого различия было немного, но причина отказа всё-таки имела значение.

К вечеру на столе лежали первые образцы. Я задержался над ними и улыбнулся. Для здешних оружейников это могло стать серьезнейшим открытием, но мне досталась более скромная роль воспроизвести известную технологию несколько раньше.

Впрочем, образцы ещё надо было испытать. Я придвинул устройство, собранное заранее для проверки отдельно от оружия. Первый не сработал. Второй тоже. После второго отказа я уже перестал думать о местных оружейниках и внимательно осмотрел механизм. Нашлась неточность, которую я сам же допустил при сборке. Пару минут и готово.

— Ну, наконец-то!

Но радость продержалась ровно до следующего образца. Внешне он не отличался от удачного, но повёл себя иначе. Я положил их рядом, повертел к свету и наконец убрал остальные. Можно было продолжать в надежде на ещё один удачный хлопок, только ничего полезного такая удача мне бы не сообщила. Пришлось снова раскрыть записи.

До ночи я сравнивал результаты, менял условия проверки и возвращался к местам, которые прежде считал понятными. В пристройке стало совсем холодно, записывая очередное наблюдение, я поймал себя на том, что держу перо слишком крепко, будто оно могло выскользнуть из окоченевших пальцев. Постепенно расхождения начали складываться в объяснимую картину. Несколько образцов удалось отобрать. Для первого дня достаточно, хотя утром я рассчитывал уйти отсюда с куда большим запасом уверенности.

Отобранные образцы я убрал отдельно. Пока они срабатывали только в испытательном устройстве, которое я сам собрал и сам проверял. Стрелку предстояло пользоваться готовым капсюлем, не заглядывая в мои записи и не выясняя, какой экземпляр требует особо осторожного обращения.

Нужны были медные чашечки, маленькие и достаточно одинаковые, чтобы каждая садилась на своё место без отдельной подгонки. При единичном изготовлении я бы ещё смирился с напильником над каждой деталью. Но капсюлей требовалось больше, чем пистолетов, и расходоваться они должны были гораздо быстрее. Хотелось сразу получить инструмент, с которым не придётся заново возиться над каждой чашечкой.

Винтовой прижим Архипа я приметил давно. Забрав медь и наброски, устроился возле него и занялся оправкой. Здесь было немного теплее, поэтому сначала я даже радовался перемене занятия. Металл под напильником вёл себя понятнее купленной кислоты. Его можно было измерить, лишнее снять, результат увидеть, после целого дня сомнений такое приносило неожиданное удовольствие.

Вскоре рукоять начала давить на пальцы. Одно и то же движение приходилось повторять снова и снова, а размеры всё ещё не устраивали меня. Вспомнилась институтская практика и преподаватель, заставлявший нас вручную подгонять детали. Тогда я считал, что он зря тратит наше время, ведь для таких операций давно существовало оборудование. Оборудования теперь не было, зато движения, которыми он меня измучил, руки помнили. Пришлось признать его правоту, пусть и в обстоятельствах, которых старик едва ли мог ожидать.

К полуночи получилось семь чашечек. Я поставил их ближе к свече и осмотрел каждую, потом расставил рядом. При сравнении разница стала заметнее: у одной был неровный край, другая отличалась по форме. Две отправились в брак. Я придвинул оправку и ещё раз проверил её, ведь после стольких часов работы особенно не хотелось обнаружить, что всё это время она давала разные детали.

Для оставшихся чашечек предстояло закончить работу с покрытием. Я достал свёрток и приготовил спиртовой лак из гуммилака. Запах был знакомый, хотя прежде мне не приходилось связывать его с оружием. Готовые капсюли получили шеллачное покрытие, защищавшее содержимое от сырости. Рассчитывать на полную герметичность я не мог. Пока хватало и того, что состав больше не оставался совершенно открытым, но вот как поведут себя подобные капсюли после хранения и дороги, ещё предстояло выяснить.

Первые два капсюля сработали нормально, а третий подвёл ещё при установке, у него с одного края медь смялась. Поднеся чашечку к свету, я разглядел неровность, которую пропустил при отборе. Она ведь лежала передо мной рядом с остальными, но я все равно признал её годной.

Я выругался и отложил испорченную деталь. Здесь хотя бы удалось увидеть причину. Немного поправив оправку, я изготовил ещё несколько чашечек и сравнил их с годными. Получалось лучше, но каждая всё ещё отнимала слишком много времени. Закончить первый пистолет таким способом я мог, но для производства инструмент пока не годился.

Очередную заготовку я едва не испортил. Остановился, перехватил инструмент и только тогда заметил, насколько устали руки. Продолжать хотелось скорее из досады — неужели придётся оставить такую мелочь до утра? Пришлось все-таки оставить. Отправляясь спать, ещё раз посмотрел на оправку, но возвращаться к ней уже не стал.

После завтрака я закончил с инструментом и изготовил небольшую партию капсюлей с тем же защитным покрытием. Утром работа шла легче, что несколько примирило меня с ночным решением. Теперь можно было заняться самим пистолетом.

Браться одновременно за ствол, замок и всё остальное я не собирался. Хорошие детали у нас имелись, да еще вчерашних отказов вполне хватило, чтобы не усложнять себе поиски следующей неисправности. Я разобрал кремнёвый замок и осмотрел внутренний механизм. Боевая пружина и спуск были исправны, все было подогнано как следует. Их я оставил.

Курок с зажатым кремнем, огниво и пороховая полка больше не требовались. Вместо них пистолет должен был получить капсюльную систему, еще нужна была и брандтрубка, небольшая металлическая деталь у казённой части ствола, на которую надевался капсюль. Через неё вспышка передавалась основному заряду.

Я отправился к шкафам с отцовскими запасами. Внутри лежали оружейные винты, неисправные замки и стальные заготовки от прежних заказов. Оружейная сталь имелась так что мне удалось подобрать и заготовку для нового курка. За брандтрубку по моему чертежу взялся Архип, а я вернулся к замку.

К трём часам пистолет был собран. Я взял его, проверил, как он лежит в руке, и повернул к свету. Дорогая вещь своего времени, с хорошим стволом и ложей, издали едва ли кто-нибудь заметил бы перемену. Вблизи отсутствие кремня, огнива и полки бросалось в глаза. Я уже настолько привык к новому замку, что представлял его на месте прежнего без всякого усилия. Тем неприятнее оказалось увидеть, как на него смотрят люди, которым я ещё ничего не объяснил.

Фёдор привёз Беляева и второго секунданта Арсеньева вскоре после трёх, как раз в тот момент, когда я собирался испытать всю систему. Оба подошли к верстаку, ожидая дуэльную пару, и обнаружили там только один пистолет. К тому же из разговора выяснилось, что дуэль назначена на завтра. Я посмотрел на брата. Этой подробностью он мог бы поделиться и раньше, желательно до того, как привёз гостей. Теперь оставалось слушать вопросы, на которые готовых ответов у меня было меньше, чем хотелось.

— А второй где? — спросил Беляев.

Беляев повернулся к Фёдору, предоставив ему возможность объясниться. Второй секундант тем временем взял пистолет и осмотрел замок. Хмурился он всё сильнее. Я догадался, чего ему не хватает, но он успел высказаться первым.

— Но… Он ведь не готов даже наполовину?!

Беляев забрал у него оружие, ещё раз повертел и положил на стол.

— Фёдор, признаться, я ожидал другого. Арсеньев завтра выходит на дуэль, а вы пригласили нас смотреть на игрушку. Дуэльная пара должна состоять из двух пистолетов, причём одинаковых. Вы же понимаете, что оружие предстоит согласовать с другой стороной?

— Господа этот пистолет готов! Поэтому предлагаю не тратить время на разговоры и приступить к делу — решил вмешаться я сам.

Беляев помолчал и положил перчатки обратно. По крайней мере, уходить пока не собирался.

— К делу? — скептически переспросил он.

— Именно, — сказал я и прошёл вперед между ними.

За главным корпусом сохранилась площадка, где прежде испытывали оружие, а именно земляной вал, мишени, старые стойки. Я закрепил пистолет и ещё раз проверил, хорошо ли он держится. Уверенность, с которой я пригласил гостей, понемногу проходила. По отдельности всё работало, только в сборе оружие не стреляло ещё ни разу, но отступать ведь было уже нельзя.

Первый капсюль не встал на место. Я убрал его и достал другой. Пальцы слегка дрожали. До приезда Беляева я мог сколько угодно возиться с маленькой чашечкой, теперь же каждое лишнее движение казалось признанием, что они зря сюда приехали. Я установил капсюль и заставил себя ещё раз осмотреть оружие, хотя больше всего хотелось немедленно выстрелить.

— Господа, прошу отойти.

Я отвёл бечёвку на безопасное расстояние и попросил всех встать позади линии стрельбы. Беляев посмотрел на стойку, потом на бечёвку в моей руке. Кажется, мои приготовления его не ободрили.

— А вы сами стрелять не собираетесь?

— Собираюсь.

Выстрел прозвучал сразу, стоило потянуть бечёвку. Я невольно улыбнулся и поспешил к стойке. Ствол и замок были целы, никаких повреждений. Хотелось обернуться к гостям, но прежде я подготовил пистолет заново. Второй выстрел прошёл так же чисто. Только после него я позволил себе посмотреть на Беляева. Он теперь разглядывал оружие с совсем другим выражением.

Он подошёл, наклонился к замку и подозвал товарища. Оба осматривали те места, где по привычке ожидали увидеть полку и огниво. После первых двух выстрелов их отсутствие уже перестало означать, что пистолет не закончен, и я с удовольствием наблюдал, как секунданты пытаются с этим разобраться.

— Посмотрите. Здесь действительно нет ни полки, ни огнива.

— А как тогда воспламеняется порох? — спросил второй секундант.

— За счёт состава, который срабатывает при ударе, — объяснил я, показывая маленькую медную чашечку. — Вместо кремня теперь используется вот такая штука.

Они передали чашечку друг другу. Я дал им время рассмотреть её, потом снял пистолет со стойки. Проверять его с руки теперь было гораздо спокойнее. Всё же, поднимая оружие перед мишенью, я внимательно прислушивался к собственным ощущениям, хотелось заметить ту перемену, ради которой столько провозился с замком.

Я нажал на спуск. Отдача толкнула ладонь, ещё мгновение я держал оружие перед собой, довольный тем, как быстро оно отозвалось.

За спиной Беляев оживлённо заговорил с товарищем. Когда я обернулся, тот слушал его, поглядывая на пистолет, а затем шагнул ко мне.

— Роман Андреевич, а позвольте и мне попробовать. Хочу сам понять все новое.

Показал ему, как обращаться с новым замком, потом предложил повторить движения без заряда. Несколько раз его рука потянулась к привычной полке, но разобрался он быстро. Стрелять явно умел. Подготовив пистолет, я передал его секунданту и отступил, уже почти не ожидая неприятностей.

Курок щёлкнул, а выстрела не было.

Секундант повернулся ко мне. Я сразу заметил, как изменилось лицо Беляева, это разозлило меня сильнее самой осечки. Три удачных выстрела, и я уже решил, что могу любоваться чужим удивлением. Теперь предстояло забрать оружие и выяснять при всех, что именно я проглядел. Хорошо ещё, что не успел наговорить им лишнего.

На снятом капсюле виднелся след курка, почти у края. Чашечка сидела выше, чем следовало, поэтому была слегка перекошена. Я повернул её в пальцах, вспоминая ночной отбор. Тогда я уже выбросил несколько таких деталей и решил, что остальные подходят. Эту тоже изготовил и проверил сам.

Я положил её рядом с запасными капсюлями. Разница была небольшой, но после осечки признать её допустимой уже не получалось. Меня раздражало, что я столько времени потратил на замок и всё-таки передал гостю оружие с негодной чашечкой.

Следующий выстрел прошёл нормально, за ним ещё один. Мы продолжили, осматривая теперь каждую чашечку перед установкой. Второй секундант постепенно увлёкся и стоял рядом, следя за моими руками. После десятого выстрела я потянулся за очередным капсюлем, но он остановил меня.

— Роман Андреевич, погодите. Этот ведь отличается от остальных?

Я повернул чашечку к свету. Край действительно получился неровным. Секундант разглядел его раньше меня, я был ему за это благодарен, хотя при других обстоятельствах, наверное, предпочёл бы справиться сам.

— Глаз у вас хороший. Эту отложим.

До конца испытаний осечек больше не случилось. Беляев перестал искать в замке недостающий кремень. Теперь ему хотелось знать, как быстро происходит выстрел после нажатия на спуск, он несколько раз просил показать механизм и наконец снова взял пистолет, чтобы осмотреть его сам. Я едва успевал отвечать. Его интерес был приятен, хотя всё, что я мог сейчас сказать о возможностях оружия, он только что видел собственными глазами.

— Признаюсь, Роман Андреевич, ничего подобного я не ожидал. Когда Фёдор пригласил нас посмотреть новую пару, я рассчитывал увидеть хорошую работу. Но это… Скажите, насколько быстрее теперь можно стрелять? Вдвое? Втрое?

— Нет, до таких цифр далеко.

— А с осечкой вы точно разберётесь?

— Разберусь. Я уже вижу, что нужно исправить.

— Допустим. Но остаётся ещё один вопрос. Вы ведь понимаете, что стрелять из вашей пары будут оба противника? И секундантам другой стороны придётся объяснять устройство нового замка.

— Понимаю. Оба пистолета будут одинаковыми, а порядок обращения я покажу всем, кому потребуется. Но прежде нужно закончить второй.

— И всё же не поручусь, что другая сторона согласится, — продолжил Беляев. — Мы ведь предлагаем совершенно новое оружие.

Спорить тут было не о чем, как будет, так будет. Мы распрощались у кареты, я оставил Фёдора провожать гостей, а сам унёс негодный капсюль в мастерскую.

На переделку ушло около часа. Несколько заготовок пришлось выбросить, прежде чем результат меня устроил. Новые чашечки я расставил рядом и осмотрел, уже без желания поскорее признать их годными. Сразу стало легче морально, до ночи оставалось время. Теперь его можно было потратить на второй пистолет, вместо того чтобы отбирать по одной каждую маленькую медную деталь.

Я позвал Архипа, показал ему образец и заготовку второй ложи. Он внимательно осмотрел оружие. На листке я написал, что закончить нужно к ночи, и подождал, пока он прочтёт. Архип кивнул и унёс дерево к себе. Его спокойствие пришлось мне по душе…

Для второго пистолета в отцовских запасах нашлись те же заготовки. Второй кремнёвый замок я переделывал по уже испытанному образцу, новая брандтрубка тоже повторяла первую. Работа шла быстрее, хотя несколько раз я останавливал себя над деталями. Вот здесь можно сделать удобнее, а здесь чуть аккуратнее. Я положил испытанный пистолет поближе и сверялся с ним. Второй должен был повторить первый, а с усовершенствованиями придётся подождать хотя бы до окончания дуэли.

Фёдор успел куда-то съездить и вернулся с пачкой записок. По его виду можно было решить, что мы уже закончили работу и теперь остаётся только принимать поздравления.

— Ты только посмотри, что творится! — Он разложил бумаги на свободном краю верстака. — Мы ещё ни одной пары не продали, а о нас уже расспрашивают.

Один приятель расспрашивал о приезде Беляева, другой о дуэльной паре Арсеньева. Третий хотел увидеть пистолеты и грозился приехать завтра, если его не пригласят. Я прочёл эту записку дважды. Оказывается, Фёдор умел придавать незаконченной работе такую привлекательность, что люди сами требовали им её показать. На верстаке передо мной лежал второй замок, и до окончания ему было ещё далеко.

— И что ты им ответил? — спросил я.

— Пока ничего определённого. Да я и не смог бы объяснить, что именно ты сделал, — улыбнулся Федор.

— Пускай приезжают. Только пока никому ничего не обещай. У нас даже эта пара ещё не закончена.

— Роман, ну неужели ты думаешь, что я стану продавать пистолеты, которых у нас нет?

Я посмотрел на него. Фёдор некоторое время выдерживал мой взгляд, затем усмехнулся и начал собирать бумаги.

— Ладно, ладно. Если кто-нибудь спросит, отправлю к тебе. Только потом не жалуйся, что я не помогаю мануфактуре.

Он вышел явно довольный собой. Я вернулся к замку, но ещё некоторое время думал о записках. Брат, конечно, торопился, всё же слухи о новом оружии расходились именно так, как нам было нужно. Теперь оставалось закончить пару и не дать людям повода пересказывать историю о единственной осечке с большим удовольствием, чем историю об удачных выстрелах.

Архип принёс ложу вечером. Мы вместе проверили подгонку, после чего я отпустил его и занялся окончательной сборкой. К поздней ночи на верстаке лежали оба пистолета. Я постоял над ними, представляя, как закрою мастерскую и наконец пойду спать. После двух дней работы это было самым заманчивым из всех моих намерений. Но испытаний оно не отменяло.

Сначала я проверил замки, затем сами пистолеты. Несколько удачных выстрелов уже не вызывали прежнего восторга, я осматривал оружие и готовил его заново, дожидаясь случая, который позволил бы усомниться в результате. Напоследок взял капсюли с защитным покрытием, которые заранее отложил для проверки после хранения на холоде. Они тоже сработали. Лак не дал нового повода для сомнений, хотя одна такая проверка ещё не позволяла судить, как капсюли перенесут долгую дорогу или сырость.

Фёдор принёс старый отцовский футляр, который успел отдать на переделку. Под крышкой было свежее красное сукно, гнёзда для пистолетов, коробочек с капсюлями и принадлежностей. Я уложил оружие и удивился, насколько иначе оно стало выглядеть. На верстаке я прежде всего замечал детали, над которыми провозился. Теперь передо мной лежала дуэльная пара, за которую можно было просить деньги. Хорошие пистолеты нашей мануфактуры, с переделанными под капсюль замками.

Я ещё раз поправил один из них в гнезде. Хотелось полюбоваться, впервые за эти два дня я позволил себе не отмахиваться от этого желания. Фёдор осмотрел футляр и поставил его на стол.

— Знаешь, братец, я вот думаю… Может, мне тоже стоило полежать пару дней в горячке? Быть может и у меня какой-нибудь талант обнаружился бы? — весело он вдруг спросил меня.

Утром я встретил приехавших в кабинете. Футляр стоял передо мной, я открыл его, едва все разместились. Беляев уже рассказал Арсеньеву об испытаниях, в том числе об осечке. Это избавляло от долгих объяснений, но, наблюдая, как Арсеньев берёт пистолет, я невольно пытался понять, какая часть рассказа запомнилась ему лучше.

Он проверил, как оружие лежит в руке, осмотрел ствол и ложу. Я достал капсюли и показал порядок обращения. Арсеньев разобрался быстро, хотя несколько раз попросил повторить отдельные движения. Мне это понравилось, ведь гораздо спокойнее иметь дело с человеком, который спрашивает, чем с тем, кто торопится доказать, что всё понял. Беляев иногда подсказывал. Фёдор, к моему удивлению, молчал и позволял нам заниматься делом.

Со вторым пистолетом Арсеньев управился быстрее и положил его рядом с первым.

— И всё-таки, если другая сторона не согласится пользоваться вашим оружием? Хотя признаться честно, мало кто устоит стать частью такой истории.

— Мы возьмём с собой всё необходимое и покажем, как с ними обращаться. Если секундантов что-то не устроит, то так тому и быть.

— Хорошо. Там уже решим.

Арсеньев закрыл футляр и достал деньги. Ровно триста рублей. Пока он отсчитывал сумму, я прикидывал, на сколько металла и инструмента её хватит. Фёдор тоже смотрел на деньги с довольным видом и подозреваю, приобретения он намечал несколько иные. Обсудить это с братом следовало поскорее, пока его планы не успели превратиться в новую запись у кого-нибудь в книге.

Затем я посмотрел на футляр. Сегодня пистолеты окажутся в чужих руках, никто не станет ждать, пока я найду причину отказа. Кто из противников получит первый, кто второй, не имело значения, ведь негодный капсюль мог достаться любому. Ночные проверки успокаивали меня ровно до тех пор, пока я не вспоминал, как уверенно передал оружие секунданту после трёх удачных выстрелов.

Я собирался ехать вместе с Арсеньевым. Хотел ещё раз убедиться, что всё готово, и сам все увидеть. Пришлось признать и другой повод — остаться здесь и ждать чужого рассказа я бы всё равно не смог.

Забрав сюртук, я вышел из кабинета и велел готовить нашу карету.

Глава 4 - Фортуна

За городской заставой я сразу же пожалел, что не взял сюртук потеплее. На открытой поляне ветер забирался под воротник, ледянил шею, поэтому я застегнулся до самого горла. Хотелось сунуть руки в карманы, но у стола уже открывали футляр.

На красном сукне лежали оба пистолета. Я поправил один в гнезде и отступил, пропуская секундантов Ржевского. Беляев встал справа от стола, рядом с ним был господин, приезжавший вчера в мастерскую. Тот уже знал, что увидит под крышкой. Сейчас меня занимали двое напротив, примут ли они пару вообще…

— Это та самая пара? — спросил один из них.

— Та самая, — ответил Беляев.

Один взял пистолет, повернул его замком к себе и нахмурился. Его товарищ потянулся за вторым. Я ждал знакомого вопроса о кремне, но оба пока молчали. Когда первый провёл пальцем по месту, где прежде находилась полка, я едва не улыбнулся. Вчера Беляев рассматривал оружие точно так же. Теперь он стоял рядом со мной и ждал, пока остальные разберутся.

Я оглянулся на Арсеньева. Он оставался поодаль со своими знакомыми, Ржевский стоял с другой стороны поляны. Всего нас набралось не больше десятка. Возле экипажа переминался пожилой лекарь с красным носом. Не хотелось думать о том, что его помощь здесь все-таки понадобиться, поэтому я перевёл взгляд на дорогу. У поворота стояла ещё одна карета, тёмная, с закрытыми дверцами.

Слова «дуэльная пара» в мастерской были для меня прежде всего названием заказа. Заказ требовалось закончить к утру, и я его закончил. Здесь Арсеньев то и дело переступал с ноги на ногу, а Ржевский слушал что-то, склонив голову к своему знакомому. Я пытался представить их на местах, которые укажут секунданты, и невольно искал, где буду стоять сам. В стороне, наверно. Достаточно близко, чтобы видеть, но достаточно далеко, чтобы ничем уже не помочь.

— Если мы всерьез рассматриваем эту пару, то необходимо произвести выстрелы из двух пистолетов, — потребовал один из секундантов Ржевского.

Беляев пожал плечами.

— Разумеется.

Я достал коробку с капсюлями. Проверять оба пистолета всё равно пришлось бы. Сам на месте Ржевского я тоже не согласился бы стреляться из незнакомого оружия только потому, что противник его хвалит. Но пока господа не возражали против самой переделки, да и мне самому хотелось поскорее показать, что она вообще работает.

— Сначала покажу порядок.

Секунданты освободили место у стола. Один придвинулся ближе и смотрел на мои руки, пока я готовил первый пистолет. Передав ему оружие, я остался рядом. Он осмотрел замок и задержал взгляд на пустом месте возле ствола.

— И всё?

— Всё.

— Просто взвести?

— Да.

У края поляны уже стояла приготовленная доска. Секундант поднял пистолет, а я следил за курком, стараясь не вспомнить вчерашнюю осечку. Чашечку я проверил, замок тоже. Господин нажал на спуск, тут же раздался выстрел.

Он опустил руку и сразу повернул оружие, даже не взглянув на доску. Снова осмотрел замок, затем что-то негромко сказал товарищу. Я не расслышал слов и посмотрел на Беляева, но тот уже передавал второй пистолет своему секунданту.

На этот раз я только наблюдал. Секундант Арсеньева подготовил оружие, а господин со стороны Ржевского сам установил капсюль. Мне хотелось проверить, как он сел, но я удержался, ведь люди должны были освоиться без моей руки над каждым движением.

Второй выстрел прозвучал так же быстро. Я забрал оружие и осмотрел оба замка. Всё было цело, поэтому можно было наконец заняться вопросами, которые мне задавали. Ещё ночью я мог задержаться над любой мелочью столько, сколько считал нужным. Здесь приходилось смотреть, как чужой человек делает всё по-своему, только не поправлять его потому, что мне было бы спокойнее самому. До сегодняшнего утра я, кажется, не вполне представлял, сколько у меня осталось таких поводов вмешаться. Пистолеты были готовы, но отдавать их в чужие руки оказалось отдельным делом.

К столу подошёл Ржевский.

Ему протянули разряженный пистолет. Он несколько раз взвёл курок, разглядывая его движение, потом сам повернулся к Арсеньеву. Я насторожился, ведь пока они стояли врозь, я даже почти забыл, зачем нас привезли на эту поляну.

— Признаюсь, Сергей Николаевич, если бы вчера вы назвали меня не шулером, а владельцем плохих пистолетов, я бы оскорбился сильнее.

Арсеньев усмехнулся, Ржевский рассмеялся и протянул пистолет мне. Я взял его, с облегчением отметив, что никто не собирается отвечать на шутку новым оскорблением.

— Прошу вас.

Я показал порядок обращения ещё раз. Ржевский слушал внимательно, лишь возле капсюля замешкался и посмотрел на меня. Дождавшись моего кивка, он закончил приготовления, поднял оружие и выстрелил. Я успел заметить, как он взглянул на доску, прежде чем снова принялся изучать замок.

— Быстро.

— Именно, — сказал Беляев.

Арсеньев тоже потянулся за пистолетом. Утром в кабинете я уже показывал ему всё необходимое и теперь почти не вмешивался. Выстрел прошёл без осечки.

Господа обступили меня со всех сторон, один спрашивал о замке, другой просил показать чашечку, кто-то предложил зарядить пистолет ещё раз. Я отвечал охотно, поворачивая оружие так, чтобы всем было видно. Даже холод на время перестал мешать, пока я объяснял и слушал, что именно осталось непонятным.

Особенно приятно было слышать вопрос, на который у меня находился ответ. За последние дни таких случаев мне не хватало.

Беляев дождался паузы и обратился к обоим противникам.

— Господа, раз уж мы снова разговариваем, я обязан ещё раз задать вопрос, который обязан задавать до последнего момента. Есть ли возможность закончить дело между вами без стрельбы?

Я замолчал. Ржевский вернул пистолет секунданту и сухо ответил:

— Я не стану просить прощения за то, чего не делал.

Из его компании вышел солидный господин, до сих пор почти не участвовавший в разговоре. Я отложил оружие и повернулся к нему.

— Вчера вопрос стоял иначе. Арсеньев назвал вас шулером. Вы потребовали удовлетворения. Если Сергей Николаевич сейчас признает, что у него не было доказательств сознательного мошенничества, а вы в ответ признаете, что удача в тот вечер действительно была полностью на вашей стороне, вы оба сохраните лицо. Тогда нам не придётся выяснять, насколько хорошо стреляют эти новые пистолеты по людям.

Ржевский нахмурился.

— Вы предлагаете мне признать, что я сам виноват в том, что меня приняли за шулера?

Мне хотелось сказать что-нибудь в поддержку этого господина, но я не знал, будет ли от моих слов польза. До сих пор меня слушали только, как оружейника. Стоило вмешаться в их спор, пришлось бы говорить уже от имени Романа Резникова, человека, чьё место среди этих знакомых дворян я ещё только пытался понять. Я закрыл рот, прежде чем успел произнести хотя бы слово, нужные слова наконец то нашёл Арсеньев, мне оставалось не испортить ему момент.

— Хорошо. У меня не было доказательств. Слово шулер с моей стороны было неправильным и недостойным. Всему виной шампанское!

Ржевский не ответил сразу. Я успел подумать, что упоминание шампанского он может принять за попытку уйти от извинения. Но он кивнул.

— Вот это верно подмечено, боюсь, оно и меня не обошло стороной! С моей стороны удача действительно благоволила мне сильнее, чем обычно, кто знает, возможно в следующий раз она повернется вам, — признался он.

Беляев тут же подался вперёд.

— Значит, всё?

Они еще немного поговорили и в итоге пожали друг другу руки. Я смотрел на них, затем на секундантов, никто не возражал, никто не собирался возвращаться к условиям дуэли. Честно, я был рад, что вся проверка ограничилась стрельбой по доске. Остальным участникам тоже хватило этих нескольких выстрелов.

Фёдор рядом шумно выдохнул и поднял воротник.

— И ради этого я встал сегодня затемно, — пробормотал он.

Я отвернулся к футляру, пряча улыбку. Лекарь забрался в экипаж одним из первых, так и не достав инструментов. Я проводил его взглядом и потянулся за вторым пистолетом, но Ржевский снова попросил его. На этот раз он подготовил оружие под моим наблюдением, уже не требуя подсказок, и сам выстрелил. Я подождал, пока он вернёт пистолет. Торопить не хотелось, сам вчера, после удачного выстрела, сразу принялся готовить следующий.

Я укладывал принадлежности, когда Фёдор тронул меня за локоть.

— Роман.

— Что?

Он указал подбородком на дорогу. Возле тёмной кареты стояла женщина в пальто с меховым воротником, руки держала в муфте. Лицо я с такого расстояния не разобрал. Она смотрела на нас, заметив, что я обернулся, не отвела глаз. Карета всё это время оставалась у поворота, а я совсем позабыл о ней.

На что или на кого она конкретно смотрит? На нас с Фёдором? Я поймал себя на желании выпрямиться и тут же рассердился, даже лица не разглядел, а уже поправляю осанку перед незнакомой женщиной.

— Кто это?

Фёдор прищурился и поднял брови.

— Софья Разумовская.

Я ждал продолжения, но брат молчал. По имени я ничего не вспомнил, а его последняя оговорка только добавила вопросов.

— И о чем ее имя должно мне говорить?

Женщина уже садилась в карету. Я проводил её взглядом, слушая Фёдора.

— Ну, конечно, ни о чем братец! Ты ведь первый день, как живешь! Если коротко, то она довольно уважаемая особа, но тут имеется важная поправка! Уважаемая в довольно интересных кругах. Возможно, она приехала посмотреть дуэль. Что мне кажется довольным странным, скорее уж посмотреть из-за чего тут столько шума со вчерашнего вечера.

Я посмотрел на брата. Он явно знал о ней больше, чем сказал, еще мне хотелось выяснить хотя бы, что это за интересные круги. Карета тем временем тронулась и скрылась за поворотом.

Арсеньев и Ржевский собирались ехать вместе, кто-то предложил отметить примирение в городе, брат сразу поддержал его. После бессонной ночи сидеть за общим столом и снова рассказывать о пистолетах мне не хотелось. Я собирался вернуться в мастерскую, но, прежде чем мы добрались до кареты, к ней подъехал всадник.

Он придержал лошадь, достал из-за пазухи конверт и протянул Фёдору.

— Для господ Резниковых.

Брат осмотрел печать.

— От кого?

— Госпожа Разумовская просила передать лично.

Всадник поклонился и уехал. Фёдор повернул конверт, я увидел, что он адресован нам обоим. Брат сразу сломал печать. Я подошёл ближе, чтобы прочитать вместе с ним.

На небольшой карточке ровным, красивым почерком было написано приглашение приехать сегодня в четыре часа. Ниже стоял адрес. Я дочитал и вернулся к началу, надеясь найти хотя бы намёк на причину приглашения. О дуэли не было ни слова. Фёдор перечитывал карточку с улыбкой, поэтому я подождал, пока он поднимет глаза.

Четыре часа. Я невольно прикинул, сколько оставалось до отъезда и успею ли выспаться. Потом ещё раз посмотрел на обращение, ведь приглашали и меня. Можно было предположить, что дело в пистолетах, тогда следовало бы взять рисунки, продумать цену, понять, что мы вообще способны обещать следующему заказчику. Но в карточке не просили привезти оружие. Я уже собирался спросить брата, принято ли здесь приглашать незнакомых людей без объяснений, когда заметил, с каким удовольствием он смотрит на письмо. Ему, похоже, никаких объяснений не требовалось.

— Вот теперь денек становится гораздо интереснее.

К четырём часам я успел немного поспать, привести себя в порядок и хотел еще заглянуть в мастерскую. Но меня позвал Федор, он пробрался в мою комнату и теперь стоял над приготовленной одеждой. Его лицо при виде меня скривилось и он посмотрел на меня с таким выражением, даже не знаю, словно с отвращением.

— Господи. Что это? — указал он на подготовленную одежду.

— Что? — не понял я сразу.

— Ты милостыню у Гостиного двора собрался просить?

На постели лежали тёмный сюртук, жилет и чистая рубашка. Я ещё раз оглядел их, пытаясь найти то, что так огорчило брата.

— В чем дело?

— Мы едем к Софье… Впрочем, зачем я тебе вообще что-то объясняю?! — махнул он рукой.

Фёдор полез в шкаф. Я присел на край постели, пока он перебирал вещи, хмыкал и откладывал одну за другой. Хотелось спросить, не проще ли ему одеться за нас обоих, но тратить время на спор я не стал. В устройстве замка брату требовались мои объяснения. Здесь он обходился без них и судя по скорости, вполне знал, что делает.

Наконец он вытащил тёмно-синий фрак, светлый жилет и шейный платок.

— Это.

Платок я до сих пор надевать не собирался. Фёдор расправил его поверх жилета и посмотрел на меня, ожидая возражений. Раз уж по моей одежде будут что-то решать до начала разговора, пусть хотя бы решат то, что нужно брату, собственного представления о Разумовской у меня пока не было.

Минут через десять он объявил, что теперь я выгляжу хотя бы не настолько безнадёжно. Я поблагодарил его за оценку и перед выходом ещё раз посмотрел в зеркало. К одежде оставалось привыкнуть, особенно к тому, что воротник приходилось поправлять осторожно, чтобы не нарушить Фёдорову работу.

Из зеркала смотрел молодой господин, которого Фёдор, похоже, узнавал гораздо лучше меня. Стоило чуть поднять подбородок, и вид становился вполне самоуверенным. Я попробовал и тут же опустил его, с таким лицом было бы особенно неловко спрашивать у брата, как следует приветствовать хозяйку. В мастерской чужая внешность почти не занимала меня. Здесь она требовала ещё определенного поведения, которое к ней, вероятно, давно привыкли прилагать.

По указанному адресу стояло трёхэтажное здание без вывески. Я сверил его с приглашением. Судя по экипажам у подъезда, ошибиться местом нам было бы недёшево. Лакей встречал гостей с почтительностью, к которой я за последние дни ещё не привык. После такого глубокого поклона невольно хотелось проверить, действительно ли ждут тебя.

Господа входили один за другим. Одеты они были превосходно, однако некоторые перед дверью оглядывались на улицу. Я проследил за одним взглядом, не обнаружил ничего примечательного и повернулся к брату.

— Что это за место?

Фёдор улыбнулся. До самого подъезда он не считал нужным объяснять, куда мы приехали.

— Место, где люди добровольно отдают деньги, мой дорогой братец!

Я ещё раз посмотрел на экипажи. Игорный дом. Теперь и отсутствие вывески, и взгляды по сторонам перестали удивлять. Брат поднимался по ступеням без всякого любопытства, ведь ему, похоже, здесь объяснения не требовались давно.

Внутри нас встретил мужчина лет сорока в безупречно сидящем чёрном фраке. Он назвал Фёдора по имени, поклонился мне и предложил следовать за ним. Я пошёл рядом с братом, стараясь не разглядывать всё слишком откровенно.

На первом этаже было тихо. Выше за дверями разговаривали, звенели бокалы, временами кто-то смеялся. Одна дверь приоткрылась, я успел увидеть карточный стол, стопку ассигнаций и господина с несчастным лицом. Тот смотрел перед собой, пока остальные о чём-то спорили. Я невольно задержал шаг.

«Сколько он только что проиграл? И как часто с таким лицом уходил отсюда Фёдор?»

Звон монет ещё слышался за спиной. Я невольно прикинул, сколько таких стопок понадобилось бы для выплаты нашего долга, но почти сразу сбился. С расстояния я даже не различил, что сколько там вообще лежало. Хотелось вернуться и посмотреть внимательнее. Вместо этого я поправил манжет, на котором Фёдор перед выходом разгладил последнюю складку, и пошёл за ним.

В небольшой гостиной перед комнатой Разумовской беседовали трое мужчин. Сухощавый седоватый господин в великолепном сером фраке увидел нас и улыбнулся.

— Monsieur Reznikov?

Я кивнул, прежде чем успел подумать. Он смотрел именно на меня и немедленно заговорил по-французски. Быстро, уверенно, словно продолжал прерванный разговор. Я пытался выхватить хотя бы знакомое слово, но различал только интонацию. Вопрос? Приветствие? Возможно, он уже спрашивал о чём-то, на что Роман Резников непременно должен был ответить.

Проклятие. Сейчас бы пригодилась хоть одна из тех чужих привычек, которые я надеялся обнаружить в себе после горячки. Я знал, как переделать оружие, а этот человек смог поставить меня в тупик первым же обращением.

Господин замолчал. Я ещё мгновение смотрел на него с вежливым вниманием, надеясь, что он заговорит по-русски. Улыбка начала даваться с трудом. Отвечать было нечего, молчать дальше тоже.

Самое досадное я вполне мог бы понравиться ему, если бы мы заговорили по-русски. По крайней мере, в первые минуты он явно не ждал от меня ничего неприятного. Я видел это по улыбке и потому особенно остро чувствовал, как слишком долго тянется пауза. В моё время достаточно было просто признаться, что не знаю языка. Теперь такое признание требовало объяснить, куда делось знание, которое у меня уже было.

Фёдор шагнул вперёд и заговорил на французском. Незнакомец слушал, потом взглянул на меня уже с сочувствием. Брат улыбнулся, добавил ещё несколько фраз, тогда оба рассмеялись. Я ограничился поклоном. Нас пропустили, только теперь удалось свободнее вдохнуть.

Отойдя достаточно далеко, я наклонился к Фёдору.

— Что ты ему сказал?

— Что после горячки ты плохо переносишь французскую речь и лекарь запретил тебе напрягаться.

— Отлично, — выдохнул я.

— Не особенно. Я только что сообщил человеку, который видел тебя год назад и знает, что ты прекрасно говорил по-французски, что болезнь выбила тебе из головы половину Европы.

Фёдор подхватил меня под локоть. Хотелось задержать его и хотя бы узнать имя этого господина, прежде чем встретится следующий.

— Не сейчас. У тебя лицо человека, который собирается признаться ещё и в убийстве прежнего себя. Просто кивай меньше.

Я пошёл рядом.

«Значит, кивать меньше. Хорошо бы ещё знать, когда именно кивка от меня ждут».

Дверь в дальнюю комнату открыли без стука. Софья Разумовская сидела за небольшим столом возле окна. Утром я видел её издали, теперь же сначала заметил, насколько она молода. Меньше тридцати, пожалуй. Пока Фёдор называл её имя и рассуждал об уважении в особых кругах, я успел представить женщину заметно старше.

Синее платье, аккуратно убранные волосы, тонкое кольцо с красным камнем. Я попытался понять, чем она заинтересовалась в наших пистолетах.

«Заказом? Тогда почему пригласила обоих?»

На столе лежали письма, счётные книги и бумаги. Похоже, сюда приходили не только играть.

Обстановка напоминала отдельную гостиную, дорогие рамы на стенах, светлое кресло у окна. После коридора и французской речи мне даже понравилась возможность разглядеть что-нибудь без необходимости отвечать.

На картине за Софьей женщина стояла на шаре, а внизу к ней тянули руки люди. Одним доставалось богатство, другие оставались с пустыми руками. Я снова вспомнил господина за карточным столом. Интересно, как часто он проходил мимо этого полотна и считал, что ему достанется совсем другая участь.

Софья поднялась.

— Фёдор Андреевич. Роман Андреевич.

Мы поздоровались и сели. Я устроился так, чтобы не приходилось всё время поправлять непривычную одежду, потом заметил ещё одну картину на боковой стене. Женщина держала за волосы кентавра. Лук у него был, сил тоже явно хватало, однако вырываться он не пытался или не мог.

Кажется, Боттичелли. За точность я бы не поручился и уж тем более не стал бы заводить разговор о живописи. Здесь вполне могли спросить, где я видел оригинал.

Софья придвинула папку, перевязанную тёмной лентой.

— Я не люблю долгих вступлений, господа. Поэтому начну с причины, по которой вас пригласила.

Она развязала ленту и положила передо мной бумагу. Почерк показался знакомым, но я узнал документ только по сумме в девять тысяч рублей.

У бумаги оказались примяты края. Я придержал один пальцем и почувствовал, что сильнее давлю на лист, чем нужно. В мастерской этот долг напоминал о себе станком под печатью…

Вот уж чего не ожидал увидеть здесь. Я перевернул её и пробежал новые записи. Подписи, даты. Захотелось прочесть медленнее, хотя главное уже стало ясно. Рядом легла вторая расписка. Восемь тысяч. Я посмотрел на Фёдора: улыбка у него исчезла. Значит, моему брату об этом приглашении ничего не сообщили заранее. Я снова склонился над листами, проверяя передаточные записи. Лучше было заняться ими, чем сразу спрашивать, каким образом наши долги оказались на этом столе.

— С сегодняшнего утра они мои.

Фёдор подался вперёд.

— Вы купили наши долги?

— Все.