Оргия

Глава 1 Оргия

По мотивам «1984» Дж. Оруэлла,

«451» по Фаренгейту Р. Брэдбери.

Это был скучный. Размеренный. Правильный мир. В нем можно было все. Но не всегда. И не всем. И не сразу.

Можно было получить талоны на ботинки. Раз в квартал. Можно талоны на пальто осеннее. Осенью. И талоны на пальто весеннее. Весной.

Можно было получить талон на телевизор. Раз в три года. Можно было поучить талоны на автомобиль раз в пять лет.

Талон на дом, после пяти лет трудового стажа в общественно полезном месте.

Здесь не было понятие «грех» и талоны на секс выдавались по потребности.

Зашел на сайт «Услуг» и взял талон. Цвет талонов был разный. Но об этом говорить не любили. Закон о пропаганде применялся с особой строгостью.

Хотя делать это не запрещалось. Просто талон возьми. Но говорить не рекомендовалось.

В одинаковой одежде люди шли в одинаковые дома. Одинаково любили. Когда они, когда их.

Существовал определенный график и каждый гражданин или гражданка раз в три дня направлялся в специальный дом, чтобы помочь тем, кто взял на сегодня талоны на секс, это считалось полезной деятельностью. И эти дни включались в стаж.

Для женщин были льготы. И по здоровью их освобождали от исполнения обязанности. Но дни в стаж засчитывали. Это было справедливо.

Перед походом обе стороны проверяли экспресс тестом здоровье, и заболеваний не было.

«Просто пальчик уколи. Или просто пальчиком уколют, - говорили они пошедшим первый раз».

На рождение детей был особый талон. Забота о здоровье женщины была приоритетом, и рожать можно было не чаще чем раз в три года. Как получить телевизор.

После генетического теста. Определялся партнер, и женщине вводили его биологический материал. Мужчина не видел женщину. Женщина не видела мужчину. Не надо было путать удовольствие с делом.

Дети рождались по графику, утвержденному Советом.

По графику же и росли. О судьбе тех, кто не укладывался в график, говорить не рекомендовалось.

Но на косметику на основе биологических материалов всегда не хватало талонов.

И наш герой пользовался этим.

Он был не молодой и не старый. Он проходил диспансеризацию, и ему говорили, что он типичный. Только вес у него идет по верхней планке. И давали брошюры. Напоминали, что о судьбе тех, у кого будет три раза подряд высокий все, здесь говорить тоже было не принято.

Мужчина кивал и выходил счастливый от того, что у него есть этот месяц.

Он готовился к этому дню заранее. Он постепенно брал талоны на яйца. Не более двух в день. В соответствии с нормативом приема животного белка.

Муку без глютена. Не более килограмма на месяц в соответствии с нормативом приема углеводов.

Коровье масло и молоко он менял на рынке на ботинки зимние, или ботинки летние, смотря по сезону. Он был аккуратен и долго носил одну пару.

Сгущенку он менял на дефицитную белковую косметику. И ко второму числу он был готов.

Он брал заслуженный «отгул», поскольку иногда отрабатывал в Доме секса добровольные «субботники».

И с вечера приступал к священнодействию. Он задергивал шторы. Хотя это было не принято. Но иногда дозволялось.

Он разогревал старую газовую печь, с индивидуальным газовым баллоном, за который он отдал свой положенный телевизор.

Он делал это, чтобы оставить потребление электричества в норме и его новенькая конвекторная плита из стеклокерамики сегодня отдыхала.

Доставал муку и яйца. Высыпал положенное количество муки. Осторожно, серебряным ножичком («Талон на роскошь. Раз в три года участникам программы «Посади дерево»), разбивал нужное количество яиц, добавлял сахар (Контрабанда из Южной Америки. Вплоть до пожизненного.) и делал основу для бисквитных коржей.

Потом, пока коржи запекались, готовил настоящий, масляный крем из масла и сгущенного молока.

Он не торопился. Соблюдал рецептуру. Остужал коржи. Смазывал их кремом. И ставил в холодильник. Он не торопился. И уже ночью. Посмотрев рекомендованные программы, он ложился спасть. Потом вставал, и, прикрывая телом от окна, синеватый свет холодильника, любовался тортом. Его идеальными круглыми, чуть выпуклыми формами, стыдливо спрятанными под желтоватый крем краями, и вызывающе выступающими над поверхностью ярко розовыми клубничинами.

Он облизывал верхнюю губу. Дыхание его учащалось. Но он заставлял сдерживать себя и закрывал холодильник вновь.

В день отгула он вставал рано. Принимал душ. Чисто брился. Надевал одеколон из специального устройства - пшикалки, название которого не знал, но видел такое в старинных фильмах (Черный рынок. Талон на часы. Раз в два года участнику программы «Добровольный пожарный»).

Готовил чистую сорочку и костюм с бабочкой (Трофейные. Усмирение Фарерских островов).

Доставал чайный сервиз. И готовил чай. Чай по талонам выдавали хороший, привезенный из Индийских колоний. Но в соусницу он наливал молоко, которое добавлять в чай не рекомендовалось, и ставил на стол.

Пока чай заваривался, он вновь использовал плиту и сбивал сахар с яичным белком, готовя себе безе. На завтра он съест и желтки, но сегодня его ждала белая, идеально гладкая поверхность пирожных.

Пока безе готовились, он переодевался. Надевал брюки с идеально выглаженной стрелкой. Белую сорочку. Застегивал подтяжки. Не забывал про бабочку. Жилет. Карманные часы и пиджак.

Теперь он был готов к встрече с ней. Он почему-то считал торт Ей. И никогда не думал о нем в мужском роде.

Он подходил к холодильнику. Она стыдливо ждала его, поражая первозданной свежестью и красотой.

Он бережно, словно величайшую драгоценность ставил тарелку на стол. Доставал нож и мягко вводил его в ждущую плоть торта.

Торт принимала его без стона. Только чуть выгибая застывший крем по краям ножа. Он делал второй надрез, уже быстрее и увереннее. Брал специальную лопаточку и перекладывал кусочек торта на маленькую тарелочку с синей каймой.

Доставал ложечку и отламывал маленький кусочек. Он подносил его ко рту и брал его языком. Подносил к небу и раскатывал, чувствуя этот божественный вкус. Наливал чаю и добавлял белой жидкости молока в него. Отпивал и делал себе перерыв. Так он не торопясь съедал первый кусок.

Потом взгляд падал на манящую, уже открытую плоть десерта.

Второй и третий раз шли быстрее. Он торопился, грубо ломал плоть торта и брал руками беззащитные куски.

Съев две трети, ему становилось скучно, и он ел безе. Ел одну за одной, пробуя на вкус их сладость. Бизе он запивал чаще. Но и они ему приедались, и он вспоминал о своей первой. И возвращался к торту.

Он ел последние куски, как и первый. Наслаждаясь. Ощущая ее свежесть и сладость. Он дегустировал ее, познав все остальные удовольствия, и находил, что лучше нее ничего быть не может.

К вечеру он снимал костюм. Мыл рекомендованным количеством воды чашки, ложки и блюдца. Маскировал плиту под старинный буфет. И садился на диету. Ему нужно было скинуть те лишние килограммы, которые он сегодня наел.

Ведь в этом мире понятия «греха» не было, но о судьбе, имеющих лишний вес говорить не рекомендовалось.

Глава 2 Отбор.

Утром он встал. Почистил зубы рекомендованное количество раз. Выпил стакан теплой воды натощак. Пожарил на сковородке желтки. Желтки остались со вчера, и покрылись пленкой. Но выкинуть он их не мог. Умный анализатор мусора просигнализировал бы об этом. В этом доме все было умным. Чайник. Уже вскипевший. Чашка с раствором, заменявшим все витамины. Кусок хлеба с встроенными мини датчиками контроля кислотности желудка.

Он сел за стол. Подвинул брикет непонятного серого цвета и съел свой завтрак.

В этом мире желтки казались слишком желтыми. И он подсолил их. Много соли солонка не высыпала. Она была умной. А он не настаивал. Но цвет желтков чуть посерел.

Он доел завтрак. Поставил тарелку и чашку в посудомойку. Там уже стояло семь одинаковых тарелок и чашек. Вечером он включит ее. Надел свой комбинезон.

Запах он не надевал.

А комбинезон он чуть расшивал в начале месяца. Для того, чтобы не был виден его вес.

Он застегнул серый комбинезон на все пуговицы и вышел из дома.

На работу он шел пешком. Там в специальном шкафчике висел его рабочий костюм. Такой же комбинезон. Только белый.

Он разделся. Кивнул коллеге и надел рабочую форму.

Раздевалки были общими. Как и туалеты. В этом мире не было понятия «грех». И не было необходимости стесняться. Он не помнил было ли понятие «женщина» и понятие «мужчина».

Но раз талоны выдавали синего и розового цвета. То, наверное, такое понятие было. Хотя он вспомнил и талоны еще десяти цветов.

Но задумываться он не стал.

Он продезинфицировал руки и вошел в огромный инкубатор. Он работал там Выбраковщиком.

Много лет он работал там Измерителем. Но последний год его повысили до Выбраковщика.

Раньше он просто измерял параметры. Вес. Рост. Объем головы. Уровень сахара в крови. Показатели сердца. Показатели печени. Показатели ферментов. Цвет волос. Цвет кожи. Состояние зубов и языка.

И решение, кого оставлять принимали другие.

Сейчас же он принимал решение сам. И от его решения зависело, кто останется здесь. А кто пойдет на переработку.

Вокруг него угукали, гулили и водили ручками человеческие заготовки.

Так было записано в электронной книге учета. Так было написано в технической документации на инкубатор.

Над каждой из таких человеческих заготовок на мониторе горели параметры. Параметры, которые были критичными, для дальнейшего изготовления человека горели красным. Три параметра. Три дня подряд. И дальше он принимал решения о выбраковке заготовки. Но решение он принимал сам.

Стандартные болезни не являлись показанием для выбраковки. Их умели лечить с помощью стандартных протоколов. Но ошибка была возможна. Как в ту, так и в другую сторону.

Иногда компьютер на основе всех данных принимал решение о выбраковке, только из-за банальной простуды. А иногда оставлял заготовку при серьезных иммунных заболеваниях. И человек эту ошибку исправлял. Правда, последнее время таких ошибок становилось меньше. Искусственный интеллект обучался.

И много параметров определял сам. Более того. Он научился выстраивать прогноз на перспективу в пять, десять, пятнадцать лет.

В этой перспективе он выдавал вероятностный прогноз по развитию той или иной заготовки.

Задай параметр, и ты увидишь эту заготовку в пять лет. В десять. В пятнадцать.

Последнее время разрабатывались инструкции, в которых рекомендовалось принимать во внимание и эти факторы.

В случае выявления отклонений рекомендовалось убирать заготовки на раннем этапе. И это было справедливо.

Он не общался тесно с коллегами. Но знал, что отбраковывать заготовку сложнее на более поздних этапах ее развития.

А при достижении четырнадцати лет, когда заготовка становилась человеком, практически невозможно.

Билль о правах человека продолжал действовать. При этом заготовки исключались из числа людей. И это тоже было справедливо.

Не говоря уж о ресурсах, которые тратились на негодный материал.

Но это была сфера не его ответственности. Он нес ответственность за выбраковку заготовок сроком от трех месяцев до полугода. И проходил с ними этапы важных прививок. В основном у него было не много брака. Коллеги на раннем этапе справлялись с работой хорошо, и ему не надо было делать работу еще раз.

Но случались и казусы. Сегодня два образца дали в третий раз неприемлемый результат на вакцину от злости.

Один образец тихо сломался. А вот второй. Его бы назвали девочкой в прошлом, выдала слишком бурную реакцию. Она плакала. Била ножками и пыталась бороться с вакциной, вливаемой в нее.

Человек присмотрелся. Голубые глазки, не поменявшие свой цвет, смотрели на него и изучали. Она привыкла к его лицу и сегодня протянула ручку, пытаясь что-то сказать. И он потянулся в ответ. Маленькие ручки сжали его палец и его сердце дрогнуло.

Он перекрыл капельницу подачи вакцины и поставил в электронной графе «Да».

Напротив слова «Пригоден».

Пока он не нарушал ни одной инструкции. Выбор был на его усмотрение, и он спокойно пошел дальше. Два образца он признал непригодным. У одного был повышен сахар в крови, что означало диабет первого типа.

У второго выявилась реакция на врожденные психические расстройства.

Реакция подтвердилась трижды за месяц, что было безусловным показанием к удалению.

Он подтвердил удаление. Он шел дальше. Бесконечные ряды кюветов. Бесконечные коридоры их.

И он шел. Анализировал. Принимал решение. И шел дальше. Выбраковок было не много. И это было справедливо. Он и его коллеги делали свою работу хорошо.

К обеду он вернулся в раздевалку. На сегодня он сделал свою работу и его присутствие здесь не требовалось. Однако день ему засчитывали в стаж полный. За хорошую работу здесь награждали, а не наказывали. И человек понимал, что и это справедливо.

Он зашел в столовую. Поздоровался и съел комплексный обед. Почти не отличимый от завтрака. Только он съел половинную порцию. Остальное выкинул. Незаметно. Здесь анализаторы не стояли, и не возможно было его вычислить.

Худеть было можно. Но худые не приветствовались, и о их судьбе говорить не рекомендовалось.

К нему подсел командир команды Утилизаторов. Про что-то пошутил. Человек пошутил в ответ. Утилизатор спросил, много ли брака. Человек открыл часы и сказал, что 28 едениц.

Это был не много, и командир Утилизаторов повеселел и сказал, что производители косметики опять будут не довольны. Но его это радовало. И это было заметно.

Человек про себя отметил, что командир скоро будет сменен.

Излишняя радость не приветствовалась. Особенно, когда дело шло об интересах Общества.

Человек вежливо кивал. Ел еду и распрощался. Командир не задерживал его.

Человек вышел. И пошел по бульвару. Аккуратно стриженая трава радовала соразмерностью. Деревья были соразмерны. И он дошел до идеального пруда и сел на скамейку. Там он сидел. Наслаждался солнцем и смотрел на небо. Потом, он вздернул руку к лицу. Посмотрел на мизинец. Он вспомнил прикосновение детской руки, и это было необычно.

Он трижды вздохнул. Успокоился. И аккуратно положил руки на колени. Ведь резкие движения тоже здесь не приветствовались.

Так он сидел до вечера. Потом пошел и получил норму бесплатной еды. Готовить сегодня не хотелось. Пришел домой и лег спать. Спал он без снов. Как и рекомендовалось.

Глава 3. Общественно полезное занятие.

Сегодня он встал на полчаса раньше. К 8.00 ему надо было успеть на процедуры. Он оделся. Съел, рекомендованное, увеличенное число пищи.

Сегодня он шел в Общий дом.

Он успел вовремя. Зашел в стеклянные двери и пошел сквозь чистоту и белизну холла.

Свернул в правый коридор. Нашел нужную дверь.

Перед общественно полезным занятием его должен был осмотреть доктор. Мужчина должен был сдать анализы. Пройти эпиляцию и принять таблетки, улучшающие эрективные функции и принять блокатор эякуляции.

Он пришел в 7.59. В восемь его приняли. Сравнили его с эталонной голограммой.

Выявили небольшое отклонение по весу. Указали, что поэтому переводят его в категорию два - «АА». А не «ААА».

Категория давала меньше льгот. Но не намного. Талон на отдых на море, он уже заработал.

Он не расстроился. Доктор осмотрел его. Обратил внимание на маленькое пятнышко. Рекомендовал сходить к онкологу. Мужчина кивнул.

Выдал две таблетки. Указал в карточке годность и сортность мужчины. И кивнул провожающее. Пусто, ничего не значаще кивнул.

Мужчина кивнул в ответ, также без смысла. Без эмоций. И вышел. Дальше шли процедурные кабинеты. Душ. Лазерная эпиляция.

Две волны лазера, сканировали его, удаляя весь волосяной покров. Голову. Естественно не трогали. Но выделили зону висков и побрили шею.

Потом следовал душ обеззараживающий.

Покрытие тело специальной воздушной смесью от микробов и бактерий. Смесь придала телу бронзовый загар.

Он был готов. И он вошел в комнату. Абсолютно белое пространство. С белоснежной кроватью. И белым же потолком. С потолка шел прохладный свет. Но холода не было. Смесь не только придавала цвет, но и защищала от холода.

В комнате на кровати его ждали. Такое же обнаженное. Покрытое бронзовым тело.

Он подошел к нему. Дальше было все как обычно. Как обычно хорошо.

В свое отведенное время женщина получила от него то, ради чего пришла.

Он выполнил свое задание. Сменил простынь и ждал следующего посетителя.

Он не делал различия по возрастному признаку. И до обеда принял еще трех человек.

Потом пошел в душ, расположенный здесь же в комнате. Принял его. Надел белый халат. Когда он вышел из душа. На столике перед кроватью его уже ждал обед.

Усиленная порция углеводов, уменьшенная жиров, по рекомендации врача и нормализованная белка.

За следующие семь часов он принял еще трех человек.

Он не устал, и выполнял свой общественный долг, с присущим ему педантизмом.

Рекомендованные позы. Рекомендованное количество движений. Этот процесс был выучен им до автоматизма. Научно разработанные нормы не подводили.

От него получали то, за чем пришли. И его рейтинг, судя по отзывам, был одним из лучших.

Но день подходил к концу. Рабочий инструмент устал.

Дверь закрылась. И он встал с постели. Пошел по коридору. Смыл в специальном душе бронзовую краску. Повторно сдал анализы и вышел. Он пошел на свою скамейку напротив пруда. Сел и начал любоваться на закат.

Последняя женщина его смутила. Он выполнял все рекомендованные позы. Выполнял их правильно. Как учили. Но женщина была недовольна.

То есть она не выражала этого, но удовольствия не получила.

Она не получала удовольствия до конца.

Он замедлялся. Ускорялся. Пробовал рекомендации для особых случаев. Входил жестко и входил медленно. Он давал насладиться и ее вкусовым рецепторам. Подключал и свои.

Но она не получала желаемого. Он прервался. Вышел в душ и там запросил помощи у техподдержки.

Он описал ситуацию. Они проверили и сообщили, что человек женского пола не фригиден. И получала желаемое уже. В том числе и с ним три года назад.

Заметных отклонений в ее поведении они не замечали, но рекомендовали уделить внимание некоторым аспектам ее анатомии. Анатомия ее изменилась после неудачной беременности и родов, что могло спровоцировать физиологический изменения и стремление к инвариантному поведению. Рекомендовали попробовать игрушки.

Он послушался. И выполнил требуемое. Она изгибалась и кричала.

Но в глубине души он понимал, что это, возможно, притворство. Не до конца она была здесь. Не возникало у нее необходимой дрожи.

Женщина было с необычно рыжими волосами. Волосы внизу были убраны лазером. Но он понимал, что если они там будут, то они будут рыжими.

Это было небольшое отклонение от нормы, о котором было рекомендовано говорить с осторожностью. Но и не говорить рекомендации не было. И он запомнил ее.

Он завершил программу. Но его смутило. Что она в крике говорила о любви.

Это было необычное слово. Оно употреблялось в разных конструктах. Была любовь к Родине. Любовь к Земле. Любовь к людям. Любовь к природе.

Но к отношениям между людьми это слово применять было не рекомендовано.

Слово «любовь» осталось в Темных, прошлых веках. Тех веках, когда Справедливость еще не восторжествовала.

Рекомендовано было упоминать о таких отклонениях в специальной анкете, но рекомендовано не настоятельно. И он, поколебавшись, это ее отклонение не отметил.

Это было допустимо. Это не возбранялось.

Обычно, выйдя он забывал о произошедшем. После душа ему давали антиблокираторы эякуляции, вводили препарат разрешающий отток крови от его органа.

Он одевался и просто шел сидеть на скамейке.

Просто сидеть и ждать ужина с 18.30 до 19.30 в забронированном ему ресторане (Талон на один ужин. Положен всем, участвующим в программе «Общий дом»).

Но сегодня он не мог просто сидеть и ждать.

Но ум приходили слова доктора о пятне на спине. «Пятнышке», как он выразился.

Но успокаивало одно. Рекомендуемым было говорить о смертельной болезни и доктор об этом так не сказал. И это было справедливо.

Нет, мужчина знал, что дело не в этом.

А дело в рыжеволосой бронзовой женщине.

Она вошла к нему не обычно. Она постучалась, как будто в этом мире было понятие «нарушения личного пространства».

Он приятным голосом ответил: «Да».

Она вошла, прикрывая одной рукой груди, а другую держала на бедрах.

Это не было не обычным, но и встречалось не часто.

Проще всего вели себя выпускники учебных заведений. Они не стеснялись ничего и были готовы к рекомендованным позам.

Всеобщее обучение предмету «Сексология» было обязательным.

И это было справедливо.

А женщина стеснялась. Он подошел к ней и ласково отвел руки. Потом поцеловал.

Он сделал так, что она захотела его.

Но она не получила удовольствия до конца. Это тревожило его.

Это не давало покоя. Время подходило, и он пошел в ресторан. Он показал талон, вшитый в память на его руке.

Его пропустили, и официант проводил его к столику.

На столе была белая скатерть и приборы. Он почувствовал запах жаренного мяса, и его рот наполнился слюной.

Если пирожные он мог делать сам, то мясо он мог получить только здесь. Пусть даже мясо и не было живым, а выращенным в пробирке.

Официант принес ему тарелку с кусочком стейка. Желтым пюре, украшенным веточкой.

Он отрезал маленький кусочек мяса, насладился потекшим соком. Опять не к месту вспомнил рыжеволосую женщину.

Успокоил себя глотком воды. И поднес вилку ко рту. Мясо таяло на языке. Выделяло сок и его рецепторы наслаждались этим.

Он похвалил себя, что опять взял талон на мясо.

Хотя в следующий раз ему надо будет выбрать верховую езду.

Злоупотреблять мясом не стоило. Это могло показаться отклонением от нормы. А он знал, что отклонение от нормы не приветствуется.

Он ужинал. За окнами темнело, и ресторан наполнялся людьми. За маленькими столиками сидело по одному человеку. И ему показалось, что чуть впереди мелькнули собранные в косу волосы рыжеволосой девушки.

Он присмотрелся, но понять этого не смог. Волосы уже были убраны под рекомендованный платок.

Он доел мясо. Заказал напиток. Витаминный коктейль номер три. Он не знал что там. Но он знал, что лучше заказать его. А не чай.

Чай и мясо это было не рекомендовано и об этом могли «отметить».

Он пил напиток. На сцене зажгли софиты и музыканты запели новую песню о их Новом, Справедливом мире.

Мелодия была хорошая. Он понял, что знал ее давно, в детстве, а слова были другие. Не подходящие слова о равенстве и справедливости. О мудром Совете и целесообразности.

Он прослушал рекомендованное количество песен. Допил коктейль и вышел. Место, где могла сидеть рыжеволосая девушка, было пусто.

Он пошел в дом. И лег спать. Принял рекомендованные таблетки для сна. И спал спокойно. Без снов.

Глава 4 Мера справедливости

Усталости не было. Организм получил нужные ему, научно обоснованные белки, жиры и углеводы. Восполнил калории и хорошо отдохнул во сне. Мужчина встал ровно по распорядку. Привел в порядок и себя. Съел брикет нормированной пищи.

Он почти сбросил лишний вес и не боялся, есть все, что полагается.

Он вышел из дома. Было дождливо. Он открыл зонт. И вместе с тысячью других пошел по местам службы, или работы. И это было справедливо.

Он шел и ни о чем не думал. Сейчас он не был ни человеком. Ни пока еще работником. Он был лишь точкой в бесконечной толпе идущих людей.

Одинаковые ботинки. Одинаковые зонты. Одинаковая одежда.

Ему показалось, что впереди мелькнули рыжие волосы. Он немного, в рамках допустимого, ускорил шаг, догнал. Не привлекая внимания, посмотрел на отражение в стекле. Нет. Это не была та женщина. Это был другой, более пожилой человек. Он не стал замедлять шаг, чтобы не привлекать к себе внимание.

И вошел в здание на тридцать секунд раньше обычного своего времени. Это не привлекло внимания. Поскольку шел дождь, нарушение графика было допустимым.

Он потратил секунды на сборку зонта. Стряхивание капель и автоматическую его сушку в специальном устройстве. Потом прошел внутрь и переоделся.

Он прошел по кюветам. Выбраковки почти не было. То есть не почти, а не было совсем. За сутки его отсутствия заготовки приобрели положенное число граммов.

Последствия прививок были устранены. Он подошел к заготовке, которую оставил позавчера.

Он посмотрел на параметры. Все они горели зеленым. Заготовка заморгала и вновь потянула к нему ручку. Параметр эмпатии вошел в кранную зону. Но он не волновался. Он не был Измерителем. А в обязанности Выбраковщика не входил повторный замер.

Он протянул свою руку в ответ, и заготовка сжала его пальчик.

Он смотрел на нее, и вдруг в далеком сознании у него промелькнула песня, которую он слышал в детстве.

Он вдруг вспомнил ее и запел: «Баю, баюшки, баю». Дальше там что-то про край, и почему-то про волка. Но он не помнил эту песню полностью. Заготовка радостно проугукала ему. Он прокрутил карусель, и ручки отпустили его, потянувшись за сверкающими фигурками.

Он отошел от кювета и пошел дальше. Он шел. Параметры у заготовок в целом были хорошими.

Правда несколько опять попали под выбраковку. Он присмотрелся. Это были заготовки, лежавшие около левой стены. Он нахмурился. Приложил руку к стене.

Стена была холодная. Он помнил инструкции. Они гласили, что стены в хранилище заготовок от 3 месяцев до 6 месяцев должны были быть не холоднее тридцати градусов.

Налицо была выявлена халатность, приведшая к выбраковке ценных заготовок.

Он поднес часы и доложил Службе о выявленных нарушениях. Продолжил обход.

Через несколько минут в помещение вошла комиссия. Они измерили температуру стены.

Увидели, видимо, несоответствие и переместили ряд кюветов в другое помещение. В помещение, за которое несли ответственность другие люди.

Он заканчивал работу, но на часы пришло уведомление, что после выполнения обязанностей его ждут в Зале Совета.

Он не удивился и не испугался. Он честно делал свою работу. И честно мог за нее ответить. Если он где-то ошибся, он мог также принять наказание. И это было справедливо.

Он доделал ряды. Выбраковки больше не было. Он посмотрел на часы. Время еще было.

Он переоделся. Спокойно пообедал. Сегодня он ел один и съел все полностью. Командира отряда Утилизаторов не было видно. Вместо него в форме отряда за столом сидел другой человек. Он был спокойным и молчаливым. Медленно командир и размеренно поглощал свою пищу. Это понравилось человеку.

Он доел. Поставил поднос на движущуюся ленту. Вымыл руки.

И к назначенному времени пошел в зал. Он шел по коридорам из стали и стекла.

В приемной, с огромным семиметровым потолком его встретили.

И пригласили внутрь. Там в белой комнате, за стеклянным столом сидело трое человек.

Два человека-женщины по бокам и Главный Советник – человек-мужчина.

Главный советник был таким, каким его видели на голограммах, висящих повсюду. Подтянутый, неопределенного возраста. С аккуратно подстриженными седыми волосами. Сталью глаз и щеточкой усов над верхней губой. И скрытой ироничной улыбкой. Улыбка в нем чувствовалась и сталь в глазах была «благожелательна».Так почувствовал человек.

Женщины, сидевшие по бокам, были обычными. Типовыми. Не молодыми и не старыми.

Главный Советник подождал пока он войдет. Пригласил сесть на стоящий напротив стола стеклянный стул.

Он вошел и сел. Спокойно сложил руки на коленях.

Советник оглядел его. Потом спокойно указал на его справедливое отношение к делу.

Нажал на кнопку и на экране за спинами сидящих за столом пошел небольшой ролик. Это было объемное изображение, висящее в воздухе.

В ролике люди в серой униформе с оружием задержали техников. Техники не сопротивлялись, словно уже знали за что их задерживают. Техников он знал. И даже как-то обедал с ними, или отдыхал за городом в рекомендованные дни Сплочения коллектива вне стен работы.

Именно техники отвечали за состояние теплоты стен в огромном зале с кюветами.

Серые заломили им руки. Потом серые повели техников по коридору к двери. Открыли дверь. И завели их внутрь чего-то большого. Дверь закрылась. А табличка на ней гласила «Переработка». Камера крупно показала это слово. Зафиксировалась на нем. Потом ролик закончился.

Он спокойно посмотрел ролик. Он не выразил ни жалости, ни сочувствия. Другого он не ожидал, ни для них, ни для себя. Техники ошиблись, и воздаяние им было справедливым.

Совет изучал его. Главный Советник смотрел, как он воспринимает происходящее на экране. Видимо, остался доволен увиденным.

Спросил, есть ли еще какие-либо сообщения.

Мужчина сказал, что иных сообщений нет.

Главный советник кивнул и задал вопрос. Вопрос был следующим: «Знает ли он, что скоро будут выборы в Совет?».

Мужчина кивнул. Он знал об этом. Главный Советник спросил: «Знает ли он, что одно из мест в Совете подлежит ротации?».

Мужчина кивнул. Трудно было не знать об этом, поскольку о лотерее на это место говорили практически после каждого рабочего сообщения.

Главный Советник спросил, хочет ли он принять участие в лотерее.

Вопрос был не сложным. Ответ он знал с детства.

Участие в лотерее на место в Совете есть почетная обязанность каждого члена Общества.

Главный Советник кивнул. И отпустил мужчину.

Он вышел. Пульс у него был в норме. Как и дыхание. Разговор ни обрадовал, ни расстроил его.

Место в Совете должно было быть занято, и его участие в лотерее не было ничем выдающимся. А кто займет это место, в любом случае, решит лотерея.

Мужчина переоделся. Взял зонтик. Но на улице уже не было дождя. И он пошел на свою скамью. Электрический подогрев высушил капли и мужчина сел на нее.

Он любовался прудом и деревьями. Он не заметил, как к нему подсели.

Он оглянулся и выработанной привычкой не вздрогнул.

Там на скамье, рядом с ним, сидела женщина. Та самая, с рыжими волосами.

Он узнал бы ее профиль и с убранными волосами. Но волосы чуть выбивались из-под платка, делая ее беззащитной.

Капли расплавленной меди. Пришло ему на ум. Откуда взялись эти слова, он не знал. Он не знал, как выглядит расплавленная медь. Он не знал, положим, как выглядит и медь. Только медные провода, которые он скручивал на уроках робототехники.

А тут пришли эти слова. Он отвернулся от женщины и стал смотреть на пруд. Часы сигнализировали, что его пульс учащен, и если он не исправится, то они вколют успокоительное.

Мужчина вздохнул. Усмирил пульс. И стал смотреть на воду.

Женщина почувствовала его взгляд и поняла, что он увидел ее.

Она начала свой разговор, почти не открывая губ.

Женщина просила о помощи. Она предлагала встретиться там, в старой глубине парка, где как, она знала, нет ни камер, ни сигнала сети телефонов и спутников.

Он молчал, и она продолжила, что знает об этом, поскольку сама отвечала за безопасность этого места.

Мужчина не отвечал не поэтому. Пока он ничего, как, впрочем, и она, ничего не нарушали. Они были в публичном месте. Они могли быть здесь и даже говорить на рекомендуемые темы. Это не возбранялось.

Но то, что предлагала женщина, было не рекомендуемым. Было странным и не справедливым. Общество должно знать, что делают его члены. И это было справедливо.

Женщина уговаривала его. Потом перестала. Она просто встала и прошла мимо него. Прошла и пошла по тропинке в старую часть парка.

Волосы ее выбились чуть сильнее, и он видел их яркий золотой цвет в свете солнца.

Глава 5 Свидание

Он не смотрел вслед женщине. Он сидел ровно и смотрел прямо.

Но знал, что она будет ждать его пятнадцать минут. Ровно пятнадцать минут.

Так она сказала сама. Он просчитал ситуацию. Вспомнил рекомендации. Вставил часы на экстренный вызов на сорок минут вперед. Встал и пошел по гравийной дорожке, ведущей внутрь парка.

Трава здесь была выше, чем полагалось. Кусты чуть менее ухоженные. А деревья чуть более кустистые, чем положено. Он с удивлением замечал старые ветки, покрытые лишайником. Это было не справедливо. Каждое растение имело право на уход. Или на вырубку, если болезнь являлась смертельной. Но то, что он видел, было не допустимо.

Оскорбительно и не справедливо. Тем не менее, ему здесь нравилось. Без пристальных рук человека в этой части дикая природная сила вырывалась наружу.

Он шел по тропинке и дышал мокрой листвой. Мокрой травой. Мокрым гравием.

Вдруг в его глазах помутилось. Он стал меньше ростом. Деревья закрыли почти все небо. И он увидел, как бежит навстречу какой-то женщине. Женщина была одета в легкое летнее платье. Волосы у нее были свободными. И она тянула к нему руки. Мама! Промелькнуло в голове. И тут же ушло.

Слово «мама», как слово «папа» произносить не рекомендовалось. А мы ведь знаем, что будет с теми, кто не соблюдает рекомендаций?

Но об этом говорить не рекомендовалось.

Он пришел в себя. Оглянулся. Дорожка, как и вся часть парка была пуста. Он выровнял дыхание. Он не ускорил шаг и ровно дошел по дороге до старой беседки.

Старую беседку со всех сторон скрывали высокие кусты и деревья. Это противоречило многим рекомендациям. Он хотел уйти. Но все-таки вошел в беседку.

Он вошел в нее и как будто очутился в прошлом. Он знал, что если отодвинуть третью правую доску под второй скамейкой, то там будет лежать секретик.

Какой он был, он уже не помнил. Но то, что он там будет, даже не сомневался. И наверняка, мог вспомнить, если бы захотел.

Но желания не возникло.

Рыжеволосая женщина стояла, прислонившись к опорной балке беседки. Она стояла лицом к нему.

Руки у нее были безвольно опущены.

Она не улыбнулась и не загрустила от того, что он пришел.

Первое очарование места прошло. Он видел бесстыдную, не прикрытую серость досок. Он видел рассохнувшиеся доски скамеек. Их гниль. И удивился, что в его мире до сих пор существует этот уголок парка.

Он силился вспомнить, когда здесь был во взрослом виде. И решил, что не был здесь никогда.

Он осматривался.

Женщина встрепенулась. Приняла решение. Понял он. Сняла косынку. И золото волос упала на ее плечи. Она расстегнула две верхних пуговицы пальто. Сделала шаг вперед.

Он отошел назад на два шага. Почти вышел из беседки. Связи вне Общего дома не рекомендовались. И о судьбе тех, кто пренебрег этим запретом, предпочитали не говорить.

Женщина усмехнулась и отошла назад. Свет ушел из ее волос. И руки опять поникли, безвольно упав вниз. Она подняла голову и заговорила одними губами.

Она рассказывала, что она долго стояла в очереди. Исправляла свои недостатки в генах. Много работал над телом. Соблюдала диеты и колола гормоны. И год назад ее рекомендовали к продолжению рода.

Был найден подходящий генетический материал. А потом произошел сбой. Она не смогла родить. Как ей объяснили, произошел редчайший случай и плод начал развиваться не по плану. Редчайший случай. Но она не смогла выносить ребенка. Ребенка, заготовку, мысленно поправил он ее, вычистили из ее тела, провели необходимую операцию, вновь поправил мысленно он.

И ее исключили из дальнейшей очереди. Исключили навсегда. Нет, они так не сказали. Они сформулировали изящнее. «Ваш вопрос будет рассмотрен в порядке приоритета». Она говорила о пустоте. Она говорила, что хочет еще раз ощутить в себе биение маленькой жизни.

Он понял, какой помощи он просит. Он понимал, что то, что он сделает будет нарушением. Нарушением, за которым последует мера Справедливости.

Но он подошел к ней. Понимая, что не должен этого делать. Он знал, что должен уйти, что о не имеет права быть рядом с ней.

Но он подошел. Поднял ее склоненную голову и поцеловал ее в губы. Он освободил ее груди от оков одежды. И целовал и их. Он впервые чувствовал кожу и запах женщины, не покрытой защитным спреем. Ее розовые сосочки выглядели беззащитно. И он пробовал их на вкус, как самые изысканные пирожные.

А потом он не думал о технике. Он просто любил. И неожиданно для себя его биологический материал вошел в нее.

Он первый раз почувствовал как его часть переходит в другое тело.

Он сдавал свой материал, почти эталонный, для репродукции заготовок. И знал, как материал выходит из него.

Но там все это было еще одной работой. Определенное количество движений и пробирка наполнялась вязкой, тягучей жидкостью.

В Общем доме он не мог отдать свой материал. Для этого были специальные таблетки. И таблетки действовали так, что случайностей не бывало и быть не могло.

А здесь он неожиданно для себя почувствовал эти новые ощущения.

Он анализировал по привычке все действия, и свои и партнерши. И понял, что она не притворялась. Здесь и сейчас. В прохладе парка. На старой скамейке беседки. Она получила желаемое, и ей было хорошо. Он анализировал и себя. Ему было хорошо тоже. Так, как не было никогда.

Он отпустил ее. Она оправила одежду. Собрала волосы в пучок. И села рядом с ним. Села прижавшись к нему. Он инстинктивным жестом обнял ее за плечи и прижал к себе.

Они сидели так, пока часы не запросили подтверждения на вызов Специалистов по Справедливости.

Он дал отбой. И понял, что сейчас он перешел некую грань. Он вступил в ту пограничную полосу, которая ведет его дальше от пути Справедливости.

Он нарушил основы, и отдал женщине семя. Посеял его. Без обследований и генетического анализа. Без согласований и без контроля. Он понял это.

И он успокоился. Пульс подходил к верхней отметке. А женщина, задремала. Он боялся снять руку с ее плеча и тем самым разбудить ее.

Зато он увидел на часах номер ее свидетельства и запомнил его.

Он сидел и думал. Она сидела и не думала. Она спала. Наконец начало темнеть.

Он легко снял руку с плеча. Ладонью дотронулся до ее лица и сказал, что пора идти домой.

Он сказал это так, как будто у них был общий дом. Но женщина поняла правильно. Встала. Показала ему пальцами руки, чтобы он сидел пять минут и ушла.

Он через пять минут пошел тоже. В парке темнело. Горели редкие окна в домах. Там люди готовили себе рекомендованный ужин. Или ели готовую массу, доставленную им на неделю. В домах не было ни пар, ни детей. Но говорить об этом не рекомендовалось.

В назначенный час люди приходили домой. Разогревали ужин. Ели его.

Садились смотреть телевизор. Там всегда шло большое шоу. Всегда одно шоу. В этом шоу вечерние, утренние, дневные друзья обсуждали жизнь.

Он пошел домой и съел рекомендованный ужин. Серую безвкусную массу с рекомендованным числом калорий и витаминов. Включил телевизор и выключил звук. Он смотрел рекомендованное число часов это шоу. Смотрел так, чтобы соседи видели сквозь не зашторенные окна сияние бликов телевизора и знали, что он свой. Свой, тот, которому можно доверять.

Можно не опасаться его. Можно жить рядом с ним. Можно идти на работу рядом с ним. Можно иногда говорить с ним. На строго рекомендованные темы, разумеется.