Ориентир - выживание

Глава 1

!

Совсем скоро ежегодные игры среди магических академий. Участвовать в них могут только лучшие адепты. А мы с вами дорогие читатели будем наблюдать за развитием событий, причем не только со зрительских трибун.

Приятного чтения!

Кабинет ректора академии Торна пахнет пылью, видимо его слава грозного и беспринципного руководителя заставляет уборщицу обходить это место дугой и на цыпочках. А от самого уважаемого руководителя учебного заведения за версту несет потом и чесноком. Он так от вампиров обороняться пытается или местная повариха положила на него глаз и решила таким образом отвадить конкуренток?

— Филиппа Чарльзтон, девятнадцать лет, круглая сирота, — нарочито растягивает слова мужчина, изучая бумаги. — Значит, вы хотите перевестись в нашу академию?

— Да, ректор Торн, — мой собственный голос звучит сладко и прозрачно, как леденец. Идеальная маска благонравной девицы, отшлифованная годами в пансионе имени Святой Агнессы. Пока он читает, позволяю себе скользить взглядом по комнате. За его спиной, в резной нише, мерцает сферокристалл, внутри которого клубятся миниатюрные тучи. По стенам развешаны портреты предыдущих ректоров, их глаза, написаны с добавлением магической краски, и кажется, следят за каждым движением присутствующих. Интересная техника, особенно для непосвященных. Но в пансионе девочек тоже учат рисовать, правда каждый раз, напоминая, что настоящими художниками нам не стать.

— Закончили пансион для благородных девиц… — ректор листает мое личное дело, не скрывая скепсиса. — Потом поступили в академию Элеоноры Брандт. Достойное учебное заведение для девушки. Там превосходно учат вышивать крестиком и вести домашнее хозяйство. Идеально для благородной леди.

«И идеально, чтобы задушить в себе все живое», — проносится у меня в голове. Но вслух я лишь мягко отвечаю:

— Все верно, господин ректор.

“Главное быть приветливой и вежливой”, — как говорила каждое занятие мадам Альстрет. Сама она всегда носила с собой длинную указку, не забывая время от времени пускать ее в ход. При воспоминании об этом сразу начинает ныть поясница, но я, внутренне кривясь, пролджаю улыбаться, ведь воспитанные девушки не должны проявлять эмоции на людях. Поэтому воспитанные девушки из пансиона идеальные жены и матери, правда некоторые предпочитают потом прогуляться на реку... с ожерельем из камней...

— Хорошее образование для круглой сироты, — хмыкает мужчина, наконец-то отрывая взгляд от бумаг, и переводя его на меня. — И зачем вы хотите перевестись к нам?

Маска «хорошей девочки» все-таки дает первую трещину. Я поднимаю голову и встречаю его взгляд прямо, без покорности, без страха.

— Ненавижу вышивать крестиком. — отвечаю совершенно честно.

Ректор Торн медленно откидывается в кресле, которое издает жалобный скрип под его весом. Он снова погружается в мои документы, и следующие пять минут наполняются только шелестом страниц, его сдержанными хмыканьями и мерным, раздражающим стуком его пальцев по полированной столешнице. Каждый удар отдается у меня в висках. Я чувствую, как потеют ладони.

— Даже не знаю, — наконец, выдыхает мужчина с фальшивым сожалением в голосе. — У нас большой конкурс… Тяжелые вступительные экзамены… Только из уважения к моему бывшему коллеге магистру Аррелю… Но…

— Что «но»? — вырывается у меня, прежде чем я успеваю снова надеть сладкую маску.

— Вы хотите попасть на боевой факультет.

— Совершенно верно.

— Мы стараемся не брать туда девушек, тем более в середине обучения. Физическая подготовка, выносливость… Вы можете не потянуть общий уровень группы. — ректор делает паузу, его взгляд выразительно скользит по моей, да, хрупкой на вид фигуре. — На некромантию вы тоже не подходите. Совсем.

— Почему? — спрашиваю я с возмущением в голосе, но мужчина просто отмахивается, словно от назойливой мухи.

Это пренебрежение жжет сильнее любого открытого оскорбления.

— Могу предложить вам только факультет целительства или же магическую зоологию, — пренебрежительно произносит ректор. — Благоразумный выбор для юной леди, тем более с вашим… вашими прошлыми заслугами.

Я выдыхаю, собираясь с силами. Мне очень нужно это место.

— Я претендую на боевой факультет. — говорю спокойно, но с нажимом. — Я брала частные занятия у магистра Арреля. Вы можете…

— Да-да, — Торн перебивает меня. — Я видел его рекомендацию в вашем личном деле. Очень достойные навыки… для девушки. Очень… неожиданные.

— Тогда в чем же дело? — хмурюсь.

— Боюсь даже представить, чего вам стоило заполучить такую характеристику от магистра, — ректор многозначительно приподнимает седую бровь.

В его ухмылке сквозит грязный намек, такой очевидный, что от него тошнит.

— Конечно, — киваю, чувствуя, как натягивается каждая струна внутри меня.

— Чем же вы отплатили магистру? — он подается вперед, и его массивная тень накрывает край стола. Его сальный взгляд ползет по моему лицу, шее, останавливается на скрещенных на коленях руках. — Скажите, юная леди, поверьте, мне вы можете довериться.

Довериться. Слово кажется таким же фальшивым, как позолота на рамах портретов. Конечно. Сейчас я доверю вам самую страшную тайну.

— О, господин ректор, — начинаю я игривым голосом. — Я действительно заплатила огромную цену за хорошую характеристику.

— Какую же? — его дыхание становится чуть учащенней.

Он явно ждет пикантной сплетни, грязного секрета.

Я медленно поднимаю левую руку, стягиваю с нее плотную перчатку. Луч света падает на нее, отчетливо высвечивая отсутствующую верхнюю фалангу мизинца. Аккуратный, давно заживший шрам.

— Палец.

Откровенно наслаждаюсь мгновением, наблюдая, как его самодовольное выражение сменяется сначала недоумением, а затем брезгливой гримасой. Он отстраняется, будто я показала ему не шрам, а что-то мерзкое и ползучее.

— Магистр Аррель, знаете, еще тот коллекционер, — меняю тон на доверительный, почти заговорщицкий. — У него большая коллекция… редкостных артефактов. И анатомических диковин. В том числе и мой мизинец. Он сказал, что такой изящный, просто создан для его кабинета курьезов.

Ректор Торн промакивает платком внезапно вспотевший лоб. Его уверенность дала трещину.

— Вообще-то, перевод в середине учебы… — бормочет он, отводя взгляд.

— Возможен при наличии особых обстоятельств, — безжалостно вставляю я, чувствуя, как инициатива наконец переходит ко мне. — А также, согласно новому указу, в связи с квотами для сирот из благородных родов, каковой я, к несчастью, и являюсь.

Кладу перед ним на стол еще один документ. Хруст пергамента под королевской печатью — самый сладкий звук за весь этот разговор. Воск оттиска отливает темно-красным, как засохшая кровь. Да, магистр Аррель запросил за это немалую плату. Но он сдержал слово.

Лицо ректора темнеет, когда он читает. Пальцы, только что стучавшие по столу, теперь неподвижно сжимают края указа.

— Повторюсь, — говорит Торн сквозь зубы, не глядя на меня. — Либо целительство, либо магическая зоология. Других вариантов я вам предложить не могу.

Боевой факультет неприступен. Пока. Но ничего.

— Значит, магическая зоология, — соглашаюсь я.

Ректор почти вздрагивает от этой быстроты. Он явно ждал слез, мольб, унижений. Возможно даже хотел предложить что-то взамен его благосклонности.

— Вот и замечательно, адептка Чарльзтон. Можете пройти к секретарю. Она оформит оставшиеся бумаги и расскажет дальнейшие действия.

— Благодарю, господин ректор, — встаю и делаю легкий, почти насмешливый реверанс.

Дверь кабинета закрывается за мной с мягким щелчком. Я прислоняюсь к прохладной каменной стене коридора, закрываю глаза и выдыхаю.

Что ж, академия Ксавьера Лодброда, по прозвищу Кровавый Коготь, встречай меня.

Глава 2

Секретарь ректора обитает в закутке перед кабинетом. Вдоль стены пара стеллажей с папками и какими-то книгами. Судя по слою пыли, пользуется документами только с правой стороны.

За столом сидит женщина лет пятидесяти. Волосы ее убраны в тугой, без единой выбившейся пряди, пучок, а лицо не выражает ровным счетом ничего, будто высечено из того же желтоватого пергамента, что грудами лежит перед ней.

— Чарльзтон, — произношу я, мгновение спустя.

Она лишь кивает на стул, не поднимая глаз от какого-то журнала учета. Так начинается мое погружение в пучину академического бюрократизма. Полтора часа. Полтора часа моя рука выводит бесконечные «Филиппа Элеонора Чарльзтон» на бумагах разной степени бессмысленности. Разрешение на использование магического света в спальне после отбоя (запрещено). Согласие на возможное воздействие побочных магических излучений (неизбежно). Обязательство не призывать элементалей в столовой (кто-то, видимо, пробовал).

А потом она протягивает мне очередной лист.

— Добровольное информированное согласие, а также заявление на отсутствие претензий со стороны родственников в случае летального исхода в стенах академии, — монотонно бубнит секретарь. — Самостоятельного или спровоцированного действиями сокурсников.

Замираю на секунду, перо застывает в воздухе, а на его кончике стремительно набухает капля. Глупая, едкая усмешка сама собой тянет уголки губ. Хотела бы я посмотреть на этих мифических «родственников». Хотела бы я просто увидеть хоть одно лицо, в чьих жилах течет та же кровь, что и в моих. Хоть один взгляд, в котором не было бы жалости, расчета или холодного равнодушия, как в глазах ректора. Но моя родословная представляет собой лишь аккуратную и чистую страницу в деле да горьковатый привкус одиночества, знакомый с детства. Я вывожу подпись с таким нажимом, что перо чуть не рвет бумагу.

— Ключ от комнаты получите у коменданта общежития, «Северная башня», — продолжает она, словно диктуя погоду. — Персональные магические замки, охранные чары и прочие несанкционированные заклятия категорически запрещены. Вне учебных аудиторий и лабораторий магия под запретом. Исключение — бытовые заклинания первой категории: сушка волос, глажение мантий, чистка обуви. Вот здесь, внизу, распишитесь.

Я уже протягиваю руку, уставшая и слегка оглушенная от монотонности, когда она почти небрежно подсовывает мне последний документ. Бумага плотная, дорогая, по низу тянется витиеватая гильоширная рамка. В центре стоит оттиск гербовой печати: стилизованный коготь, сжимающий кристалл. «Академия Ксавьера Лодброда».

— Что это? — спрашиваю, чувствуя, как легкая дрема слетает с меня.

— Разрешение на посмертное распоряжение вашим телом в академических и исследовательских целях, — ее голос все так же ровен, будто она объявляет расписание занятий.

В ушах на секунду возникает звон. Воздух резко начинает казаться густым и спертым.

— Что?.. — выдыхаю, проводя ладонью по лицу.

— После вашей естественной или насильственной кончины, разумеется, — уточняет секретарь, наконец поднимая на меня взгляд.

Ее лицо совершенно спокойно, никакого намека на шутку. То есть это действительно рутинная процедура при поступлении.

— Позвольте уточнить, — говорю я, смахивая со лба выбившуюся прядь волос. — До получения диплома здесь в принципе не принято доживать? Это такой негласный учебный план?

Секретарь не моргнув глазом поправляет манжет своего строгого платья.

— Статистически, наибольший процент несчастных случаев — на целительском факультете. Эксперименты с ядами, контакт с зараженными артефактами, энергетическое истощение, — она перечисляет так, словно говорит о сезонной простуде. — На магической зоологии чуть меньше. Зверье разное бывает, сами понимаете. На боевом, кстати, меньше. Там адептов учат выживать. Подписывайте, пожалуйста. Без этого документа зачисление недействительно.

Мои пальцы чуть дрожат, когда я беру лист. Заставляю себя прочесть каждую строку. Витиеватый канцелярский язык, но суть проступает сквозь него четко и жутко: «Я, нижеподписавшаяся, находясь в здравом уме и твердой памяти, добровольно завещаю свое физическое тело после наступления биологической смерти Лаборатории магической анатомии и биоалхимии при академии Ксавьера Лодброда для использования в учебном процессе и научных изысканиях…»

Тени в углу комнаты кажутся вдруг гуще. Мерцающий свет магического шара на стене секретаря отбрасывает зыбкое сияние на печать. Этот коготь, сжимающий кристалл… Сжимающий. Навечно.

Что ж… Это именно то, что мне нужно.

Ставлю подпись, почему-то представляя, как мое тело переходит в пользовании академии еще до сессии. Брр… Мне нужно обязательно принять участие в играх.

— Все, — говорю я, возвращая документ.

Секретарь принимает его, бегло проверяет подпись и аккуратно кладет в отдельную папку из темной кожи.

— Поздравляю с зачислением, адептка Чарльзтон, — произносит она, и в ее голосе впервые звучит что-то, отдаленно напоминающее человеческие интонации. Возможно, просто усталость в конце долгого дня. — Можете идти. Комендант ждет до шести.

Я выхожу в общий коридор. Налетевший откуда-то сквозняк вырывает дверную ручку, и тяжелая дверь закрывается за мной с неожиданным грохотом. С ближайшей стены срывается и падает на пол картина.

— Я тут не причем, — пожимаю плечами, смотря на разбившуюся раму, из которой на меня смотрят несколько магов в потрепанных мантиях.

Вообще, это довольно распространенный сюжет о святых победителях или посрамителях драконов, живших пять столетий назад.

Осторожно обхожу победивших посрамителей, отмечая, что художник явно их недолюбливал, потому что изобразил их так, что дракон должен умереть сам от жалости. Но тут на глаза мне попадается табличка на стене, где раньше висела картина: “Основатель академии со товарищами по битве”.

М-да… а может художник и польстил…

Глава 3

Поправляю на плече до неприличия легкую сумку. Там вся моя недолгая жизнь: несколько потрепанных томов по теории магии с полями, испещренными заметками. Иногда даже просто картинками, нарисованным мной же в периоды отчаяния. Магия давалась мне тяжело, особенно теоретическая, хотя с практикой было еще хуже. Минимальный плохо управляемый дар, который достался мне от родителей. Его не хватило, чтобы впечатлить преподавателей пансиона, но стало вполне достаточно, чтобы подпалить бороду магистра, утверждавшего, что мне место сиротском приюте на Клюквенной улице. Одна запасная блуза из простой ткани, особая гордость это запасные парадные брюки из кожи тайлимского быка, я смогла их купить за полцены, выторговав на ярмарке в честь праздника Летнего солнцестояния… да… она. Маленькая уродливая тряпичная кукла, выцветшая от времени, с двумя черными бусинками вместо глаз и грубо пришитой ногой. Ее нашли в моих руках, когда принесли на порог приюта. Внутри нее была записка: “Любимая моя девочка, я всегда рядом с тобой.” А еще символ написанный кровью. Я проводила долгие ночи и дни в библиотеке, чтобы расшифровать его, но успеха это не принесло. Надеюсь в этой академии книг больше.

Коридор «Северной башни» длинен, сумрачен и пахнет сырым камнем, воском от свечей и озоном после слабого разряда, стелящегося призрачным шлейфом чужой магии. Мои шаги глухо отдаются под сводами. Вот и дверь номер семнадцать. Мое новое пристанище на ближайшие три года. Прежде чем коснуться холодной железной скобы, я замираю.

Из-за тяжелого дубового полотна доносятся голоса. Один из них звонкий, с металлическими нотками возмущения, другой — низкий, вкрадчивый, но оттого не менее ядовитый. Кажется они жарко спорят.

«М-да…» — мысленно вздыхаю я. Две соседки. Это хуже, чем одна, и несравненно хуже, чем тишина полного одиночества. Но все же… все же бесконечно лучше, чем дортуар на десятерых в пансионе Святой Агнессы. Там не было даже призрака личного пространства, лишь море одинаковых ночных рубашек, шепот чужих секретов в темноте и кисловатый запах коллективного страха под одеялами. И храп. О, дамы из самых древних родов храпели так, что дрожали витражи в узких окнах. Неудивительно, что в свете принято спать в отдельных спальнях — это совсем не роскошь, а вопрос выживания и сохранения хотя бы видимости романтических иллюзий.

Воспоминания накатывают едкой волной, и я резко отряхиваю их, как мокрую пыль с плаща. Здесь и сейчас важнее другое. Глубокий вдох. Еще один. Я толкаю дверь, и та с тихим скрипом уступает.

Комната предстает передо мной в один миг, и я успеваю схватить все детали разом. Узкая, но высокая, с стрельчатым окном, за которым уже синеет вечернее небо. Две кровати у одной стены, одна свободная у противоположной, видимо моя. Каменные стены, драпированные потертым темно-синим сукном, чтобы холод не проедал кости. И две девушки, застывшие в самом центре комнаты, словно дуэлянты в момент, когда секунданты уже развернулись, чтобы уйти.

Одна из них высокая, стройная, с каскадом медных волос, собранных в небрежный, но эффектный узел. Ее лицо, с тонкими, словно вырезанными из фарфора чертами, сейчас искажено гневом. Она стоит, положив руку на бедро, а взгляд сверлит собеседницу.

Вторая — чуть ниже, но с такой осанкой, будто ее позвоночник отлит из стали. Темные, почти черные волосы заплетены в тугую, невероятно сложную косу, обвивающую голову, как корона. Ее глаза, цвета темного янтаря, горят спокойным, но не менее опасным внутренним огнем. В руках она держит небольшой хрустальный флакон, и ее пальцы сжимают его так, будто это рукоять кинжала.

В воздухе висит напряжение, густое, осязаемое, пахнущее разряженной магией и женской обидой. Они оборачиваются на мой вход, и два абсолютно разных, но одинаково оценивающих взгляда бьют в меня. В тишине, внезапно наступившей, я четко слышу тиканье маленьких карманных часов на столе у окна.

Я позволяю губам растянуться в улыбке, которая не должна ни обнадеживать, ни угрожать. Просто констатация факта. Сумка мягко падает на каменный пол у порога.

— Добрый вечер, — мой голос звучит ровно, нейтрально, нарушая хрупкое равновесие их конфликта. — Я — ваша новая соседка по несчастью. Филиппа Чарльзтон.

Делаю небольшую паузу, давая им впитать информацию. Затем мой взгляд скользит от одной к другой, и добавляю с легкой, почти незаметной усмешкой в уголке рта:

— Приятно познакомиться. А теперь, пожалуйста, не стесняйтесь. Можете продолжать убивать друг друга или выяснять, чья магическая аура пахнет розами, а чья — серой, или кто чье место у окна занял. Я послушаю. Это будет куда познавательнее, чем любое вводное занятие.

Шагаю в комнату, оставляя дверь открытой сзади себя, и направляюсь к своей кровати. Спиной чувствую, как их молчание становится еще громче и еще красноречивее.

Кладу свою убогую сумку на жесткое подобие матраса на третьей кровати, спиной ощущая тяжесть их объединенного молчания.

Медноволосая первая нарушает тишину.

— Элиана Вэйл, — представляется она, и в этом имени слышится звон горных родников и холод высокого происхождения. — «Соседка по несчастью» — это остроумно. Переведена с целительства?

— Не совсем. Вообще из другого учебного заведения, если быть точной, — отвечаю я, развязывая шнурки сумки. — Хотя, полагаю, сожительство с вами обещает дать куда более богатый материал для изучения повадок агрессивных магических особей, чем любой учебник.

Темноволосая девушка у окна издает короткий сдавленный смешок. Она ставит хрустальный флакон на полку с таким изяществом, будто водружает корону на алтарь.

— Кассия Блэквуд, — говорит она. — Не обращай внимания на нашу… кхм… дискуссию. Мы просто выясняли, чей элементаль мокрого мха расползается по моему половику. — Она указывает подбородком на невзрачный зеленый коврик у своей кровати, на котором действительно виднеются влажные, слизкие следы.

— Мой спороносник не «расползается», — парирует Элиана, даже не поворачивая головы. — Он дышит. И твой половик, Кассия, пахнет пылью и застоявшейся тенью. Он ему явно по вкусу.

— Если позволите совет, — говорю, не оборачиваясь, — попробуйте поселить между ними нейтрального элементаля. Огненную саламандру, например. Она высушит мох. Правда, есть небольшой риск спалить общежитие дотла. Но, как говорится, красота требует жертв.

Наступает пауза. Затем Кассия медленно поворачивается ко мне. В ее янтарных глазах, наконец, вспыхивает неподдельный, живой интерес, замешанный на лёгком недоумении.

— Говоришь об элементалях с такой… небрежностью. Огненная саламандра — существо четвертого уровня сложности призыва. Ты её хоть раз видела вживую, или только в «Бестиарии Морвана» картинки рассматривала?

Я, наконец, поворачиваюсь к ним, облокотившись о спинку своей кровати. Вечерний свет из стрельчатого окна падает на меня вполоборота, оставляя половину лица в тени.

— Видела, — отвечаю я просто. — В имении магистра Арреля. Она грелась у него в камине вместо полена. Съела двух угольных гномов, прежде чем он ее усмирил. Очень капризная особа. Любит, когда чешут за ушком раскаленной кочергой.

Элиана Вэйл медленно приподнимает одну идеально очерченную бровь, и на ее лице появилось любопытство.

— Магистр Аррель? Тот самый, что специализируется на… нетрадиционной трансмогрификации и коллекционирует аномалии?

В ее голосе я слышу ту же смесь страха и очарования, что вызывает имя Арреля у большинства. Коллекционер, гений, и… извращенец… Такой слух о нем идет тоже.

— Тот самый, — киваю я, и моя улыбка становится чуть уже, острее. — Он оказался прекрасным педагогом. Особенно когда его коллекция становится наглядным пособием.

Кассия внимательно смотрит на мою руку, потом переводит взгляд мне в глаза.

— Перемирие до завтрака, — отмахивается девушка. — Но мой спороносник остается. Он улучшает качество воздуха.

Кассия фыркает, но тоже делает шаг вперед.

— Ладно, — говорит она. — Но если он доползет до моих реагентов, я превращу его в очень дорогой удобрительный порошок для теплиц Вэйлов.

— Тогда, раз вы передумали убивать друг друга прямо сейчас, — говорю я, наконец доставая из сумки свою куклу и кладя ее под подушку, — может, покажете, где здесь можно достать горячей воды? А то после разговора с ректором и его секретаршей мне кажется, что я вся пропиталась какой-то дрянью.

— По коридору налево, — указывает Кассия, уже менее резко. — Но будь осторожна на третьей ступеньке винтовой лестницы — там провал в тени, можно споткнуться. Местный полтергейст любит там подшучивать над новичками.

— Спасибо за предупреждение, — киваю я. — А вы… не сожгите комнату, пока меня не будет.

— Не даем гарантий, — бросает Элиана, но в её тоне уже нет прежней вражды, только усталая усмешка.

Глава 4

Я осторожно иду по темному коридору, перешагивая пресловутую третью ступеньку, где тени действительно сгущаются в нечто почти осязаемое, и на миг мне чудятся чьи-то прохладные пальцы, касающиеся лодыжки.

Но я не вскрикиваю. Привыкла. В пансионе Святой Агнессы тоже водилась своя нежить. Призрак настоятельницы, которая отошла в мир иной после слишком обильного ужина с фаршированным гусем и тремя видами пирожного, до сих пор бродил по трапезной по вечерам. Она печально заглядывала в наши тарелки с жидкой кашей и вздыхала так горестно, что у самых чувствительных воспитанниц пропадал аппетит. Ходила легенда: если оставить у дверей трапезной подношение — кусочек хлеба, ломтик сыра, то следующая неделя будет полна невероятной удачи. Проблема была лишь в том, что питание в пансионе было настолько скудным, что никто из нас не желал делиться едой даже за год фортуны. Так и жили: неудачливые, но сытые по меркам пансиона.

Первый этаж встречает меня запахом сырости и мыльного корня. Здесь, в цоколе башни, располагаются душевые и прачечная. Пахнет щелоком, влажным текстилем и еще чем-то химическим, явно следы студенческих экспериментов с пятновыводителями.

Отлично. Мне самой не помешает смыть с себя дорожную пыль, которой я пропиталась за последние дни.

Последняя ночевка вышла… весьма… колоритной. На крошечном постоялом дворе на полпути к академии не нашлось свободных комнат, и пришлось довольствоваться телегой с сеном под окнами трактира. Звезды надо мной сияли прекрасно, сено пахло летом и свободой, и я почти чувствовала себя романтической героиней из дешевого романа, которыми зачитывались ночами благородные леди. Почти… Ровно до того момента, как какая-то добрая душа на рассвете не выплеснула из окна второго этажа ведро помоев прямо на мою голову.

Земля тому незнакомцу пухом, когда он отправится к праотцам. Я не настолько кровожадна, чтобы желать смерти за испорченное утро, но когда стояла посреди двора, мокрая, вонючая и с сеном в волосах, мой взгляд, кажется, прожигал дыры в стенах. Крышу трактира я все же подпалила. Совершенно случайно, конечно, просто от избытка эмоций магия плеснула через край. Хорошо, что быстро потушили. А запах и пятна на одежде я устранила бытовыми заклинаниями, но мерзкое ощущение липкой грязи на коже так и осталось, въевшись в память.

— Таак, — задумчиво рассматриваю дверь без ручки и опознавательных знаков.

Ее что? Не открывали со времен основания академии?

Хотя… нет. Если сильно присмотреться, то можно увидеть полузатертый символ воды — три изогнутые линии.

Отлично. Подцепляю пальцами полотно сбоку, открываю дверь. Внутри все закатано в камень. Вдоль стены тянется широкая лавка, на которой аккуратными рядами выстроились деревянные ведра и медные ковши с длинными ручками. Напротив расположены несколько углубленных в стену ниш, в каждой закреплен резервуар из темного металла. На их боках процарапаны нагревательные символы, они слабо мерцают в полумраке, давая понять, что вода внутри нагрета.

Честно говоря, ожидала чего-то более впечатляющего. Думала, может, в подвалах и правда томится огненный элементаль, греющий воду для всей академии, но нет. Здесь обычные магические печати, стандартная бытовая магия. Почти разочарование.

Так, ладно. Оглядываюсь в поисках чего-то, чем можно закрыть дверь. Мыться в общей душевой с распахнутыми дверями все-таки удовольствие ниже среднего, особенно учитывая мою природную нелюбовь к незапланированным встречам.

И тут неожиданно из-за спины раздается плеск воды. Оборачиваюсь на звук и застываю.

В дальней нише, которую я не заметила за выступом стены, стоит ОН. Молодой парень. Совершенно голый. Вода стекает по его плечам, по спине, по… по всему. Он намыливает голову, и густая белая пена стекает по лицу, заливается в глаза. Он жмурится, фыркает, проводит рукой по волосам, и застывает, почувствовав мой взгляд. Проводит ладонью по лицо, стерев пену.

Мы смотрим друг на друга. Я — с расширенными глазами и, кажется, открытым ртом. Он — с легким недоумением, быстро сменяющимся совершенно наглой, самодовольной ухмылкой.

— Здрасте, — выдыхаю я.

Глупее фразы невозможно придумать, но мозг отказывается работать, зациклившись на одной мысли: в пансионе Святой Агнессы анатомию преподавали по картинкам в старых книгах, и картинки эти были сильно идеализированы. И все детали были прикрыты фиговыми листочками… хотя бы листочками…

Реальность выглядит иначе. Совершенно...

— Привет, — его голос низкий, с хрипотцой, а ухмылка становится шире. Он даже не пытается прикрыться, стоит так же расслабленно, будто мы встретились в светской гостиной, а не в душевой. — Женские душевые — справа. Если ты, конечно, ищешь именно их.

— А… а… — я пытаюсь сгенерировать связную мысль, но взгляд предательски скользит ниже, и мозг снова дает сбой.

Мокрая кожа блестит в тусклом свете магических светильников, капли воды стекают по мышцам, которые у моих однокурсниц по пансиону назывались просто «мускулатура», а на деле выглядят как нечто совершенно иное, пугающее и завораживающее одновременно.

Он замечает направление моего взгляда, и ухмылка превращается в откровенную усмешку. Парень скрещивает руки на груди, впрочем, это не сильно меняет ситуацию, и делает шаг вперед, выходя из ниши.

— Ты так и будешь смотреть? — в его голосе звучит такое откровенное веселье, что щеки начинают гореть огнем. — Или ты специально пришла? Тогда, может, спинку потереть? У меня до нее не дотянуться.

Чувствую, как жар заливает не только щеки, но и шею, и, кажется, уши. Воздух становится как будто тяжелее, категорически отказываясь, проталкиваться в легкие. Интересно, я достаточно благородная девица, чтобы упасть в обморок при виде голого мужского тела? Или им положено падать сразу, а не рассмотрев все детали?

О, боги, надо перестать пялиться! Срочно! А вон там, справа от того самого, это шрам или родимое пятно?

— Я… ошиблась дверью, — выдавливаю наконец, заставляя себя отвести взгляд и уставиться в противоположную стену. Но это не помогает, перед глазами все равно стоит эта картина. — Я первый раз… думала это женская душевая…

— А я думал, что в такое время все приличные девушки спят, — парирует он, и я слышу, как плещется вода, видимо, он возвращается в нишу, но, кажется, даже не думает прикрываться. — А не шастают по душевым в мужское время.

— Мужское время? — возмущенно выдыхаю, рискуя бросить взгляд через плечо.

Он действительно вернулся под воду, и теперь вижу только его широкую мускулистую спину.

— Да. Ты как будто не в курсе? — лениво отзывается парень. — В мужских ремонт уже месяц. Теперь это общая душевая. Магистр Вейс же распорядился, чтобы адепты после семи вечера могли мыться здесь. А барышни, соответственно, до семи. Так что, красавица, ты либо ждешь своего времени, либо моешься вместе со мной.

Я молчу, переваривая информацию. Значит мои новые соседки решили позабавиться, отправив меня в душ в не свое время. Отлично. Шутка явно удалась. Вернусь, и обязательно посмеюсь вместе с ними.

— Так и будешь стоять? — доносится из-за спины. — Или все-таки поможешь? Я серьезно про спину. На тренировке упал неудачно, рука теперь не поднимается. Честное слово, ничего больше не попрошу.

Я делаю глубокий вдох. Медленный выдох. Разворачиваюсь.

Он стоит ко мне спиной. Мокрые волосы прилипли к шее, вода стекает по позвоночнику, теряясь в ложбинке между ягодицами. Я сглатываю. Это просто парень. Адепт. Наглый, бесстыжий, но всего лишь адепт, который моется после тренировки.

Тренировка! Конечно! Значит, он в команде боевого факультета. Информация ложится в копилку, хотя мозг все еще лихорадочно пытается игнорировать некоторые анатомические детали.

— А если я соглашусь, — мой голос звучит на удивление ровно, учитывая, что сердце колотится где-то в горле, — что мне будет за это?

Он замирает, потом медленно поворачивает голову, глядя на меня через плечо. В его глазах вспыхивает искра настоящего интереса.

— Неожиданный поворот, — хмыкает. — Думал, ты убежишь с визгом. Визжащие девицы — мой любимый вид спорта.

— С чего мне визжать? — я позволяю себе сухую усмешку, хотя колени предательски подрагивают. — Или ты всерьез решил, что там есть чем впечатлить девушку?

Он выключает воду — просто проводит рукой по воздуху, и поток иссякает. Поворачивается ко мне полностью, и на этот раз я заставляю себя смотреть ему в глаза. В глаза, а не ниже. Получается с трудом, но получается.

— А ты всегда такая дерзкая? — он делает несколько шагов, сокращая расстояние до опасного минимума.

А он оказывается выше меня на целую голову. Поднимаю взгляд от груди, покрытой каплями воды, к его глазам, в которых пляшут бесенята. И в этот момент мои нервы, натянутые до предела последними сутками, дорогой, встречей с ректором и вот этим вот… всем, дают окончательный сбой.

— А! Твою ж гарпию! — он подпрыгивает на месте, остервенело хлопая себя по груди, по животу, по бедрам. — Ты что творишь?!

Капли воды, покрывающие его кожу, вскипают с шипением, превращаясь в пар.

Я хлопаю глазами, чувствуя, как по венам разливается знакомый жар, предшествующий неконтролируемому выбросу. Воздух вокруг начинает вибрировать.

— Я? — мой голос звучит удивленно и невинно, как у примерной пансионерки, которую поймали с запрещенным пирожным. — С чего ты взял?

— С того, что нас тут только двое, — он переводит взгляд с меня на бак с водой и обратно, — а я не колдую!

— Оно само! — выпаливаю я, чувствуя, как жар усиливается.

Воздух плавится, искажаясь дрожащими волнами.

Из бака, который я рассматривала пару минут назад, начинает валить густой пар. Сначала тонкой струйкой, потом все интенсивнее. Вода в нем бурлит, закипая.

— Ну да, — он хрипло смеется, хватая меня за плечо и оттаскивая подальше от взбесившейся емкости. — Само собой, конечно. Перестань!

Его ладонь горячая и влажная, пальцы впиваются в кожу.

— Я не контролирую это! — в моем голосе прорезаются панические нотки. — Я никогда не контролирую, когда волнуюсь!

Вода во втором баке вскипает, крышка подпрыгивает с металлическим лязгом. Третий начинает вибрировать, издавая низкий гул.

— Твою гарпию! — он сокрушенно качает головой.

— Именно! — вскрикиваю я, потому что в следующее мгновение сразу несколько резервуаров срывается с креплений.

Металл стонет, рвется, и на каменный пол обрушиваются потоки кипятка. Пар заполняет помещение, делая его похожим на баню в аду. Я вскрикиваю, когда горячая волна достигает моих ног, но парень подхватывает меня на руки и прыжком уходит в сторону, спасая от ошпаривания.

Мы приземляемся у самой двери. Он прижимает меня к себе, одной рукой обхватив за талию, другой упираясь в стену. Пар клубится вокруг, горячий, густой, почти непрозрачный.

— Ты… — выдыхает он мне в ухо, и его дыхание щекочет кожу. — Ты вообще понимаешь, что чуть не сварила нас заживо?

— Я предупреждала, что не контролирую, — выдавливаю, пытаясь отдышаться. Его тело прижато к моему слишком плотно, чтобы можно было думать о чем-то, кроме этого факта. — Ты сам не отошел.

— Потому что ты стояла и смотрела на меня, как голодная гарпия на свежатинку, — усмехается парень. — У тебя глаза загорелись. Я думал, ты сейчас набросишься.

— Я? — возмущение придает сил, и я пытаюсь вывернуться, но он держит крепко. — Это ты стоял передо мной без капли стеснения! Что я должна была думать?!

— Что я красивый? — предполагает он с убийственной серьезностью. — Что я достоин восхищения? Что перед тобой идеал мужской красоты, вылепленный самими богами?

Пар немного рассеивается, и я вижу его лицо совсем близко. Капли воды на ресницах, усмешка, прячущаяся в уголках губ, и синие-синие глаза, сейчас почти черные от расширенных зрачков.

— Мы ведь даже не знакомы! — шиплю возмущенно. — К тому же, я думала, что передо мной нахал, который не умеет себя вести в приличном обществе.

— Ах, приличное общество, — тянет он, и его взгляд скользит по моему лицу, останавливаясь на губах. — Так ты из этих. Из пансионерок, которые считают, что мужское тело — это грех и разврат.

— Я считаю, — мой голос садится до шепота, потому что расстояние между нами сокращается само собой, без моего участия, — что есть определенные правила приличия.

— Правила приличия, — эхом отзывается он. — Хорошо. Давай сначала познакомимся. Деймон Слейт, боевой факультет третий курс.

Я должна возмутиться. Оттолкнуть. Убежать. Вместо этого я смотрю в его глаза, и тяжело сглотнув, произношу.

— Филиппа Чарльстон. Факультет магической зоологии. Первый курс.

В следующее мгновение оставшиеся баки взрываются синхронно.

Мы едва успеваем вывалиться в коридор — он на спину, я на него сверху. В самой нелепой позе, которую только можно вообразить. Каменный пол холодный и мокрый, но подо мной горячее, живое, дышащее тело.

Кажется я прямо сейчас умру от стыда.

— Знаешь, — хрипит Слейт, глядя на меня снизу вверх, — обычно, когда девушка падает на парня, это считается удачным началом.

— Обычно, — отзываюсь я, пытаясь подняться и с ужасом понимая, что мои руки упираются в его мокрую грудь, а ладони скользят по влажной коже, — Парни при этом одеты. И вокруг не плавает кипяток.

— У тебя неверная информация, — отмахивается он, но помогает мне встать, осторожно придерживая за талию. — Главное — начало положено.

Я смотрю на мокрого, голого, и при этом абсолютно невозмутимого, и чувствую, как губы сами расползаются в улыбке.

— Душевую затопило! — орет чей-то голос. — Вода в жилой коридор течёт!

Деймон хватает мою руку, сжимает пальцы.

— Бежим, — шепчет он. — Если нас тут застанут, тебя вообще могут отчислить за неконтролируемую магию.

— Ты же тоже колдовал… с водой? — возмущаюсь уже на бегу.

— Это из разрешенного. — произносит, даже не сбивая дыхания. — А заливать кипятком все вокруг тут нельзя.

И мы бежим дальше. Я — в мокрой одежде, он — абсолютно голый, сжимая мою ладонь.

Можно ли это считать отличным началом учебы?

Глава 5

Мы влетаем в какой-то темный закоулок возле лестницы. Деймон прижимает меня к стене, и я чувствую спиной холод, а грудью — жар его тела, все еще влажного после душа. Он замирает, прислушиваясь, но я сама слышу только собственное сбитое дыхание да предательское покалывание силы на кончиках пальцев. Магия зудит под кожей, требуя выхода, и мне приходится сжимать кулаки, чтобы не устроить новый апокалипсис.

Сверху доносятся голоса. Тяжелый топот ног по каменным ступеням, плеск воды, которая все еще течет откуда-то сверху. Кто-то орет про потоп и прорванные трубы, кто-то — про нерадивых студентов, которым лишь бы безобразие устраивать, а кто-то просто матерится с таким редким художественным мастерством, что я невольно запоминаю пару оборотов — вдруг пригодятся.

— Мы так и будем стоять? — шепчу я спустя пару минут, когда голоса начинают стихать, удаляясь в сторону главного корпуса.

— А что? — Деймон изгибает бровь с таким невинным видом, что кулаки чешутся сами собой. В темноте его глаза кажутся почти черными, но усмешку я вижу отчетливо. — Тебе не нравится компания?

— Не думаю, что такая форма одежды утверждена уставом академии, — выдавливаю я, пытаясь вернуть контроль над голосом.

В какой-то момент я прикасаюсь ладонью к стене, отчего часть магии тут же расползается по кладке искрящимися разрядами. В воздухе расползается запах озона.

— Хм, — Деймон демонстративно осматривает себя, проведя ладонью по груди, а потом стряхнув несколько невидимых капель. — А по-моему, вполне себе подходит. Очень даже идет. Святая Агнесса одобрила бы.

Он смахивает несколько искорок со стены, рассеивая мою магию.

— Святая Агнесса была девственницей и мученицей, — напоминаю ему. — Она бы сожгла тебя на костре за такое кощунство.

— Жарковато, — философски замечает он, рассматривая свои пальцы. — Но ты уже все зажгла без нее. И лучше бы тебе успокоиться, чтобы академия устояла.

Я открываю рот, чтобы возразить, но снова доносится шум. Кажется, комендантша все же выползла из своей каморки и теперь громко выясняет, кто посмел устроить всемирный потоп в ее смену.

— Так, ладно, мне пора, — я пытаюсь отлипнуть от стены, но он не двигается, продолжая нависать надо мной.

Его близость выбивает из колеи сильнее, чем любой магический выброс.

— Серьёзно? Даже не проводишь? — в его голосе звучит наигранная обида. — А если я заблужусь?

— А ты дорогу забыл уже? — парирую я, сдерживая улыбку.

Идиотская ситуация, идиотский разговор, но почему-то мне с ним легко, как ни с кем за последние годы.

— Конечно, — он хлопает ресницами с преувеличенной невинностью, и в темноте это выглядит до того театрально, что я с трудом сдерживаю смешок. — Я вообще не помню, где моя комната. Стресс, потоп, голая девушка в душевой… — он делает паузу, задумчиво хмурится и поправляется: — В смысле, я голый, девушка одетая. В общем, травма. Серьезная.

— Ты никогда не видел одетых девушек?

— Никогда! — Дэмиан прикладывает ладонь к сердцу с таким пафосом, будто клянется в верности короне. — До сегодняшнего дня мне встречались только обнаженные. Это был закрытый клуб. Строгий отбор.

— Действительно ужасная травма, — киваю я с самым серьезным видом. — Тебе нужно срочно к целителям. Психологическая помощь, восстановление памяти. Возможно, амулеты от забывчивости.

— Амулеты, — Деймон морщит нос, — это скучно. А вот если бы нашлась добрая девушка, которая согласилась бы проводить бедного страдальца до его комнаты…

— Исключено, — отрезаю я, пытаясь отлипнуть от стены, но он не двигается.

— И тебе совсем не будет меня жалко, если я замерзну насмерть? — он наклоняется ближе, так близко, что я чувствую его теплое дыхание, с мятным оттенком, откуда только мята в душевой? Приходится упереться ладонями в его грудь, чтобы сохранить хоть какое-то расстояние.

— Сейчас не зима, — напоминаю, хотя от его близости по спине бегут мурашки, не имеющие никакого отношения к холоду.

— Ну ты же могла бы мне помочь? — в его голосе появляются жалобные нотки, такие фальшивые, что хочется рассмеяться. — Чем-нибудь. Теплым. Уютным. Например, шарфиком. Или…

— Чем? — я усмехаюсь, наконец находя в себе силы оттолкнуть его. Ладони упираются в каменную твердость мышц, и это не помогает сохранять хладнокровие. — Одолжить тебе кружевные труселя? Говорят, очень греют. Особенно если с подогревом.

Деймон замирает. Его брови взлетают вверх, он давится воздухом, стараясь замаскировать смех жгучим интересом.

— А на тебе кружевные труселя? — Деймон из последних сил пытается изобразить голосом заинтересованность.

— Я неплохо владею иллюзиями, — отвечаю я со смешком. — Могу наколдовать тебе целый гардероб. С кружевами, рюшами, бантиками. Хочешь, сделаю тебя самой модной девицей академии?

— Так же, как кипятком? — протягивает он с сомнением.

— Боишься кружево будет жечься? — произношу с вызовом.

— Боюсь оно стечет в самый неподходящий момент! — парирует Деймон, и мы оба замираем.

А потом обы начинаем смеяться.

— Тише, — выдыхаю я сквозь смех, когда снизу снова доносится голос комендантши. — Нас же услышат.

— Пусть, — отмахивается он, но голос понижает. — Самое веселое, что я не вру. Я правда не помню, где моя комната. Ну, не то чтобы совсем не помню… Я знаю, что она в Восточном крыле. А как туда попасть из этой части замка, не привлекая внимания — понятия не имею.

— Восточное крыло, — повторяю я, пытаясь вспомнить планировку. — Это через главный коридор, потом мимо библиотеки и…

— Где сейчас толпа разъяренных людей с ведрами и тряпками, — заканчивает Деймон за меня. — Именно. Так что либо я ночую у тебя, либо ты все же поделишься со мной гардеробом.

— Исключено, — мои брови лезут вверх. — Во-первых, у меня две соседки, которые меня еще не убили только потому, что спят. Во-вторых, почему я вообще должна тебя помогать? В-третьих…

— В-третьих, ты боишься, что я украду твое сердечко и съем на завтрак, — перебивает он с убийственной серьезностью. — Предупреждаю сразу: я вегетарианец. Сердечки не ем. Только печеньки… с предсказаниями.

— Печеньки с предсказаниями? — фыркаю я, отворачиваясь, чтобы он не видел, как дергается уголок моего рта. — И часто ты кормишь девушек магической выпечкой посреди ночи?

— Только самых достойных, — в его голосе слышится усмешка. — Остальным достаются обычные кексы из столовой. Без предсказаний, зато с изюмом.

Я оборачиваюсь, опираясь спиной о холодную каменную стену. Он стоит напротив, прислонившись плечом к косяку, и вид у него до того довольный, будто он уже выиграл какой-то важный спор.

— У меня есть запас, — кивает он, подтверждая свои слова. — Пряники с предсказаниями. Настоящие, из лавки старой ведьмы на Кривом переулке. Если съесть, узнаешь свое будущее. Хочешь?

— Сейчас? Ночью? Под лестницей? — я изгибаю бровь, копируя его любимый жест.

— Нет, — Деймон качает головой с самым серьезным видом. — В моей комнате. Там тепло и, что самое важное, дверь. Которая закрывается. Изнутри.

— Я не настолько голодна, — отрезаю я.

— А я настолько, — вздыхает он трагически, прижимая ладонь к животу. — Сегодня не ужинал. Теневые сущности отбили аппетит, а теперь вот вернулся. Дико хочу есть.

— Твои проблемы, — пожимаю плечами, стараясь, чтобы голос звучал равнодушно.

— Ну хоть пиджак одолжи, — вздыхает он. — Я верну.

Раздраженно закатив глаза, снимаю пиджак и протягиваю ему. Остаюсь в одной блузе, тонкой, почти прозрачной после душа, и благодарю всех богов, что не успела раздеться в душевой. Хотя, если подумать, это был бы интересный поворот.

— Благодарю, — кивает Дэймон с такой торжественностью, будто я вручаю ему рыцарские доспехи перед битвой.

А потом он делает нечто, от чего мой мозг окончательно покидает грешное тело.

Он завязывает рукава моего пиджака вокруг своих бедер.

Я смотрю на это действо, раскрыв рот. Пиджак превращается в некое подобие набедренной повязки, прикрывающей то самое, что полчаса назад красовалось передо мной во всей красе.

— Что… — голос срывается на хрип. — Что ты творишь?

— Создаю моду, — поясняет он с убийственной серьезностью. — Завтра все парни будут так ходить. Пиджаки на бедрах — новый тренд. Ты войдешь в историю как женщина, вдохновившая целое поколение.

Я ошарашенно смотрю на это великолепие и понимаю одну простую, страшную вещь: этот пиджак я больше никогда в жизни не надену. Даже если он вернет его выстиранным, выглаженным и надушенным. Даже если заплатит мне компенсацию. Потому что каждый раз, глядя на этот пиджак, я буду вспоминать Деймона Слейта, стоящего под лестницей и впадать в истерический смех.

— Ты… — начинаю я и замолкаю, потому что слова кончились.

— Что? — он делает шаг ко мне, и пиджак колышется в такт движению. — Тебе не нравится? Я думал, это очень стильно.

— Это… — я давлюсь воздухом, пытаясь сформулировать мысль, — это пиджак. Мой пиджак. Который я носила. И теперь…

— И теперь я его немного поношу, — заканчивает Деймон с гордостью.

— Ты сумасшедший, — выдыхаю я, чувствуя, как смех поднимается изнутри. — Совершенно безумный.

— Только наполовину, — поправляет он. — Вторая половина — гениальность. В сумме получается идеальный мужчина. Можешь пользоваться, пока я в настроении.

— Я пас, — качаю головой, проводя ладонью по лицу.

— Зря, — вздыхает он. — Ладно, пойдем. Все вроде затихло.

— Но если нас кто-то увидит, я скажу, что ты меня преследуешь.

— Скажи лучше, что я твоя жертва, — предлагает Деймон, поправляя мой бывший пиджак. — Бедный парень, которого раздели и заставили носить женскую одежду. Очень трагично.

Глава 6

Утро начинается не с кофе, снова…

И, судя по всему, здесь традиция употреблять бодрящий напиток по утрам тоже не войдет в число священных ритуалов, охраняемых магией предков.

Когда-то, в прошлой жизни, которая уместилась в несколько месяцев частных занятий у магистра Арреля, он угостил меня этим чудным напитком. Признаться, первое впечатление оказалось обманчивым. Запах у кофе был чарующим, густым, обещающим неведомые удовольствия, а вот вкус… кислый, горький, обжигающий язык. Но магистр, заметив мою скривившуюся физиономию, лишь усмехнулся и плеснул в чашку молока, а потом бросил два кусочка настоящего, белого, дорогого сахара.

И это было волшебно. Тот самый вкус, ради которого стоит просыпаться по утрам. Гораздо лучше мятного отвара, которым нас поили в пансионе вместо чая — жидкого, травянистого, оставляющего послевкусие сена.

Сахар вообще, как оказалось, вещь шикарная. Белая сладость, которая тает на языке, оставляя ощущение праздника. Но, к сожалению, мало доступная для круглой сироты, даже если эта сирота носит благородную фамилию и учится среди таких же обедневших девиц, прячущих дыры на перчатках за веерами. Помню, тогда, в кабинете магистра, я дала себе обещание: когда-нибудь у меня будет возможность пить кофе каждый день. С молоком, и даже с сахаром. А может даже сидеть в уютной кофейне, закутанной в дорогую шаль, и чувствовать себя не нищенкой, получающей подачку, а человеком, который сам выбрал вкус своей жизни.

Это одна из моих целей, к которой я иду. Пусть медленно, пусть с потерями и трудностями, но оно того однозначно стоит.

Но мое утро опять начинается не с кофе, как на портретах благородных дам, где они в кружевных пеньюарах потягивают фарфоровые чашки в окружении пуделей и камеристок. И даже не как у доступных девиц с улицы Лантеродж, которые к полудню выползают в кофейни, расположенные внизу, и заказывают самый дешевый напиток, зато с ликером и томным взглядом на любого мужчину с тугим кошельком.

О, улица Лантеродж. Я ее хорошо знаю. Пансион Святой Агнессы, несмотря на абсурдность этого архитектурного решения, выходил окнами на эту самую улицу, и воспитанницы, часами сидели на подоконниках, наблюдая за пестрой жизнью внизу. Кофейни, цветочные лавки, галантерейные ряды. А в конце улицы ломбард, который весьма облегчал жизнь всем, кто носил форму с эмблемой пансиона.

Так вот, мое утро началась с нарочито громкого шепота моих сокамерниц, то есть сожительниц, или как их там?

Голоса вплетаются в сон, путая его с реальностью. Сначала мне кажется, что я снова в дортуаре пансиона, где шепот это единственный способ передать новость, не разбудив надзирательницу. Но кровать слишком узкая, одеяло пахнет незнакомо, и в воздухе нет кисловатого запаха тридцати девушек, спящих в одной комнате. Да и не храпит никто, что совсем не характерно для благородных девиц с нюхательными солями, припрятанными в декольте.

— Я тебе говорю! — голос Кассии, уверенный и чуть насмешливый, пробивается сквозь остатки сна.

— Да Рейш может что угодно рассказывать, — отмахивается Элиана, и я слышу, как скрипит ее кровать, видимо она поворачивается на бок, устраиваясь поудобнее для сплетен. — Она с таким же энтузиазмом будет вещать, что Слейт за ночь успел жениться на домовихе Асне, причем по обоюдному согласию и большой любви.

Наступает секундная пауза. А потом обе прыскают со смеха, совершенно не стесняясь того, что в комнате есть третья, возможно, спящая.

Я лежу с закрытыми глазами, слушая их смех, и чувствую, как уголки губ сами собой тянутся вверх.

— Но наша новенькая-то, — голос Кассии становится заговорщицким, — серая мышь, пришла заполночь и насквозь мокрая!

Мокрая. Точно. Вчерашний потоп, душевая, Деймон. Я мысленно вздыхаю. Может не придется объясняться?

— Хочешь сказать, что она так вспотела, убегая от Слейта? — фыркает Элиана.

— Дамы, — вклиниваюсь я, не открывая глаз сонным голосом. — Спешу вас разочаровать, но я ни от кого не убегала. Слейт, боюсь, даже не знает о моем существовании.

— Тогда почему ты вернулась мокрая? — в голосе Кассии звучит торжество человека, поймавшего собеседника на противоречии.

Я медленно открываю глаза. В окно льется утренний свет, бледный, еще не набравший силы, но уже обещающий, что день будет ясным.

Поворачиваю голову. Кассия сидит на своей кровати, поджав ноги, ее черные распущенные волосы падают на плечи тяжелыми прядями. Элиана полулежит, облокотившись на подушку, ее медные локоны сияют в утреннем свете, как начищенный самовар. Обе смотрят на меня с одинаковым любопытством.

— Просто мылась, — говорю я, приподнимаясь на локтях, и натягивая одеяло повыше.

— В одежде? — спрашивают девушки хором.

— Неужели вы не слышали о передовом методе стирки прямо на теле? — делаю показательно удивленное лицо. — Экономия воды, времени и мыла. Очень рекомендую.

Кассия медленно моргает. Элиана тоже. На секунду в комнате повисает тишина, такая плотная, что ее, кажется, можно резать ножом.

А потом они снова смеются, но на этот раз вместе со мной.

— Ты невозможна, — качает головой Кассия, вытирая выступившие слезы. — Серьезно, где ты так научилась выкручиваться?

— В пансионе, — пожимаю плечами, наконец садясь на кровати. Одеяло сползает, и я торопливо поправляю его. — Когда тридцать девушек живут в одной комнате, а надзирательница ходит с блокнотом и записывает каждое нарушение, умение выкручиваться становится вопросом выживания.

— И часто ты стирала одежду на себе? — в голосе Элианы слышится откровенная насмешка, но без злобы.

— Каждую неделю, — серьезно киваю. — Особенно эффективно, если добавить в воду отвар крапивы с пыльцой кроданской розы. Цвет становится ярче, а кожа приобретает приятный зеленый оттенок. Очень освежает.

Кассия раскатисто смеется, запрокидывая голову. Элиана качает головой, но я вижу, как дрожат уголки ее губ. Она явно еле сдерживается, чтобы не расхохотаться в голос.

— Ладно, — говорит она, наконец, сдаваясь и позволяя себе улыбку. — Ты выиграла этот раунд, Чарльзтон. Но я все равно хочу знать правду.

— Правда скучна, — я натягиваю одеяло до подбородка, и сцеживая зевоту в кулак. — Я заблудилась в коридорах, устроила потоп в душевой и чуть не сварила заживо одного наглого боевика. Он потом ходил в моем пиджаке.

Девушки смеривают меня долгим взглядом.

— В твоем пиджаке? — медленно переспрашивает Кассия, при этом выразительно смотря на Элиану.

— Какого боевика? — голос Элианы звучит странно, с каким-то новым оттенком, которого я еще не слышала.

— Кажется его звали Деймон Слейт, — задумчиво приглаживаю волосы.

Обе соседки переглядываются.

— А что это вы так переглядываетесь? — не выдержав, задаю вопрос. — Или это очередной местный дух, которого видят только избранные и умалишенные?

— Да нет, — отмахивается Элиана, — Видят его все… причем чаще, чем хотелось бы.

— Деймон Слейт, — повторяет Кассия, закатывая глаза. — В прошлом году на спор приручил теневого элементаля и заставил его танцевать канкан на крыше главного корпуса.

— А на первом курсе взорвал лабораторию магистра Вейса, пытаясь сварить эликсир бессмертия из подручных средств. — добавляет Элиана.

— И еще выиграл турнир по дуэльной магии, выйдя на поле в пеньюаре какой-то девицы легкого поведения, — продолжает Кассия, — потому что накануне кто-то решил над ним подшутить, спрятав всю его одежду. А он проспал, поэтому не стал разбираться.

Я слушаю этот перечень подвигов и понимаю, что вчерашний нахал просто местная достопримечательность.

— Местная легенда? — спрашиваю, поднимаясь с кровати, поправляя, свалявшиеся за ночь волосы.

— Можно и так сказать.

— Готова поспорить, — Элиана поднимается на ноги. — О тебе теперь легенд будет в два раза больше.

Глава 7

Завтрак в столовой академии Ксавьера Лодброда — это отдельный вид искусства.

Мы входим в огромный зал с высокими стрельчатыми сводами, по которым расползается светящаяся сетка магических жил. На местах их пересечения распускаются мерцающие розовым георгины. Сила в них переливается разными оттенками от ярко-розового до темного, почти сливового. Я на мгновение замираю, разглядывая потолок, пытаясь разглядеть точки входа и подпитки, но найти их не могу. Похоже академия целиком стоит на каком-то магическом месторождении.

Определенно очень удобная вещь. Подхожу ближе, касаясь кончиками пальцев одной из жил. Магия отдается легким покалыванием, но в резерв не идет. Кажется стоит какой-то блок. Веду рукой, трогая один из георгинов. Нежные лепестки трепещат, словно на ветру. Ловлю слабый магический поток. Полноценно здесь резерв не пополнить, но немного поправить свое здоровье можно.

— Идем, — подгоняют меня соседки.

Воздух здесь густой от запахов свежего хлеба, топленого масла, жареного бекона, отчего желудок скручивает в тугой узел. Я не завтракала вчера, если не считать горстки сухарей, купленных у трактирщицы на полпути.

Кассия тянет меня к длинному столу у окна, откуда открывается вид на внутренний двор академии, мощеный камнем, с фонтаном в центре. Элиана идет сзади, и я чувствую на спине ее в оценивающий взгляд.

— Садись, — Кассия пододвигает мне тяжелый деревянный стул, и я послушно опускаюсь на него, чувствуя какую-то растерянность. — Сейчас принесу что-нибудь съедобное.

Подушечки пальцев все еще покалывает от магии. Я нервно сжимаю и разжимаю ладони, пытаясь понять, почему местная сила вступила в конфликт с моей собственной.

— Я сама могу… — мямлю, пытаясь параллельно вспомнить какое-то не слишком разрушительно, но пригодное для сброса заклинание.

— Сиди, — усмехается девушка. — А то выглядишь уж очень бледной.

Вяло улыбаюсь ей, стараясь не выдать масштаб своего бедствия.

Элиана садится напротив, складывает руки на столе и смотрит на меня с выражением, которое я не могу прочитать.

— Ты дрожишь, — замечает она.

— Замерзла, — вру я, хотя в столовой тепло, почти жарко.

— Врешь, — она произносит это спокойно. — Но ладно. Я тоже врала, когда первый раз приехала сюда. Врала всем, что я здесь по своему желанию, что сбежала от скуки, что мне просто захотелось приключений. Никто не знал, что я три дня не ела перед отъездом, потому что отец запер меня в комнате и сказал, что выпустит только после свадьбы.

Я смотрю на нее, на ее идеальную прическу, тонкие пальцы… Элиана красивая, а если еще ее род богат и знаменит, или хотя бы что-то одно из перечисленного, то она однозначно была завидной невестой.

— И как ты? — спрашиваю тихо. — Сейчас?

С пальцев левой руки слетает несколько искорок, падая на пол. Мне удается затоптать их, не допустив пожара.

— Щипаю траву на алхимию, — усмехается деввушка. — Учусь варить зелья, которые никому не нужны, потому что моя семья славится своими целителями, а я — позор, сбежавшая невеста, которая даже простую настойку от кашля не может сделать без того, чтобы не взорвать лабораторию. Но я здесь. И это главное.

— Ты здесь, — эхом повторяю я, принюхиваясь, потому что мне чудится запах горящей древесины.

— И ты здесь, — Элиана по-своему трактует мое поведение. — А это значит, что мы уже победили. Во всяком случае, первый раунд.

— Да-да, — рассеянно киваю, скашивая взгляд под стол.

Дыма не видно, но… проклятый запах…

Кассия возвращается с подносом, на котором громоздятся три тарелки с дымящейся кашей, горка хрустящих тостов, кувшин с молоком и маленький чайник, из которого пахнет мятой. Я смотрю на это изобилие и чувствую, как к горлу подкатывает комок.

— Что-то не так? — Кассия замечает мое лицо и ставит поднос на стол.

— Все так, — я сглатываю, усилием воли заставляя себя успокоиться. — Просто… я… с непривычки…

— Бывает, — она плюхается на стул рядом и начинает орудовать ложкой в своей тарелке. — Завтрак. Еда. — девушка с важным видом поднимает указательный палец вверх, определенно копируя кого-то из преподавателей. — То, без чего человек не может учиться.

— Именно, к тому же, жевать это, единственное, что адепты делают безукоризненно.

— Угу, — опускаю взгляд в тарелку.

Каша оказывается густой, сытной, с маслом и медом. Вкус, которого я не помню с тех пор, как в пансион привезли новую повариху, которая считала, что излишества портят характер и фигуру. Мятный чай обжигает губы, и я добавляю в него щепотку из мешочка, предложенного Кассией, и на языке расцветает кофе. Настоящий, горьковато-сладкий, с молочной пенкой, какой мне давал магистр Аррель.

— Боги, — выдыхаю я, прикрывая глаза. — Это волшебство.

— Алхимия, — поправляет Кассия довольным голосом. — Говорят, настоящий кофе вызывает привыкание. А мой порошок — нет. Проверено на себе.

— Ты гений, — заявляю я, осторожно делая новый глоток.

Но стоит мне немного расслабиться, как напиток начинает бурлить прямо в чашке, хорошо, что только в моей.

— С тобой все в порядке? — Элиана косится на меня, а потом на свою дымящуюся чашку.

— Да.

— Уверена? — бросает Кассия, совершенно спокойно щелкая пальцами по своей посуде, тут же призвав жидкость к порядку.

— Нет, — честно признаюсь, стирая со щеки осевшие капли каши.

Надеюсь ожога не будет.

Элиана со вздохом расправляется со своей порцией, а потом щелкает по моей тарелке. Правда помогает это ровно на три секунды.

— И часто это с тобой?

— Нет, — нагло вру, в попытке уменьшить масштаб бедствия.

— Только на завтрак?

— Иногда вместо ужина еще, — сокрушенно киваю, смириашись с голодной участью.

— Тебе нужно успокоиться. — выдает очевидное Кассия.

— Да ну? — психую, тут же вскипятив содержимое стакана столика напротив.

— Ну да, — синхронно произносят соседки, делая вид, что ничего не произошло, хотя обладатель очень горячего напитка уже злобно зыркает по сторонам, ища источник подогрева.

— Может у вас есть идеи как это сделать?

— Пока нет, но мы обязательно подумаем.

Глава 8

До занятий оставалось совсем немного времени — где-то двадцать минут, от силы полчаса, если верить старым напольным часам в холле, которые отсчитывали секунды до моральной казни нерадивых адептов. Я распрощалась с Кассией и Элианой у выхода из столовой, коротко кивнув на прощание, и свернула в левый коридор, туда, где, по словам соседок, располагались учебные корпуса.

— Ты уверена, что не хочешь, чтобы мы проводили? — спросила Кассия с сомнением в голосе. — Академия — это лабиринт. В первый месяц здесь все теряются.

— Справлюсь, — заверила я, хотя внутри все сжималось от неуверенности. — Мне нужно научиться ориентироваться самостоятельно. Не могу же я вас все время за ручку водить.

— Можешь, — возразила Элиана, но в ее голосе не было настойчивости. — Это называется адаптация.

— Я прекрасно адаптируюсь, — отмахиваюсь от них.

Кассия хмыкнула, но спорить не стала. Элиана лишь пожала плечами, многозначительно улыбаясь при этом.

И вот теперь я стою посреди длинной галереи с высокими стрельчатыми окнами, по обе стороны от которой тянутся бесконечные ряды одинаковых дверей без опознавательных знаков. Солнечный свет падает на каменный пол косыми прямоугольниками, и в этих пятнах света пляшут пылинки, поднятые моей торопливой ходьбой.

Я бегу. Да, можно было идти спокойно. Времени, строго говоря, еще достаточно. Можно не торопиться, рассматривать портреты бывших ректоров, разглядывать старые гобелены с выцветшими сценами сражений, привыкать к новому месту. Но есть две причины, по которым мои ноги несут меня вперед быстрее, чем требует здравый смысл.

Первая, и самая очевидная, я понятия не имею, где находится третья опытная оранжерея, обозначенная в расписании как место первой лекции по редким пограничным формам. Ни карты, ни указателей, ни живых душ, у которых можно спросить дорогу — коридоры пусты, словно все здесь уже вымерли. Только мои шаги гулко отдаются под сводами, да где-то далеко капает вода, или это игра воображения?

Вторая, совсем банальная, бег, что греха таить, отлично помогает справиться с внезапными всплесками силы. По-хорошему, мне стоило пробежать пару кругов по столовой, вчера два десятка по душевой. В пансионе я открыла это случайно, когда в очередной раз не смогла уснуть и до утра наматывала круги по саду, уворачиваясь от фонарей и собак. К утру меня выворачивало наизнанку, но магия молчала. С тех пор бег стал моим лекарством, только почему-то в общественных местах люди реагируют на это странно.

Почувствовав, облегчение, останавливаюсь, шумно дыша. Теперь было бы неплохо соорентироваться.

«Третья оранжерея, — мысленно перечитываю я строчку из расписания, которое вручила мне вчера секретарша вместе с ключом. — Южное крыло, вход с восточной стороны, второй уровень». Звучит как загадка древнего оракула. Южное крыло — это где? Где восток в этом лабиринте, где даже солнце не помогает, потому что окна есть не везде? А второй уровень — это значит, подняться на второй этаж или спуститься в подвал? И вообще, неплохо было бы понять на каком уровне я нахожусь в данный момент.

Внутренний голос ехидно подсказывает, что, как говорила незабвенная Катрисса Мортонская, преподаватель культурологии из пансиона, на уровне где-то между рыбами и земноводными, и эволюционировать мне уже никак не удасться.

Трижды сплюнув через левое плечо, чтобы отогнать воспоминания об этой несомненно крайне образованной и настолько же мерзкой женщине, я сворачиваю за угол, оказываясь в новом коридоре, еще более узком, с низким потолком, где светлячки горят вполнакала, словно экономят энергию. Видимо надо было плевать активнее, потому что Катрисса явно вспомнилась не к добру, чтобы ей икалось так же активно, как сейчас колотится мое сердце.

— Отлично, — бормочу я себе под нос, ускоряя шаг, на всякий случай оглянувшись. — Заблудиться в первый же день — это новый рекорд. Даже для меня.

Верчу головой по сторонам, пытаясь найти зацепки. Слева — дверь с табличкой «Аварийный выход. Только для персонала». Справа — еще один коридор, в конце которого виднеется что-то зеленое, мерцающее. Не свет, нет — скорее, отблеск на стекле.

Оранжерея.

Сворачиваю направо, иду быстрым шагом, но уже не бегу. Пот стекает по вискам, и я вытираю его тыльной стороной ладони.

Коридор расширяется, потолок поднимается, и вот я уже вижу огромные стеклянные двери, за которыми угадывается буйство зелени. Пальмы, лианы, цветы с такими яркими лепестками, что кажется, будто они светятся изнутри. И влажный, теплый запах с нотками гнили и цветения одновременно, как в тропическом лесу после дождя.

Третья опытная оранжерея. Я на месте.

У дверей толпятся студенты — человек пятнадцать. Они переговариваются вполголоса, поглядывая на часы и на меня с легким любопытством — новенькая, наверное, заметно издалека. Вид растерянный, форма не по размеру, потому что подогнать вчера не успела, да и прическа после бега оставляет желать лучшего.

— Филиппа? — раздается голос сбоку, и я оборачиваюсь.

Ко мне идет невысокий, круглолицый парень с копной рыжих кудрей и веснушками, рассыпанными по щекам, как звезды на ночном небе. Его пиджак такого же темно-синего цвета, как у меня, на вороте — вышивка: ветка с листьями, символ факультета магической зоологии.

— Я Оливер, — представляется он, протягивая руку. — Староста группы. Ты новенькая, да? Чарльзтон? Мне сказали, что к нам переводится девушка с факультета… с другого факультета.

— Да, — пожимаю его теплую, слегка влажную ладонь. — Филиппа Чарльзтон… новенькая.

Подробности про пансион и квоту опускаю, не желая лишних вопросов.

— У нас таких двое, — сообщает Оливер, кивая куда-то в сторону. — Вон, Кларисса тоже перевелась, с боевого. Говорит, боевики слишком шумные, а ей нравится, когда тихо.

Я смотрю в указанном направлении и вижу высокую девушку с короткой стрижкой и чересчур серьезным лицом. Она сидит на подоконнике, закинув ногу на ногу, и листает какой-то толстый фолиант. Увидев мой взгляд, поднимает голову, и мы встречаемся глазами. Та спокойно оценивает меня, видимо придя к неутешительному выводу. А что? Я вполне сойду за безобидную серую мышь, а то что милый грызун родом с острова Кайтлон и может легко прокусить кожу слона, уточнять не стоит.

— А ты с какого факультета? — спрашивает Оливер, заводя меня в толпу. — Слышал, ты хотела на боевой, но не прошла по конкурсу?

— Что-то вроде того, — уклончиво отвечаю я, не желая вдаваться в подробности. — Ректор сказал, что девушкам там не место.

— Ректор много чего говорит, — фыркает Оливер, и в его глазах вспыхивает что-то, похожее на недовольство. — А магистр Вейс, который будет вести у нас теорию магических полей, считает, что место женщины — на кухне. Так что приготовься.

— К чему? — я чувствую, как магия снова начинает ворочаться в груди.

— К бою, — просто отвечает Оливер. — За каждую оценку, за каждое слово, за право сидеть за первой партой. Он не любит адептов. А адептов — особенно.

— А я не люблю преподавателей, — невозмутимо пожимаю плечами, стараясь пригладить ладонями растрепанные волосы. — Что теперь?

— Теперь, уважаемая адептка, — раздается мужской голос из-за моей спины. — Извольте пройти на занятие и потерпеть мою персону положенное время. Надеюсь, ваша нелюбовь не помешает вам предоставить мне реферат об особенностях содержания картонийских земляных питонов… листов… скажем на… сто.

Я поворачиваюсь, смериваю взглядом высокого темноволосого мужчину с преподавательским значком на груди. На вид ему едва можно дать пятьдесят, но брюзжит так, как будто давно отметил столетие.

— Если вы уже завели питона, то мой реферат вам ничем не поможет, — отвечаю, смотря прямо в его карие глаза.

— Почему же? — спрашивает, поджимая губы, но не позволяя орать сразу.

— Картонийские земляные питоны, — о боги, что я несу? — Очень чувствительны к среде содержания. И если не обеспечить им нужную влажность и температуру в первые сутки, они погибнут. Кстати, именно поэтому, девяносто процентов животных гибнет при транспортировке. И поэтому же, вывоз их с родного острова запрещен третьей межконтинентальной конвенцией. Так что, если питон все еще жив, похоже, что ваши браконьеры подсунули другую рептилию.

— Превосходно, адептка, — преподаватель делает жест рукой.

— Чарльзтон, — подсказывает Оливер.

— Адептка Чарльзтон, подробно распишет все это в реферате. А также укажет все способы адаптации данного вида на нашем континенте. А теперь, занимайте свои места.

— А кто это? — спрашиваю старосту, как только преподаватель заходит в оранжерею.

— Магистр Эйр, — отвечает Оливер, вытирая пот со лба. — И лучше себя так не вести… поверь…

— Верю, — киваю, заходя следом за ним. — Это я от испуга.

Хамить от испуга, действительно черта моего дрянного характера. Я обнаружила это еще в раннем детстве, когда в ответ на оклик воспитательницы вместо почтительного: «Да, госпожа» выдала что-то вроде: «Что вам опять от меня нужно?». Помню, как она вытаращила глаза, а потом отвела в карцер — маленькую каморку без окон, где пахло сыростью и мышиным пометом. В пансионе Святой Агнессы карцер был любимым методом воспитания строптивых девиц. И надо отдать должное — метод работал. Но не со мной. Даже воспитателям и преподавателям пансиона пришлось со временем с этим смириться, собственно, как и мне принять, что все выходки имеют последствия… по традиции неприятные.

Зайдя в оранжерею, обращаю внимание, что столов и стульев тут нет, да и мои коллеги по употреблению гранита науки не спешат доставать конспекты. Это довольно странно, ведь в расписании указана лекция.

— Что ж, раз все в сборе, значит самое время начать наше занятие, — произносит магистр, поворачиваясь спиной к стоящей кучке адептов, и проводя ладонью по стеклянной стенке террариума. — Благодаря адептке Чарльзтон, — при этих словах он оборачивается. — Вы уже могли догадаться, что сегодняшняя тема “Адаптация редкий островных видов в условиях континента, с целью магического и сельскохозяйственного использования”.

По толпе проносится шепоток. Кто-то оглядывается на меня с любопытством, кто-то с сочувствием. Оливер рядом качает головой, и я догадываюсь, что он думает: «Ну вот, ты уже успела стать звездой, даже не успев открыть рот».

— Итак, — магистр хлопает в ладоши, и звук разносится под стеклянным куполом подобно раскату грома. — Кто из вас, скудоумные чада, может назвать удачный пример такой адаптации в промышленных масштабах? Ну? Частные коллекции меня не интересуют. Только то, что работает на благо королевства и приносит прибыль.

Одногруппники неуверенно переглядываются. Я вижу, как некоторые лихорадочно перебирают в памяти названия, беззвучно шевеля губами, кто-то шелестит листами конспекта. Одна блондинка с волосами, собранными в тугой, высокий хвост, поднимает руку.

— Да, адептка Мурдон. — кивает Эйр.

— Галпассийский щелезуб.

— И какое же у него сельскохозяйственное значение? — спрашивает магистр с прищуром.

— Секрет, выделяемый из половых желез щелезуба используется для изготовления духов. — продолжает девушка с твердостью в голосе. — Он обладает уникальной способностью фиксировать ароматы, делая их стойкими и насыщенными.

— А чем обычные бобры не угодили? — фыркает преподаватель. — С их помощью, между прочим, тоже получаются очень стойкие духи. И бобры — не исчезающий вид, в отличие от вашего щелезуба.

В толпе кто-то хихикает, но быстро замолкает под взглядом магистра.

— Духи с щелезубовым секретом могут держаться на коже до трех дней, — не сдается Мурдон, — А также на них хорошо ложаться заклинания, что позволяет наладить производство не просто благовоний, но благовоний с дополнительными свойствами.

— Какими?

— Защитными.

— Еще!

Краска заливает щеки девушки, шею, даже уши становятся розовыми. Она мнется, опускает глаза, начинает что-то мямлить себе под нос, и я едва разбираю:

— Можно создать не просто афродизиак, а с конкретными параметрами. Заклинания на основе секрета щелезуба могут воздействовать на определенные рецепторы, вызывая реакцию только на конкретного человека. Используется в… кхе… в семейной магии. Для укрепления брачных уз.

Она замолкает, и в оранжерее становится тихо.

— Что вы там блеете, Мурдон? — хмурится Эйр. — Между прочим очень важная тема! Барышни, в первую очередь вас касается! Слушайте внимательно и используйте только хорошо выверенные афродизиаки с четко очерченным периметром действия, а также строго выверенным направлением. Иначе придется три дня отсиживаться за закрытой дверью, отбиваясь от воздыхателей всех возможных видов и рас.

В оранжерее раздаются несколько сдавленных смешков. Судя по-всему парни в красках представили, как несчастная блондинка баррикадирует окна и двери шкафом, стульями и картой Гардарии на всякий случай, а по ту сторону заливают пол капающей слюной воздыхатели под действием секрета щелезуба. Сам щелезуб при этом благоразумно держится подальше, для верности прикинувшись мертвым.

— Что смешного, адепт Алькор? — голос магистра становится ледяным, и я поворачиваю голову, чтобы увидеть, на кого он смотрит. — Может расскажите еще какой-то пример?

— Боюсь, уважаемый магистр, щелезуба мне не перебить. — отвечает парень, все еще сдавленно похрюкивая.

— По уровню развития, так точно… — кивает Эйр. — — А жаль… Адепт Алькор, останьтесь после занятия. У нас с вами будет отдельный разговор. О субординации. И о том, почему смеяться над серьезными темами — признак дурного тона.

Алькор пожимает плечами с таким видом, будто его пригласили на чай, а не на взбучку. Я смотрю на него и вдруг понимаю, что мы с ним похожи. Та же маска безразличия, за которой прячется буря.

— Продолжим, — магистр отворачивается от Алькора и снова обращается к группе. — Кто еще может привести пример? Не только из парфюмерии, но и из других областей. Сельское хозяйство, магическая инженерия, текстильная промышленность. Ну? Неужели одна Мурдон у нас умная?

Я чувствую, как взгляд магистра скользит по лицам, и вдруг останавливается на мне.

— Адептка Чарльзтон, — медленно произносит он. — Вы, кажется, хотели на боевой факультет? Наверняка там бы вас учили более… практичным вещам. Поделитесь с нами своими мыслями.

Я сглатываю. Магия в груди ворочается, просыпается, требует выхода. Но я сжимаю кулаки, глубоко дышу и говорю:

— Адаптация островных видов, магистр, не ограничивается использованием их секретов в парфюмерии. Например, северный панцирный краб с островов Ледяного архипелага был успешно адаптирован в пресных водах континента. Его хитин используется для изготовления брони. В три раза легче стали, в два раза прочнее. Идеально для боевой магии.

Магистр Эйр замирает. Я вижу, как его брови поднимаются, как он открывает рот, чтобы что-то сказать, но передумывает.

— Панцирный краб, — повторяет преподаватель. — Интересно. И откуда вы знаете об этом, адептка? Вы же, кажется, учились в пансионе для благородных девиц. Там разве преподают военную инженерию?

— Мне повезло с частными уроками, — говорю с едва уловимой усмешкой. — Магистр Аррель считал, что девушка должна уметь защитить себя. Даже если для этого придётся изучать свойства крабьего хитина.

— Что ж, адептка Чарльзтон, — говорит преподаватель. — Вы меня удивили. А это, поверьте, случается нечасто. Но давайте отвлечемся от военной инженерии и вернемся к проблемам насущным. Блесните своим умом еще раз адептка Чарльзтон. Ради чего десятилетиями пытаются адаптировать к жизни на континенте картонийского земляного питона?

— Кожи? — предполагаю, не особо надеясь на удачу, потому что как не крути магическая зоология не мой конек.

— Прискорбно адептка, прискорбно, — притворно сокрушается магистр. — Основная ценность картонийского земляного питона это скорлупа его яиц. А для чего она используется, и почему стоит дороже золота, вы расскажите на следующем занятии. А теперь, мои скудоумные чада, впитывайте крупицы священной информации, которые я дарю вам на занятии.

С этими словами преподаватель делает шаг в сторону, демонстрируя террариум, за стеклом которого находится самый настоящий картонийский земляной питон… живой.

— Знакомьтесь, — широко улыбается магистр. — Это наша великая ценность, зовут эту барышню Аглая. И, к моей величайшей радости, очень скоро в стены академии доставят самца данного вида. — он поднимает указательный палец вверх, видимо, чтобы мы прочувствовали важность момента. — Научные цели не попадают под запрет для вывоза с острова.

Глава 9

— Мда… — выдыхаю, разминая затекшую шею и плечи. — Все-таки слушать лекцию стоя в жаре, периодически отбиваясь от плетей стрекочущей лианы, довольно тяжело.

— Скоро привыкнешь, — пожимает плечами Оливер.

Из оранжереи я выхожу в мыле… практически в самом буквальном смысле этого слова. Пот стекает по лицу градом, растрепанные лианой волосы прилипли к щекам. Внутри, за стеклянными стенами, царит тропическая жара, от которой плавится мозг и сворачивается молоко, если его оставить на столе больше чем на пять минут. Влажность здесь такая, что воздух можно пить, как кисель — густой, тягучий, тяжелый.

Я, конечно, понимаю, зачем это нужно. Земляные питоны с Картонийского архипелага привыкли к условиям, где джунгли встречаются с болотами, а солнце светит тринадцать месяцев в году. Для них эта оранжерея настоящий кусочек родины, перенесенный магией и трудом в холодные земли континента. Для меня — филиал ада на земле.

Надо отдать должное магистру Эйру, несмотря на свой мерзкий характер, он знает свое дело. Я никогда раньше не слышала, чтобы островные питоны выживали на материке. Обычно эти твари предпочитали умирать от тоски или отказывались от пищи, даже если их кормили самыми лучшими крысами, выращенными на магических фермах. Но у Эйра в террариумах они чувствуют себя почти как дома. Почти — потому что джунгли не заменит ни одна, даже самая совершенная магическая конструкция.

И теперь он всерьез собирается заняться их размножением. Он либо гений, либо сумасшедший, причем оба варианта не исключают друг друга. Я слушала его лекцию о брачных ритуалах картонийских питонов и чувствовала, как у меня закипает мозг от количества нюансов, а волосы на затылке встают дыбом. Правда последнее все же оказалось проделкой лианы, но мозг она точно не трогала. Оказывается, самец и самка должны пройти сложный танец, во время которого они обвивают друг друга, проверяя силу и выносливость партнера. Если один из них слабее, то второй просто задушит его и съест. Романтика, ничего не скажешь. Прям представляю в красках эту трагическую историю любви, когда златочешуйчатая Ассель тридцать лет ждала своего Греда. И вот, когда на горизонте показался корабль с алыми парусами, а долгожданный возлюбленный сполз с трапа, распугивая слабонервных матросов, Ассель встречает его жаркими объятиями. Но тут судьба отворачивается, ведь во время долгого морского перехода Гред совсем потерял форму, чего не скажешь об Ассель, которая все годы тренировалась и держала себя в чудесной форме. А финал трагичной истории краток. Несчастная Ассель доедает Греда на закате, обливаясь горючими слезами.

И мне должно быть все равно. Должно. Я здесь, чтобы учиться, получать знания, а не переживать за каких-то там питонов, которые, скорее всего, передохнут до того, как я получу диплом. Но… есть нюанс…

Помимо теоретической части, в местных рефератах должна быть практика. Гарпия из раздери!

Я вспоминаю слова Эйра, которые он произнес в конце лекции, глядя прямо на меня:

— Через неделю каждый из вас предоставит подробный план по адаптации и стимуляции размножения картонийского земляного питона в неволе. Адептка Чарльзтон, поскольку вы сегодня проявили особую активность, ваш вариант будет включать дополнительное задание. Вы должны разработать стратегию, как заинтересовать самку Аглаю конкретным самцом по кличке Кавалер. И наоборот. Вариант «оставить их в одном террариуме и надеяться на лучшее» не принимается. Картонийские земляные питоны очень ревностно относятся к своей территории. Именно поэтому, возможно, они находятся на грани исчезновения.

Я тогда едва сдержалась, чтобы не закатить глаза. «Возможно, они на грани исчезновения, потому что их убивают ради шкур и секрета половых желез, магистр. Ведь, всем известно, что данные ингредиенты широко используются в магических практиках племенами архипелага.», — подумала я, но вслух ничего не сказала. Спорить с Эйром — себе дороже.

И вот теперь я сижу на скамейке в сквере между учебными корпусами, вытираю пот со лба и смотрю в голубое небо. Сегодня солнце решило порадовать нерадивых адептов своим присутствием. Оно яркое, теплое, почти ласковое, золотит листву деревьев, играет бликами на стеклах оранжереи, согревает мои плечи, уставшие от вечной сырости. И, к слову, окончательно отбивает и так не очень сильное желание учиться.

Хочется лечь на траву, закрыть глаза и просто ни о чем не думать. Хочется забыть про питонов, про Эйра, про реферат, и про все остальное. Хочется стать маленькой и беззаботной, как те девушки в пансионе, которые умели смеяться, не думая о завтрашнем дне.

Но я не могу. И никогда не могла.

Сейчас у меня часовой перерыв. Официально — на обед. Но после такой парилки кусок в горло не лезет. Я достаю из кармана пиджака яблоко, которое мне сунула в карман рыжая соседка, пригодилось… Откусываю небольшой кусочек. Кисло-сладкий сок обжигает язык, и я чувствую, как во рту становится чуть свежее.

Скамейка, на которой я сижу, старая, деревянная, с вырезанными на спинке инициалами. Кто-то признавался здесь в любви, кто-то клялся в вечной дружбе, а кто-то просто убивал время между парами. Я провожу пальцами по выцветшим буквам — «А.Б. + К.Д.», «Академия — дом родной», «Слейт — козел». Усмехаюсь. Везде одинаково.

После перерыва должна быть пара по физической культуре. Я смотрю на расписание, которое изрядно помялось: «Физподготовка, общая группа, спортивный полигон №4, магистр Кроу». Одно радует — на факультете магической зоологии этой дисциплине уделяют времени не меньше, чем на боевом. И это не случайно.

Когда занимаешься существами, которые могут сожрать тебя быстрее, чем ты успеешь оказать им помощь, физическая форма становится вопросом жизни и смерти.

Поэтому на зоологии учат не только теории. Учат бегать, прыгать, лазать, плавать, уворачиваться. Учат падать так, чтобы не сломать шею. Учат вставать так, чтобы успеть убежать до того, как тебя догонят.

Потому что при удачном лечении или поимке очередной магической твари нужно очень быстро убегать. Дабы не превратиться из целителя в добычу.

Я откусываю еще кусочек яблока и чувствую, как силы понемногу возвращаются. Пот высыхает на ветру, волосы больше не липнут к затылку. Я смотрю на проходящих мимо адептов, которые торопятся по своим делам, кто-то с книгами, кто-то с любовными записками, кто-то с таким видом, будто только что узнал о конце света.

— Привет, Филиппа!

Я поднимаю голову. Мимо проходит Оливер с компанией одногруппников. Он машет мне рукой, улыбается, веснушки на его лице кажутся ярче на солнце.

— Привет, — откликаюсь я.

— Ты как? Не расплавилась в оранжерее?

— Почти, — признаюсь я. — Но я выжила. Это главное.

— Кроу сегодня будет гонять нас до седьмого пота, — предупреждает староста. — Говорят, у него настроение паршивое. Кто-то из боевиков накосячил на полигоне, и теперь вся академия будет за это расплачиваться.

— Кто именно накосячил? — спрашиваю, не особо заинтересовано.

— Дэмиан Леруа, вроде, — вздыхает Оливер. — Теперь Кроу зол как черт. Увидимся на физре. Не опаздывай, а то Кроу заставит отжиматься.

Отжимание очень важная вещь... ага... Воображение живенько рисует питонов в брачный период, с священным ужасом наблюдающих, как при виде их брачного танца, я начинаю резво отжиматься... возможно даже с хлопком.

Староста уходит, а я остаюсь сидеть на скамейке, переваривая новости.

— Что ж, физкультура это чудесно, отжимания тоже полезно, — говорю я себе под нос, поднимаясь со скамейки и отряхивая брюки, — у меня есть все шансы не растерять форму к тому моменту, как смогу выбить себе место в команде.

Я никогда не сдавалась, выжила среди очень благородных девиц, а они, уж поверьте, страшнее команды вооруженных до зубов пиратов и туземцев с Картонийских островов вместе взятых.

Глава 10

Найти полигон оказалось гораздо проще, чем проклятую галерею с бесконечными одинаковыми дверями. Во-первых, потому что на открытом пространстве ориентироваться гораздо легче, никаких тебе подземных переходов и тайных коридоров, которые ведут неизвестно куда. А во-вторых, потому что Оливер подхватил меня за руку и потащил за собой, попутно вещая о том, как нужно вести себя с магистром Кроу.

— Главное — не смотреть ему в глаза, — наставлял Оливер, перепрыгивая через корень старого дуба, который навис над тропинкой, словно желая задержать опоздавших. — Он считает это вызовом.

— А что будет, если я все-таки посмотрю? — поинтересовалась я, пытаясь не отставать. — Он примет вызов и будет, как островные аборигены соревноваться со мной в курении коры трассового дерева?

— Тогда он заставит тебя бегать, — безапелляционно заявил Оливер. — Или приседать. Или все сразу. Кроу считает, что лучший способ воспитания — это физический труд. Или физическое насилие. Я путаюсь в определениях.

Я как-то сразу живенько представила себе бег с приседаниями, особенно в моем исполнении.

— А отжиматься? — переспросила, чувствуя, как внутри зарождается что-то сильно, похожее на истерический смех.

— Отжиматься за опоздания! Он магистр физической культуры, — продолжил староста. — И не нужно смеяться!

Но я уже не могла остановиться. Хохот прорвался наружу. Я не боялась ни отжиманий ни приседаний, ни даже, прости боги, их гибрида. В пансионе нас старались держать в необходимой для замужества товарно-физической форме не только при помощи голода, но и посредством тренировок.

— Я серьёзно! — Оливер дернул меня за рукав, заставляя выпрямиться. — Кроу очень… хм… болезненно относится к собственному званию и просит обращаться к нему исключительно «магистр». Однажды один первокурсник назвал его «тренером» — Кроу заставил его бегать вокруг полигона до тех пор, пока тот не упал без сознания. А когда парень очнулся, Кроу сказал: «В следующий раз будешь знать, как оскорблять мою профессию».

— Но это же бред! — возмутилась я, хотя внутри все еще булькал смех. — Какая разница, как называть человека, который заставляет тебя потеть?

— Для Кроу очень большая, — вздохнул Оливер. — Поэтому, умоляю, называй его магистром. Хотя бы сегодня.

Я с трудом подавила очередной приступ веселья и кивнула. Ладно, магистр так магистр.

Полигон открылся перед нами неожиданно. Огромное поле, уходящее куда-то вдаль, к самому горизонту, где небо сливалось с землей в туманной дымке. Трава здесь была примятой. По периметру поля торчали колья с заряженными кристаллами, мерцающими голубоватым светом, создавая невидимый купол, который, как я догадалась, защищал случайных прохожих от магических выбросов во время тренировок.

В центре поля уже собралась наша группа — человек пятнадцать, не больше. Я заметила знакомые лица: блондинку Мурдон, которая блистала на лекции Эйра, высокого Алькора с вечно насмешливым лицом, еще нескольких парней и девушек, чьи имена я пока не запомнила.

В следующее мгновение на полигон стремительно вбежал высокий, широкоплечий мужчина, с короткими темными волосами, которые торчали ежиком. Он был одет в простую рубашку с закатанными до локтей рукавами и свободные брюки, заправленные в высокие ботинки.

— Все в сборе? — сказал он, бегло оглядывая группу.

— Да, магистр Кроу, — быстро доложил Оливер, вытянувшись по струнке.

Кроу еще раз окинул нас быстрым, цепким взглядом. Я невольно опустила глаза, почувствовав себя не в своей тарелке.

— Опоздавшие? — спросил Кроу.

Почему-то в его голосе мне послышалась… надежда?

— Нет, магистр, — отрапортовал Оливер.

— Превосходно, — Кроу сделал пометку в журнале, который держал в руках. — Значит, господа развалины, сегодня у нас будет особенно продуктивное занятие.

Он поднял голову и посмотрел прямо на меня.

— Адептка Чарльзтон, — медленно произнес он, словно пробуя мою фамилию на вкус. — Вам пятьдесят отжиманий.

— Что? — я не поверила своим ушам. — За что?

— Пятьдесят отжиманий, — повторил Кроу по слогам. — За опоздание.

— Я не опоздала! — возмутилась я, чувствуя, как внутри закипает злость. — Я пришла за пять минут до начала. Оливер подтвердит.

Староста беспомощно развел руками, и я поняла, что он не сможет мне помочь. Кроу смотрел на меня с выражением, которое не оставляло сомнений: он ждал, когда я сорвусь.

— О, — магистр приторно сладко улыбнулся. — Вы адептка Чарльзтон, опоздали на целый год, если я ничего не путаю. Значит, вы должны догонять. А догоняющие, моя дорогая, работают вдвое больше. Или для вас это непосильная задача?

Он сделал паузу, наслаждаясь моим молчанием.

— Тогда как же вы хотели претендовать на боевой факультет? — продолжил Кроу с откровенным презрением в голосе. — Может, вам лучше подошла бы алхимия? Там, я слышал, девочки сидят на стульчиках и нюхают реактивы. Никакой физической нагрузки.

Я смерила Кроу убийственным взглядом. Внутри все клокотало.

— Считайте, — бросила я Оливеру, опускаясь в планку.

Земля под ладонями была твердой, холодной, с мелкими камешками, которые впивались в кожу. Я выпрямила спину, напрягла мышцы, сделала глубокий вдох.

— Раз, — начал считать Оливер, но тут же к нему присоединились другие.

Вся группа хором принялась считать мои отжимания.

Кто-то свистнул. Кто-то крикнул «давай, новенькая!». Я не поднимала головы, не смотрела по сторонам, сосредоточившись на простых движениях. Если во время отключить мозг, то тело может больше.

— Пятнадцать! Шестнадцать!

Кроу молчал. Я чувствовала его тяжелый, оценивающий взгляд.

— Тридцать! Тридцать один!

У магистра Арреля были свои методы, и он заставлял меня бегать, прыгать, лазать, падать и вставать. Спасибо ему за это.

— Сорок восемь! Сорок девять! Пятьдесят!

Я не остановилась, только на мгновение приподняла голову, бросив на Кроу полный презрения взгляд, ухмыльнулась и продолжила.

— Пятьдесят один! Пятьдесят два!

— Она сумасшедшая, — услышала я чей-то голос.

— Пятьдесят семь! Пятьдесят восемь!

Мышцы уже горели, но я продолжила на каком-то дурацком упорстве.

— Семьдесят, — произнес Кроу.

Когда-то я легко выдавала сотку, но это было давно. Последний месяц я сильно расслабилась, пропуская тренировки.

— Я сказал, достаточно, адептка Чарльзтон, — его голос прозвучал громче, и я наконец замерла, сплюнув на траву. — Встаньте, — сказал он.

Встала, слегка пошатываясь. Во рту пересохло, пот застилал глаза, но я все равно смотрела прямо в глаза Кроу, широко оскалившись, чтобы он ни в коем случае не перепутал выражение моего лица с улыбкой.

— Всем три круга по полигону. — бросил преподаватель, отвернувшись.

Группа сорвалась с места, и я побежала вместе со всеми, пытаясь все же выровнять дыхание. У меня получалось не так резво, но все равно в хорошем темпе.

Я отчаянно стараюсь сохранить невозмутимый вид, но с каждым шагом это дается все сложнее. Легкие горят, словно вдыхаю жар от раскаленных углей. В горле пересохло так, что язык прилипает к небу, и единственное, о чем можно сейчас мечтать, это огромная кружка ледяной воды, а лучше две.

Так еще полтора круга и все, надеюсь, что все. Нет, все не в смысле, что я лягу на траве и умру, хотя такой вариант вполне возможен. Кстати, вон тот холмик выглядит вполне уютно, можно обрести покой прямо там… Надеюсь, что под ним уже не закопан кто-то из адептов… форма у него уж больно подходящая.

— Дыши глубже! — кричит кто-то из одногруппников, обгоняя меня.

Я даже не вижу, кто это потому что перед глазами все плывет.

Ну и ладно… Дышу. Глубоко. Часто. Как загнанная лошадь, которая вот-вот упадет и больше не встанет.

— Ложись! — раздается чей-то крик впереди.

Что? Куда? Зачем?

Я в замешательстве кручу головой, пытаясь понять, что происходит. Впереди, метрах в двадцати, несколько моих одногруппников уже плюхнулись на землю, закрывая головы руками. Другие продолжают бежать, но их движения стали нервными, дергаными.

Нет, я в общем-то совсем не против, но конкретно здесь лужа после ночного дождя, а чуть правее грязь. Если мне не изменяет память, то через полкруга трава гораздо сочнее и мягче…

По инерции делаю еще несколько шагов, раздумывая, и тут в воздухе передо мной что-то проносится. Яркая, ослепительно-белая вспышка, за которой остается шипящий след.

— Твою гарпию! — вырывается у меня, когда понимаю, что это приличных размеров пульсар.

Он проноситься через все поле, врезаясь в защитный купол. Кристаллы начинают мерцать, явно не рассчитанные на такую нагрузку.

— Ложись! Дура! — орет Кроу, размахивая руками, как ветряная мельница. — Живо!

Одногруппники тоже кричат, но размахивать конечностями не решаются, потому что пульсаров на поле становиться гораздо больше, а рук и ног остается прежнее количество.

Энергетические шары один за другим проносятся через полигон, врезаясь в защитный купол вокруг.

— Ложись! — голос преподавателя стал каким-то хриплым.

Да-да…

И надо бы действительно лечь и переждать опасность, но интуиция в унисон с внутренним голосом вопят, что нужно бежать, и как можно быстрее. И я послушно перебираю ногами, уворачиваясь от пульсаров, которые свистят над головой, как разъяренные осы. Один врезается в землю в двух шагах от меня. Чувствую, как взрывной волной меня отбрасывает в сторону. Падаю, больно ударяясь коленом, но тут же вскакиваю и бегу дальше. Нога болит, но это неважно, когда вокруг творится такое.

Осматриваюсь. На противоположном конце поля есть канава, куда я благополучно прыгаю. Приземление выходит жестким. Я падаю на что-то мягкое. На траву, на прошлогоднюю листву? Или на…

— Ты откуда? — спрашивает, сидящий в ней Слейт, не спеша спихивать меня.

Я сижу верхом на нем, стараясь прийти в себя.

— Гуляла, — выплевываю вместе с легкими.

— Тут же тренировка. — произносит Деймон ошарашено. — Поле должно же быть оцеплено.

— Все претензии к Кроу. У нас занятие, — совсем не по дамски сплевываю слишком взякую слюну на траву.

— У вас занятие должно быть в зале! — продолжает вопить парень.

— У нас занятие здесь. — вытираю пот со лба и спускаюсь на землю.

В это мгновение пульсар проносится прямо над нашими головами, обдав жаром. Прядка моих волос попадает в остаточный энергетический след и начинает дымиться.

— Да что б вас! — выдаю возмущенно, и бросаю сгусток энергии, слабо напоминающий пульсар в примерном направлении.

Слейт пару раз заторможено моргает, следя за направлением полета, а потом сползает вниз по стене канавы.

— Ну ты даешь. — шепчет он, нервно усмехаясь.

— А что не так?

— Да так…

— Мне волосы подпалили! — демонстрирую ему пострадавшую прядь. — Между прочем это серьезно.

— Поэтому ты решила отомстить всем в радиусе километра? — спрашивает парень, осторожно выглядывая из канавы.

— Двух, — отвечаю, скрещивая руки на груди.

— Тоже ничего. — кивает то ли мне, то ли сам себе. — Ты в курсе, что выжгла половину травы на поле?

— Нет, — протягиваю, тоже выглядывая из канавы.

— Теперь знай, — невозмутимо продолжает он.

— А там что происходит? — спрашиваю, указывая рукой направо.

Пульсары перестали летать, а на поле явно происходило что-то не типичное для занятий. Какой-то мужчина в простой рубахе, но с мечом на поясе подошел к Кроу и начал что-то кричать, весьма агрессивно жестикулируя. При этом на левой руке виднелся свежий, еще дымящийся след от ожога.

— А это наш преподаватель выясняет у вашего, почему он расписание не читает. — буднично сообщает Слейт. — Кто это его подпалил… на моей памяти такого не случалось…

— А если это я? — шепчу, вяло отмахиваясь от мошкары, которая решила подкрепиться, как только закончился магический бой.

Деймон ничего не ответил, показательно хлопнув себя ладонью по лицу.

Наблюдать за назревающей потасовкой преподавателей — занятие, скажу я вам, невероятно увлекательное. Словно смотришь театральную постановку, где актеры забыли, что они на сцене, и теперь всерьез готовы наброситься друг на друга с кулаками. Кроу, побагровевший до цвета переспелого помидора, размахивает своим блокнотом перед носом второго преподавателя, который, наоборот, спокоен как удав. Он стоит, скрестив руки на груди, и лишь изредка бросает короткие фразы, которые, должно быть, еще больше распаляют магистра физкультуры. Правда, как бы ни было интересно наблюдать за перепалкой, нужно срочно придумывать пути отступления. Но меня смущает один момент, игнорировать который не получается — официально занятие еще не закончилось.

— Как думаешь, — сжимаю пальцы в кулак, надеясь, что парочка надоедливых мошек все-таки туда попала. — что будет, если меня признают виновной в травме преподавателя?

— Ну, — тянет Слейт, поправляя волосы, и выбирая из них травинки. — Смотря какого.

— Вашего. — рассматриваю ладонь, пытаясь разобрать где трупы насекомых, а где просто грязь.

Выглядит, кстати, и то и то отвратительно. Вздохнув, вытираю руки о штаны.

— Может еще не докажут, — неуверенно произносит парень. — У тебя пульсар неоформленный, возможно и магический след нечеткий от него… Королевская лаборатория магической экспертизы, конечно, отследит, но кто будет туда обращаться.

— Не увиливай от вопроса. — перебиваю его.

— Как минимум дисциплинарное взыскание… — устало вздыхает Деймон. — Ларт вспыльчивый, но отходчивый и справедливый.

Хочу что-то ответить, но в этот момент слышу, как голоса наверху стихают. Перепалка закончилась. Я осторожно, краем глаза, выглядываю из канавы. Ларт отходит, а Кроу совсем не спортивно показывает его спине неприличный знак пальцами. Несмотря на воспитание в пансионе, я знаю его значение — спасибо магистру Аррелю, который не стеснялся в выражениях, когда был не в духе. Так вот, по-моему, вряд ли Кроу сможет сделать то, что показал, тем более с преподавателем боевиков, который навскидку гораздо спортивнее него.

— Он идет сюда, — шепчу, позорно стараясь сползти поглубже в канаву и слиться с ее грязным дном.

Ларт, поправляя опаленный рукав, и ругаясь одними губами, целеустремленно направляется к нашему убежищу. — Спокойно, — отвечает Слейт, опуская свою ладонь на мое плечо. — Ты ничего не делала. Просто сиди и молчи.

— Кто мне поверит? — в панике поднимаю на него взгляд.

— Мне тебя врать учить что ли?

— Поучи. — выдыхаю, вытирая проступивший на лбу, только потом вспоминая, что ладони в грязи.

— Главное лицо по наглее. — инструктирует Деймон, скептически смотря на меня. — — Смотри прямо в глаза. Не отводи взгляд. Уверенность — это половина успеха.

— Как у тебя?

— Как у Кроу! — кивает он в сторону преподавателей.

— Мне такого уровня не достичь, — утыкаюсь лбом прямо в грязь. — Это дар нужно тренировать с рождения.

— Но стоит попробовать.

— Так! — голос Ларта гремит прямо над головой, и я вздрагиваю всем телом. — Признавайтесь, чья работа!

— Моя! — тут же вскакивает Деймон, но поскальзывается на грязи и падает обратно в канаву, чуть не придавив меня.

— Ты действительно считаешь меня идиотом? — Ларт наклоняется, заглядывая в наше убежище.

— Почему? — немного растерянно мямлит Слейт.

— Потому что только идиот может поверить в этот бред! — чеканит преподаватель. — Твоя магия Слейт фонит за километр. Я знаю все твои выбросы, все твои энергетические слепки, они у меня в лаборатории на отдельной полке хранятся, как образцы для сверки. А это… — он указывает на свой обгоревший рукав, — это кто-то другой. Кто-то, чей потенциал прошел мимо меня… до сегодняшнего дня.

— Но… — начинает Деймон.

— Без “но”, — чеканить преподаватель, переводя свой суровый взгляд на меня. — Так что, расскажите мне, юная леди, кто вы и откуда?

— Я? — пищу, поднимаю лицо, виновато смотря на Ларта. — Филиппа Чарльзтон…

— Замечательно. — хмыкает мужчина. — И как вам удалось подпалить меня?

— Я очень расстроилась.

— Вы сумели создать пульсар самостоятельно. — Ларт задумчиво барабанит пальцами по своему локтю.

— Вроде да.

— И с таким талантом вы прозибаете на своей зоофи… — запинается он, но тут же исправляется. — тьфу ты… зоологии?

— Ректор сказал, что да. — пожимаю плечами я. — Сказал, что девушкам на боевом не место. И на некромантию я не подхожу тоже. И вообще, мне повезло, что меня хоть куда-то взяли.

Ларт молчит, смотря на меня долгим, изучающим взглядом.

— А не хотите ли… — начинает он медленно, продолжая прожигать глазами.

— Хочу. — тут же вылетает у меня.

— Я не договорил. — хмурится Ларт.

— Извините. — развожу руками, впрочем не демонстрируя и капли раскаяния.

— Не хотите ли позаниматься с моими оболтусами с боевого? — произнося это, преподаватель почему-то смотри не на меня, а в небо.

От этого становится не по себе. Таким тоном могут приглашать с одинаковой вероятностью и на чай и на казнь.

— В качестве мишени? — уточняю на всякий случай.

— В качестве претендента в команду. — Ларт хлопает себя ладонью по лицу, демонстрируя всем своим видом мнение о моих умственных способностях. — Перевести прямо сейчас на боевой тебя вряд ли получится, скорее всего в следующем семестре, если понравишься мне. А вот попробовать тебя в командной работе можно уже сейчас.

— Спасибо, — выдаю, с трудом заставляя себя не приплясывать на месте от нетерпения.

— Тогда уточните расписание тренировок у капитана команды, — кивает каким-то своим мыслям Ларт. — адепта Слейта.

Перевожу взгляд на Деймона, который в свою очередь пялится на меня.

— И что там с расписанием? — шепчу, косясь при этом на преподавателя.

— Две тренировки по общей физической подготовке и две непосредственно по работе в команде…

— И?

— Послезавтра.

Глава 11

— Почему я? — в очередной раз спрашиваю небо. Вернее, низкий, закопченный потолок подсобки, с которого на меня осуждающе смотрит паук размером с четверть ладони.

Здесь обитает пожилой, хромой завхоз с седыми волосами, собранными в хвостик такой жиденький, что его, кажется, можно пересчитать по волоску. Он с ухмылкой пододвигает ко мне третий мешок. Пахнет от него, от мешка, а не от завхоза, прелой травой и сладковатой химией. Магическая обработка семян — передовой метод сельского хозяйства. Такой посевной материал не жрут обычные насекомые, но вполне себе жрут магические. Равновесие сил в природе.

— Последний, — объявляет завхоз, зевая так широко, что я вижу пеньки его гнилых зубов.

— Здо-ро-во, — выдыхаю я, нарочно растягивая слоги.

Мешок выглядит так, будто весит тонну. Хотя скорее всего, так оно и есть. В пансионе Святой Агнессы я таскала тяжести только в наказание, но там были хотя бы сочувствующие подруги. Здесь у меня ни подруг, ни сочувствия, ни даже приличной тачки.

— А кто-нибудь поможет мне дотащить это до полигона? — спрашиваю с надеждой, которую сама считаю почти героической.

Где-то там, в глубине души, еще теплится вера, что в мире существуют галантные джентльмены, готовые прийти на помощь хрупкой девушке.

— Нет, — отвечает завхоз, отрицательно качая головой.

— И что мне теперь делать? — я деланно возмущаюсь, хотя внутри закипает злость. На Кроу, человека с явными садистскими наклонностями. Мне кажется раньше он работал где-то в застенках тайной канцелярии его величества, но был изгнан оттуда за чрезмерную жестокость. Это же он решил, что я должна восстанавливать полигон после якобы моего пульсара.

— Можешь таскать по одному, — завхоз пожимает плечами. — Только вытащи из подсобки сначала. А то я закроюсь через час.

Час. Шестьдесят минут. Три тысячи шестьсот секунд на то, чтобы перетащить три мешка магически обработанных семян через половину академии, а потом еще и посадить их. Я перевожу взгляд на часы, висящие над столом. Старая кукушка как раз высовывает свой деревянный клюв наружу и издает восемь хриплых «ку-ку». Восемь вечера. Ужин в столовой уже съеден голодными адептами. Мой желудок отзывается на это предательским урчанием.

— И обязательно помни, — зевает завхоз, прикрывая рот ладонью, — посадить все нужно до полуночи. Иначе до утра не вырастет. А завтра у зельеваров первой парой занятие там.

— Угу, — буркаю я, хватая мешок за углы и стаскивая со стола.

Зельевары. Конечно. Им нужна свежая трава. Очень срочно.

Полигон засевают специальной магически устойчивой травой, обработанной для ускоренного роста. Я читала это на этикетке, пока завхоз оформлял выдачу. Трава эта, если верить аннотации, способна выдержать даже прямое попадание файербола и регенерирует за ночь. Полезное свойство, учитывая, сколько народу на боевом факультете страдает неконтролируемыми выбросами. Включая меня.

Только почему в этот раз она отказалась регенерировать без моего участия?

В углу подсобки, за старой бочкой с удобрениями, сиротливо притулилась тачка. Обычная деревянная тачка на одном колесе. Колесо, судя по виду, помнит еще первые выпуски академии и скрипит при малейшем движении. Я смотрю на тачку, потом на завхоза, который возится с какими-то бумагами, потом снова на тачку.

— Возьму? — спрашиваю голосом, полным фальшивой невинности.

— Нет, — отвечает он, не поднимая головы. — Инвентарь только для персонала.

— Ясно, — вздыхаю я и оттаскиваю мешок в угол, поближе к тачке.

Завхоз еще некоторое время шелестит накладными, потом поднимается и уходит в дальнюю подсобку, где хранятся какие-то химикаты. Дверь за ним закрывается со скрипом. Медленно выдыхаю.

— Простите, — шепчу я, обращаясь непонятно к кому, и хватаюсь за ручки тачки. — Моя спина мне дороже.

Гружу мешки один за другим, стараясь не шуметь. Тачка скрипит, и я зло шикаю на нее, как на живую. Магически обработанные семена ужасно тяжелая штука. От них исходит слабое тепло и что-то вроде магического фона — еле уловимое покалывание, которое чувствуется даже через ткань. Где-то внутри меня отзывается собственный дар, лениво потягиваясь, как кот на солнышке.

Выкатываю тачку в коридор, и колесо издает такой звук, будто сейчас рассыпется в пыль. Я замираю, прислушиваясь. Из подсобки доносится монотонное бормотание завхоза, кажется, он сверяет какие-то счета. Отлично.

Толкаю тачку вперед, стараясь держаться ближе к стене, где тени гуще. За окнами уже сгущается вечер, и магические светильники загораются один за другим, создавая на полу причудливые узоры. Живые тени, вечная проблема старых зданий. Моя собственная тень скачет по каменной кладке, то раздуваясь до нелепых размеров, то сжимаясь в точку. Я провожаю ее взглядом и думаю, что выглядела бы сейчас весьма живописно: растрепанная, в грязной форме, толкающая скрипящую тачку, набитую семенами. Настоящая Золушка, если бы Золушка училась на факультете магической зоологии и имела привычку взрывать все, что попадается под горячую руку.

Коридор уходит вправо, и я сворачиваю. Здесь темнее, чем в основном крыле, но я знаю короткий путь на полигон через старый яблоневый сад, где сейчас никого нет. Яблони отбрасывают причудливые тени, а воздух пахнет влажной землей.

— Да чтоб тебя, — бормочу под нос, останавливаясь возле полигона.

В лунном свете, льющемся сквозь защитный купол, видны оплавленные камни и участки почвы, спекшейся в стекло после моего пульсара. Красиво, ничего не скажешь. Как вулканическое стекло. Только, что мне подсказывает — трава на этом месте не вырастет… даже магически обработанная.

Вздыхаю и начинаю выгружать мешки.

Где-то вдалеке бьют часы на главной башне — половина девятого. У меня есть три с половиной часа, чтобы превратить эту пустошь в цветущий луг. Совершенно без помощи, без ужина и даже без элементарного сочувствия со стороны мироздания.

Достаю первый мешок и высыпаю семена в руку. Они теплые, почти что горячие, и светятся в темноте мягким зеленым светом. Магия в них пульсирует, как крошечное сердце, и на мгновение я чувствую себя почти что Творцом, держащим в ладони новую жизнь.

— Ладно, — говорю я в пустоту, зябко передергивая плечами, — давайте растите. К утру вы должны быть высотой по колено и устойчивы к файерболам, пульсарам и просто ногам адептов.

С горестным вздохом опускаюсь на корточки и начинаю сеять. Земля под пальцами влажная, рыхлая, с мелким гравием, который то и дело впивается под ногти, заставляя шипеть и ругаться теми словами, которые запрещено произносить благородным леди. К моему счастью, леди во мне еще меньше, чем благородной, поэтому могу не сдерживать себя в выражениях, особенно, когда пальцы нащупывают дождевого червя.

Подавив в себе рвотный позыв, стараюсь распределять семена равномерно, как нас когда-то учили на уроках садоводства в пансионе. «Благородная девица должна уметь вырастить розу, но не обязана знать, как сражаться», — любила повторять наша наставница. Я бы предпочла знать последнее, хотя, если использовать чудеса ускоренного роста… вполне можно и розой убить.

Первый мешок я пыталась сеять согласно инструкции. Но уже через несколько минут моя спина, затекшая после сегодняшних отжиманий и бега, совместно с коленями начинают отчаянно противиться процессу. Каждое движение отдается тупой болью в пояснице, каждый наклон заставляет стискивать зубы. Второй мешок рассыпаю просто парой кучей в разных местах. «Будь что будет», — решаю, сидя прямо на земле. Может, так они даже лучше взойдут. В дикой природе никто не раскладывает семена по линеечке. А вот когда дело дошло до третьего, я услышала странный шепот.

Замираю, прижавшись к земле всем телом.

— Восстань! Подчинись моей воле! — бормочет кто-то позади меня срывающимся голосом. — Восстань! Приказываю! — теперь громче и жестче, с явной угрозой.

Лежу на земле неподвижно, переваривая услышанное. Восстань. Подчинись. Кому? Чему? А главное — зачем?!

Немного поразмыслив,понимаю, что притворяться мертвой бесполезно. Неизвестный все равно заметит меня, рано или поздно. К тому же нужно продолжить сеять. Может вообще попросить его помочь? В конце концов, почему я должна одна корячиться, когда тут бесплатная рабочая сила просто так завывает?

Встаю медленно, со стоном и оборачиваюсь.

Передо мной в лунном свете стоит патлатый паренек. Волосы его торчат во все стороны, будто он только что встал с кровати или участвовал в каких-то диких экспериментах. Одежда мятая, пиджак с оторванным карманом, под ним видна рубашка с расстегнутым воротом. В руках он сжимает толстый конспект. Весь замусоленный, с загнутыми уголками, будто его читали вслух каждый день на протяжении многих лет. Парень то и дело вопит какую-то формулу призыва, тыча пальцем в строчки и прикрывая глаза, словно ожидая чуда.

— Восстань! Подчинись! — повторяет он снова, и я замечаю, как дрожат его руки.

— Ну восстала я, — вытираю пот со лба рукавом, на котором уже накопилось достаточно грязи, чтобы оставить на лице темную полосу. — А вот по поводу «подчинись», тут ошибочка вышла. Не дождешься. И вообще, дорогой мой человек. Человек же? Да? Помоги посадить, а спина не гнется, и колени трясуться уже.

Парень поднимает голову. Его глаза расширяются, становясь размером с те пульсары, от которых я сегодня спасалась. Челюсть отвисает, конспект выпадает из ослабевших пальцев и шлепается на землю.

— А-а-а-а-а-а! — вопит он, отшатываясь на добрых три шага.

Лицо у его бледнеет быстрее, чем снег тает на солнце по весне. Парень явно не ожидал, что его заклинание сработает. Даже так…

— Да не ори ты! Живая я, — рявкаю, делая шаг вперед. — Живая!

Ноги слушаются плохо, потому что колено после прыжка болит нещадно, но я стараюсь не хромать, чтобы не добавлять схожести с зомби.

Но несчастный продолжает кричать. Громче. А потом начинает отстреливаться мелкими, беспорядочными, заклинаниями, больше похожими на фейерверк, чем на настоящую атаку.

— Ты с ума сошел?! — выкрикиваю, падая на землю, когда очередная молния проносится над самым ухом.

Земля больно бьет в грудь, выбивая воздух из легких, а семена поднимаются в воздух несколькими облачками.

Я откатываюсь куда-то в сторону, кажется, обратно к канаве, чувствуя, как трава царапает лицо, а чертовы семена при вдохе попали в рот и нос.

— У меня получилось! — тем временем вопит паренек от переполняющей его радости. — У меня получилось!

«Что у тебя получилось?» — хочется спросить мне, но я лежу в траве и грязи, считая про себя до десяти, чтобы не наговорить лишнего.

— Что у тебя получилось? — раздаются другие голоса.

Я поворачиваю голову и вижу силуэты — еще несколько парней выбегают откуда-то, сбиваясь в кучку вокруг патлатого.

— Я создал зомби! — гордо объявляет тот, указывая в мою сторону трясущейся рукой.

— Ты создал проблемы, Далтон! — отвечает ему кто-то более рассудительный.

— Но…

— Эй! — кажется, это уже ко мне обращаются. Я вижу, как один из парней делает шаг в мою сторону, приглядываясь. — Ты в порядке?

Ну уж нет! Идите вы все… к дракону… сами знаете куда! Мне сегодня хватило одного сумасшедшего дня.

Оставив вопрос без ответа, я отползаю к уже знакомой канаве. За сегодняшний день она стала мне уже почти родной. Спускаюсь на дно, прижимаюсь спиной к холодной стене и на всякий случай ползу по ее дну подальше отсюда, не реагируя на возгласы парней, страстно желающих справиться о моем здоровье. Правда, я совсем не уверена в том, что они будут делать с полученным знанием. Помогут досеять или прикопают в качестве удобрения? Мне почему-то последний вариант кажется более жизнеспособным. Поэтому я ползу молча, надеясь, что они отстанут.

Канава заканчивается раньше, чем защитный контур. Или я просто пропустила его?

Ползу дальше, попутно сплевывая семена. К моему удивлению магическая обработка оказалась на вкус горькой. Делаю еще один шаг и проваливаюсь, потому что канава предательски заканчивается ямой.