Орешек. Всё было не так. А жаль!

Глава 1_Деяныч

Деяныч

Старший надзиратель некоего богоугодного заведения, именуемого в дальнейшем тюрьмой, сидел в своем кабинете и пил утренний чай. Не просто пил чай, а пил чай, восседая на своем крепком, как он сам, табурете. С блюдечка, вприкуску с колотым сахаром, причмокивая и щурясь. Ах, еще бы картинка перед глазами была бы получше да поярче красками. Но, что дал Господь, тому и радуемся. В окно на раннюю весеннюю хмарь смотреть совсем не хотелось, даже зябко было смотреть. Поэтому смотрел Деяныч, а именно так звали старшего надзирателя, через стену. Не в прямом, конечно, смысле. Хотя…. При совсем небольшой фантазии, присущей каждому старшему надзирателю на предмет нарушения дисциплины, можно было бы предположить крадущегося вдоль по коридору младшего надзирателя, с опаской поглядывающего на закрытую дверь. Воображение Деяныча просто вспыхнуло ярче лампы на его столе, и он представил эту жалкую фигуру в жалком подобии формы, представил даже сивушный запах из мерзавчика, аккуратно спрятанного за поясной ремень. Запах, вдруг, резко усилился, перебил аромат чая и повёл старшего надзирателя прочь по коридору, проверить предположение, внезапно оказавшимся явью.

Напевая любимый момент из оперы Штрауса...ну или, вернее, единственный эпизод, который он помнил - «Прмм, пум пум в тюрьме покой и тишь», - старший надзиратель профессионально тихо открыл дверь и материализовался в коридоре. Обмануло его предчувствие, и запах сивухи стал исчезать. И только вера … НЕТ!..ВЕРА!.. в счастливую звезду повела его вдаль, вдоль серых кирпичных стен каземата, вслед резко пахнущей мечте. Ну, мечта иногда не выбирает, чем ей пахнуть.

Шёл Деяныч аккуратно, практически неслышно скользя по полу. Мечта вещь стеклянная, хрупкая и боязливая. Топот, кашель и вообще любые звуки, необязательно громкие, даже неосторожно брошенный взгляд могли вспугнуть мечту и перенести свидание с ней на мучительно невыносимый долгий срок. И вот, еле слышимые впереди звуки подтверждали и просто - таки веяли надеждой. Деяныч стал вслушиваться и замер, прикрывая фонарь полой мундира. На кону стояла мечта! Впереди слышался достаточно оживленный диалог.

- Слышь! А новенький то, хоть и маркшейдером называется, а сало всё равно жрёт.

- Погодь. Имени то его всё равно не знаем, да и знать нам его не зачем, а маркшейдер вроде и не имя совсем и не фамилия даже.

- Ну Старшой же сказал, раз маркшейдер, то в подвал его, там на что – нибудь или кому – нибудь и сгодится.

- Ты на Старшего не кивай, а доставай и режь то, что маркшейдеру нёс, ему может, уже и без надобности.

- Кому ему?

- Да маркшейдеру этому, прости господи. А нам пригодится! Закусывать то чем будем?

- Ну он бы всё равно есть не стал.

- Конечно, не стал бы. Как у тебя из кармана есть?

- Отставить – резко выдохнул Деяныч, внезапно появляясь из-за угла и поднимая над головой фонарь.

Младшие надзиратель Пров и надзиратель Фрол предстали перед торжествующим оком Немезиды, которую просто олицетворял собой Деяныч. И на данный момент Немезида была не богиней правосудия, а напротив, богиней справедливости. Как известно, в России испокон веков это были вещи разные, часто прямо противоположные по смыслу.

- Вас начальник тюрьмы, Степан Тимофеевич вызывает – резко скороговоркой пробормотал Пров или Фрол.

- Говорил, чтоб немедленно – добавил Фрол или Пров.

- А как Вас еще вызвать? – задали риторический вопрос оба два, преданно поедая глазами господина старшего надзирателя, держа, ну очень показательно, пустые руки по швам. В глазах их тускло мерцала какая – то непонятная надежда на что-то.

- Водевиль какой -то - пробормотал Деяныч, разворачиваясь на каблуках. Начальник тюрьмы ждать ОЧЕНЬ! не любил. И за любые задержки, по любой надобности очень жестоко спрашивал. Сзади раздался смешок.

- Пригрезилось наверное – успокоил себя Деяныч и прибавил шаг. Но не бегом. Спешку начальник тюрьмы просто презирал.

В кабинете начальника тюрьмы было как всегда все чинно и даже как-то основательно. Как и сам Степан Тимофеевич, казалось вырезанный из темного дерева воедино с креслом.

Так же чинно на столе стоял ополовиненный штоф. Так же основательно восседал в присутственном кресле лучший друг Тимофеевича – отставной гусар Балабабанов, который требовал, чтоб его называли господин Корнет, и не иначе. Хотя при его фамилии это простительная слабость.

-Вот рассуди нас Деяныч- проскрипел Степан Тимофеевич – этот щеголь в шпорах сатрапами нас кличет.

- И держимордами. А также, душителями свобод и опричниками- согласно добавил господин Корнет, подкручивая лихой ус и с вызовом глядя на господина старшего надзирателя. – Могу еще навуходонасорами прозвать. Но тут уже не уверен.

А штоф – то похоже уже второй – подумалось Деянычу – после третьего он на плац идёт, фрунт наводить и шагистикой меряться. Ну или вольтижировкой заниматься, смотря что первое на глаза попадется.

Деяныч печально вздохнул и опустил очи долу. Начальник понимающе хмыкнул, налил полстакана и поставил его на край стола.

- Мы может не честь и слава страны нашей, но рука его, карающая сурово и по-отечески! – голос Деяныча зазвенел сталью и повёл вдаль к Сибири, через кандалы и кнут, через приклады охраны и гнилые сухари. Вдаль, к Камчатке. И пешком на Аляску, хотя ее вроде уже отдали.

- А по –справедливости как – же? Не карать, а воспитывать. Не кнутом, а примером добрым – ехидно вставил оппонент.

Старший надзиратель понял, что Балабабанов допился и его опять понесёт в казематы творить справедливость по собственному, его, Балабабанова, отставного корнета и гусара, разумению.

- Не наше дело меру назначать, а следить чтоб чашу полной пили и мимо рта не проносили. В этом служба наша и честь.

- И что? И никого зря не мучаете? И не сатрапствуете понапрасну? – отставного гусара Балабабанова несло неудержимо.

Степан Тимофеевич сидел, обхватил голову двумя руками, слившись с креслом и став неотъемлемой его частью.

- Без нужды на то - нет! А иной раз и без нужды милосердствуем. – Деяныч честно отрабатывал половину стакана. При начальстве больше и не положено, а порядок должен быть. Тюрьма ведь! Российская! Эталон общества и элита правосудия.

- А по железной маске что на человека одели силою, что скажешь? И, ведь, он в ней всю жизнь ходить должен, как гоплит греческий, прости господи. И с людьми не разговаривать и не видится, это тоже любя и по- отечески? Ведь не якобинец же какой, явно. Что ж его общества лишать и ни людей, ни света белого не видеть не дано? Ни, даже нос ему почесать по-человечески.

- А чего ж не видится совсем с людьми запрещено? Повидаться с ним лично изволите? Пообщаться? Вам свидание устроить? – Деяныч попробовал надавить на лень отставного гусара и оставшиеся полштофа на столе начальника тюрьмы.

Но Балабабанова было не унять. Он уже был молодым, еще унтером. И в пылу летел впереди эскадрона, размахивая саблей. «Руби!» - кричал сорванной глоткой, разевая ещё безусый рот, «Руби» - хрипел, роняя пену конь, «Руби, руби» выстукивал копытами эскадрон, «Крови, крови» - свистела сабля над головой.

- А и изволю! Веди к нему. – припечатал Корнет.

- А извольте со мной в допросную.

И Деяныч одним плавным движением поднял полупустой стакан (его работа не предполагала оптимизма) и уже совершенно пустым поставил обратно.

Корнет уже пару раз ходил мрачными коридорами, ну как ходил… Несли его волоком. Посему, дорогу он не знал, да не хотел знать, не по достоинству его офицерскому, дышал перегаром в спину Деяныча и скорбно, на всякий случай, но храбро, по его мнению, сопел. Видно вспомнилось отставному гусару, как в предпоследнее свое посещение он украдкой пронёс четверть, но не донёс до камеры, будучи безжалостно обыскан и избавлен от лишних, по мнению младшего надзирателя, запасов. Кои запасы младший надзиратель немедленно, на глазах ошеломленного Балабабанова, применил по своему усмотрению.

На радостях младший надзиратель и забыл в какую камеру определил отставного гусара Балабабанова. Нашли Балабабанова на вторые сутки по крикам и даже уже стонам. Криками отставной гусар выражал своё мнение о нравственных устоях сотрудников пенитенциарной системы, а стонами своими, как бы намекал на безрадостное времяпровождение почти протрезвевшего гусара. Отсутствие достаточной степени опьянения делало дальнейшие попытки господина Балабанова принимать окружающую действительность бессмысленными. В коем мнении, с того казуса, он был тверд и заявлял суждение своё решительно и постоянно его донося до персонала тюрьмы в любое, неудобное для персонала, время.

- Извольте – Деяныч открыл одну из дверей, как он их различал в этом полумраке ведомо было только ему. Двери все были темные от старости, с едва различимыми глазками и окошками и уж совсем неразличимыми надписями или цифрами. Где-то потертыми, где-то подкрашенными. Создавалась впечатление, что тут веками длится война между мальчишками, рисующими на заборах, и хозяевами этих заборов. Причем все пытались выразить своё мнение хоть и на одной высоте примерно со средний человеческий рост, но разными красками, с преобладающей палитрой темных или совсем выцветших от времени. О времени тут говорило всё: металлические скобы, воздух с неявными ароматами, изредка непонятный шорох, похожий на шуршание песка и цвет глаз старшего надзирателя, которые в этом коридоре приобретали непонятную глубину и теряли свой природный цвет, приобретя взамен что-то другое, непонятное и пугающее. Ну, это если посмотреть внимательно, и на свет, а с освещением здесь было не так чтобы. Казематы все-таки.

- Интересно, его глаза в другом коридоре выглядят иначе? –внезапно подумал отставной гусар – Хотя совсем неинтересно. Ну его такие знания, так и протрезветь недолго.

Вот этого гусар, хоть и бывший, допустить никак не мог. Ну никак! Ходившее в его полку поверье о том, что над трезвым гусаром даже лошади смеяться будут, пусть и не имело никаких доказательств, но было главным правилом этого полка. Правда, ходили смутные сплетни, что некоторое «недогусары» маскировались под настоящих гусар излишней дозой крепкого одеколона за воротник и румянами для красноты рожи, чтоб выглядеть достаточно пьяными. Только это были слухи, где-то на уровне сельских баек о оборотнях и ведьмах. Видеть никто не видел, а проверять зачем? Нет уж, увольте от такой оказии! Внезапно узнать, что твой боевой друг и не пьет то, что положено пить настоящему гусару равнозначно крушению мира и как выйти на строевой смотр в подштанниках и без шпор. Боевому офицеру полагалось верить на слово, ведь он же офицер и дворянин, оплот престола и никак иначе! Это вам не шпак какой, что и воду пьет и гимнастики делает и, тьфу, вегетарианством противоестественным занимается. Так можно ведь и до злоумышления против царя – императора докатится. А то, и конституцию писать начать. А офицер и дворянин, если и говорит, что больше не может пить на иной попойке, значит не может! Иначе еще штоф и, он полкового батюшку опять с конем перепутает. Значит точно перепутает, так что пусть лучше отдыхает, чем иное. Тем паче их батюшка и сам, бывало митру свою с седлом путал, да так службу и вёл полковую, ну бывает всякое, все мы грешны. А то что батюшка намедни в штосс в пух и прах проигрался до исподнего и желание проиграл, так совпадение, ей богу, совпадение. И какие- то выводы из этого делать недостойно ни дворянина, ни офицера. Это пусть штатские выводы делают, нам, военным голова для дела нужна!

Так, незаметным для себя образом, отставной гусар Балабабанов оказался в одном из полутемных помещений со огромным столом и двумя прибитыми к полу табуретками. Стол был пустой, что наводило на мрачные размышления. Одна табуретка была побольше, другая поменьше. На тюремных харчах не сильно то и зажиреешь, хотя вопрос спорный, всё зависит от того с какой стороны решётки кто оказался.

- Поглядите-ка, господин Корнет – обвел рукой, с зажатой в ней керосиновой лампой, Деяныч – антураж то какой, а! Специально художника приглашали всё красиво и благолепно оформить, чтоб глазу приятно было и томление духа унять.

В углу допросной тлел камин. На стенах висели разного рода железяки. И ржавые, и блестящие они образовывали какой-то неведомый узор. Вроде как намекая, предостерегая и усугубляя.

- А откуда художник? – спросил Балабабанов. Он любил при случае показать, что хоть и военный, но ничто прекрасное ему не чуждо. Романсы там всякие, водевили, варьете, опять-таки. – Из академии художеств каких-нибудь? Штатские?

- Из 58 камеры – пожал плечами Деяныч - Сам то, он говорил, что художник должен быть голодный, ну и не кормили его пока всё оформил соответственно моменту и настроению.

После этой фразы намек узора стал как куда понятнее, вырисовывая образы то ли поросёнка, то ли гуся в яблоках.

- А дыба где? – мрачно попытался пошутить Балабабанов.

- Так это же допросная. Тут всё для настроения верного и понятного для беседы задушевной. А дыба у нас в пыточной. Там и стол разделочный и рукомойник, и картина- натюрморт с сырым мясом – для пущих терзаний. Только там не поговоришь обстоятельно и душевно. Антураж не тот задумывался и исполнен был. Там орут все и сразу с порога, ну как блажные. Как увидят натюрморт, так и орут во весь голос.

- Художник тот же?

- Угу! Талант! – кивнул Деяныч и продолжил- Никакой тебе задушевности в пыточной. А Вы, вот пока подождите тут недолго, я рядышком и недалеко. Только заключенного уговорю выйти и сразу подойдём к Вам, и поговорите с ним, коль так Вам угодно. Спешить тут уже некуда.

Балабабанов почему-то поёжился.

- Дверь не закрывай – хотел рявкнуть Балабанов, плечи его предательски вздрогнули и голос почему- то просипел.

- Так и Вы не закрывайтесь. А то в прошлый раз дверь шваброй подперли, так потому и искали Вас сутки. А то и двое.

Если честно, о нём просто забыли. Вспомнил начальник тюрьмы, которому захотелось расписать пулечку и не было компаньона.

- Какой шваброй? – изумился Балабанов, пытаясь вспомнить обстоятельства прошлого посещения, но память покрывал мрак казематов.

- Так вас в каморку, где швабры хранятся, определили. Мест то других не было. Только в женском коридоре. Но там Марфуша правит, а вы ей чем-то не приглянулись.

Балабанов еще раз вздрогнул, вспомнив, чем именно он не приглянулся Марфуше, и дальнейшее и то, каким образом это неудовольствие Марфуша выразила. Было ёмко, понятно и запомнилось навсегда.

- Вы что думаете, если каждого, кто на царёв корабль с крепостных стен гадить будет с криками “Замочу!”, в камеру определять, то на церкви кирпичей не хватит, всё на камеры уйдёт. Так каморки со швабрами вполне достаточно– продолжил давить на совесть Деяныч - Хорошо хоть корабль сей на другой стороне залива был и даже в подзорную трубу Вас не разглядеть, а то ночевать Вам уже на гауптвахте, а может и в келью бы определили грех замаливать где-нибудь на Соловках или Печоре. Ну или на галеры сослали бы, раз так корабли любите.

Деяныч поднял руку, чтоб перекрестится, но, кажется что-то не то разглядел в дальнем углу, где обычно вешают иконы и просто махнул рукой, пробормотав то ли «Ну дела», то ли «Сейчас вот» вышел. Впрочем, дверь не закрыл. Тишина веером мыслей окутала Балабабанова. Корабль Его Императорского Величества, так вот почему окошка в камере не было, так это не кости узников были, а швабры, так не совсем полотенца в ведрах были… И еще много других мыслей поскакали каруселью вокруг его головы переходя с галопа на рысь, потом в аллюр и иноходью далее. Иногда попадая в голову, но не задерживаясь.

Снаружи послушался легкий стук в соседнюю дверь и уверенный бас старшего надзирателя: «Заключенный номер. Номер. Номер. Тридцать семь?»

- Не угадал – ответом ему был издевательский голос, приглушенный коридором и дверью.

- Заключенный на выход – рявкнул Деяныч

Ответом была длинная возмущенная тирада из смеси польского и немецкого языка. Во всяком случае «Швайне» и «В дупу» Балабабанов разобрал. Кажется, ещё звучало что-то на русском языке, но полной уверенности в этом не было. Завершило фразу смачное «Фак», что немедленно добавило весомость всей фразе и даже некоторую завершенность.

-Полиглот - с уважением подумал отставной гусар Балабанов. - Военный, наверное. Вот она гордость российская, ум её и совесть. Не удивлюсь если тоже гусар.

И эта мысль гордостью воспарив и расправив, должна была придать сил, но что-то ей помешало. Видимо дальнейший разговор в коридоре.

- Ну Эрнст Иоганыч –уже просящим голосом прогнусавил Деяныч – Ну голубчик. Там посетитель пришел. Ну неудобно же получается, пришел человек, а вы и не открываете и сиднем там у себя сидите. Ну и что он скажет потом? Что в этой обители скорби благородства нет и уважение отсутствует. Пришел посетитель и никакого внимания, как будто за справкой какой пришёл, а не поговорить по душам.

Ответом было какое- то сопение и невнятное шуршание.

- Нет Ваше … ну не благородие уже, но как-то – продолжал тянуть Деяныч – ну не могу я его к вам в камеру пустить. Во – первых порядок и устав такой, что разговоры в допросной, внушения в пыточной, а скорби и страдания в личной камере, а посетителю вашему скорбеть пока не велено судом. А во – вторых, ну в прошлом году вам батюшка за исповедью приходил. Так и вышел только через неделю, рясу свою в полоску разрисовал, да и подался в рыбаки. Вам развлечение, а нам где нового батюшку искать?

- Ну помилосердствуйте, там ведь тоже гусар, хоть и бывший. Как откажете ему?

Последняя фраза всё-таки подействовала. Что бы ни говорили, а гусарское братство это вам не союз композиторов какой - нибудь. Это кавалерия!

Раздался жуткий железный скрежет, в котором явно слышался с усилием отодвигаемый засов, плавно и неотвратимо, переходящий в визг открываемой двери. Следом раздались легкие цокающие шаги и в проёме допросной возникли два силуэта. Под первым явно узнавался Деяныч, а вот второй был выше и стройнее. Когда он подошел ближе в глаза бросилась роба неопределённого цвета, а лицо… Лицо было под железной маской с прорезями для глаз и рта. Незнакомец в маске быстро подошёл и склонился над Балабабановым. Отставной гусар попытался было встать, но был схвачен крепкими руками, обыскан и лишен именной полковой фляжки. «Гусарка» - так их ласково называли в полку. Фляжка незамедлительно была опустошена в нижнее отверстие маски и всунута обратно в руки застывшему от недоумения Балабабанову. Незнакомец в маске покачнулся и также цокая вышел. Снаружи раздался скрежет закрываемой двери.

- Свидание окончено – развел руками Деяныч.

- Что? – прохрипел Балабабанов, изумленно уставившись в дверной проём. После медленно перевел взгляд на надзирателя и указал опустевшей фляжкой в направлении двери.

- Так судом выперли его из полка и императорским указом запрещено ношение усов и формы. А как ему без усов? Хоть бывший, но гусар.

Балабабанов понимающе кивнул, убрал фляжку в карман и с какой- то нежностью потрогал свои усы. Деяныч присел рядом с кряхтением, более показным, ну положена господину старшему надзирателю степенность. Это устои и традиции ему завещанные. Повозился во внутреннем кармане и протянул Балабанову свою фляжку, постоянно носимую для разных аварийных случаев. Судя по выпученным глазам отставного гусара это был именно он, тот самый аварийный случай.

- Вот и носит болезный маску железную, чтоб никто его позор не видел. А маска то непростая. Ее сам царь Петр своим указом ввел, когда сестру свою сюда определил. Та, сестра, хоть и императорского достоинства, но все равно румяны и помады не положены так тюрьма как. А ей неуместно не накрашенной ходить, потому как баба она и есть баба. Ну царь и определил ей маску для свиданий. А после очередной встречи с родственницей повелел и ремни кожаные сбоку маски отрезать. А загубник изнутри деревянный, чтоб только губами и зубами маску держать можно было. То есть когда маску держишь зубами, то говорить ну никак не можно, мычать только. Император то наш любил после этого с сестрой видеться. Чуть не каждый день приезжал. Пойдет на женскую сторону, вызывает ее к себе и ласково спрашивает о житье, бытье, о жалобах каких. Она мычит бедная, рот открыть боится, маска то упадёт, а личико то опять не накрашено. А император, царствие ему небесное, всё не один приезжал, а вроде как охрану брал. Офицерики всё статные да ладные, прямо кровь с молоком. Млеет бедная Мария Алексеевна, а зубки то сильнее сжимает. Ну Петр Алексеевич поспрашивает, поспрашивает, а потом и говорит, что раз жалоб нет, то значит сестренке тут хорошо. Одарит надзирателя рублём, да и поедет восвояси. Затейник то наш император был.

Деяныч забрал фляжку, так же, с кряхтением, встал и, подняв лампу, повел отставного гусара обратным путём. Балабабанову всю обратную дорогу казалось, что из темных углов кто- то показывает ему язык, он прибавлял шаг и натыкаясь на спину старшего надзирателя еле и слышно чертыхался, хотя хотелось уже молиться. Хотя зачем, ведь всем известно, что молитвы из этих темных галерей никуда не доносятся и никто им не внемлет.

Издалека донесся еле слышный вой или всхлип.

- Это привидение? – шепотом спросил Балабабанов.

Старший надзиратель остановился, достал из кармана часы- луковицу, поднёс их к лампе. И зашевелил губами как- будто что-то подсчитывая. Балабанов смотрел на него с надеждой, подавляя нарастающую панику.

- Непохоже, господин Корнет – припечатал старший надзиратель и, спрятав часы, пошел размерено дальше.

- Ну а что это? – не унимался Балабабанов.

- Да всяко разно может быть. Может кто из надзирателей в карты продулся или заначку свою потерял. Они мерзавцы известные, сами знаете.

Балабабанов согласно что-то промычал.

- Может маркшейдер опять заблудился в подвале, малахольный он какой-то. Может кому из заключенных счёт из дома принесли или пенсионом обделили, или крыса, любимая сдохла. Чего гадать? Нас оно не трогает, и мы его не будем. Нам за это не платят и стакан не нальют, так что побоку.

Это непробиваемая житейская мудрость, как ни странно, окончательно успокоила мятущуюся душу отставного гусара, и он пошел за спиной Деяныча навстречу солнцу или, даже уже, луне, оставляя за спиной галереи и казематы, мрачные тени и безнадежность. И даже верилось, что навсегда и никогда больше.

Балабабанов, кажется, заметил, что одна из дверей камеры, мимо которой они проходили приоткрыта и даже, вроде-бы там мерцает огонёк, но вовремя и к месту вспомнилась мудрость старшего надзирателя и отставной гусар храбро отвернулся.

А камера действительно была приоткрыта и там действительно светила лампа. И картину она освещала странную. Если бы увиденное мог оценить господин старший надзиратель, то он оценил бы её суток на пять гауптвахты всем присутствующим, включая сидящего под столом на четвереньках маркшейдера. Но мудрый Деяныч, видя всё, просто прошёл мимо. Ну, во-первых, надзирателей тут было двое, а свободная камера всего одна, во-вторых надзирателей было всего двое и, если их посадить обоих сразу, то служить, кто будет? Ну и в конце концов, отставной гусар Балабабанов при виде этого беспорядка стал бы опять ехидничать и обливать презрением, а запуганный отставной гусар был куда как милее каменному сердцу господина старшего надзирателя, чем бестолковая и лихая гусарская ипостась.

- Тебе еще раз повыть, – бросил фразу под стол надзиратель Фрол, тасуя колоду – карточный долг священен.

- Не могу уже – просипел в ответ маркшейдер – я горло сорвал.

- Поправь здоровье и вой – сунул рюмку под стол младший надзиратель Пров – уж больно задушевно получается. Вот закрою глаза и как в детстве, на ночном.

Что именно на ночном, Пров не уточнял, но маркшейдера до дрожи пугали желтые глаза Прова с вертикальными зрачками.

- Ну, когда же вы меня отсюда выведете, ироды – сипение под столом сменило бульканье и рюмка вернулась на место.

- Когда выиграешь – раздавая карты сказал Фрол- ладно, вылезай уже, потом довоешь.

Вне стен этой юдоли скорби маркшейдера звали Петром Федоровичем Спесивцевым и был он студентом – вольнослушателям Санкт – Петербургского горного училища. Ну и немного вольнодумцем, как и все студенты. Время своё, в основном, проводил на политических кружках по интересам, где шепотом и с оглядкой пытались обсуждать проблемы политического устройства государства и для маскировки пили и иногда, сугубо для маскировки, посещали местный бордель. Правда поутру ничего не помнилось, ни тезисов каких, ни проектов конституций, даже избранные в президиум или еще куда, лица не вспоминались. А если и вспоминались, то уж совсем не лица, а другие части тела. Почему – то, в основном, женские, но манящие и волнительные. Борьба за светлое будущее всего народа и свободу для всех была невыносима тяжелой, но молодой организм, пусть со скрипом, справлялся. Второй тяжелой проблемой, наряду с похмельем, была ограниченность в средствах. Но мечта о счастье для всех и каждого была выше, и такие мелочи казались чем -то низменными и отторгали желание их думать. Но, почему то, не казались низменными его квартирной хозяйке, отсталой и неблагородной женщине, которая не проникалась его пламенными речами. Эта отсталая женщина заставляла убирать свою комнату, ругалась и гоняла кочергой братьев за волю, частенько забывающих в пылу борьбы свои панталоны под кроватью. Или не братья это были? Поутру плохо помнилось, борьба отнимала все силы. И самое неприятное, эта хозяйка требовала денег за постой, грозя выставить на улицу с вещами и манифестами. И когда чаша терпения хозяйки опять ежемесячно наполнилась, вопреки исхуданию средств Петра Федоровича, подвернулся, на первый взгляд, удачный гешефт. Как выражался старик – ломбардщик, с которым Петр Федорович, хоть и не приятельствовал, но виделся часто по вполне понятным надобностям. Надобностям господина Спесивцева, естественно. Ну и себя старичок не забывал.

Случайно, уж и не помня по какой надобности, Петр Федорович забрёл в родную Альма –матер и наткнулся на шапочно знакомого лаборанта, которого даже не помнил, как зовут, что, впрочем, и неважно. Да и где познакомились, бог его знает. Вообще, от постоянной революционной борьбы память стала давать сбои, в чём, несомненно была виновата общая отсталость масс и реакционность правящей верхушки.

- Петенька выручай – взяв его под локоток малознакомый лаборант стал шептать на ушко – тут отправили меня от кафедры в одно место план землеустроительный уточнить, денег авансом дали ну я и согласился. А тут оказия вышла. Ну вот никак не могу. Выручай друг любезный, братство священно.

Лаборант как- то плотоядно оскалился и глазки его масляно засверкали.

- Можешь как представитель от кафедры поехать? Делать то ничего и не надо. Походишь там с папочкой пару дней, карандашиком в папке чего- нибудь непонятное почиркаешь. А потом скажешь, что все готово и в училище уже доработать надо, а план им свой с оказией пришлешь и гуляй дальше, благо будет на что. Выручишь меня? А я тебе их авансец отдам и от себя добавлю долю малую. Так и пойдем на кафедру и скажу куда и зачем, и даже провожу потом и дам чего на дорожку.

Лаборант тем самым дал понять, что не верит Петеньке ни на грош, даже более того будучи твердо уверен, что, получив деньги Петенька с новой силой бросится в бушующие волны борьбы за светлое будущее народа в очередной бордель через очередную питейную, забыв обо всём кроме самой борьбы.

Так что, одним ненастным утром, Петенька был усажен в лодку со странной надписью «Харон», которая смутно чего -то Петеньке напоминала, и только уже там получил некую сумму, папку для бумаг с вложенным меню трактира, каким-то неприличным рисунком и этикеткой от лимонада, а также толстый потрепанный том с надписью: «Маркшейдерское дело. Том 2», бутерброд и бутылку сельтерской. Сочтя данные приготовления достаточными для дальней дороги, неведомый до сих пор по имени лаборант суетливо откланялся и не менее суетливо скрылся в тумане. А Петенька был степенно выдвинут чужой волею навстречу дальнейшей судьбе своей под размеренные шлепки весла.

Разворачивающаяся перспектива заставила трепетать сердце старого циника, коим он себя считал, и молодого раздолбая, кем он и был в действительности.

- Это же! Да не может быть! – и воображение понеслось вскачь, рисуя перед ним картины будущего. Он видел себя перестукивающимся секретным кодом через тюремные стены со своими кумирами, чьи имена с придыханием произносили его собратья по вере, как он передает и принимает секретные записки с очень важными и так необходимыми для дальнейшей борьбы сведениями. Он мнил себя стоящим у смертного одра и внимающим последние слова великих людей, чтоб донести их потом до всего мира, убеждая его в борьбе до самого конца, каким жестоким бы он не был. И как потом он с гордостью будет входить на заседания борцов за волю и равенство, глядя на них свысока. Он был на переднем крае, его имя останется в веках и анналах, его статьи будут расхватывать и зачитывать до дыр, его цитаты будут окончательным аргументом в любом споре. Барышни юные и прекрасные будут падать в обморок при одном только виде его. Будут толпится в прихожих чтобы хоть только прикоснуться. Будут готовы на всё, чтобы пробиться к нему и отдать самое дорогое что у них есть, не требуя взамен ничего. Ах, если только бы…

И Петенька воочию увидел свой памятник стоящим напротив Зимнего дворца вместо этой дурацкой, по сравнении с памятью о Петеньке колонной, которую пусть куда-нибудь перенесут. Да хоть в Москву, например, или в Тверь, а еще лучше в Рязань. Он будет возвышаться над прохожими в бронзе и мраморе в солнце и в стужу, и под вечным дождем. Ветер будет овевать его гордое лицо, преисполненное величием и страданиями от непонятости при жизни, чуть вороша груды цветов у его стоп. Правой рукой протягивая им книгу, в которой… И тут книгу кто-то ловко изъял прямо из руки.

Петенька медленно пришел в себя. Лодка давно уплыла, а перед ним стоял сухой старичок внимательно перелистывающий второй том маркшейдерского дела.

- Господин маркшейдер значится. Рад, рад, Вы ну очень кстати. Вот только Вас и ждем-с. Да. Позвольте представится, я господин главный квартирмейстер, ну а если без чинов так Самуилычем, по- простому. Как Вы нужны, как нужны. Тут ведь оказия какая, начальство о корпусах новых думает, а где ставить? Тут и новгородцы копали, и шведы копали, и мы копали и строили, а где и чего? Вот Вам бы план какой составить да привязку к местности сделать, что б ни наобум Лазаря лепить. А мы Вам радушие и всемерную помощь в оном. Фрол! – внезапно резко рявкнул старик.

- Пров я, господин главный квартирмейстер – отозвался один из безликих персонажей, которые сливались с окружающим пейзажем и одетый в такую же безликую форму.

- Обеспечить – снова словно лязгнул засов на двери, и старичок будто слился с пейзажем, прихватив, впрочем, книгу.

Хотя Петеньке была она без надобности, все рано он там ничего не понимал, тем более том второй. Лишний вес только.

- Маркшейдер, значит – хмыкнул Пров.

- Что? – встрепенулся Петенька в попытках хоть как-то принять действительность. Вроде бы на ум пришло слово «рекогносцировка», только вот что оно означало, то ли блюдо в трактире, то ли побег, не расплатившись из борделя Петенька, к ужасу своему, не помнил.

- Господин маркшейдер – рявкнул молодец, вытянувшись во фрунт – Разрешите представиться. Младший надзиратель Пров. Приставлен к Вам всемерно способствовать и обеспечивать. Чаю подать или сразу прикажете?

Что сразу? – немного очумело спросил Петенька, постепенно приходя в себя и потихонечку раздуваясь от осознания собственной важности.

- Дык в подвал работать? – рев молодца сменился каким-то зловещим шепотом – Дверь вон она, пойдёмте.

Раздувшееся как шар Монгольфьера, самомнение требовало сказать: «Сначала дела, голубчик», но Петенька решительно не понимал какие дела и с чего начинать, поэтому робко предложил сначала попить чаю.

- Тогда милости просим к нам в надзирательскую – радостно сказал Пров и повел Петеньку в ту же самую дверь. – там и чай, и баранки, а может еще чего найдем и особым образом подмигнул. И как – то сразу стало понятно, что там еще можно найти.

Нравственная дилемма замаячила перед Петенькой. Да во весь рост. Ведь он, вроде как, при исполнении и распивать с нижними чинами сулит утратой чести и достоинства маркшейдерского (ещё бы знать, что это слово значит, ну не давали его на курсах свободы и равенства), да и с кем пить-то. Ну не дай бог, всплывёт где, что с тюремщиками пил, а там еще чего додумают и всё. Ренегатом ославят, руки подавать не будут и с позором из кружков выгонят. Какое уж там «легалитэ», так, стон на болотах и скрежет зубовный предателей революции.

Ославят, как есть ославят.

Но ведь Петенька мнил себя также человеком весьма широких взглядов, ну просто до горизонта широких, особенно когда приходила пора за комнату платить. Даже широта его нрава ну никак за широтой его взглядов не поспевала, будучи где-то на дистанции апории Зенона (правда слово умное?). Да надежда какая-то появилась, что может всё как-то само собой утрясется и уляжется. Придёт просветление вместе с радостью на сердце и падут оковы…

И видение наяву стало перед Петенькой. Огромный, ярко освещенный факелами зал, фигуры в закрытых балахонах по кругу зала. И он, коленопреклонённый, стоит в центре какой-то нарисованной пентаграммы и громовой голос вещает.

- Сим отныне ты брат наш маркшейдер. Возьми меч и носи это звание с честью!»

- Стоять – на сцене появилось еще одно действующее лицо. Усы, расшитый доломан и шпоры не оставляли двусмысленного толкования о смысле действующей фигуры.

- Кто таков? – продолжал отставной гусар, не дожидаясь ответа- Шпак? На плацу? Почему не взнуздан и не осёдлан?

И отставной гусар громогласно заржал над собственной немудренной шуткой. Потом замолчал и с всё возрастающим недоумением посмотрел на случайных собеседников. Не смеются над шуткой гусара? Немыслимо! Да над его шутками даже лошади смеялись. Бунт! Вольнодумство! Отставить!

- Дык это, господин Корнет и ваше благородие тоже. Тута господин эта, квартирмейстер, который – как –то быстро затараторил сопровождающий – велел в казематы. Вот!

Сатрапы! Держиморды! Невинного человека за решётку! И так выпить не с кем, кто на гауптвахте, кто в больнице. А кто и вот! – не унимался отставной гусар – Да как смеете благородного, сиречь невинного, а?

-Так маркшейдер это. – вроде, как оправдываясь пробубнил младший надзиратель.

- Маркшейдер! – взгляд отставного гусара преисполнился иными чувствами. Как, если бы на строевой смотр его Императорского высочества личный денщик подвел вместо вороного жеребца, танцующего иноходью … осла. Осла, покрытого нестиранной бабской юбкой!

Гусар резко повернулся на каблуках и ушел прочь. А Петенька застыл перед открытой дверью на которой было написано «Оставь..» и далее тщательно затёрто. Чья-то сильная рука толкнула его вперед.

Глава 2_Ремонт

Ремонт

Авторитетное собрание было мало по численности, но весьма авторитетно по присутствию. В кабинете начальника тюрьмы восседало трое вершителей судеб этого клочка земли и камня. Сам начальник тюрьмы, который, казалось, никогда не покидал своего кресла. Во всяком случае, вне этих стен его никто не видел. Возможно он был женат, но вот пытаться узнать у немногочисленных фурий, изредка исчезающих и появляющихся вновь, кто из оных сподобился на этакое, самоубийц не находилось. Говоря честно, самоубийц вокруг хватало. Место было такое. Более удачливые были упокоены под стенами снаружи, менее удачливые были определены на постой и лишены средств для исполнения своей мечты. А сейчас пребывали в размышлениях о превратностях и тщетностях. Им оставалось только любоваться дверьми и решётками и сам факт наличия или отсутствия супруги у Степана Тимофеевича являлся для этих, скорбных разумом, как-то был менее существенным, чем наличие в камере крыс и размером груди у надзирательницы за женской частью, Марфушей.

Через стол от начальника тюрьмы, восседал, именно восседал, а не сидел господин старший надзиратель Довольный. Довольный была его фамилия, но резкий диссонанс между должностью, внешним образом и самой сутью привёл к тому, что все его в узком кругу и вне службы величали Деянычем.

Деяныч решительно созерцал натюрморт из двух пустых стаканов на столе начальства, пытаясь понять тайный смысл несоответствия количества стаканов и присутствующих, ибо в комнате был еще один персонаж.

Сухенький и седой старичок именуемый господином главным квартирмейстером, ну или Самуилычем. В миру это были два абсолютно разных человека и если Самуилыч любил угоститься табачком и чаем, побалагурить и обсудить батман и рыбалку на удочку, то господин главный квартирмейстер был молчалив, резок, скуп до крайности, крайне щепетилен в вопросах службы. Юмора в отношении к расходной части, господин главный квартирмейстер крайне не приветствовал. А доходную часть так боготворил, что считал великим грехом спрашивать о ней всуе, а уж тем более, отвечать хоть что-нибудь.

- Итак! – получасовое размышление Деяныча и Самуилыча на тему, о невозможности понять искусство ли, наблюдаемый натюрморт или намёк на что -то, было резко и грубо прервано скрежетом начальника кресла темного дерева – Милостью божьей попечительский совет под управлением Великой Княгини постановил!

Длительная пауза была сделана с целью принятия Деянычем и Самуилычем образов, соответствующих господину старшего надзирателю и господину главного квартирмейстера, и чтобы эти образы соответствовали торжественности момента.

- Изыскать средства для выделения на первейшие и необходимые нужды заключенных и осуждённых с целью облегчения быта и страданий оных! В связи с чем предписано высочайшим указом и в кратчайшие сроки подготовить список предлагаемых мер и бюджет к их исполнению и подать на рассмотрение незамедлительно – припечатал Степан Тимофеевич последнее слово и воцарилась тишина.

- А чтоб наш быт улучшить, как сотрудников заведения? Нам для этого сотворить что – нибудь надо и в тюрьму самим сесть? Тогда и о нас позаботятся – пробормотал, как бы немного в сторону, господин главный квартирмейстер, внимательно и тщательно протерев пенсне и водрузив его на место.

- А ты, Самуилыч, человек государев и соответствовать должен непременно и стойко, будучи примером и образцом благочиния и чинопочитания. А ты, Деяныч, чего присоветуешь?

- Так Степан Тимофеевич. А если вот дубинки наши, для вразумления страждущих, с дубовых на кипарисовые заменить и резьбой какой у умельцев изукрасить? Они ж полегче будут, если резьбы не пожалеть. А дамский вариант и шелком обернуть можно, розового колеру непременно. И заключенным тут же облегчение какое будет, а если, к слову, мудрость святых старцев добавить в резьбе сподобится, так и благолепие в их душах пробудим. Ну не сразу, руки ведь приложить надо, себя не жалея.

Начальник хмурым взглядом обвел подчиненных. Три глаза и еще один за стеклом смотрели в ответ с преданностью и какой- то потаённой грустью. Настолько потаённой, что где-то на окраине сознания как-то невзначай начинала звучать мелодия семь сорок.

На столе сам собой, с тяжелым вздохом, материализовался ещё один стакан и полштофа. Разговор, как-то сам по себе, стал набирать обороты.

- А может в тюремной бане воду греть начнём?

- А может животных каких разрешим завести для умиротворения и созерцания? Рыбок там или попугайчиков.

- А может маски с железных на серебряные заменить? И для здоровья полезнее.

- И курить в камерах запретить.

- И гимнастику по утрам пусть делают.

Последняя фраза вывела начальство из шока и ввергло в новый и начальство встрепенулось.

- Какая баня? Ведь их туда не водят, да и не положено. Кстати, а как они моются-то болезные? – с каким –то подозрением заинтересовался начальник тюрьмы - И что это за жалобы от них были?

- Так это – бодро рапортовал господин старший надзиратель – Их по субботам Марфуша от двери из шайки водой обдаёт. Но Марфуше лень за водой к колодцу ходить, она к леднику ходит. Ну и лёд таять не всегда успевал. А рука у Марфуши сами знаете, кто не успевал увернуться, так и лежал почти в беспамятстве до следующей субботы. Вот они и плакались. Синяки мол, ушибы, цирроз печени и делирий.

Степан Тимофеевич изумленно поднял бровь почти до затылка.

- Ну лихоманка, одним словом – степенно продолжил Деяныч.

Вторая бровь начальства поползла вслед за первой.

- Я- то внушение отеческое Марфуше сделал, так она стала на кухню за водой захаживать. И опять недовольны. Всё жалуются, и вода им остыть не успевает, и ожоги, и опять- таки пар два часа потом стоит, ничего не видно. Христопродавцы одним словом – Деяныч обреченно махнул рукой, взял стакан со стола, и начал между делом крутить в руке. Со стороны можно было подумать, что, намекая на его пустоту. Стакана, то есть, пустоты. И, соответственно, новых идей в голове.

Но начальство намека не поняло и продолжило таким же ровным тоном.

- Что касаемо зверушек каких, так крыс у нас предостаточно. Княжна Тараканова, как докладывали, очень душевно с ними обходилась.

- Ну – поскреб затылок Деяныч – если крысу после того, как неделю гладить и кормить, коготочки подстригать и в розовое красить, называть графом Орловым и повесить, чтоб потом еще неделю оплакивать это душевно, то мы к заключенным вообще по-ангельски относимся и лучше уже некуда.

- Тем не менее, – гнул свою линию начальник тюрьмы – если есть рескрипт за высочайшей подписью – и заскорузлый палец указал на потолок – то наше дело придумать как, и написать бюджет. А умных излишне у нас итак полные казематы, девать скоро некуда будет.

- Так может и озаботиться новыми местами – подал голос господин главный квартирмейстер – подадим просьбу о строительстве новых корпусов и глаза его предательски заблестели, особенно тот, который за стеклом. Бюджет какой- никакой сверстаем. Составим записку о расширении присутственных мест и отправим на высочайшее рассмотрение?

- План земельный составить надо – авторитетно изрек Степан Тимофеевич – чтоб все чинно было. Без плана это действительно записка будет, а с земельным планом солидный документ. Записку ведь исчеркать можно и поправить, а землю и стены как поправишь? Такое только господу богу под силу.

Спорное, в общем-то, утверждение вызвало странную реакцию у господ надзирателя и квартирмейстера. При слове «земельный план» они переглянулись, отвели взгляд друг от друга и стали внимательно изучать потолок в противоположных сторонах кабинета.

- Может все-таки лучше наборы какие для крыс камерных подберем? – изучая правую сторону потолка произнес Деяныч- Краску там для волос, папильотки опять же, гильотинку какую? Ну или дыбу игрушечную, потому как лягушатники нам не указ.

- Или гантели арестантам по камерам разложим? А также брошюры о вреде курения и переедания, можно и Вестник танцев раздать. Вроде как, Великая Княгиня новый журнал рекомендовала для изучения в богоугодных заведениях. И прогулки по тюремному двору только бегом ну или под оркестр - произнес Самуилыч и украдкой обменялся понимающими взглядами со старшим надзирателем.

Начальник тюрьмы подозрительно посмотрел на обоих.

- А может бал какой устроим? Маски уже есть.

- Марфуше шайку для мытья арестантов побольше выдадим. Сугубо для гигиены.

- Решетки в розовый цвет покрасить. Великая княгиня довольна будет.

- Мы! Будем! Строить! Новый! Корпус! – глаза Степана Тимофеевича приобрели язвительное выражение – К начертанию земельного плана приступить!

И господин старший надзиратель и господин главный квартирмейстер одновременно встали и вышли вон, чтобы дать волю нахлынувшим на них чувствам.

- И вот чего эту … - Деяныч замолчал, пытаясь подобрать определение, но потом, вспомнив к кому именно он пытался подобрать это определение, решил продолжить дальше, не уточняя – Великую Княгиню так на благотворительность тянет? И почему именно к нам?

- Так у Великой Княгини болонка, ею горячо любимая пропала. Так Великая Княгиня с горя хотела в память о ней церковь построить, только духовник отговорил неуместностью. Потом памятник хотела из золота, но, если в натуральную величину, так тем же днём памятник и сопрут. А если побольше и в граните, так посмешище выходит. И надо ж ей было в это время на яхте мимо крепости проплывать. Ищет куда горе излить и кому помочь. За их счет.

- Слышал я эту историю – со вздохом отвечал Деяныч. – Там два кава… ну кучера, которых на она променад морской берёт, поспорили, что собаки этой породы утопающих спасать должны. Один кинулся в воду и утопающим притворился, а второй болонку вслед бросил. Теперь у Великой Княгини один кучер и нет болонки. Оставшийся на яхте, только протрезвев понял, что он болонку с лабрадором спутал. Не должны болонки людей спасать. А кавалергард, который остался в воде, прокричал товарищу что, передай Великой Княгине, пока не найду болонку средь бушующих волн, назад на яхту не вернусь, да и в полк свой вплавь подался. И тем же вечером проболтался Балабабанову что сердцу кавалергарда лошади ближе гораздо, чем стая курей, пусть даже и в окружении Великой княгини. И теперь он этк болонку Великой Княгини до самой отставки здесь в полку и поищет. И сейчас ищет эту болонку по всем питейным заведениям и по кабаре местным. А где еще болонок искать? Не в лекториях же и музеях. Хотя Балабабанову верить, сам знаешь. Не придумает, так померещится.

- А план строительства как составлять будем? – Самуилыч опять взялся протирать пенсне, зажав какую – то толстую книгу под мышкой. Потом достал книгу, прочитал название, и взгляд его еще погрустнел, хотя куда уж более. – Придется этого бедолагу маркшейдера выручать как-то? Он же специалист, какой – никакой.

- Я надзирателей пытался расспросить, куда это маркшейдер делся? Надзиратели молчат и мнутся. Ведь знают, но ничего не говорят. Всё в дальние казематы руками машут, там мол трудится не покладая рук, не ведаем где. А оттуда только вой несется, да и у Марфуши сало для него под роспись берут и божатся что маркшейдеры только им в темноте и питаются, чтоб глаза, значит горели, и не так темно им было. А мне и самому искать его не с руки как-то. Одичал он, покусает еще.

Деяныч промолчал, внутренне будучи твердо уверен, что байки о оборотнях родились не на пустом месте. Ну не хотелось ему по ночам в маркшейдера перекидываться. И, окончательно решив, что оборотничество в кого бы это ни было, ну никак не его жизненная стезя, он уж лучше так, старшим надзирателем побудет, протестующе сплюнул в сторону.

- Есть мыслишка, – как-то не очень уверенно пробормотал главный квартирмейстер. – будь у себя через пару часиков, может что и выгорит. Попробую маркшейдера спасти.

Ну не через пару часов, а уже ближе к вечеру дверь кабинета старшего надзирателя с треском распахнулась и кабинет тут же заполнился фигурой отставного гусара, волочащего в руках безвольный тюк в студенческой тужурке. Бросив, не глядя, тюк в угол, отставной гусар Балалабанов, а это был именно он, грохнулся на свободную табуретку, схватил стакан Деяныча с горячим чаем, залпом его выпил и начал сбивчиво, быстро и с азартом рассказывать о своих приключениях.

Так прошло четверть часа, Балабабанов вещал, привставая с табуретки и обратно садясь. Он размахивал руками, разыгрывал смешные и не очень пантомимы. Некоторое из них трогали до слёз и наводили на мысль, что и на другом поприще Балабабанов достиг бы невероятных успехов. Но понятней не становилось. Так, наверное, мальчишка лет десяти описывал бы своим приятелям содержание порнографического альбома, найденного в письменном столе отца.

Марьяж, козырь, заломать угол, мажорки и минорки, снять верхушку, а я этому шулеру по сусалам. Отдельные слова и выражения долетали до сознания Деяныча, вбивая его в окончательный ступор.

- Господин Корнет – взмолился, не выдержав Деяныч. – Можете все – таки сказать, как Вы его нашли?

- Так что ж Вы мне сразу не сказали, что маркшейдер, это профессия по планированию и строительству борделей. Мне это Самуилыч поведал. – всплеснул руками отставной гусар – Это ж какой человек нужный, а Вы его в казематы послали. Зачем там бордель? В казематах? Бордель нам здесь, на поверхности важен и необходим. Так я пошел к вашим мерзавцам надзирателям, а специалиста по строительству отдавать не хотели. Говорили, что господин Маркшейдер, им самим нужен, от его воя летучие мыши ориентацию теряют, бьются в стены и сбивают старую штукатурку. А Вы, сказали, им приказ давали, чтоб всю старую штукатурку в подвале сбить. А потом новую наложить.

- Да не отдавал я такого приказа, и штукатурки там нет, и мышей летучих – ошарашенно произнёс Деяныч, ситуация начинала прояснятся, но почему- то это не радовало.

- А маркшейдер был, но не отдавали его надзиратели ваши, говорили, что самим нужен. Только вот уговорил надзирателей маркшейдера на кон поставить, в штосс, против правой шпоры. Самым дорогим, что у меня есть, рисковал, а потом пулечку расписали, а эти шулера всё карты в рукава прятали – и господин отставной гусар, потрясая обеими кулаками, продолжил рассказывать, как выводил шулеров на чистую воду и по сусалам им потом. Как выигрывал отставной гусар у надзирателей в карты при практически гиблых раскладах, плавно выходя на мысль о необходимости строительства борделя и где его правильно поставить и уже составлял очередность его посещения, где, почему-то в очереди была только его скромная персона. И, конечно не забудем о его альтруизме и смирении, ну кто бы сомневался в смирении гусарском.

- Господи, какой …- подумал Деяныч о главном квартирмейстере. После чего, кряхтя, встал и подошел к безвольному тюку и приподнял его одной рукой за воротник. Петенька поднял голову, попытался завыть, но Деяныч держал чересчур крепко, поэтому Петенька просипел два раза и господин, вроде бы маркшейдер, а теперь не пойми кто, опустил в голову и опять ушел в свой мир грёз, в котором он был при шпаге и в эполетах, а мир расстилался у его ног и норовил их облобызать, а Петенька брезгливо отстранялся.

Деяныч, так же кряхтя, сел обратно. Проблема, стоявшая перед ним, только усугубилась. Этот лаборант сломался и захламлял помещение, будучи годным только пугать летучих мышей, которых не было. Обменять на другого не было никакой возможности. Горное училище, увидев, во что превратилось его имущество, сможет прислать только равноценную замену, а зачем Деянычу еще один морально сломленный маркшейдер? Можно, конечно было попробовать договориться с училищем на нового, нормального, за дополнительную плату, которая бы заинтересовала нового сотрудника и также компенсировала моральный ущерб за старого и дальнейшую его утилизацию. Но где взять средства в убедительном размере для заинтересованности Горного училища? Бюджет на строительство нового корпуса еще не сверстан и одна из причин, почему так случилось, лежит в углу и пускает слюни. Ладно, будем действовать старыми, проверенными временем методами, которые гласили, что если не знаешь, что делать, то начни с уборки помещения.

Деяныч достал второй стакан, налил себе и отставному гусару чаю. Да, именно чаю, потому что сейчас гусар должен самостоятельно и на относительно трезвую голову принять нужное, ему, старшему надзирателю, решение.

- Ну посудите сами господин Корнет, и что он в таком состоянии нам запланирует? Сортир если только, да и то дамский. Его сначала в чувство привести надо. А потом только дело какое доверять. Бордель, это Вам не конюшня! Тут наука целая!

Столь яркий образ привёл гусара в непривычное состояние задумчивости, чем немного напугал Деяныча. Но, к счастью, длилось это состояние недолго.

- Плац свободен? – вскочил, недопив чай отставной гусар и, не дожидаясь ответа, схватил переходящий из рук в руки куль в тужурке и понес его прочь.

- Мы в полку даже метранпажа в чувство приводили, и с маркшейдером, пожалуй, справлюсь- донеслось из коридора и дверь с треском закрылась. Одна проблема ушла, другая осталась.

Плодом тяжких раздумий Деяныча стал его недолгий поход к камере, где сидел художник, и толкнув незапертую дверь он замер, наблюдая, с каким экстазом арестант смотрит на небо через решетку.

Деяныч всегда с долей опаски относился к творческим людям, потому как не понимал их, да и не считал нужным понимать. Вот чего он в окно сейчас смотрит? Занялся бы чем более понятным, спал предположим, ел, ну ладно, есть тут было сейчас особо и нечего, ну пусть хотя бы головой в дверь бился с целью улучшения быта заключенных. А тут что? Стоит и смотрит, и ведь явно, что незаконное умыслил, потому как законным принято делиться с окружающими, а незаконные мысли трезвый человек в себе таит.

- Господин художник, – прервал затянувшуюся паузу Деяныч, время уже начинало поджимать. – Наша тюрьма сейчас и надолго Ваш дом родной, а дома принято помогать близким.

От такого логического изгиба надзирательского мышления, художника перекорежило и опустило на нары. Глаза художника как-то заблестели от нахлынувших чувств. Старший надзиратель невозмутимо продолжил.

- Расширяться нам надо и нужен план! – веско произнес Деяныч – Нарисуйте нам тюремный корпус, а мы Вас за это кормить не будем, пока не нарисуете.

И Деяныч пошел восвояси, дел было еще много. Необходимо было разобрать жалобы арестантов, поданные на рассмотрение к старшему надзирателю, на жизнь, на быт и друг на друга. Последняя пачка, как правило, была самая толстая, потому как не любили арестанты друг друга. Старший надзиратель терпеть не мог это сутяжничество, но откладывать далее было некуда, эти жалобы уже не помещались в письменный стол, а беспорядок Деяныч не любил.

Уже сидя у себя в кабинете, Деяныч стал разбирать вновь поданные кляузы на три стопки, в основном ориентируясь на качество бумаги, на растопку, на раскурку и в туалет. Читать это всё было невыносимо, хотя иногда и приходилось, в основном, когда мучила бессонница или накатившее чувство служебного долга, что еще хуже.

- Караул, караул – раздавшиеся с плаца вопли переполошили Деяныча и он выскочил на улицу. Когда старшего надзирателя никто не видел, он мог быть невероятно быстр, по возникшей необходимости, а тут, судя по крикам, она была.

На плацу, тем временем, проходила строевая подготовка под руководством отставного гусара.

- На караул! Отставить! – грозно кричал отставной гусар, и нелепая фигурка в нелепой тужурке так же нелепо размахивала палкой.

- Направо! Налево! Смирно! – разносился крик над плацом-Мы из тебя, чучело, человека сделаем. Ты нам, остолоп штатский не один, а три борделя построишь.

Что такое мечта, знают все и более того, все трактуют это понятие более-менее одинаково и споров практически не возникает, тем более что же такое мечта тут не написано, и чего спорить? А вот понятие счастье оно более неопределенно, есть мнение, что это некое душевное состояние, но все так спорно. Проще предположить, что счастье, это когда в погоне за мечтой занимаешься любимым делом. На данный момент Балабабанов занимался своим любимым делом – драл глотку на плацу и был абсолютно счастлив.

- Ну хоть кто-то делом занят. – вздохнул Деяныч и, молча завидуя, побрел к художнику.

Картина, которую изобразил Художник, по просьбе старшего надзирателя, стояла напротив окна. Прямое солнце уже не било в камеру, а как бы подсвечивало холст, который стоял в каком-то зыбком полумраке, маня за собой. Из дымки слегка пробивалось здание, красное мельничное колесо, а надпись «MOULIN ROUGE» заставляла цепенеть на месте.

- Талант! -подумал Деяныч – А Балабабанов горласт изрядно, даже здесь его услышали.

И, уже повернувшись к художнику продолжил.

- Голубчик, ну как Вы представляете себе российскую тюрьму с надписью якобинской? А колесо для пыток еще при Елизавете- матушке отменили, мы же цивилизованная страна. А для особых случаев дыба есть, потому как традиции тоже чтить надо. Вы тут еще малость поголодайте, нам все -таки тюремный корпус нужен, а не варьете или бордель. А я попозже подойду.

И Деяныч пошел заниматься нелюбимым делом, разбирать кляузы. И как- то незаметно, к глубокому сожалению своему, взялся их читать.

Лучше бы он этого не делал. Пламенные борцы за светлое будущее, честнейшие и бескорыстнейшие, именно так, в превосходной степени, здесь превращались в кляузников, склочников и доносчиков. Писали много и часто, давали волю буйной фантазии и создавалось впечатление что каждый был просто был окружен со всех сторон какими-то моральными вырожденцами, которые продолжали неотвратимо деградировать и отравлять даже сквозь тюремные стены жизнь окружающих, делая ее просто невыносимой.

Деянычу подумалось, что может попросить по – отечески Марфушу, чтоб при еженедельной водной процедуре, если лёд растаять не успевал, не целилась в голову арестантам, может им казино и танцевальные залы через стену мерещиться перестанут.

Отдельно выделялась кляуза, в которой арестант жаловался, что его сосед через стену выстукивает разные оскорбления, пользуясь азбукой Морзе. Все бы ничего, но рядом лежала жалоба от соседа, который жаловался на уроки горлового пения от своего соратника по борьбе, а теперь соратника по кляузам. Он достаточно образно и пространно описывал свои мучения, доводящие его до того, что он не спит и бьется головой о стену.

- Или ничего Марфуше не говорить – побарабанил пальцами по столу Деяныч – этим головам всё едино.

Хотя пришло время проверить художника. На это раз вид в камере был совсем иным, но не менее впечатляющим.

Новая картина стояла напротив художника, тот смотрел на своё творение, на котором была изображена какая-то халупа с вывеской «ТРАКТИРЪ», отрешенным голодным взглядом. Края холста были обгрызены по периметру. Видно было что вывеску на картине пару раз лизнули. Ожидаемо, свои творения художник любил всей душой, а как силой заставить свободного, или уже не очень, человека любить тюрьму? Даже голодом не заставить.

Деяныч шел по коридору к Марфуше, чтоб дать распоряжение накормить болезного, пусть его, чего зря мучить и понимал, что не знает, как исполнить приказ начальника тюрьмы. Может Самуилыч знает, всё-таки приказ обеспечить был обоим и им обоим отвечать за исполнение или нет.

А Самуилыч дожидался старшего надзирателя, в его же Деяныча кабинете. Он почему – то не любил никого принимать на своей территории, и никто даже и не знал есть ли где или нет кабинет главного квартирмейстера. Самуилыч как- то сам появлялся при необходимости, а если его не было, то, значит, и не надо.

Господин Главный Квартирмейстер восседал на стуле хозяина кабинета и излучал уверенность, что тот не обратит внимания на столь явное умаление чести и личных границ Господина Старшего Надзирателя. На столе лежала розовая папка с белыми рюшками и победной надписью: «План новых корпусов, подлежащий рассмотрению попечительским советом Великой Княгини» и что-то ещё мелким шрифтом, убористым и красивым. От папки пахло новомодными духами.

Деяныч в порыве бросился к Господину главному квартирмейстеру, с целью то ли придушить за умаление чести стула, то ли обнять за спасение их обоих. Самуилыч гадать не стал и ловко увернулся.

- Как? Откуда?

- Да с книжки этого ротозея, хотел ей муху прибить, да какие то-схемы между страниц просыпались. Я поавторитетнее выбрал и вот! Даже оформил соответсвенно.

- ААААА???? – открыл было рот Деяныч.

- Так наш начальник всё, на чём не начертано собственноручно «ВСЕМИЛОСТЬЕВЕЙШЕ ДОЗВОЛЯЮ!», считает читать ниже своего достоинства. А Великая Княгиня кроме французских романов ничего в жизни не читала. Если ей выкройку бального платья показать, то поймет, а так ей что земельный план, что чертеж мясорубки всё едино. А строить… Если наших арестантов сейчас из казематов выгнать, так они за неделю вокруг себя новый возведут, чтоб рожи друг друга не видеть. Нам останется только надзирателей запустить. Ну а привычка страдать за народ уже въелась в плоть и кровь арестантскую. Хотя, если честно, никак не пойму, какой с этого народу с этих страданий толк? Думается мне, потому они страдают, что они больше ничего и не умеют, впрочем, как и мы. Если завтра нас с ними местами поменять, нам научиться стенать и попрекать держиморд, а их ключами по решеткам стучать, то никто и не заметит, кроме зарплатных ведомостей.

Столь длинная и пламенная речь, непривычная Самуилычу, окончательно показала насколько устал Господин главный квартирмейстер.

- Остался бюджет – вздохнул Деяныч – с этим то полегче? Тебе должно быть понятней и ясней.

- Боюсь, что нет – устало вздохнул Самуилыч – вот представь себе, что подумает Великая Княгиня, получив список из двутавровых балок, опор, мастерков и прочее…, в котором одно только слово кирпич признает, да и то не вспомнит что это. Подумает, что издеваются над ней ее верные слуги, жаловаться Великому Князю не побежит, но гадость какую нам устроит обязательно. Она в этом непревзойденный и известный специалист, сами в петлю полезем.

- Поэтому делаем так, снимешь китель, оденешь спецовку и найдешь Марфушу. Пусть она тебя в женское отделение отведет, там графиня сидит как ее, да, впрочем, и неважно. Ну которая, будучи в свите Великой Княгини за утренним кофе случайно пожаловалась на колючие усы кучера. Она даже не успела уточнить какого именно кучера, как оказалась здесь пяльцы вышивать и ума набираться. И пусть Марфуша книксен пониже сделает и робко так скажет, что хочет будуар для мопсика построить и пришла совета у более опытной дамы просить. И пусть далее в пол смотрит, ножкой шоркает и только поддакивает. И тебя как строителя какого представит, а ты стой за Марфушиной спиной и блокнот приготовь чтоб умные мысли записывать. И зефира с какао возьмите. Когда графиня начнёт говорить, то записывай все незнакомые слова, мы потом количество, вес и цену наугад проставим. Рубль за сто, что Великая княгиня фунт от фута отличит, но только если фунт английский, здесь бабы в своей стихии.

- Ты, все-таки более на строителя похож, чем я. – отметая все возражения, продолжил Самуилыч – а если Фрола, или тем более Прова попросить записать, что графиня наговорит, то нам после прочтения той записки Великой Княгиней, одна дорога нам останется, вплавь до Дании, а там через Северное море к англичанам.

- А я пока оформление доклада приготовлю, достойное Великой Княгини. – и господин главный квартирмейстер стал ловко раскраивать отрез сафьяна желтого цвета.

Вернулся Деяныч через четыре часа на подкашивающихся ногах, выпил штоф любимой настойки из горлышка и бросил тетрадку на стол.

- Уж лучше через море. – простонал он, упал сразу на два стула и лишился чувств.

- Все сам, все сам - пробормотал Самуилыч и стал разбирать записи старшего надзирателя, проклиная его неровный почерк, который становился все более трясущимся по мере заполнения тетради. А последние листы тетради были вообще чем-то закапаны, либо потом, либо слезами, либо всем вместе. Создавалось впечатление что только невероятные усилия воли и железное чувство служебного долга предотвратили порчу листов пятнами крови, уже неважно чьей. Лишь бы отсюда и подальше.

Высунув от усердия кончик языка, главный квартирмейстер переводил записи Деяныча в какое –то подобие. К концу напряженной работы список выглядел примерно так.

Список материалов первой необходимости для строительства нового корпуса каземата:

Отрезов шелка – 25 фунтов и еще на мизинчик

Бахромы какой – 15 вершков

Кружев – 4 пуда и еще чуть булавок

Пипидастров розовеньких – 8 пядей.

Бисера – 15 вершков и еще три штучки зелененьких

Шоколаду – 4 фунта

Ликеру – 18 ведер.

Далее все начинало расплываться перед глазами.

- Утром цену поставлю – подумал Самуилыч и прилег рядом с Деянычем.

Дверь в кабинет тихо открылась и в нее просочился надзиратель Фрол. На цыпочках он подошел к столу и начал дополнять список.

Онучи – 5 отрезов

Семечек – 103 стакана

Армяков – 3 штуки

Сена – 2 телеги

Водки казенной – 16 ведер

Подков – 7 штук

Вилы – 2

Лопату для навоза…

Тут Самуилыч не выдержал и с ревом вскочил убить мерзавца. Но в камере, кроме спящего старшего надзирателя, никого не больше было. Это был просто сон.

Глава 3_Мест НЕТ!

Мест нет!

- Да какого, прости господи. Вы что себе позволяете? – орал сопровождающий арестантов жандармский офицер – Как нет мест? Вы требуете бюджет на строительство новых корпусов, набираете бог его ведает откуда каких-то прощелыг на стройку. Потом этих же прощелыг по корпусам расселяете и опять требуете бюджет на новые корпуса потому что мест нет!

- Зато у нас экономика показывает стойкий рост – невозмутимо парировал старичок, представившийся Господином Главным Квартирмейстером. – О чем непременно и с гордостью докладываем наверх!

От нового корпуса шёл стойкий запах ворвани и портянок. И жандармский офицер, вспоминая недавние командировки в Среднюю Азию, с какой-то ностальгической тоской подумал, что может быть, где – то в будущем новостройки будут пахнуть пловом и кебабами. Ах, если бы! Скорее бы это будущее.

Пятеро арестантов с интересом наблюдали за перепалкой. Если бы еще не их сажали, было бы даже весело.

- А мне плевать на вашу экономику, у меня Высочайшее предписание, в котором указано о препровождении дежурного офицера корабля охраны, который стоял на вахте в момент утопления болонки, к месту заключения до выяснения! – горячился жандарм, размахивая бумажкой – Извольте ознакомится! Вот подпись Великокняжеская! Вот печать! Этот документ обязателен к исполнению!

Главный Квартирмейстер неторопливо взял бумагу, крайне неторопливо водрузил пенсне на глаз и уж совсем медленно принялся читать.

- Тут написано "офицера" . Подразумевается явным образом, что одного офицера. – крайне занудным голосом, не поднимая головы от текста, проговорил квартирмейстер - А вы изволили пятерых привести. Как понимать прикажете? Не идет ли данный факт в противоречие с документом?

- Так в охране пять кораблей стояло. – продолжал горячится жандарм, показывая распахнутую пятерню – Пять! А пояснять, как выполнять его приказы Великий Князь не любит, только сказал, что виновный должен быть наказан, и понимай как хочешь, сколько их там. Хотите иначе понять, так милости прошу, запишитесь в канцелярию к Великому Князю на приём и там спорьте, если примут через пару лет.

- А я и не спорю – занудствовал далее старичок – Только у меня на руках рескрипт, подписанный той же высочайшей рукой о предоставлении достойных условий содержания всем задержанным и арестованным. А место свободное одно!

И старичок показал палец, почему-то средний

- Я, конечно, понимаю, что коллизия получается. – продолжал занудствовать тюремный старичок - Но свободные места у нас только на кладбище есть, да и то пока.

Пятеро потенциальных арестантов вздрогнули, а старичок опять протер пенсне и очень показательно стал пересчитывать строй, загибая и разгибая пальцы. Морские офицеры, прошедшие всё, что должен пройти морской офицер начали спадать с лица.

- Я подозревал что будет нелегко – вздохнул жандарм, взял квартирмейстера за руку и повел его в сторонку – Видите ли, Самуилыч.

- Называйте меня Господин Главный Квартирмейстер – продолжал занудствовать старичок.

- И дороже – еще раз вздохнул жандарм.

Далее их разговор стал неразборчив. Доносились только отдельные выражения о том, что пятерка только за матроса, а у вас офицеры, что раз платите раз только за четверых их и возьму, что, если на гауптвахте дешевле, так вот бог, вот порог.

Полчаса длилась эта увлекательная беседа, где честнейший жандармский офицер и неподкупнейший квартирмейстер искали единственно верное решение этой, поистине нелегкой и недешевой, как оказалось внезапно, проблемы. И вот взаимовыгодное решение было найдено. Были пожаты руки, появлялись и исчезали конверты. Даже прозвучало, вроде бы, что сдачи здесь не дают и тут вам не церковь, но стояли они не близко и слышно было плохо.

- Ну, позвольте попрощаться с подопечными- наконец-то произнес жандарм – и, козырнув подошел к неровному строю моряков.

Далее разговор велся на жандармско- морском диалекте. В общих чертах речь со стороны жандарма шла о том, что по двадцатке с носа это очень даже приемлемо, для того чтобы и воздух был морским и общество приятным, в отличие от Алексеевского равелина, так что милости просим поучаствовать. Морским ответом жандармским щедрым предложениям было описание частей морского такелажа и разные варианты их сопряжения с частями тела жандарма. По всей видимости, варианты сопряжения жандарма не устроили, потому что уходил он недовольным. Да и правильно, не положено тут довольными ходить, если на то приказа не было и в распорядке дня не указано, вам тут не баня и не пивная.

- Меня зовут Господин старший надзиратель – исподлобья смотрел на моряков подошедший кряжистый малый и вынул из внутреннего кармана бумагу – Предлагаю Вам ознакомиться с правилами здешнего заведения во избежание оных! Настоятельно рекомендую запомнить с первого раза и тщательно выполнять!

- НЕ СМЕТЬ! – рявкнул он и убрал бумажку опять в карман, продолжая надзирать за строем.

Строй бравых морских офицеров явственно пошатнулся, а между ними засуетилось еще одно действующее лицо в форме надзирателя. Фрол, ну или Пров размахивал руками и что- то записывал на клочок бумаги обгрызенным карандашом.

- Господин старший надзиратель – обратился он к начальству – а ручных кандал только три пары. Их как сковывать? Можно кого попарно, а можно через одного, тогда запаса не будет и неудобство опять-таки.

- Как смеешь – взвился один из офицеров – Быдло! Мы дворяне, какие кандалы?

- А вот ножных ядер осьмушек пудовых всего четыре, остальные с четверть пуда – продолжил все-таки Фрол, ну точно надзиратель Фрол, глядя в глаза возмущенному офицеру – позвольте я их сам распределю кому и на чьи ноги вешать. Говорят, что весьма для языка полезны, и разума невесть как прибавляют.

- А я ведь тебя проверю Фрол – степенно ответствовал старший надзиратель – и, если опять кому по пуду на каждую ногу прикуешь, так без увольнительной в питейную на субботу оставлю. Так и знай. Мне раскоряки не нужны, а, то не дай бог, пожар. Как они с пудом на ногах спасаться будут?

- А цепей у нас всего аршин пять – ничуть не смутившись продолжал Фрол – как меж ними делить будем?

- Да веди их к месту размещения – отмахнулся Деяныч – а примерку с утра пораньше сделаем. Арестованные как раз похудеют малость, усохнут к утру. Глядишь, и цепей на всех хватит.

Высоко подняв головы, переодетые во чистое, как положено морскими традициями, офицеры гордо шли, готовые принять всё что пошлёт бог и дурость начальства. Это все-таки были русские офицеры! Самодурство высших чинов само не приходят. Этому сакральному знанию не обучают в училищах и академиях. Оно приходит только через многолетний и терпеливый и так недооценённый воспитательный труд. Иногда думается что в армии и флоте неправильно звания звучат. Было бы вернее самодур первой и второй степеней, капитан – дуб и вершина воинского достижения – Ваше Высокоблагородие Долбодятел. Но, военная тайна, понимать надо, даже если ты не военный.

- Господи. Стыд то какой! – слышалось бормотание из строя – Канонерку бы какую проворонили, или линкор. А тут из-за какой -то б…

- Болонки – быстро подсказал ему товарищ по стыду – не усугубляйте пока еще господин и пока еще лейтенант, нам не впервой за дурость кавалергардов отдуваться.

- Какая встреча! – радостно поприветствовал вновь прибывшее пополнение слегка помятый тип при усах и в шпорах.

- Какая неожиданность. – прошипел сквозь зубы пока еще капитан – Помяни…

- Он и появится – не стал, памятуя совет не усугублять закончил капитан.

И как положено испокон веков взгляды самцов со стальным скрежетом скрестились. Немедленно надо было выяснить кто альфа, кто бета, кто гамма. Вопрос изучения греческого алфавита затруднялся двумя обстоятельствами. Хоть с одной стороны их было пятеро в тельняшках, но под сопровождением, а с другой стороны один, но при шпорах и на свободе. Усы были у всех и дополнительной вводной не являлись.

- Вы тут не болонку здесь часом ищете? – ничьего самолюбия отставной гусар щадить не собирался – Так вы промахнулись верст на двадцать, как обычно, впрочем. Или, как вашему, миль? Или кабельтов? Запамятовал что-то.

- Послушайте, как Вас там? – прошипел другой офицер.

- Господин Корнет к Вашим услугам господа. Что не так? На дуэль вызовете? На чём извините покорнейше? На кандалах? Так Вам еще не выдали, а мне пока не положено. – и отставной гусар довольно заржал.

- Впрочем господа – бывший гусар примиряюще поднял руку – прощу простить мой незатейливый юмор, здесь порою так скучно, даже партеечку порою раскинуть не с кем. Вы как по картишкам? Уважаете?

- У меня приказ – наконец открыл рот сопровождающий – доставить к месту заключения пятерых. – И я намерен его исполнить.

«Пятерых!» он проговорил с особым нажимом, как бы намекая непонятно на что. Да ни на что не намекая.

- А коли Вас, господин Корнет – продолжил надзиратель – кручина какая гложет, так обучите своего подопечного марьяжам. А то он пока только выть отучился, чего для ваших прожектов явно недостаточно.

- А ведь ваша правда, голубчик! – отставной гусар залихватски подкрутил ус – Засим позвольте откланяться, было приятно познакомится. Надеюсь увидимся вскорости

Утро следующего дня наступало смурное и отвратное, как и положено этому месту, да и вообще утру. Ну не отдыхать же здесь собрались, вот и утро получайте, соответственно месту пребывания. Не курорт на водах, вот и кушайте.

Деяныч, страстно лелея и холя свою мизантропию, читал очередную кляузу, внутренне стервенея, тем самым готовясь к выполнению служебных обязанностей. Кляуза, как и положено кляузе, начиналась жалобами на весь мир, на погоду, на обстановку в камере и кормежку, плавно переходя к рассказу о соседях через стену, которые, по мнению жалобщика, перешли любые грани человеческие. Они молчали и вели себя крайне тихо, тем самым пугая и настораживая пишущего, не давая ему спокойно спать.

Деяныч оценил качество бумаги и положил его в стопку с растопкой для печи. Отвечать жалобщику, что за стеной его камеры ничего, кроме глухой крепостной стены не хотелось, пусть изводит мнимых соседей, все лучше, чем…

Мысли Деяныча прервал скрип открываемой двери. На пороге стояла Марфуша в новенькой тельняшке.

- Как прошла помывка новоприбывших? – внимательно разглядывая обновку Марфуши, произнес Деяныч.

Марфуша потупившись, скромно ковыряя ножкой пол и спрятав разбитые в кровь кулаки за спиной, начала тихо бормотать, о том, что вот теперь всё наверняка хорошо, что вот сейчас все искренне довольны и полны счастьем по самую макушку и неважно, понимают ли они этого или нет уже, совсем уже не понимают.

- Пойду проведаю болезных – поднялся Деяныч – сейчас явно болезных.

И пошел к бравым морячкам, оставив еще более смущенную Марфушу за спиной. Пусть обновкой любуется, а у него служба.

В камере морячков было очень тихо и пристойно на удивление. Один с разбитым лицом и без тельняшки лежал на нарах без движения, и, похоже, без сознания. Трое, пока еще в тельняшках, но без повреждений, сидели за столом, мрачно глядя друг на друга.

- А где еще один? – скорее удивленно спросил Деяныч, стараясь не замечать ни шпору на ноге одного из сидящих, ни пять пустых бутылок из-под шампанского, ну тех, которых видно было и не успели засунуть под нары

Тот, который со шпорой, видимо выбранный старшим по камере встал бодро. Ну как бодро? Бодро относительно пяти пустых бутылок шампанского, ну на виду было пять, а сколько еще под нарами завалилось, и четко, по – военному, доложился.

- Господин старший надзиратель. Вечером приходил младший надзиратель Пров и взял собой одного из арестантов, оставив в залог две бутылки шампанского. Сказал, что в 58 камеру нужна фактура для изображения Посейдона, забрал арестованного и одну вилку. Обещал вернуть к сегодняшнему вечеру.

- Жалобы есть? – по привычке спросил Деяныч и тут-же пожалел.

- Изложены письменно – протянул бумагу офицер в одной шпоре. – Оформлены по регламенту. Извольте ознакомится.

- Вот опять кляузники, а еще флот – подумал Деяныч, пряча бумагу в карман, но вслух сказал – Жалоба будет рассмотрена немедля. К вечерней проверке весь списочный состав обеспечить. Проверю лично.

- А может лучше в равелин – закрывая дверь услышал Деяныч стон моряка, обращенный к братве – не выжить нам тут, как есть сгинем, как та болонка.

Но, Деяныча это никоим образом не касалось, пусть сгинут, пусть в равелин. Его дело порядок блюсти, он для этого тут поставлен волей государевой. И продолжил осмотр каземата, замечая недочеты и повелевая их скорейшим образом поправить. Так в камере, где сидел художник, он отметил, что у Посейдона был трезубец, а не вилка. После чего, не дожидаясь откручивания одного зубца, прошествовал далее. В соседней камере приказал перекрасить крыс в более подобающий цвет, резко отметя прочь заявление, что лазоревый цвет жандармского мундира для крысы самый подобающий. В камере напротив было предотвращено использование ценного имущества, а точнее решетки для игры в крестики- нолики и решетка возвращена на законное место. Попытка сборки самогонного аппарата, неучтённая колода карт, излишество пустых бутылок, недостаточно скорбный внешний вид – ничто не ускользало от внимательного инспекционного взора Господина Старшего Надзирателя. Через два часа утренняя инспекция была окончена, и старший надзиратель направился к выходу. В родном кабинете его ждал горячий предобеденный чай из блюдечка с кусковым сахаром из и рассмотр поданной жалобы. Такое быстрое превращения бравых вояк в сутяг каких- то вызывало искреннее недоумения и даже некоторое любопытство.

Жалоба была написана четким военным почерком, но смысл…. Смысл жалобы был в том, что по 3 рубля за ручные кандалы это дорого, а за ножные по 5 рублей это вообще грабеж средь бела дня. А по пятьдесят копеек за полметра цепи — это уж совсем за гранью разумного. Офицеры жаловались на задержку и так малых зарплат, на тяжелую финансовую ситуацию и, почему-то, на шулерство гусар. В конце концов, они верноподданнически изъявляли готовность с честью нести возложенное на них непосильное бремя, но просили либо рассрочку, либо возможность отыграться.

Жалоба требовала немедленного рассмотрения, но бумага, использованная для ее написания, была чересчур мягкой для данного действия и грозила порваться, поэтому отправилась в стопку для раскурки.

Потом был обязательный ежедневный визит с докладом к начальнику тюрьмы, на котором Господину старшему надзирателю было озвучено сразу два высочайших рескрипта. Один подписанный Великой Княгиней, второй Великим Князем. Первый рескрипт предписывал совершить общий молебен с церковным ходом и мольбами о облегчении судьбы крошки Мими и мольбой о ее спасении и возвращению к безутешной ее хозяйке.

- Черти что – вздохнул начальник тюрьмы, убирая рескрипт в стол – совсем уже они там.

Благоразумно не уточняя кто это они и чего они совсем, хотя было видно, что уточнить очень хотелось и не раз.

- В первый раз в жизни радуюсь, что нового батюшку еще не прислали, а старый до сих по не в себе.

А второй требовал немедленно, всеми свободными от службы силами, произвести тщательный осмотр прибрежной территории с целью обнаружения несчастных существ каких – либо и оказания им незамедлительной помощи или уже милосердия окончательного, тут уж в каком состоянии найдут этих существ.

Немедленный осмотр обнаружил у причала сразу двух несчастных существ. Одно пыталось поделится ящиками со стеклянными ёмкостями, другое уже устало отбиваться от претензий. После того, как отставного гусара отогнали прочь, Господином Главным Квартирмейстером незамедлительно и документально было доказано, что стройматериалы для нового корпуса никакому дележу не подлежат. После чего Самуилыч потребовал помочь доставить их на склад. Но так как, пара ящиков транспортировки не вынесла, то потребовалось их немедленное списание с баланса, с чем Самуилыч, скрепя сердце согласился. Ну не задарма же их таскали? Хоть ты и Самуилыч, и даже главный квартирмейстер, а совесть то имей!

В общем суматошный выдался денёк. Но порядок есть порядок, и его надо блюсти. Поэтому вечером, еле волоча ноги, Деяныч шел в кают- компанию, так сама собой стала называться новая камера, где сидели морские офицеры, к вечернему осмотру.

- Сильнее три тряпкой юнга – доносилось из- за закрытой двери – палуба должна блестеть.

Далее речь засверкала оборотами и эпитетами в превосходящей степени, о том, как именно должна сверкать палуба.

- Господин старший надзиратель – доложил старший по вахте – Списочный состав количественно соответствует.

Господин старший надзиратель обвел глазами камеру, на первый взгляд порядка прибавилось. Исчезла шпора с левой ноги капитана и пустые бутылки. На нарах лежало двое, один с синяком и по – прежнему без тельняшки, другой с двузубой вилкой. Согбенное тело в студенческой тужурке самозабвенно драило пол, похоже это нравилось ему больше, чем выть в казематах и экзерциции со шваброй на плацу.

- Надзиратель Фрол привел сегодня нашего Посейдона, но так как вернуть заклад, оставленный за него, не было никакой возможности, то он забрал следующего для игры в соседней камере в крестики – нолики. – ответил на незаданный вопрос старший по вахте – А этого, он кивнул головой на полотера, мы у господина гусара выиграли, чтоб списочный состав соответствовал. Как заставили господина гусара его доломан снять и рукава рубашки завернуть, так игра сама собой и пошла в наш плюс. Наверное, просто совпадение, как иначе? Мы же дворяне и офицеры, люди чести.

- Марфуша заходила? – прервал доклад старший надзиратель.

После слов старшего надзирателя полуголое тело с синяком по глазом заплакало и, не приходя в себя, забилось под нары.

- Видите ли, Господин старший надзиратель …– замялся старший по вахте.

- Зовите меня Деяныч – махнул рукой старший надзиратель и поплелся в кабинет отдыхать.

Он шел настолько усталым, что даже не обращал никакого внимания, что одна из крыс бежала не от него, а за ним жалобно скуля, тряся маленьким хвостиком и смешно разбрасывая лапки. Ну не до смеха было ему сейчас.

Но не было ему покоя, не было.

В кабинете, скромно на уголке стула, сидела Марфуша и вытирала глаза платочком. Молчала и всем видом выражала скорбь и настойчивое требование ко всему миру пожалеть ее нежно и немедленно.

- Что случилось Марфушенька? – ласково, как только можно, спросил Деяныч.

- Так графинюшка наша, у которой мы давеча были, два дня не спала, плакала. Потом завела себе розового мопса и тоже ему будуар требовать изволит. Иначе, говорит, или со скалы в море бросится или яда какого объестся.

Разные обороты обсценной лексики в голове Деяныча начали непримиримую борьбу с желанием немедля пойти и препроводить графиню до ближайшей скалы, ну или до навозной кучи хотя бы. Видение крысы, покрашенной в розовый лак для ногтей и подстриженным под ноль хвостом заполыхало перед его утомленными глазами и навевало непреодолимое желание, если будет подходящая скала, то присоединится к графине.

- Мы ж ей решетки в желтый цвет покрасили и тюлем занавесили, балдахин над нарами повесили, табуреты бархатом оббили, художник цветочками все стены испортил, что ей еще надо? – выдавил из себя Деяныч.

- Любви ей надо – вздохнула Марфуша – чтоб заботится о ком, к сердцу прижать. Женское сердце чахнет в одиночестве.

- А своди ты ее к Таракановой – сцепил зубы старший надзиратель – пусть одна клуша другую поучит заботе о братьях наших меньших. Кстати, Тараканова жаловалась, что у нее шелковые шнуры заканчиваются. Зайди к Самуилычу. Пусть заявку подаст. Она вроде теперь беленькие просила.

- Так в ссоре они. – опять вздохнула Марфуша – Как графиня княжну Тараканову уличила, что та в фанты жульничает, в рукава их прячет, так и не разговаривает с ней более. Только фыркает при ее упоминании и ресничками вздрагивает.

Б.б.б. Балабабановская школа – не расцепляя зубы процедил Деяныч – Возьми у меня 4 бутылки шампанского и младшего надзирателя Прова, он потупее будет. Шампанское графине и пусть Прову объясняет, чего ей надо. А мы посмотрим чья тупость тупее, а потом мне расскажешь. Самому ужа как интересно.

Марфуша, не глядя, взяла ящик в углу, и, шмыгнув носом, пошла спасать болезную графиню от кручины неизбывной. И тут же материализовался Самуилыч, злобно сверкая стеклышком пенсне и потрясая бумагой с печатью, значит документом.

- На, читай – он припечатал бумагу к столу Деяныча – тобой это подписано. Что за бред? Под монастырь подвести всех нас хочешь?

- Акт о списании пушечных ядер? – прочитал старший надзиратель – Ну и что тут тебе не нравится? Печать, подпись, фактура бумаги?

- То, что ты списываешь эти ядра в ведение Императорского флота? Как они туда попадут? Стрелять по ним будем? Они ведь и залп в ответ дать могут, и не один. Тут всего пятеро моряков у нас и то сколько мороки. Как со всем флотом бодаться будешь?

- Так! Господин Главный Квартирмейстер! Вы два дня назад у меня херес чем закусывали? Не помните? Корюшкой! А откуда я ее взял? Глушил со стен крепости из пушки. И кажется вместе с Вами. После шустовского коньяку.

- Так вот чего утром голова болела. А я думал мы салют какой кому давали.

- В общем, глуша рыбу я и перевел эти пушечные ядра в ведение Императорского флота. Чего тут непонятного? В море они попали! Причем заметь, с их стороны акт приемки подписан. Я им его вместо акта приемки арестантов сунул.

- А если они ревизию проведут и недостачу обнаружат?

- Как обнаружат, так и спишут. Мне в кают –компании нашей рассказали, как наши морячки вместе с болонкой две канонерки списали, портовый кран и цистерну шустовского коньяку.

- А коньяк как? – Самуилыч почувствовал собственную ущербность и понял, что ему еще учится и учиться. А Императорский флот славен как есть во веки веков!

- С портовым краном затонул. Не морочь мне голову. Иди в кают-компанию, там они тебе расскажут, как писали доклад на Высочайшее имя, о том, что если канонерки поднять портовым краном повыше, то дальше видно будет, и утопающих болонок точно разглядят. А если две канонерки поднять, то можно сразу в разные стороны смотреть. А ты с ядрами какими-то. Самому не стыдно?

Потрясенный до глубины души, Самуилыч вышел, забыв прикрыть за собой дверь. В нее тут же зашла Марфуша с рассказом, как проходило и видимо еще проходит утешение графини.

Со слов Марфуши, она и Пров, несущий ящик с шампанским, по дороге встретили господина отставного гусара и как-то незаметно разговорились. Пров, пожаловался, что идет непонятно что делать, и прилично ли это, и не противно ли христианской душе, и не приведет душу к погибели. За что был обозван сивым лапотником и бестолковой деревенщиной, лишен своей нелегкой ноши и отправлен восвояси лаптем щи хлебать. Себя же Балабабанов отрекомендовал Марфуше, как единственный по округе специалист по возведению будуаров для мопса. И, взяв Марфушу под руку, и ящик шампанского под мышку достаточно споро прошел к камере с графиней. После обстоятельной беседы, которую отставной гусар провел с графиней, с обсуждением размеров, оформления, и общей цветовой гаммы, было предпринято решение приступить тот же час к изготовлению будуара. Раз такой ценный специалист есть, и он не занят, а только ждет распоряжения графини. Распоряжение графини поступило и отставной гусар Балабабанов горячо и незамедлительно приступил к делу, сетуя на то, что из-за отсутствия еще одной булавки дело это непременно затянется и ну никак сегодня с будуаром не успеть. Неделя, а то и две и три, если не месяц. Графиня, заламывала руки, рыдала в полный голос и жаловалась на невыносимо тяжелую судьбу свою и несчастного мопса, который непонятно куда пропал и падала в обмороки. Марфуша, добрая и наивная душа, вызвалась поправить ситуацию и принести булавку. Марфушу немедленно, в два голоса, начали горячо благодарить, целовать руки и превозносить Марфушину жертвенность во благо сирых и убогих. Под дифирамбы в свою честь Марфуша вышла и, спустя недолгое время, вернулась с так необходимой для будуара булавкой. Дверь камеры была заперта изнутри.

- Там так они заняты были, что, как ни стучала, так и не открыли – говорила Марфуша – только колотят чем-то о стену и стонут во весь голос вдвоем, и не слышат ничего, так и не открыли мне. Ну завтра я им булавку занесу, никак ведь без нее графинюшку не спасти, а ведь мается бедная. Да, Деяныч, а Вас то господин начальник тюрьмы к себе звал и говорил очень срочно прийти. Как увидишь, говорил, так и передай, чтоб шел немедля, дело важное и срочное. Едет кто-то к нам. Инспекция какая –то.

Начальник тюрьмы был слегка напряжен.

- Меня информировали, что завтра поутру прибудет инспекция, возглавляемая самим Великим Князем для разбора участившихся на нас жалоб. Комиссия будет проверять содержание заключенных и по итогам проверки выдаст своё высочайшее отношение. Встречать комиссию будете ты и Марфуша. Сними с нее тельняшку. – перехватив изумленный взгляд Деяныча Степан Тимофеевич поправился – Попроси одеть ее что – нибудь более подобающее к встрече Высокой Комиссии, сарафан какой что ли. Хлеб, соль, сам знаешь. Да, Великий Князь только из южной Америки прибыл, все ей восторгается. Если сможешь как воспользоваться, воспользуйся. Может поблагостней отношение будет. И еще..

В кабинете начальника тюрьмы без спроса возник надзиратель Фрол, одетый почему – то в доломан и тельняшку. Он вытащил из кармана четыре чугунных ядра, водрузил их на стол и горделиво сказал, что акт о списании пушечных ядер придется срочно переписывать, чтоб не было чего. Сегодня вечером все ядра внезапно всплыли и их прибило к берегу, а комиссия завтра найдет их на берегу и будет высочайше недовольна. Деяныч вскочил, чтобы прибить идиота и хама и, открыв глаза, обнаружил, что в кабинете только он и хозяин кабинета, Деяныч и Степан Тимофеевич, и более никого.

Это был сон. Просто сон.

- Иди ка ты спать Деяныч. – сказал начальник тюрьмы – Немедля. Завтра тяжелый день, так что выспись как следует.

На выходе из кабинета Деяныч замешкался и споткнулся было о розовую бесхвостую крысу, за которой с визгом гналась другая крыса, в белокурых кудряшках, но не упал, будучи подхвачен чье-то сильной рукой.

- Мой друг – радостно сообщил ему отставной гусар, блестя масляными глазами и напомаженными усами. Шпоры, впрочем, тоже блестели. – Я прозрел и мне открылся мой истинный жизненный путь.

- Будуары для графских мопсов? – Деяныч даже не попытался изобразить удивление – А кто глотку на плацу драть будет? Зачем талант закапывать в землю? Люди поймут, бог не простит.

- Так проиграл я своего подопечного. Туза на мизере всунули, пришлось отдать малохольного. Не на кого теперь орать, остальные все делом заняты – ответил внезапно опечалившийся Балабанов.

- Господин Корнет. Не смешите меня, да и поздно уже, возьмите да отыграйтесь. Ну уж этому мне вас учить.

- Так рукава засучивать заставляют в кают-компании! Это же нечестно! Не по дворянски! Как играть? – и опечаленный гусар пошел прочь, еле волоча ноги.

- Не горячитесь господин Корнет, есть выход. Даже в карты играть не надо.

Балабабанов заинтересовано остановился.

- Доведите до сведения господ офицеров о водобоязни вновь испеченного юнги и по причине полной профессиональной непригодности его незамедлительно спишут на берег.

- Да, как я боевым офицерам врать то буду? -возмутился отставной гусар – Они же не графиня какая!

- Полагаю, что после третьей адмиральской приборки кают- компании единственная мечта вашего бывшего подопечного — это оказаться в пустыне, где воды по тысяче лет не бывает. – степенно объяснял Деяныч – да и предложите им понаблюдать за реакцией этого юнги, когда утром Марфуша зайдет с шайкой льда или кипятка. Точно, чего именно сказать не могу, женское сердце — это загадка, да пусть загадкой и останется, нам, мужикам проще. Поутру и идите к морякам, выручайте своего маркшейдера, только три шампанского возьмите на выкуп их товарища, хотя можете попробовать его в крестики – нолики выиграть в соседней камере, но лучше договорится полюбовно, если шпоры не жмут. Решетку в рукав не спрятать.

Деяныч внимательно осмотрел округу и наконец-то никого и ничего не увидел. Звезд не было видно, потому как не положено. Не место тут романтизму!

Деяныч покачался на носках, наслаждаясь этим мгновением, когда никому от него ничего не надо и неторопливо пошел спать, от усталости подволакивая ноги.

Спал Деяныч без сновидений, зачем они ему? И так наяву творился какой-то бред постоянный, хоть во сне отдохнуть и никого и ничего не видеть. Мизантропия вещь хорошая, но наслаждаться ей нужно дозировано, все-таки работа с людьми.

Проснулся Деяныч от воплей на плацу. Новый день начинался.

Глава 4_Визит Великого князя

Визит Великого князя

Рады приветствовать Ваше Императорское Высочество -судорожный рев луженой глотки разнесся по округе, после такого рева обычно каркают и взлетают толпы ворон, но не здесь. Не в этом месте. Вороны, утомленные и измученные песнями одного отставного служаки, который отсутствие слуха в избытке компенсировал громкостью голоса, давно улетели в более благодатные края, где им по ночам не предлагали не виться над головой. Воронята в таких условиях вылуплялись из яиц очень нервными и через одного блаженно глухими, ибо что хорошо для мужа сварливой жены, то совсем плохо, когда тебе пытаются рассказать где вкусные объедки, а ты не слышишь, да и тебе как-то все равно. Их место заняли чайки, не столь озабоченные здоровьем потомства и успевающие восстановить душевное равновесие в долгих полетах над морем.

Свита великого князя с недоумением разглядывала странное встречающее их представительство из невзрачного мужичка в невзрачном же мундире и двухметровую девицу, держащую каравай в одной руке и с полным стаканом в другой. Но придраться было не к чему, традиции были неуклонно соблюдены, так как, края стакана были щедро усыпана солью. Сам Великий князь в это время разглядывал стати встречающей девицы, но недоумения в глазах князя не было. Если честно, то вообще непонятно какие эмоции были в глазах князя, потому что глаза его остекленели и застыли, как, впрочем, и сам князь. А из уголка великокняжеского рта текла слюна, предположительно на запах стакана, ну или хлеба, ну не на... Да точно нет, Великий князь все-таки!

Разрешите представится! Старший надзиратель Довольный и, надзиратель Марфуша. Милости прошу хлеб, соль отведать и чем бог послал.

Сама собой возникла тишина. Великий князь, на полторы головы ниже встречающей его девицы продолжал стоять истуканом и глядел прямо перед собой. Если бы девица была с ним одного роста, то он смотрел бы ей прямо в глаза.

Кхе, кхе – раздалось смущенное покашливание одного из представителей великокняжеской свиты – А чем это Вы довольны, господин старший надзиратель?

Фамилия моя такая - пророкотал, ничуть не смутившись, ни обидевшись ответствовал Деяныч, а это был он. И он был самим спокойствием, он был плоть от плоти представителем и продолжением несокрушимых крепостных стен, которые одинаково равнодушно принимали и русские ядра, и шведские ядра, и гадящих чаек, ну и инспекции всякие, не замечая меж ними никакой разницы. Опять возникла странная пауза.

Ситуацию спасла Марфуша, она просто протянула стакан Великому князю и тот, не переводя взгляда, его осушил. По-русскому обычаю следовало закусить хлебом и поцеловать девицу, но, по всей видимости из-за долгих зарубежных путешествий Великий князь подзабыл родные обычаи, хотя в какой стране принято при встрече стоять и неподвижно пялиться на девичью грудь, мы, видимо никогда не узнаем, потому что князь молчал. Молчала и свита.

Ситуацию опять спасла Марфуша.

А дозвольте, я вам женскую половину покажу, Ваше великокняжеское высочество. - с каким-то еле уловимым оканьем произнесла она и, взяв великого князя за руку, повела его прочь. И князь отмер и пошел. Так же, как ходили древние греки вслед за сиренами, также как поутру возвращаются мужья домой, также утром они же идут похмелиться, на почти негнущихся ногах, ведомые одной высшей волей. Тяжела ты мужская доля. Про это сам великий русский поэт, болевая точка русской скорби Некрасов хотел написать, но был бит, оставлен без ужина и переписал стихотворение.

- Ах ты долюшка, доля мужская

Каплют скорбные слезы из глаз.

То достанется дура какая,

А то с горя пропьешь тарантас!

Эти и другие строчки были беспощадно почерканы, залиты борщом и навсегда потеряны для общества.

Вот он женский заговор, а вы всё петрашевцами да народовольцами стращаете. Там дети малые. Ни одному революционеру никогда не придет в голову запретить мужику выпить с устатка, а утром не дать похмелится. Ни один вольнодумец не будет скалкой по утрам охаживать. Ни один масон не перепрячет найденную заначку, а то и на рюшки какие потратит. Ну не звери же они?

-Слышишь утром, чей стон раздается?

Чей-то стон от ближайшей пивной!

Не туда жандармерия смотрит, ой не туда. Да и какое им дело до страданий истинных. Как есть сатрапы и навуходоносоры.

Ну, вернемся к месту проведения инспекции.

Возникла небольшая заминка, внезапно осиротевшая свита великого князя стала обмениваться взглядами, припоминая вчерашний разговор.

Накануне вечером, в кают-компании яхты Великого Князя было тихо и немногословно. Так как разговор предстоя секретный, то сидели только составом комиссии. Попивали бренди, покуривали сигары и обсуждали завтрашнюю инспекцию. Самый представительный из них ставил задачу остальным на завтрашний день. А задача была не из легких!

- Итак господа, цель нашей завтрашней инспекции сводится к тому чтоб поставить на колени всю тюремную администрацию. Не надо пытаться завести на них дело и добиться отстранения от дел или хуже того ареста. Пока, я подчеркиваю пока нам это без надобности. Но заставить их хвататься за сердце и плакать только при упоминании Великого Князя и его инспекции необходимо. Нас должны бояться до энуреза и диареи. Признаюсь, честно, у нас на них практически ничего нет. Жалобы какие-то, причем непонятно кого журить. Чаще самого жалобщика. Бюджет там смешной, да и что там прикажете воровать? Цепи, кандалы, решетки на окнах? Есть небольшая зацепка о расходовании средств попечительского фонда Великой Княгини, но там дело добровольное, хоть всё пропей. Если бы не сегодняшняя депеша, Великий князь и не повел бы бровью в их сторону. А так, задета честь флота, к которому Великий Князь так трепетно относится. Вот это и будет нашим козырем. А теперь слушайте мой план, который, при неукоснительном его исполнении даст необходимый нам результат. Будем действовать так.

Далее разговор велся шепотом. В конце вечера бренди был допит, сигары выкурены, и все разошлись готовиться к завтрашнему дню.

И вот этот день наступил. Наступила первая фаза выполнения оговоренного вчера плана. В голове звучал барабанный марш в атаку. Пленных не брать, отставших не дожидаться! За царя и отечество! За веру нашу! Ура!

- Позвольте представится – после небольшой заминки, произнес всё тот же ехидный представитель великокняжеской свиты – Мой чин Асессор. Господа со мной Советник и Секретарь. Так как инспекция негласная и предварительная, то имена наши Вам без надобности. В течении дня мы осмотрим всё интересующее нас, соответственно всем поданым на Вас жалобам и петициям. По результатам осмотра будет принято решение о назначении уже официальной, но тем не менее тайной комиссии. А вот там уже посмотрим кто довольный, а кто не очень и по кому выводы делать, а по кому и Камчатка плачет, а Сибирь так дом родной. Надеюсь, Вы меня правильно поняли.

Сделав легкий полупоклон господин, представившийся Асессором, обвел взглядом окружающую его крепость и комитет по встрече и, со вздохом, продолжил.

- Господин Советник проверит всю вашу бухгалтерию. Всю! Он очень серьезный специалист, не одному махинатору перевод в Сибирь помог оформить и Вам поможет, дай бог, хотите ли Вы этого или нет. Господин Секретарь проверит быт и содержание арестантов в соответствии со всеми высочайшими рескриптами о достойном содержании. Проведёт дотошный опрос арестантов с целью подтверждения фактов пыток и насилия, отраженных в многочисленных сигналах, дошедших до высочайших ушей. Заодно посмотрит, как вы их голодом морите. Он человек молодой, сердце у него здоровое. Надеюсь, не разорвется от увиденного. А меня прошу препроводить незамедлительно к начальнику тюрьмы, который даже не соизволил встретить нас и Великого Князя! Хотелось бы донести до него правили этикета, если он такое слово слышал и не забыл в этой камарилье.

- Вам туда – махнул рукой Деяныч – тут недалеко. Не заблудитесь.

- Вы, господин советник тут подождите, Господин Главный Квартирмейстер уже закончил готовить необходимые бумаги и сейчас подойдет за Вами. А вы, господин секретарь, следуйте за мной- И Деяныч четко, ну почти по-военному развернулся и пошел скорым шагом, не озаботившись, следует ли кто за ним, или наоборот бежит прочь, повинуясь иррациональному страху, не с того, ни с сего, внезапно охватившему секретаря.

- Бред какой-то. Это мы еще посмотрим, кто кого бояться будет – подумал Секретарь и, не обращая внимания на вопли интуиции, почти побежал вслед быстро удаляющейся спине старшего надзирателя.

- Очень плохо начинаете, господин Довольный – прошипел в спину Деянычу асессор, стараясь, чтоб тот услышал. И внимательно посмотрел за реакцией Деяныча. Не увидев никакой, отправился в кабинет начальника тюрьмы, тут действительно было совсем рядом.

Дверь Асессор открыл резко, без стука, и вошел как к себе домой.

Если это и не понравилось сидящему за столом начальнику тюрьмы, то вида тот не подал. Даже не встал, спокойно разглядывая вошедшего.

- Я Асессор, представляющий инспекцию для рассмотрения многочисленных жалоб на вашу богадельню. Так как комиссия тайная, имя Вам моё без надобности и предлагаю называть меня господин Асессор – брезгливо и высокомерно произнес Асессор, без приглашения сел за стол и, демонстративно отодвинув два пустых стакана и открыл принесенную папку. – Извольте представится.

- Раз инспекция тайная, то можете называть меня Господином Начальником. - очень спокойно, без тени ехидства, произнес Степан Тимофеевич, продолжая смотреть без всякого интереса. Пожалуй, летающая по кабинету муха вызвала бы больший интерес, или, зная характер Степана Тимофеевича, тень интереса.

Асессор нарочито медленно перебирал страницы в папке, пытаясь тем самым давить на нервы Господина Начальника Тюрьмы. С таким же успехом он мог бы попытаться согнуть железный лом взглядом, ну или возбудить до экстаза крепостную стену стуча по ней головой, хоть своей, хоть чужой.

- Так – наконец-то, поняв тщетность попыток настроить Степана Тимофеевича, на нужный ему, проверяющему, лад, зловеще произнес Асессор – Вот, любуйтесь. Жалоба от жандармерии о попытках воспрепятствовать правосудию, мотивируя отсутствием мест.

- У Вас действительно всё занято? – взгляд Асессора сочился желчью и сарказмом – Даже исполнение воли Великого князя для Вас не указ?

- Вас лично обеспечим! – рокот, как бы несущийся из пещеры с драконом, был осязаем и заставлял немедленно залезть и прикинутся чем –нибудь нейтральным, да хоть пустой бутылкой, ну или не пустой.

Асессор чуть не вздрогнул, но превозмог и сразу взял себя в руки. Крепка порода императорских крючкотворов, росчерком пера коверкающих и судьбы людские и пейзажи земные. Печати их неотвратимы, как поступь легионов, рескрипты их неясны как рецепт аптекаря, плач людской - мёд для них и страдания людские только радуют их и бодрят. Бороться с ними, что Сизифу камень катать в гору.

- Посмотрим далее, что у нас с вами на вас имеется. – опять нарочито неторопливо продолжил асессор - Так. Жалоба княжны Таракановой на… Гм, давайте далее. Просьба от Горного училища посодействовать в…. Гм, бред какой –то, а еще люди ученые. Какая книга? Здесь людей теряют и не ищут. А вот! Очень любопытно!

Асессор торжествую откинулся на сиденье и начал зачитывать текст, будто забивая гвозди в крышку гроба в котором должна поместится вся администрация тюрьмы, вместе с чайками и крысами.

- Срочная депеша передана с флагмана ордера охраны яхты Великого Князя.

Торжествующий взгляд на начальника тюрьмы.

- Текст депеши. Этой ночью вахтенным матросом были замечены световые сигналы со стен крепости. Приглашенный дежурный офицер опознал сигналы как семафорную азбуку. Далее расшифровка текста. «Всем, всем, всем. Всему Императорскому флоту, всем кто видит. Произволом высокородной …, гм, это опустим. И тупостью ее высокородного ..., это тоже неважно. Мы, пятеро офицеров Императорского флота без вины и суда заточены в эти стены. Условия нашего пребывания в этих казематах ужасающи и противны не только законам цивилизованного мира, но и самой человеческой природе. Жадность и произвол тюремного начальства не имеют границ. Шампанское поданное утром…

Асессор оторвал взгляд от бумаги и перешел на визг

- Какое шампанское? Они же явно бредят от голода и побоев, и им уже мерещатся и шампанское и карты и какие – то гусары. Вы что, не понимаете, что это дворяне и офицеры! Вы что не понимаете, то они даже не арестованы официально, а отеческим внушением задержаны и препровождены! Вы хоть представляете, что с Вами сделают, когда увидят до какого плачевного состояния их довели? Да вас сожгут на Сенатской площади прилюдно под овации публики, а прах ваш послужит удобрением для цветов, украшающих бронзовый обелиск, посвященному истинным героям отечества!

Асессор, встал, принял героическую позу и с торжественной патетикой зачитал концовку депеши.

- Остаемся до конца преданными воинскому долгу и присяге! Да здравствует Императорский флот его Величества! Слава Императору! Не поминайте лихом!

Асессор буквально вбил депешу рукой перед Степаном Тимофеевичем, и, опираясь двумя руками на стол, навис над начальником тюрьмы.

Ну… – начал Асессор, но был прерван.

Дверь кабинета резко распахнулась и на пороге возник взлохмаченный бледный советник.

- Там! – он махнул рукой, а потом стал растягивать воротник, будто спасаясь от удушья – нападение на секретаря!

- Жив? – резко спросил асессор.

Советник замотал головой сразу во всех направлениях и начал размахивать обеими руками. Ясности это не прибавило.

- Веди к нему, пока совсем не поздно. Может попрощаться успеем! – резко бросил асессор и, не глядя более в сторону начальника тюрьмы, скорым шагом вышел из кабинета.

Начало инспекции для господина советника было вполне банальным. Появившийся по его душу старичок представился Господином Главным Квартирмейстером и предложил советнику следовать за собой к кабинету какого – то Деяныча, чёрт те знает какого, мотивируя тем, что вся документация, могущая заинтересовать инспекцию собрана именно там. В кабинете действительно весьма аккуратно были разложены разной толщины и разного цвета папки. Обычное начало обычной инспекции. Необычно только отсутствие бутылок и закуски.

- Либо дурак, либо полностью в себе уверен, значит полный дурак. Впрочем, и не такое видели и не таких. – отметил для себя господин советник, устраиваясь за рабочий стол – посмотрим, как ты через час сапоги лизать будешь.

Советник готовился к этому, так любимому для него действию еще утром, тщательно намазывая гуталин на сапоги. Садистом был советник, взяток не брал, сам вид ползающей в ногах и скулящей жертвы был ему высшей наградой и возбуждал его. Часами он водил пальцем по малозначащим документам, а потом наносил резкий смертельный удар. Ему нравилось сравнивать себя с коршуном, кружащим над добычей, хотя в действительности он был похож на лысого хомячка.

- Так, так – бормотал полусонным голосом – а это, это.

Папки, папки, папки. Папка о учете правых ножных кандалов, о учете ножных ядер, переведение ядер с баланса артиллерии на баланс тюрьмы и обратно. Папка о учете цепей. Перевод с баланса флота на тюремный баланс. Акт о недостаче передаваемых цепей. Акт о проведенной ревизии по предыдущему акту с использованием коэффициента термического расширения и две справки метеорологического общества. Все нормально, расчеты совпали. Проверочный акт о пересчете звеньев цепей. Папка учета дверей, отдельно папка учета щеколд, папка учета решеток. Акты об списании по причине износа и порчи имущества крысами. Акты о постановке на учет новых решеток. Акты ревизии об учете крыс и оценки ущерба, приносимого ими. Акты о ревизии бумаги для актов. Акты о списании бумаги.

- Интересно – подумалось советнику – судя по елейной роже старичка, следующая папка будет об учете кирпичей в стенах каземата, с последующими актами приема, акта детализации и актов списания изношенных, по причине крепости голов арестантов.

Советник даже не подозревал, что истина была где-то рядом, всего то через две папки. Самуилыч действительно хорошо постарался.

Краем глаза советник наблюдал за квартирмейстером, ожидая, когда тот расслабится, а квартирмейстер даже и не думал напрягаться. Спокойно подносил требуемые бумаги, также спокойно по памяти отвечал, не задумываясь, на самые каверзные вопросы, даже не заглядывая в документы.

И вот! Момент выбран! Не коршун резко сорвался в пике, как нравилось думать советнику, а хомячок ощерился.

- Вижу бюджет у вас сверстан и подчищен. Приятно иметь дело с достойным противником.

Господин Главный Квартирмейстер благодарно чуть кивнул головой на достойную оценку его трудов

Со стороны советник представил, что его голос зазвенел сталью, но слышалась почему –то еле удерживаемая похоть.

- Давайте перейдем к внебюджетным доходам.

Господин главный квартирмейстер вопросительно наклонил голову.

- Извольте представить учёт средств, отпускаемых из казны попечительского совета под управлением Великой княгини.

Гром не грянул. Главный квартирмейстер равнодушно положил на стол две объемные папки розового и салатового цветов.

- Милости прошу. В красной всё что поступало на счет арестантов, в этой, как его, зеленой всё что поступало на наш счёт.

Как мужчина квартирмейстер оттенков не разбирал, как квартирмейстер Самуилыч не признавал полутонов.

- Посмотрим, посмотрим, что у вас тут – подпустив в голос побольше ехидства, с нарочитой медленностью, подсмотренной у асессора и тщательно потом отрепетированной, советник открыл розовую папку.

- И что тут у нас? – небрежно перебирая листы, процедил советник сквозь, как бы насмехаясь.

- Что это? – еще раз, теперь уже, с неподдельным изумлением переспросил он. - Что Вы мне подсовываете?

- Письма с духовными наставлениями, молитвами о спасении душ, призывы о покаянии – в голосе

Квартирмейстера не слышалось и тени издевки – все что получили из попечительского совета Великой Княгини согласно акту передачи. Вот акт, подписанный фельдъегерской службой.

- Арестантам передавать не стали, так как бумага подотчётная – пояснял далее квартирмейстер – А здесь всё в сохранности согласно описи. Вот опись заверенная. Письма перечитывать будете? Очень познавательно и трогательно. Я правда не читал, не мне писали. А вот Вам может и пригодится, непознаваема воля божья.

Коршун промахнулся и грохнулся о землю, а хомячок ощерил зубы на тигра, который отмахнулся от него хвостом.

Пытаясь как-то, ну хоть как-то, ну хоть что-то, советник стал судорожно листать вторую папку, выискивая хоть что порочащее. Ну хоть к чему-то придраться.

- Здесь рекомендации попечительского совета к тюремной администрации о проведении досуга арестантов. Игры в фанты, в ручеек, в прятки почему-то не посоветовали и казаков- разбойников тоже нет. Тексты хоровых песен и новомодные выкройки для тюремных роб. А также рекомендации по составлению гороскопов и рисунки для вышивок на тюремных полотенцах. Как только получим рескрипт о точном времени проведения, да хоть какое-то подобие средств так и проведем, и вышьем и гороскоп составим и пипидастры подстрижём.

- Беда – заорал Пров, чуть приоткрыв дверь – животное секретаря погрызло.

И советник побежал к асессору, доложится и спросить совета. Нападение на члена инспекции это дело государственной важности, это бунт!

- Буренка что-ли? – спросил Прова Самуилыч, ничуть не обеспокоившийся.

- Да нет, крыса.

- Ну так действуй соответственно регламенту. Чего орать?

А ведь начиналось для секретаря всё достаточно миролюбиво.

Господин старший надзиратель при более близком знакомстве оказался не таким уже держимордой и сразу предложил, не чинясь, называть его Деянычем.

Секретарь радостно поддержал его начинание, про себя думая, что Деяныч зря пытается добиться его расположения.

- Я ему, конечно, подыграю дурачку – думал мстительный хорёк – потом намного приятней будет в грязь втоптать.

Вот такая была инспекция Великого Князя. Достойная, прямо скажем.

- Так с кого изволите начать обход – вежливо спросил Деяныч, не подозревающий о предстоящем унижении и втаптывании.

- А, будьте добры, с железной маски – с ласковым оскалом произнес секретарь и достал блокнот для записей замечаний и нареканий.

Деяныч подошел к одной, ничем не отличающихся от других дверей и постучал. Состоялся ничем не примечательный диалог.

- Вас? – донеслось из-за двери.

- Битте

- Рейтар?

- Нихт!

- В дупу!

Слегка смутившийся Деяныч стал пространно объяснять, что произошел конфуз. У господина, носящего железную маску, крысу эту маску обгадили, пока он массаж лица делал. Маску он помыл, но она еще сохнет. А без маски он принять ну никак не может, потому как порядок такой и слово государю опять же было им дадено. Потом, как- нибудь, милости просим, а вот сегодня ну никак нельзя. Маска хоть и железная, а за ней тоже уход нужен. Еще заржавеет, а имущество казенное, подотчетное. Значит, беречь надо.

- Ну потом, так потом – охотно согласился секретарь. – Говорят у Вас люди высокого искусства наличествуют?

- Есть, как не быть. Милости прошу в 58 камеру.

В 58 камере напротив окна, спиной к двери стоял холст. Художник, ну а кто это еще мог быть заляпанный с ног до головы красками и в неположенном здесь берете с пером, стоя любовался на своё произведение в немом экстазе, не обращая никого внимания на входящих, не реагируя на вежливое покашливание.

- Позвольте представиться. – заговорил наконец проверяющий, устав кашлять

– Я член проверяющей инспекции Великого Князя рангом Секретаря, так меня прошу и называть далее. Как я могу к Вам обращаться?

- Зови меня Творец – милостиво отмахнулся кистью руки арестант, не поворачивая головы, по-прежнему, вглядываясь в картину.

- Целью нашей инспекции является изучение условий содержания арестантов – сказал секретарь, тщательно избегая прямого обращения к представителю высокого искусства.

- Есть ли у Вас какие жалобы, просьбы? – продолжил советник, приготовив блокнот.

- Все-таки свет тут не тот – очень задумчиво произнес художник и резко обернулся к секретарю.

- Смотри – и быстро схватив за руку растерявшегося проверяющего, силой подтащил его к картине – Смотри!

Глаза секретаря забегали от стоявшего расслаблено старшего надзирателя, к вновь застывшему в творческом экстазе художнику. Секретарь очень боялся словом или жестом спровоцировать, явно бывшего не в себе, жертвы творческого угара.

- Сюда смотри! – ткнул пальцем перед собой неугомонный арестант – Этот шедевр должен выставляться в главных музеях мира! Он должен принадлежать миру! Но я хозяин своим твореньям! Я хочу подарить его! Будь моим гонцом! Передай образец моего таланта Великой Княгине!

Секретарь стал внимательно вглядываться в картину. Посреди, отдающих чернотой бездны, бушующих волн возвышалась фигура царя морей с атлетически вылепленным торсом. Рукою он напряжённо держал трезубец, пронзающий тело какой-то болонки.

Проверяющий тяжело задышал. Он прекрасно понимал, что если передаст данную картину адресату, то лишится всего и сразу. И карьера, да какая карьера? Вылетит без чинов и звания и прямиком в соседнюю камеру, и места сразу здесь найдутся. Если вообще просто в стенку не замуруют, чтоб дешевле.

Взглядом, полным отчаяния, он обвел эту картину. Затем перевел взгляд на стены камеры, как бы заранее привыкая к ней, к камере, то есть. Ну не вот прям к этой, ну такой же наверно.

- Может заранее попросить Деяныча, чтоб камеру с окошком дали – обречено подумал секретарь.

- Видите ли господин художник. – вступил в искусствоведческую беседу Деяныч - Ваша картина достойного лучшего оформления. Мы пойдем с господином секретарем подходящую рамку подберем, а вы пока подготовьте холст к транспортировке.

- Жду – резко отмахнулся арестант и опять потерял интерес к происходящему.

За дверью камеры секретарь хотел было бросится на грудь Деяныча в слезах от неожиданного спасения, а потом вспомнил, что государственные чиновники не имеют ни сердца, ни чувства благодарности, а потом ему еще и Деяныча в грязь втаптывать и окончательно успокоился. Так даже приятней топтаться по человеку, если ты еще ему и обязан чем-то. И чем больше обязан, тем приятнее

- Там к Вам, говорят – елейно начал спасенный секретарь – каких-то морских офицеров привезли?

-Навестить хотите? Пойдемте в соседний коридор.

Подходя к камере с прибитым на двери штурвалом и надписью «Кают-компания», секретарь насторожился. Ему послышались звуки, необычные для этого места. Подойдя еще чуть ближе, он услышал клацанье по клавишам рояля и нестройный хор с энтузиазмом исполняющий песню. Песня была весьма и весьма своеобразна. В ней пелось о некоей крошке Мими, которая от несчастной любви к кавалергарду бросилась в воду, решив утопиться. Но вода была холодной и невкусной. Крошка передумала тонуть и начала очень громко молить спасти ее. Она была услышана пятью храбрыми морскими офицерами, который и спасли ее из объятий Посейдона. Мими была очень обрадована спасением, и даже не знала, как благодарить господ офицеров. Но те быстро подсказали как именно. И крошка Мими начала благодарить сначала одного морского офицера, потом сразу двоих. С каждым припевом количество отблагодаренных офицеров увеличивалось на одного, а в куплетах описывались способы какими эта благодарность оказывалась. На третьем куплете Деяныч, наверное, решил, что далее уже неинтересно и начал барабанить в дверь. А может он уже слышал эту песню.

Какого черта? – донеслось из-за двери – Наши все здесь, соответственно числу стаканов.

- Господа, попрошу – Деяныч продолжал барабанить.

- Деяныч, какого черта? - ответили ему – у нас адмиральский час. Это святое для флота. Приходи через часок.

- Господа – истошно заверещал секретарь – Я с инспекцией, жалобы на условия содержания собираю. Откройте двери господа и жалуйтесь, а я всё запишу и доложу куда надо.

За дверью стало тихо. Потом опять послышались голоса.

- А ведь этого гаденыша по голосу узнал. Эта тот сученыш с яхты. Там все наушничал, теперь сюда добрался.

- А ведь это меняет дело, господа. Полундра!

И время сжалось. Из камеры послышался грохот отодвигаемой мебели. Деяныч, заподозрив неладное, прижал дверь плечом и стал судорожно дергать приржавевшую щеколду, пытаясь запереть камеру снаружи. Дверь дергалась, но Деяныч не поддавался.

- Только не беги дурень – сипел Деяныч секретарю – Я тебя даже искать не буду.

Какой беги? Секретарь стал мягко оседать на пол, сливаясь со стеной цветом лица.

В дверь барабанили со всей дури.

- Деяныч, ну открой, ну пожалуйста.

- Деяныч, ну мы вполсилы, каждый по разику.

- Господин старший надзиратель, ну будьте человеком!

- Деяныч, не порть людям праздник.

Дверь дергалась, Деяныч рвал немилосердно щеколду, секретарь продолжал съёживаться, а из-за двери не унимались.

-Деяныч сто рублей за одну плюху этому обмылку!

-Деяныч, двести рублей разок пнуть.

- Пятьсот рублей в рожу плюнуть.

- Мзду не беру! – прохрипел Деяныч, вбивая щеколду на место.

Из –за двери послышался разочарованный вой и заявления, что Деяныч им больше не друг, а так, пыль береговая. Старший надзиратель тяжело дышал, все-таки пять морячков, рвущихся поквитаться за былые обиды, это Вам не коза на веревочке. Это мощь стихии, сравнимая только с прибоем, попробуй останови. Но Господин Старший надзиратель был опытным волноломом, а не баба Маня.

- Ну что? Всё успел записать? – с каким- то пренебрежением спросил он секретаря – Всё запомнил, или повторить?

Пальцами рук Деяныч легко постукивал по щеколде. Как –то очень и очень задумчиво постукивал, будто на что-то намекая.

- Расстроил ты нас Деяныч. – донесся обиженный голос из-за двери – Не будем твоим именем баркас называть.

Секретарь, из кучки не пойми чего, хотя, в принципе, очень даже понятно чего, медленно превращался обратно в государственного чиновника. То есть менялся внешне, суть не менялась. Ну вот такой был человечишко.

- Деяныч…. – тихо проблеял он

- Господин Старший Надзиратель! –резко перебил Деяныч – Отныне и далее только так!

Всё посмотрел, что надо? На очередную кляузу материала достаточно? Пошли на выход, а то ведь я и передумать могу. Жалование у нас небольшое, а деньги хорошие были предложены за сущие пустяки. Просто отвернуться в сторону, пока ты офицеров опрашивать будешь. И полугодовой оклад в кармане.

Но нет. Не благодарить собирался чернильная душонка, не умел он этого. Атрофировалось это чувство за ненадобностью. А может ампутировали при приёме на службу.

Кучка, непонятно дурно пахнущего чего-то, окончательно сформировалось в фигуру секретаря и опять начались попытки нагадить окружающим.

- Благодарю за заботу. – благодарность в интонации секретаря понятным образом отсутствовала – Тем не менее, вынужден настаивать на продолжении инспекции. Прошу проводить в женскую часть.

- А может лучше сразу в харю, малохольный? – подумал Деяныч, но вслух сказал – Согласно внутреннему регламенту посещение женской части проводится только в сопровождении надзирателя женского пола!

- Там сейчас Великий Князь инспектирует – опять не сказал вслух Деяныч – нужен ты ему там как свинья худая. Только визгу много.

- Тогда …

- Господин старший надзиратель! – повысив голос, напомнил проверяющему Деяныч.

- Ну что? Бить меня будешь? Попробуй только! Много таких было! – теперь уже промолчал секретарь.

- Правилами инспекции необходимо включить в отчет проверку получения питания арестантами – ехидненько произнес секретарь.

- Баланду жрать будешь? – спросил взглядом старший надзиратель.

- Не буду, но нервы попорчу и в отчете гадость всякую напишу – также взглядом ответил секретарь – баланда ваша даром не нужна. Но то что я ее видел, уже отрицать не сможете.

Деяныч молча прошел в соседний коридор и посторонился, давая проверяющему пройти вперед и полюбоваться самому.

Вдоль коридора брёл незнакомый секретарю субъект в форме младшего надзирателя. В руках он нёс два ведра. В одном ведре торчал металлический черпак с длинной ручкой. Подходя к очередной камере, он ставил ведра на землю, брал черпак и методично бил по двери. С грохотом открывалось маленькое оконце в двери и изнутри камеры выставлялись миска и кружка. Младший надзиратель подхватывал какую- то вязкую темную массу черпаком из одного ведра и размаху вываливал содержимое в миску. После чего черпак опускался в другое ведро и прозрачное содержимое наполняло кружку. Посуда убиралась внутрь. Окошко в двери захлопывалось, ведра, в одном из которых болтался черпак, брались в руки, и младший надзиратель следовал к следующей двери.

Ноздри секретаря затрепетали в предвкушении. Вот оно. И придумывать ничего не надо, изложи как есть и кляуза готова. Конечно жаль, что он не увидит, как этой кляузой будут размазывать всю тюремную администрацию и, очень хотелось надеяться самого Деяныча. Увы, жизнь учит довольствоваться малым в надежде на большее. Особенно секретарям, еще не доросших до асессора.

- Будьте добры представится – застрочил в блокноте секретарь

- Младший надзиратель Пров – вытянулся во фрунт детина.

- А почему у Вас арестанты лишены хлеба? – со слезой в голосе, стеная над судьбой арестантов, почти проплакал секретарь.

- Так руки обе заняты. Я его утром разносил, пока он еще теплый был.

- Хлеб то теплый был, с Ваших слов конечно. Мы им несомненно верим. – с изрядной долей издевки продолжил быстро строчить в блокнот секретарь.

- А вот баланду ваше и пойло подогреть бы не мешало – проверяющий отложил карандаш и ласково посмотрел на Прова и подсказал ему ответ – Верно по дороге остыли?

Так кто же икру осетровую горячей подаёт? – искренне изумился Пров – Такого указания не было. Вино белое тоже холодным велено подавать. А глинтвейн у нас по субботам. Тогда, да, его только горячим.

Рухнувшие на голову стены каземата не так сильно впечатлили секретаря, как представленное меню. Он от изумления пошатнулся и увидел белый комок под ногами. Пребывая в шоке от происходящего, секретарь потянулся к белому комку пальцами. Комок тявкнул и вцепился в палец. Секретарь потерял сознание.

Приходил он в себя с трудом. Очень болела голова, ныл укушенный палец, а над его неподвижным телом стояло трое. Асессор, Советник и Господин Старший Надзиратель, который и держал речь.

- Согласно регламенту о чрезвычайных происшествиях, в случае укушения живностью любой, пострадавший должен быть немедленно лишен сознания, для воспрепятствовании эпидемии бешенства.

Деяныч потёр пудовый кулак и продолжил.

- Пострадавший должен быть доставлен к лазарету для оказания помощи.

- И какая помощь ему была оказана – сдерживая себя, спросил Асессор.

- Марфуша лед на голову приложила, чтоб синяка не было – Деяныч опять потер кулак, видно крепка лобовая кость секретаря, профессиональная деформация, чтоб ее – Сказала, что если человек в крысу пальцем тычет, то крыс от бешенства спасать надо, а не этого недоумка. А пальчик он сам себе облизать способен, когда очнется.

- Мы требуем немедленной квалифицированной медицинской помощи – завопил Асессор, подскочил к двери с надписью «Марфуша» и начал бить в дверь руками и ногами.

- Немедленно откройте. Это Великокняжеская инспекция. Я требую! Вы ответите!

Дверь распахнулась. На пороге стоял Великий Князь.

- ПОШЛИ ВОН!

Дверь закрылась.

- Господа, инспекция окончена. Мы следуем на яхту – тихо, но достаточно четко проговорил Асессор, не поднимая глаз.

Солнце светило в спины трем фигурам, бредущим к причалу, как- будто подталкивая их в спину.

-Ну прямо как три волхва, прости господи, только не приходят, а уходят – раздалось за спиной Деяныча.

Деяныч обернулся.

- Я ваш новый батюшка – представился Деянычу человек в рясе – Аполлинарий Сидорович меня зовут.

Глава 5_Батюшка_1/2

Батюшка

Старший надзиратель – представился Деяныч – Что же батюшка, добро пожаловать в нашу скромную обитель, заждались.

Новый поп был мелок, сухощав и больше походил на филера, если бороду сбрить. Суетливые бегающие глазки, елейная речь, но вполне приличная борода. Даже расчесанная. И ряса выглажена. Подготовился, явно хочет произвести благоприятное впечатление.

- Мне, наверное, надо сначала начальнику тюрьмы представится – поинтересовался батюшка преданно, как болонка, заглядывая в глаза старшему надзирателю.

Болонка, болонка – мелькнула смутная мысль и исчезла. Да, какая к черту болонка, тут и так забот невпроворот, да и чай пора уже пить.

- Наверное не стоит. – честно ответил батюшке Деяныч – О вашем прибытии он уже знает, он всё знает. Должность у него такая. Вы ему только помешаете. А Вам сейчас устраиваться надо. Работы у Вас край непочатый. Полгода почитай, как батюшки не было. Всё ждали, что прошлый опамятуется, да как-то не пришёл он в себя.

- А что с ним случилось то? – обеспокоенно полюбопытствовал новый священнослужитель – Хотелось бы знать, чего мне опасаться?

Простой, и в общем то ожидаемый вопрос вызывал неподдельное раздражение у старшего надзирателя. Для начала чай опять отодвигался далее. Да и объяснять наивно хлопающему глазами попику, что прошлого батюшку подвело излишнее служебное рвение не хотелось. Тот с таким старанием строчил кляузы во все инстанции, что стал забывать, что и кому пишет. Когда в канцелярию Великой Княгине пришла бумага с текстами фривольного содержания, иллюстрированными неприличными картинками, а в жандармское управление жалобы о непатриотичных рюшках у заточенной в казематы графине, то терпение всех инстанций лопнуло. Поступила депеша к начальнику тюрьмы с приказом слегка приструнить кляузника или не слегка, но, чтобы меру ему положенную знал. По приказу начальника тюрьмы старший надзиратель принял соответствующие меры, а батюшка с тех пор стал заикаться и непригоден к церковным службам. Стоять в храме на службе вместо сорока минут по три часа, пока батюшка все пр-пр-проведет не хотелось никому. Да и кляузничать по- прежнему не мог, так как после внушения Деяныча у него постоянно тряслись руки. Полностью стал непригоден для службы.

- Видения у старого батюшки начались от излишне усердной работы. – неохотно стал рассказывать старший надзиратель – То каких-то гусаров в женской части увидит, то шампанское в мужском отделении заприметит. А как-то раз померещилось ему, что надзиратель женской части ему внимание оказывает, после чего лишился чувств дня на три. Синяки прошли, а заикание нет. Пойду я батюшка, дел много.

- Так помогите мне все-таки Господин Старший Надзиратель, господа бога Христа нашего. Я же тут в первый раз. Куда идти, к кому не ходить, ничего ж не понимаю и не знаю. Потеряюсь где, как в темном лесу овечка. – голос батюшки стал умоляющим в превосходной степени, хотя и некуда вроде более.

Чай в кабинете старшего надзирателя немилосердно остывал, поэтому христианского милосердия к батюшке в сердце Деяныча практически не осталось.

- Пров – заорал старший надзиратель так, что батюшка вздрогнул и порадовался, что он в рясе, а то вышел бы конфуз.

- Я, Господин Старший Надзиратель – заорал в ответ невесть откуда взявшийся детина в форме младшего надзирателя.

- Это наш новый поп. – старший надзиратель ткнул пальцем, чуть не попав ему в лоб – Ознакомить с регламентом. Отвести к месту постоянной дислокации. Провести по территории. В казематы только в твоем сопровождении. Если и этот потеряется, то сам будешь искать и на месяц без грога оставлю. Выполнять!

- Рад стараться Господин Старший Надзиратель – проорал в ответ Пров и, уже повернувшись к батюшке, продолжил. – Смирно! Направо! Шагом марш! Ать –два!

Батюшка, подпрыгнув, повернулся и, нелепо размахивая руками, стал топтаться на месте.

- Пров – с чувством полной обреченности в голосе, но уже спокойно заговорил старший надзиратель – Кончай Ваньку валять. Батюшка лицо гражданское и еще ничего плохого не сделал, так что нечего на него орать. А ты, раз так строевую подготовку любишь, будь на плацу после обеда. Там господин Корнет будет со своим подопечным занимается муштрой. Вот к подопечному и присоединишься. Заодно и новый марш выучишь «Пошла топится в море красавица Мими». Этот марш наш начальник тюрьмы очень полюбил.

- Виноват – с невероятно довольной рожей, ответил младший надзиратель, и более спокойным голосом продолжил – Пойдемте святой отец.

-Я не святой – обретя уверенность, начал было занудствовать батюшка, но был резко прерван.

- Скоро станешь, пойдемте уже – отмахнулся Пров.

Деяныч проводил взглядом созданный им дуэт и, не придумав пока ему названия, отправился пить уже холодный чай, но с кусковым сахаром! Чуяло сердце, что еще намучается с этим батюшкой.

Предчувствия не обманули уже во время утреннего доклада начальнику тюрьмы.

- Как там наш новый священнослужитель? – с вялым интересом спросил Степан Тимофеевич.

- Осваивается помаленьку. Чересчур рьяно взялся за работу. – пожав плечами, ответил Деяныч – Как ушел вечером в кают-компанию к морякам с духовными нравоучениями, так до сих пор и не вернулся. Наверное, морякам очень понравилось и не отпускают его. Растут духовно, а может он им гальюн драит. Чем этот священник Вас так заинтересовал?

- Депеша вчера пришла от жандармского управления. Очень просили войти в ситуацию и помочь. Жандармское управление, согласно циркулярам, обязано иметь осведомителя в нашем заведении. А после истории с прошлым батюшкой никто сюда не хочет, даже за двойной оклад. Кое –как этого малохольного сюда отрядили. Не знаю, чем, посулами или угрозами. Ну, зная жандармов, скорее второе. Прихватили на чём-то горячем. И с радостью дыру в штате закрыли. Просят нас, очень просят поберечь батюшку. Взамен обязуются копии всех его кляуз нам для ознакомления присылать. Ну и, если что мелкое, не замечать. Пропажу маркшейдера скажем. Так что иди Деяныч, выручай попа, пока он еще в сознании и береги его далее, как зеницу ока.

- Опять моряки обидятся – подумал Деяныч. – Да и ладно. Тут все-таки тюрьма, а не кафешантан какой, чтоб и выпить и в морду дать и поплясать даже. Хотя и здесь можно, но только с разрешения, а то чем отличаться будем?

Примерно через час Деяныч притащил в свой кабинет бесчувственное тело в исподнем и с бородой и сбросил его в угол, кинул сверху рясу, которую нес в другой руке и присел отдохнуть на стул.

- Пусть здесь пока полежит, целее будет – объяснил он Самуилычу, сидевшему в его кабинете и перебирающему какие- то бумаги.

- Нет. Не проигрался – ответил Деяныч на незаданный вопрос – заставили его без рясы играть, чтоб карты в рукава не прятал и не шулерничал.

- Пойдем на рыбалку – предложил Самуилыч – это тело все равно долго еще никуда не денется.

- А ядра где возьмем? И порох?

- Я тут посчитал, что при увеличении скорости ходьбы арестантов на версту в час износ ножных ядер вырастает кратно. Ввел коэффициент трения о каменный пол и двадцать ядер оказывается у нас лишние.

Самуилыч гордо блеснул пенсне.

- А с порохом еще проще. При прибытии Великого Князя мы обязаны были дать салют, но так как князь прибыл неожиданно, салют дать не успели. А порох уже списали.

И они ушли до утра. Что может быть лучше рыбалки на зорьке с приятелем, да под бутылочку? Засиделись товарищи. Чтоб хватило снастей Самуилыч увеличил скорость прогулок арестантов еще на версту в час и добавил это в один акт, а другом добавил количество залпов для проводов инспекции. Приятно будет людям, когда прочитают, что их с честью проводили. Тело батюшки было оставлено без присмотра до утра.

Свою ошибку старший надзиратель осознал во время чтения депеши от жандармского управления на утреннем докладе начальнику тюрьмы.

- Донесение в жандармское управление от агента Лютик

Довожу до Вашего сведения, что в результате мероприятий, проведенных мною под прикрытием, была обнаружена подготовка к попытке бегства из тюрьмы. В результате душевной беседы морские офицеры признались, что готовят к постройке потаенное судно из пустых бутылок. Далее в планах арестантов бегство через водоотводной канал и далее маршрутом через Баб – эль- Мандебский пролив и пустыню Сахара к мысу Горн. План будет исполнен незамедлительно при необходимом количестве материала для постройки. Над чем они и трудятся не покладая рук и не щадя собственных глоток. Продолжаю служить на благо Отечеству.

Слава Императору!

- И в конце депеши – положил на стол бумагу Степан Тимофеевич – две приписки разными руками. В первой извинения мне, что такого вот прислали. Во второй приписке просьба тебе Деяныч, чтоб по голове его не бил. Есть подозрение что голова у него совсем мягкая, а нового искать им недосуг. На этом совещание заканчиваю.

Для успокоения нервов господин старший надзиратель пошел на плац, где младший надзиратель Пров и маркшейдер Петенька под командованием отставного гусара изучали новый марш. Содержание текста марша в деталях отличалось от фривольной песенки, звучащей то и дело в местной кают- компании. Текст марша гласил, что крошка Мими пошла топиться от несчастной любви к морскому офицеру, а спасителями ее выступали бравые гусары. Далее различия в тексте заканчивались. В общем история местной мадам Баттерфляй закончилась более счастливо. По дороге Деяныч неожиданно встретил Великого Князя.

- Здравия желаю Ваше Высочество!

- Ах, оставьте голубчик – отмахнулся князь, достал из-под высочайшей подмышки картину и начал хвалиться – Вы посмотрите красота какая, это ничего что только половина Марфушеньки изображена. Просто писали с натуры, а когда ваша творческая личность лапу протянул к красавице в моё отсутствие, Марфушенька его и приголубила слегка и жалеючи. Какая женщина, боже мой, какая стать. Богиня! Ничего, правый глаз у художника вашего через три дня откроется, он и вторую половину дорисует, даст бог. Пока руки еще целы. Вот бегу к квартирмейстеру, пусть раму подобающую для моей лапоньки подберет. С собой на яхту возьму. В личную каюту помещу, не хочу с ней расставаться.

И Великий Князь пошел дальше, порхая над землей. Так летают над землей только влюбленные люди.

Пока Деяныч беседовал с Великим Князем, строевая репетиция окончилась.

На плацу стоял только Пров внимательно и в раздумьях глядя под ноги. У ног Прова лежало уже до боли в зубах знакомое тело в рясе.

-Что с ним опять случилось? –ничему уже не удивляясь, полюбопытствовал старший надзиратель – Никак марш ваш услышал?

- Да княжну Тараканову исповедовал – чесал голову Пров – Через полчаса сомлел и ногами слаб стал. Марфуша на свежий воздух его вынесла, пусть подышит. Вроде ничего страшного, через пару часиков оклемается болезный.

- Неси в кабинет и аккуратно в угол сложи – распорядился старший надзиратель и пошел, не оглядываясь, прочь.

На следующее утро был зачитан новый опус Лютика.

- Бессменно и беспросыпно, неся тяжелую вахту секретного сотрудника вашего мною был разоблачен план побега.

Сойдясь поближе в доверительной беседе к объекту, именуемый далее княжной, был раскрыт готовящийся ею план к побегу. Со слов объекта, если крыскам замазать глазки лаком, обязательно красным, то они видеть не будут, что грызут и грызть будут по запаху. Далее предлагалось посыпать хлебушком на решетку и крысы эту решетку непременно съедят. Потом взять уже зрячую крысу, раскормить ее до размера лошади, отрезать хвостик, потому что хвостик некрасивый. Покрасить крысу в белый цвет с бронзовым отливом, далее постричь ей коготки и завить усики, чтоб были они как у господина гусара. И эта крыса обязательно графиню до Парижа довезёт, или хотя бы до Берлина. Но лучше до Парижа, потому что Париж — это сказка, а Берлин это фи. В Берлине все грубияны потому что никто на французском не хочет разговаривать с утонченной женщиной и круассанов там нет, а если и есть, то в Париже вкуснее. А еще в Париже шляпки красивые и Монмартр опять-таки.

Степан Тимофеевич положил лист на стол и добавил

- Далее опять две приписки. Одна требует передать копию господину Кащенко для исследования степеней психических отклонений. Вторая лично тебе Деяныч. Очень просят держаться и обещают коньяк для поправки нервов.

- Ящик – сказал Деяныч.

- Всё так плохо? – спросил начальник тюрьмы.

Старший надзиратель кивнул головой. Сегодня поп собирался служить обедню. Весь вечер батюшка репетировал проповедь и Деяныч невольно стал первым ее слушателем. Поэтому все утро он был необычно задумчив. Старшему надзирателю казалось немного странным проповедовать арестантам о грехе чревоугодия. Потом, к счастью, прояснилось, что служба будет для тюремной администрации и сразу, наверное, батюшку бить не будут. Если только о вреде пьянства не заговорит.

- Надо в углу кабинета подушку положить, все-таки старается батюшка, не сдается. Человек как никак, тварь божия, хоть и жандармский сексот – подумал Деяныч, выходя из кабинета начальника тюрьмы.

В собственном кабинете старшего надзирателя было тихо и спокойно. Спокойно лежал в углу батюшка, спокойно сидел за столом Балабабанов. Отставной гусар был занят важным делом, поэтому тих и сосредоточен донельзя. В русской традиции наполнение стаканов из бутылки событие сакральное и медитативное и требует слияния с процессом, отдавая себя полностью, без остатка.

- Ты ведь понимаешь, что тебе анафема грозит? – спросил Деяныч, глядя на отставного гусара.

Тот пожал плечами и потянулся к стакану.

- Думаешь, что никто не догадается, чью голову посетила светлая мысль подменить церковному хору тексты песнопений на текст марша «Крошки Мими»? - продолжил Деяныч, взяв второй стакан – Пров и Фрол конечно полные дубы, им учебник арифметики дай, так они и его споют с клироса. А если еще и гусаров на священников заменить, то решат, что так и надо. Как Великий Князь отреагировал?

- Сначала ржал как лошадь, а потом вспомнил что Марфуша рядом стоит. – ответил гусар, попивая содержимое стакана- Заорал чтоб прекратили, правда, когда всё и так допели. Пообещал найти автора, заставить дописать текст марша для всей команды крейсера, уходящего в кругосветное плавание. А потом заставить автора петь лично на носу корабля каждое утро весь текст, на протяжение всего похода. И как ему Мими не жалко? Все-таки экипаж это не пять человек.

- А с этим что? – старший надзиратель кивнул головой в сторону – Сам или помог кто?

- Сам. - наливая еще по одной, ответил отставной гусар – Побежал текст вырывать, да в рясе запутался и головой об пол.

- Значит скоро в себя придет- выразил сожаление Деяныч.

- Не должен – выразил надежду на лучшее отставной гусар – Я, пока его нёс, вылил ему в глотку бутылку водки. Теперь, когда очнется, а это будет нескоро, его голова будет болеть не просто так.

И гусар чокнулся стаканами с надзирателем.

Батюшка пришел в себя только на следующее утро, но, бог к убогим милостив, ничего не помнил. Попытки его разузнать, как прошла обедня, вызывали улыбки, иногда смех и какие-то невнятные объяснения. Но все говорили, что такого еще не видели и уже точно никогда не забудут. Великий Князь, увидев священнослужителя громко рассмеялся, потом нахмурился и отпустил его восвояси, махнув рукой. Батюшка счел это хорошим знаком, значит он на верном пути.

Когда батюшка выразил желание Прову посетить с миссионерской целью заключенного в железной маске, то никто не высказался против, а Деяныч пошел готовить угол.

Вернулся батюшка сам, правда еле-еле. Фигура в железной маске так напугала священнослужителя, что бросился прочь бегом под улюлюканье арестанта и предостерегающие крики Прова. На счастье батюшки Пров оказался быстрее, иначе блуждать батюшке до скончания веков запутанными коридорами. И на счастье жандармерии, потому как списать живого человека в расход немыслимо. По состоянию здоровья тоже. Решение комиссия должна принять, значит комиссию послать надо к потерявшемуся. Так комиссия сама и заблудится, и уже саму комиссию списывать придется. Никакого выхода. Не напасешься столько комиссий. Надо тело предоставить, а где его взять? Все под отчетом, благодаря Самуилычу, который, кстати, терпеливо дожидался батюшку в кабинете.

- Внемлю тебе, сын мой! – горделиво и с пафосом промолвил поп.

Все-таки первый посетитель пришел. Сам. Наконец-то его оценили.

Самуилыч вытащил пенсне от изумления, посмотрел двумя глазами на местного попа, и подпер рукой щеку.

Папаша – осадил он резко батюшку – Я тебе в отцы гожусь.

После чего достал вернул на законное место пенсне, взял ручку, бумагу и приступил к цели визита.

- Господин Главный Квартирмейстер моя должность. И я к Вам сугубо по служебной необходимости. Мною отмечен перерасход бумаги в данном кабинете. Господин старший надзиратель по своим делам отчитался. А вы откуда бумагу берете?

- Так здесь на столе пачка лежала, я и думал – батюшка почувствовал приближение неприятностей.

- Думать не прописано регламентом и артикулом. Исполнять обязанности и отчитываться положенным образом, вот истинный смысл человека казенного. Все должно быть учтено. Даже если вы бумагу по нужде понятной попользовали, это должно быть должным образом заактировано – занудные нравоучения Главного квартирмейстера резко закончились, и уши батюшки пронзил резкий визг пилы – Куда дел казенное имущество гаденыш? В казематы захотел за растрату, так тут рядом. Даже подорожную выписывать не придется.

- В жандармское управление донесения отправлял – прорыдал батюшка, понимая, что жизнь его кончена окончательно и бесповоротно.

- Голубчик, угомонитесь – тон квартирмейстера сменился на успокаивающий – Я же сюда не убивать вас пришел, а порядок должный навести. Давайте так сделаем. Сейчас я помогу Вам составить акт о списании, но впредь попрошу не манкировать отчетностью. Давайте каждый будет заниматься своим делом. Вы паству окормлять и доносы строчить, а я учет вести. А как мне учет вести, если актов нет?

- Садитесь и пишите собственноручно – тон квартирмейстера сменился на назидательный – Мною, фамилия, инициалы, было использовано бумаги, листов. Цифрой количество, в скобках прописью с целью информирования жандармского управления о состоянии дел в тюремной администрации и настроениях заключенных. Пишите, пишите голубчик. Доносы были написаны на кого? Вот и пишите поименно в каждой строчке. Угу, угу. Графиня, Деяныч, угу, Пров. Ага. Начальник тюрьмы, это правильно. Как всё голубчик? Как всё? А где еще два листа? Опять начинаете? Я ведь могу и терпение потерять.

- Кляксами заляпал, перо подвело – просипел батюшка.

- А дели их куда потом?

- В урну выбросил. Вон они еще лежат.

- Так доставайте оттуда и подшивайте их к акту. Вот же головотяпство какое. Посчитайте еще раз внимательно, все должно точно совпасть. Дата, подпись. Да какой, такой Лютик? Вы тут кто? Вот так и подписывайте. Нет! Нет! Да что же вы бестолковый такой? Набело на чистый лист, а испорченный лист не забудьте в этот же акт включить.

Следующим утром на совещании была озвучена новая депеша из жандармского управления.

- Мною, в результате сложной и хитроумной операции с риском для жизни была разоблачена попытка захвата здания тюрьмы. Мною установлено, что объект, именуемый в дальнейшем Железная маска, под видом игры в крестики –нолики путем перестукивания через стену с соседом, составляет план. Основная часть плана — это прорыв в здание через систему подземных ходов. Далее следует нейтрализация глав администрации, захват территории острова и отделение от Российской Империи. В дальнейших планах вступление в военный союз с Данией и открытое противостояние. Прошу обеспечить мою безопасность как ценного агента. Жду наград и поощрений за доблестную работу.

- Ну и две приписки.

- Степан Тимофеевич, это еще Вы? Или уже Эрнст Иоганович? Ха, ха,ха!

- Деяныч. С нас ящик коньяка.

- Два – сказал Деяныч – сегодня графиня хочет камеру освятить. К счастью нашему, она спохватилась, что не готова к проведению обряда и просила священника зайти через пару часов. Ну, а зная точность графини, дня три спокойной жизни нам обеспечено.

- Надеюсь. – с сомнением в голосе проговорил Степан Тимофеевич – Очень на это надеюсь.

Деяныч тоже засомневался. Батюшка был неугомонный и умел находить приключения даже ровном месте.

Чем он видимо и занимался, потому как по приходу Деяныча уже лежал неподвижно в своем углу. На табуретке сидел Фрол и глядел на батюшку пустыми глазами.

- К художнику его водил. Священник наш просил художника икону ему какую нарисовать, потому как те, что есть в его ведении, трепета духовного не вызывают. В оплату художник потребовал попозировать. Батюшка со шваброй в руках три часа смерть изображал и сомлел. Теперь вот.

- Иди отдыхай Фрол – распорядился Деяныч – Можешь выпить. Если батюшка очнется, я его сам сопровожу.

И сопроводил. …

Глава 5_Батюшка_2/2

Графиня неожиданно достаточно быстро подготовилась к церковному обряду, поэтому батюшка был сдан на руки Марфуши и препровожден к камере графини.

Сначала ничего необычного при проведении обряда не происходило. Батюшка размахивал кадилом и пел песнопения. Через некоторое время из комода начали доносится вздохи и храп. Любопытствующий батюшка подошел поближе, но дверь комода внезапно распахнулась и мимо промелькнуло неопознанное тело в шпорах, выскочившее за дверь. Обряд был сорван. Батюшка удалился, попросив пригласить, когда подготовка будет все-таки ограниченна не только завивкой кудрей и подкраской ресниц.

А в камере Марфуша утешала рыдающую графиню.

- Ну не убивайтесь Вы так, ну ничего же страшного не случилось. Батюшка простит, прикажут и простит. Гусар тоже невелика беда, выспался только. Чего вы так?

- Ах Марфушенька, да я от счастья. – сквозь слезы улыбнулась графиня – Я как будто лет….пять( Врёт! Пятнадцать! Не меньше!) с себя сбросила. Я так по этому времени скучаю, когда кавалергарды из разных предметов мебели в окно прыгали, честь мою девичью сберегая. Я даже каждому отдельный секретер или шкаф выделила, чтоб всем хватало и не путались между собой. Спасибо тебе Марфуша.

Марфуша в легком оцепенении оставила графиню наедине. Такие стороны любовной жизни ей еще не открывались. И, наверное, это хорошо. Не все девушки проводят вечера в мечтах о скачущих в исподнем по комнате эскадроне кавалергардов. Хотя точно известно, что сердце девичье загадка. И может лучше не знать, о чём они мечтают вечерами в подушку?

Следующим днём надзиратель Фрол был занят непременным и дотошным исполнением приказа старшего надзирателя, который велел ему выпить.

- Сам дурак – самокритично думал Деяныч – При отдаче приказа необходимо ставить временные рамки. Теперь Фрол их определяет по своему разумению.

Младший надзиратель Пров последний день занимался в строевой школе отставного гусара, поэтому сопровождать батюшку к художнику старшему надзирателю пришлось самостоятельно.

Художник их уже ждал с выполненным заказом.

- Хвалите меня, хвалите – кричал гордый вид художника – падайте ниц и восторгайтесь. Вы обязаны рыдать от счастья видеть это.

- Это что? – смог выдавить из себя поп – Это как?

- Вы просили нарисовать что-нибудь на божественную тему. – снисходительно, как младенцу, начал объяснять художник – Милости прошу! Вот Вам Афродита рожденная пеной морской на берегу финского залива.

Картина изображала Марфушу, стоящую ну в очень прозрачной сорочке.

- А почему в валенках? Так искусство должно быть реалистичным! Вода нынче прохладная, беречь себя надо!

Возникла длинная пауза.

- А что вы хотели – начал нервничать художник – Богиня? Богиня! Вот получите и распишитесь. И не мешайте. Я обдумываю следующий шедевр. Он войдет в века. Берите и идите.

- Великолепная работа – Деяныч отодвинул в сторону онемевшего батюшку – Но ведь никто не узнает, чей кисти этот шедевр. Неужели автор пожелал остаться неизвестен?

- Вы как всегда правы друг мой – художник картинно поклонился и нанес росчерк в углу холста – Вот теперь мой труд идеален.

- Мы повесим его сегодня же – Деяныч подошел к художнику, положил ему руку на плечо – Повесим на самое видное место в храме. И я уверен, что Великий Князь, увидев это творение, будет благодарить автора из всех сил. Если Марфуша раньше не успеет.

- Постойте, постойте. – забормотал художник, нервно потирая еще не сошедшую желтизну под правым глазом. - , Пожалуй, я доработаю эту картину, или, еще лучше, напишу новую. Заходите через недельку.

- Зайдем. И все-таки хотелось бы видеть ваше творение более в православной традиции, а не римской или, скажем буддисткой. Художника-то обидеть всякий сможет.

И рука Деяныча до хруста сжалась на плече бедного художника, потом разжалась и ласково по этому плечу похлопала.

-Ну, не будем Вам мешать.

И жаждущие прекрасного с честью удалились.

Вечером Деяныч наслаждался серенадами Великого Князя, который пел, аккомпанируя себе под гитару. Но делал это тайно, чтоб никого не смущать. У Великого Князя было прекрасное музыкальное образование. Чарующий голос несся ввысь над Свеличной башней, пытаясь проникнуть в единственное освещенное окно.

Утро было менее прекрасным.

- Депешу прочитать не могу, так как ее сожгли в управлении не читая. – начал совещание Степан Тимофеевич – только увидели слово «Великий», так тут же и сожгли. А нам настоятельно рекомендовали принять меры к временной нейтрализации секретного сотрудника. Или как получится. Жандармерия решила, что дыра в штате безопаснее неудовольствия Великой Княгини.

- Так что, Деяныч, тебе карты в руки и три ящика коньяка.

Утром у Балабабанова появился новый подопечный.

Глава 6_Визит Дам Высшего Света_1/2

Визит Дам Высшего Света

Сегодня совещание в кабинете начальника тюрьмы было расширенным. Кроме Господина Старшего Надзирателя и Господина Главного Квартирмейстера был приглашен и господин отставной гусар Балабабанов, и это уже удивляло. Степан Тимофеевич, как всегда, выдерживал театральную паузу минут на пятнадцать, остальные терпеливо ждали. Даже отставной гусар, хотя терпение это не к нему. Он даже в шкафу десять минут вытерпеть не может, что, несомненно, снижало его ценность как любовника. Но здесь вёл себя относительно тихо, одного объяснения, чем могут закончится эскапады ему вполне хватило, он запомнил надолго.

- Итак господа. – наконец-то заговорил начальник тюрьмы – Я полагаю, что у нас возможны серьёзные проблемы, в сравнении с которыми ураган или вражеский десант покажутся пустяком, не стоящим упоминания. Потому что эта проблема будет совмещать и то и другое.

Опять насупила гнетущая тишина. Степан Тимофеевич наклонил голову, приглашая других высказываться. Первым, как бы само собой, начал пламенную речь отставной гусар.

- Не посрамим чести. Не отступим и не сдадимся! – порывисто вскочил забияка, даже не пытаясь понять, в чем, собственно говоря, проблема – Лучше поляжем все на стенах, чтоб враг, топча наши трупы, ноги переломал.

- Господин Корнет – взявшись рукой за голову, как-то устало промолвил Самуилыч – Вы идиот?

- Я гусар – взбеленился Балабабанов.

- Ну да, ну да. Какая впрочем…

- А также дворянин и офицер! – продолжал полыхать глазами отставной гусар – И требую, незамедлительно требую…

Удар кулаком по столу, произведенный начальником тюрьмы, заглушил все звуки. Завибрировали даже стены камеры. Настала тишина.

- Так уничтожена же депеша кляузная жандармским управлением. Они сами написали, что сожгли, не читая – догадался, о чем пойдет речь Самуилыч. Умный он был. И ушлый. Очень. Квартирмейстер, одним словом.

- Великая Княгиня, хоть и недалекого ума, но женщина хитрая и верткая – возразил Самуилычу старший надзиратель. Не совсем верноподданнически возразил, но, по существу. – Если даже никакая добрая душа не донесет, то сама, рано или поздно догадается, куда ее супруг разлюбезный запропастился. И побежит космы сопернице вырывать.

- Ставлю на Марфушу – опять вскочил с места отставной гусар и полез за кошельком – Десять! Двадцать рублей на ее победу! Поставил бы больше, да поиздержался. Аппетиты у графини сами знаете какие.

- Про аппетиты знаем. И про ванны с шампанским знаем – опять начал ехидничать квартирмейстер - И кого моряки заставляют рукава доломана засучивать перед игрой в карты тоже знаем.

Совсем неважно кто кому косы повыдергивает – веско заявил Деяныч – При любом исходе последствия для нас будут катастрофические и непредсказуемые. Достаточно будет того, что знали.

- Нельзя Марфушу в обиду давать – закончил мысль старший надзиратель.

- А давайте депешу срочную отошлем – тут же предложил гусар – На имя Великой Княгини. Так мол и так. Вашего мужа тут нет. Где он, не ведаем ни сном, ни духом. И не надо его здесь искать. Лишнее это.

Самуилыч посмотрел на Балабабанова, но невероятным усилием воли удержался от очередного комментария.

- Лгать Высокопоставленной особе, а тем более женщине недостойно – высказался наконец-то Степан Тимофеевич – Думайте дальше.

Гусар несогласно хмыкнул, но затем, видимо что-то припомнив, стал с блаженной улыбкой накручивать один из своих бравых усов на палец. Но усидел недолго.

- Предлагаю замаскировать цитадель – опять блеснул гусарским умом Балабабанов – Привлечем художника, и он по всем стенам виды Ладожского озера и стены сольются с водой. Крепость не будет заметна ни Невы, ни суши, ни с озера. А мы затаимся в засаде!

- Вот! А вы говорили, что гусары тупые и умеют только лошадям хвосты крутить! – говорил сам собой гордый вид отставного гусара – А вот Вам военная хитрость!

Главный квартирмейстер опять проявил невероятную выдержку и промолчал. Не выдержал старший надзиратель.

- А не заметят и на полном ходу в причал войдут? – кажется Деяныча одолевали какие-то другие эмоции, ну никак не беспокойство за казенное имущество – Да катер побьется, может и люди.

- Точно. – удручённо согласился отставной гусар – Там же рояль стоит. И бар почти всегда полный. Бар поберечь надо.

Самуилыч пробормотал, что самого главного у себя лично гусар все-равно не уберег, если и было что беречь от рождения, благодаря кривым рукам повитух и очень твердому полу, явно каменному. Но так тихо пробормотал, что его никто не услышал. Или, скорее, не захотел услышать, ну или понять услышанное. Впрочем, не до того было. Господин отставной гусар Балабабанов кипел идеями, как защитить Марфушу и его было не унять.

- Напор и натиск! – твердо сказал гусар – Не ждать в засадах, а атаковать самим! На рассвете, со стороны солнца берем яхту на абордаж! Мужской персонал споить и обыграть в карты! Женский персонал перевезти в Бухару и продать на невольничий рынок! На вырученные деньги купим мексиканок или абиссинок. А то бордель скоро строить начнем, а обслуживающий персонал до сих пор не завезен. А тут такая оказия намечается.

- А атаковывать с чего будем? – Деяныч пытался изобразить заинтересованность, но как-то неискренне.

- Снимем двери с камер каземата и соберем плот. – тут же нашел ответ гусар – Поднимем черный флаг с черепом. И сарынь на кичку!

И морячки нам помогут. – уже немного успокоившись, продолжил Балабабанов - Они неровно к Великой Княгине дышат. Помнят, чьей милостью их сюда законопатили.

- Двери не трогать. – резко вскинулся Самуилыч - Как я их списывать буду? По акту пиратского разбоя? На нужды каперства? Кто их подписывать будет? Френсиса Дрейка позвать? Так умер давно.

- Не трогать двери! – согласился Деяныч – Арестанты как дети малые, убредут в нижние казематы и ау, поминай как звали. Я Вас лично, господин Корнет их искать отправлю и свечку в церкви на дорожку поставлю, если вы еще батюшку нашего вконец не замордовали. И помолюсь даже.

- Он только писать не может, батюшка ваш – отмахнулся от обвинений гусар – У него после строевой с ломом вместо ружья руки так трясутся, что перо не удержит. А так живехонек.

- Никого мы продавать и покупать не будем – подал голос Степан Тимофеевич – Не хотел я этого, но придется. Почитай Деяныч сей любопытный документик. Вслух. Я его каждый день перечитываю и душа радуется.

Увидев документ, Балабабанов как-то сник.

Уведомляем – начал проникновенно Деяныч – что, такого-то числа, такого-то месяца, такого-то года в городе таком-то вместо атаки на штаб противника, эскадрон под командованием штаб-ротмистра Балабабанова захватил местный бордель и держал там месячную оборону, несмотря на объявление мира. Урезонить зарвавшегося вояку поехал лично Великий князь. Встречал Великого князя славный герой, выехав на пролетке, запряженной пятью обнаженными девицами, будучи одет в кивер, панталоны и в шпорах на босу ногу.

- А почему пятью? – полюбопытствовал Деяныч. – Вроде если больше трех, то запрягают цугом, четное количество.

- Кто еще мог ходить, тех и запряг – буркнул в ответ Балабабанов – остальные на ногах не стояли.

Приказываю – продолжил Деяныч – Штаб - ротмистра Балабабанова разжаловать в соответствующее его уму звание корнета, и уволить в запас. Предварительно взяв с него офицерское слово чести ежедневно и самостоятельно посещать с экскурсией выбранную им тюрьму для воспитания духа и обучению недоступного ему искусства рекогносцировки. Подпись Великого Князя.

-Так вот господин Корнет – приказным тоном начал Степан Тимофеевич – Во время инспекции Великого Князя вы проявили себя самым блестящим образом и достойны самой искренней похвалы!

- Как? – неподдельно изумился отставной гусар – Я же в этот день в беспамятстве в шкафу провалялся после бурной ночи!

- Именно поэтому и хвалю, что на глаза никому не попались. Выгнать отсюда Вас я не вправе, приказ Великого Князя все-таки. Но настаиваю, чтоб Вы повторили свой беспримерный подвиг. Не в смысле штаб с борделем перепутать, а в смысле на глаза никому не попадаться. Можете взять Прова, пусть оборудует в известном Вам и, даже не хочу знать в чьем шкафу, лежанку, бар и внутреннюю щеколду. Маркшейдера, на время предполагаемого визита сдать под надзор Фролу, батюшку в храм, предварительно обыскать и отобрать все письменные принадлежности, даже карандаш обгрызенный не давать. Храм лучше запереть. Да и пусть проорется напоследок, чтоб говорить не мог. За этим Вас лично я сюда и пригласил. Идите и приступайте господин Корнет.

- Есть – четко козырнул отставной гусар и, чеканя шаг, вышел. Как гусар, он был расстроен, что не идет в атаку в первой линии, как военный, пусть и отставной он шел выполнять приказ. По дороге раздумывая с чего начать, то ли с лежанки с баром, то ли маршами с батюшкой. Совместить всё в одном месте было решительно невозможно. Камера у графини хоть и уютная, но небольшая. И орущий марши батюшка обязательно довел бы графиню до мигрени. А проводить время с женщиной, больной мигренью, нет уж увольте. Самому маяться с похмелья и то приятнее, да и безопаснее.

Увы, день решительно не задался.

На строевой подготовке выяснилось, что у батюшки глотка луженая, тренированная на богослужениях и проповедях. Маршировал, орал строевые марши, так что чайки оземь падали и продолжал орать далее. Балабабанов уже сам осип, отдавая команды, а батюшке хоть бы хны. Пришлось пойти на военную хитрость и послать младшего надзирателя Прова за водкой с ледника. Хлебнув ледяную водку, разгоряченный батюшка наконец-то осип. А через четверть часа еще и обмяк. Отставной гусар затащил тело в храм, поставил рядом кружку, полную водки. Авось спросонья поп не разберет, вода это или нет. И два дня отпуска по здоровью гарантированы. Балабабанов запер храм и пошел избавляться от Петеньки.

Опять неудача. Надзиратель Фрол решительно отказывался от опеки над маркшейдером.

- Ну его – решительно отмахивался Фрол рукой – Этот маркшейдер, всех летучих мышей перепугает, и они стены загадят. И вонь, и грязь и мыть некому.

- Так нет тут летучих мышей – пытался урезонить несговорчивого надзирателя гусар.

- А в дальних казематах может и есть. Никто там не был, и неизвестно что там есть, чего и нет. – вполне логично возражал надзиратель.

- Бутылка. – наконец-то понял ситуацию гусар.

- Ящик – окончательно потерял совесть надзиратель.

За четыре бутылки Петенька был определен на временный постой к надзирателю Фролу.

Можно было бы вздохнуть с облегчением, но теперь уперся Пров. Он не то чтобы отказывался сколотить лежанку для шкафа, он предлагал сколотить гроб. Нет, не издевался, наверное, просто объяснял, что только их и умеет собирать. Ну или виселицу тоже может, их благородию где спать удобней?

Все аргументы что колоти что умеешь, только без бортиков, разбивались о простой вопрос.

- Вам бархатом или атласом оббить? Ситец не предлагаю, не к лицу офицеру.

В гробу лежать отставной гусар решительно не хотел и опять пришлось опять заняться непривычным делом, думать, то есть.

За четыре бутылки Пров временно забыл свои навыки и сколотил вполне приличный лежак.

Осталась обрадовать графиню, но она не обрадовалась, а устроила скандал на ровном месте.

- Извольте снять сапоги, перед тем, как войти шкаф –визжала графиня – Вы мне опять все платья ваксой перемажете и шпорами потыкаете.

- А куда я их дену?

-Рядом на коврик!

- Так понятно будет, что если сапоги стоят, то и гусар где-то здесь

-Ничего не знаю. Платья портить не дам.

Долгие увещевания никаких результатов не дали, графиня стояла насмерть. Только угроза перенести лежак и бар в соседнюю камеру помогли договориться. Гусар был отправлен в шкаф, сапоги на шкаф, а графиня села обдумывать месть. Для начала этой неверной усатой скотине, и потом, обязательно, этой мерзавке Таракановой. Нужен гусар в шкафу, так заведи своих, а на чужих завидущими глазками не смотри!

А меж тем в кабинете начальника тюрьмы совещание продолжалось. После ухода отставного гусара паузы стали дольше, так как говорили люди, привыкшие обдумывать свои слова.

- Итак – веско сказал начальник тюрьмы – Господин главный квартирмейстер. У Вас есть предложения, как нам избежать конфуза от Великой Княгини?

- Господин начальник тюрьмы – начал проникновенно Самуилыч – Степан Тимофеевич. Вы же человек здравый и понимать должны, что на любые действия ресурсы нужны.

Далее квартирмейстер снял пенсне и яростно стал его протирать.

- Черт с тобой! – нарушил тишину старший надзиратель – Подпишу твои акты о списании о двух поддонов кирпичей. Напишу, что сам ногами стер, когда строевой шаг отрабатывал.

Движения квартирмейстера стали чуть плавнее.

- И акты о списании строевого леса подпишу – обреченно продолжил старший надзиратель – Факела изготавливали для ночных поисков по берегу. Приказ был искать, вот и ищем днем и ночью.

Очень медленными стали движения квартирмейстера по протирке стекла, совсем плавными стали. Но старичок продолжал протирать пенсне, словно еще чего-то не видел и очень хотел разглядеть.

- Так! – взял слово Степан Тимофеевич – с полуночи до трех утра караулы с пристани и склада будут сняты. И фонари в другую сторону светить будут. Если это не все, мне проще холеру на острове объявить и карантин устроить. Так что хватит, умерь аппетит Самуилыч. Побойся бога чернильная душа.

- Обидны слова Ваши – пенсне вернулось на место, и квартирмейстер продолжил. – Ведь для всех стараюсь. И с Великой Княгиней постараюсь, для Вас для всех и для Марфуши особенно. Ни Великая Княгиня, ни ее свита, дальше причала не уйдут. Будьте спокойны.

- Ты там без кровопролития надеюсь – на всякий случай уточнил Деяныч.

Квартирмейстер вроде человек мирный, но ради складов без присмотра непонятно на что пойдет.

Самуилыч ответил укоризненным взглядом.

- С богом! – закончил совещание начальник тюрьмы.

Глава 6_Визит Дам Высшего Света_2/2

...

Неожиданный визит Великой Княгини, сопровождаемой свитой, был вполне ожидаем. Несколько причин могли побудить высокопоставленную и высокородную особу к этому, немного эпатажному, поступку.

Для начала, Княгиня являлась главой попечительского совета и вполне могла себе позволить прибыть с целью проверки содержания заключенных. И даже обсудить меры, призванные улучшить их содержание и принять меры к оказанию помощи нуждающимся в милосердии. А также проверить выполнение предыдущих указаний, которые попечительский совет регулярно присылал в тюремную администрацию.

Возможно, Великая Княгиня хотела проверить, а не здесь ли затерялся ее пропащий муженек, Великий Князь. Его депеши, в последнее время приходившие крайне нерегулярно, были скорее отписками какими-то, а не письмами к любимой супруге. И в основном состояли из одной фразы: «Отстань, занят». И приходили из непонятных мест, то из какой-то камеры, то из какой башни, а в последний раз вообще из цветочной лавки Гельсингфорса.

Отчаявшаяся Великая Княгиня попыталась было понять, что происходит, спросив совета у какого высокоучёного приближенного, но успеха не достигла. Ученый мялся, путался, бормотал о каких- то котах, которые то ли есть, то ли нет. Но так как, Шредингер только родился и пояснить данную гипотезу был не в состоянии, то Великая Княгиня ничего не поняла. А сравнение ее дражайшего супруга с котами вообще взбесило. Ученый был оставлен от двора, и правильно. Спрашивают, так отвечай так, но так чтоб ответ был приятен и понятен, а умников нигде не любят. При дворе так тем более. Да и некрасив ученый был и ручки целовать забывал. Ну ее, эту науку.

Решив взять выяснение непонятной ситуации в свои руки, Великая княгиня собрала экспедицию и организовала поиски.

Скорее так и было. Ну в самом деле, не считать же целью прибытия Великокняжеской свиты Великой Княгини знакомство с автором модного вальса «Крошка Мими», взявшего псевдоним Корнет. Последняя статья этого господина, опубликованная в Санкт – Петербургских Ведомостях наделала много шума.

В этой статье автор рассуждал о разнице между конкуром и корридой, безбожно путая оба эти понятия на протяжении всей статьи. А в середине статьи обрушился на теорию господина Дарвина и убедительно, с точки зрения автора статьи, доказал, что гусар – вершина эволюционного процесса. В конце статьи последовал вызов на дуэль господина Дарвина за его оскорбительные заблуждения, ну и Герцена заодно, чтобы два раза на извозчика не тратится. Хотя при чем тут Герцен? Но логика неведомого автора статьи анализу не поддавалась.

Итак, Великая Княгиня стояла у причала, нервно похлопывая свернутым веером по ладони, свита стояла чуть в отдалении, приготовив надушенные платочки. К вновь прибывшим торопливо семенил сухонький старичок. В руках старичок нес толстую книгу «Маркшейдерское дело. Том второй» и тоненькую папку. Надпись на папке была заковыристой «Всеобъемлющие меры по улучшению быта заключенных на основе бюджета попечительского совета». Очень тонкая была папка.

- Позвольте представиться Ваше Великокняжеское Высочество – стал расшаркиваться старичок – Я здешний квартирмейстер, можно просто Самуилыч, если изволите.

- Поставлен императорской волей следить за имуществом и направлять финансы – продолжил старичок, пряча за спину папку и пытаясь одновременно зачем- то сунуть Великой Княгине в руки толстый том – Работа, конечно ответственная, и хоть немного ее порой, а чаще вообще нет, но стараемся. Направляем и отчеты по расходованию средств выделяемых отсылаем регулярно.

- Средств? – удивленно спросила Великая Княгиня.

Изумление ее было вполне понятно, потому что весь бюджет попечительского совета прошлого месяца она проиграла в фанты на рауте у Юсуповых. Чем была слегка раздосадована, потому что попытка отыграть бюджет позапрошлого месяца, проигранного в карте на бале у Оболенских, не удалась. Бюджет этого месяца еще не собирался. Великую Княгиню отвлекли более насущные проблемы. Трагедия, разыгравшаяся с любимой болонкой, и куда-то, уже несколько дней, запропастившийся супруг. Болонку искали все, а искать ее мужа почему-то никто не хотел. Видимо боялись найти.

Внезапно донеслось протестующее мычание какой-то буренки, которую кто-то властно заставлял прыгать через препятствия. Ать-два, ать –два. Буренка страдала, но прыгала, иногда даже получалось.

- Так императорский указ об обучении выездке всех офицеров гарнизона. Лошадей у нас нет, а приказ обязателен к исполнению. Зато молоко получается взбитое и питомцы графини очень им довольны. – терпеливо пояснил квартирмейстер сюжет этой абстрактной картины.

Питомцы? У графини? – мысль, о том, что провинившаяся графиня, вместо того чтоб осознавать в печали, на что она покусилась, разводит себе питомцев была крайне неприятна. Лицо Великой Княгини исказила злоба – Каких питомцев? Кто посмел? Если узнаю, что болонки несдобровать всем!

- Что Вы, Ваше Великокняжеское Высочество – удивился квартирмейстер – откуда здесь болонки. Крыс она благодетельствует, по примеру княжны Таракановой.

Крысы!!! – завизжала свита, приподняв подолы платьев и готовясь к немедленному старту, но так как Великая Княгиня стояла истуканом, старт был отложен. Поэтому свитой было принято решение упасть в обморок, и они наметанным глазом стали искать кавалергардов посимпатичнее и помоложе.Тоже увы. В поле зрения был лишь один плюгавый старичок, настолько плюгавый, что падать некуда. Ну как медленно не оседай, ну не успеет он нежно подхватить даму на свои сильные руки и как-бы, невзначай прижать ее нежной тело к своей груди, словно оберегая ее от опасностей всего мира и далее, и далее. Ну чтоб всё было как в романах, который дамам их круга приличествует читать перед сном и хранить под подушкой. Даже внешность и возраст не так важны, ведь любят всем сердцем, вопреки всему свету и общественному мнению. Но старичок один был. Один! А дам несколько. Поэтому было принято решение в пользу носовых платочков, которые было необходимо прижать ко рту со вздохом «Ах!». А обморок оставить на потом, когда на каком-нибудь рауте можно будет рассказать о посещении этого поистине ужасного места. Там ведь и кавалергарды будут. Ну какой раут без кавалергардов. Так, вышивальная, а не раут. Всему свое время и место, как говорит одна высокопоставленная дама, которая тем не менее, таскала на морские променады своего кучера. Хотя зачем кучер на морских прогулках, какую рыбу запрягать? Но, тем не менее, кучера она брала с собой на каждую морскую прогулку. И хоть кучера ее часто менялись, но все были красавцами, как на подбор. При усах и шпорах, иногда даже по двое. Но! Правилами этикета строго предписывалось завидовать молча, поэтому кто это высокопоставленная дама, останется тайной и далее.

- Так, а какие еще тут животные? – искренне удивлялся старичок, становясь в глазах дам всё более отвратительным – Буренка разве только, да еще кот, который то ли есть, то ли его нет. Ну вот чайки еще. Только крысами и богаты, привыкли уже. И мы к ним, и они к нам. А кто и отдохновение душевное в них находит.

Великая Княгиня стояла неподвижно. Ей хотелось сразу устроить истерику и чтоб ее пожалели. Женщина, что поделаешь. Истерику пока устраивать было некому, непонятно пока где он. Вот когда найдется! А вот пожалеть!

- Где мой кучер? – резко прервала он квартирмейстера, который уже начал было рассказывать о взаимоотношениях крыс и княжны Таракановой.

Где мой кучер? – резко повторила она, обращаясь к свите – Он должен защитить нас от этих противных крыс!

Свита как-то замешкалась и свернулась в клубок, и резко выдвинула из своих недр самую юную фрейлину на растерзание, и опять развернулась в строй, снова приняв самый чинный и благовоспитанный вид.

- Так занемог он – еле слыша пробормотала запунцовевшая фрейлина, склонившись в книксене.

Что с ним! Говори немедленно! – в сильнейшем волнении воскликнула Великая Княгиня, прижав веер к левой щеке. На языке дамских жестов, принятых в высшем свете, этот жест выражал сильнейшее волнение. По шкале между известием о проигрыше мужем в карты любимого имения и пропажей любимой болонки где –то посередине.

Фрейлина, принесенная в жертву своими лучшими подругами, во имя цели донесения правды до высокородных ушей, еще сильнее покраснела и еще ниже присела в книксене.

- Ну? – нетерпеливо повторила Великая Княгиня и щелкнула себя веером по тыльной стороне ладони.

На языке жестов это означало наказание, вплоть до порки на конюшне. Хотя, если честно, то последнее наказание применялось крайне редко, потому что последствия вызывали крайнее недоумение. Фрейлины, хоть и возвращались заплаканные, но вид имели почему-то крайне мечтательный. И вместо того, чтоб одуматься начинали чудить снова и снова, буквально напрашиваясь на новую порку.

Поэтому данное наказание стали применять весьма выборочно. К примеру, если фрейлина случайно расколотит любимую чашку мужа, который имел неосторожность посмотреть на грудь этой сучки, статс- дамы Вершниковой. Ну или, подав кофе этой статс- даме фрейлина чудом сахар с солью перепутает. А уж если фрейлина прольет кофе на бальное платье этой сучке Вершниковой, безвозвратно его испортив, то недельный поход на конюшню для отличившийся фрейлины был гарантирован.

- Так эти утром наш юнга вместо положенного шампанского вашему кучеру кофе подал – дрожащим голосом начала трагический рассказ юная фрейлина, мысленно прощаясь со сладким на неделю – Так Ваш к.. Кучер ваш в такое неистовство впал, так сапогами топал, что вред себе причинил. Погнул свою шпору. После чего сказался больным и заперся в своей каюте, впав в меланхолию.

- Какую шпору? – поднеся веер ко рту, что означало приказ немедленно заткнуться и упасть в обморок, прошептала Великая Княгиня.

Обе! – также тихо ответила фрейлина, так низко опустив глаза, что приказ Великой Княгини не заметила.

Оставаться ей на неделю без сладкого, да так и надо дуре. Приказы начальства надо выполнять еще до того, как возникнет необходимость их отдавать.

- Слабы они на шпоры – задумчиво проговорила Великая Княгине, разрываемая на части чувством сострадания и чувством долга расцарапать чью- то гулящую рожу. Возможно примешивалось чувство страха перед крысами, но это вряд ли. Великие Княгини никого не боятся!

- Шпоры их больное место – согласно закивали сопровождающие фрейлины, почему –то напоминая стаю курей, клюющих зерно на заднем дворе, наверное, любовью к шпорам.

Но все-таки, уезжать, не выяснив то, ради чего затевалось все это мероприятие, было вне сил Великой Княгини. Да, где-то рядом, совсем рядом, страдал без её участия глубоко несчастный кавалергард. Ой, кучер, конечно, кучер. Воображение Великой Княгини ярко представляло его заплаканные глаза, которыми он смотрел на изуродованные шпоры. Но ведь еще пару минут ничего не решают.

- Голубчик – веер Великой Княгини повелительно уперся в грудь квартирмейстера – Был ли здесь Великий Князь?

- Приезжал недавно с инспекцией – покорно склонил голову главный квартирмейстер.

- И? – голос Великой Княгини выражал надежду на правильный ответ. Тут страшные крысы, там страдающий к… тьфу, кучер конечно. Выбор очевиден. А космы подергать и рожу расцарапать и потом можно.

- Инспекция в полном составе отбыла в тот же день – твердо ответил Господин Главный Квартирмейстер.

И ведь ни соврал! – гордо подумал о себе Самулыч, наблюдая удаляющуюся яхту.

Глава 7_Романтика изгнания из рая_1/3

Романтика изгнания из рая

Самуилыч чувствовал некое подобие хорошего настроения. Хорошего, потому что удалось выпроводить Великую Княгиню с минимальными затратами, а подобие хорошего, потому что, он твердо верил, что что- нибудь или кто-нибудь настроение испортит. Ну не может быть иначе. Значит расслабятся нельзя. Ну вот! Навстречу шел Балабабанов.

Очень печально брел отставной гусар. Даже усы поникли. Он старался держаться гордо, но как держаться гордо с расцарапанной физиономией? Даже шпоры не звенели как обычно, а как-то грустно. Не клац-клац, а блям-блям. Еще не похоронный звон, ну очень заунывно.

Ну не хотел Самуилыч с ним встречаться, а тем более разговаривать по душам. Во-первых, за это никто не заплатит, во – вторых, сам вид отставного гусара вызывал обострение обычно вялотекущей мизантропии, профессиональной болезни всех квартирмейстеров. Особенно тюремных. Но деваться было не куда, гусар шел навстречу и уже заприметил Самуилыча. Пришлось изображать хоть какое-то подобие вежливости.

- Как ваши дела, милейший? – улыбаясь сквозь зубы, спросил главный квартирмейстер, которого дела отставного гусара интересовали как…, да никак не интересовали.

- Вижу шампанское неудачно открыли – предположил квартирмейстер и бочком- бочком и в сторону и подальше, но был перехвачен за руку.

- Вы не поверите! Она меня выставила! – чуть не рыдая, произнес гусар – Со скандалом выставила.

Если честно, господин главный квартирмейстер с трудом поверил бы, что хоть кто-нибудь, по собственной воле, без принуждения мог впустить Балабабанова, а в то что его откуда то, да все равно откуда, выставили поверил сразу. Но за руку квартирмейстера держали крепко, и разговор пришлось продолжить.

- Кто же посмел? – с незаметной ехидцей в голосе, спросил Самуилыч- Кто смог так жестоко обойтись с нашим мальчиком? Извините, оговорился. С нашим доблестным воякой?

- Графиня – не заметив оговорки, продолжил гусар – Накричала, что я слишком храплю в шкафу, и вообще залез в шкаф, чтоб оттуда с какой-то Таракановой перестукиваться через стену, пока дверки шкафа заперты. Кстати, а кто такая Тараканова? Познакомите?

У Самуилыча дернулся глаз, а Балабабанов продолжил.

- Расцарапала мне лицо. Обозвала усатой свиньей в шпорах. Кстати, а у свиней есть усы? А то я как-то не приглядывался. А шпор у них точно нет! И почему тогда я свинья? Совсем же непохож. И нос не такой.

У Самуилыча задергалась щека, а Балабабанова несло.

- А я ее так любил. И шампанское приносил, и крыс гонял от кровати. И шпоры на ночь снимал, и не храпел по ночам. Возможно. Я же не слышу, когда сплю.

Самуилыч мысленно пробежал по списку намеченных на сегодня дел, и, не найдя в списке ничего про утешение гусара, брошенного графиней, решил быстро свернуть разговор.

- Вы ничего нового не заметили? – для начала поинтересовался квартимейстер – Может быть что- то изменилось? В ней, в камере? Ну не могла же она просто так, ни с чего взбеленится.

Хотя, конечно могла. И Самуилыч это прекрасно понимал, но сейчас это было неважно. Важно было сбить отставного гусара с навязчивых мыслей, поставить перед ним какую-нибудь, абсолютно любую задачу. И чтобы, в процессе выполнения новой задачи, гусар куда –нибудь ушел. И подальше.

- Ну татуировка новая на запястье появилась, в форме якоря – пожал плечами отставной гусар – Но какая связь между усатой свиньей и якорем? Неужели свиней на якоря ловят? И именно усатых?

- Все ясно – подумал Самуилыч – Зайдем с другой стороны. Усатых свиней со шпорами и без, я обсуждать неспособен. Тем более в больших количествах, одной за глаза и за уши. Что рядом стоит и никак не отцепится.

Женщины, они существа нежные и романтичные! – многозначительно начал Самуилыч, подняв указательный палец над головой для большей убедительности – Ухаживания любят, а вы все по-кавалерийски. Напор и натиск, с места в галоп. Так только с турками хорошо, или с австрияками. А вот с женщинами нельзя так. С благородными точно нельзя, тут другой подход нужен. Вот к примеру, оглядитесь по сторонам. Великий князь каждый вечер серенады Марфуше поёт под окнами. По-итальянски и под лютню. Хоть и непонятно, зато красиво как! Аж душа тает. И она его не гонит, заметьте, и, тем более не царапает лицо и не обзывает. Учитесь мой юный друг, на хороших примерах не зазорно учиться.

И, аккуратно освободив руку, Самуилыч пошел по своим делам, оставив ошарашенного гусара обдумывать новые данные.

Весь день гусара видели слоняющимся по разным местам с очень задумчивым видом и пером в руках. Он и вдаль смотрел, и на цветы, высаженные Марфушей и Великим Князем любовался и на берег озера выходил, и что-то писал на листочке. Тайной гусарское творчество оставалось недолго. К всеобщему сожалению.

Вечером, под окнами арестантского корпуса сначала послышались звуки строевого шага, потом громкий голос оглушительно проорал:

- Смирно! Равнение направо! Серенаду для графини запевай!

И нестройный, но очень громкий хор из трех голосов начал пугать местных чаек. Которые уже, казалось бы, ничего не боялись. Особенно старался священнослужитель своей тренированной глоткой, пытаясь хоть как-то попасть в ноты, поразительно напоминающие мотив романса «О красавице Мими»

-Да, конечно не лютня – думал гусар – И не по-итальянски. Ну так и я не Великий Князь! Ну что может быть прекраснее строевого марша под чеканный шаг? Она должна оценить, для нее же стараюсь.

А хор тем временем выводил.

- Идёт топиться к морю графиня босиком

-Безлунной, темной ночью идёт она тайком

- Когда любовь уходит, стучит в окно беда

- Одна она осталась, зачем ей жить тогда?

- Графиня Вам не лошадь

-Седло ей не одеть.

Серенада была резко оборвана резким женским визгом.

- Подонок. Хам. Придурок. Не смейте больше трогать моё имя – кричала графиня в окно, легко перекрывая хор. Она просунула обе руки в окно, и трясла ими, сжав кулачки. Может хвасталась новой татуировкой с двумя якорями. Один якорь был перечеркнут. – Идите прочь. Ненавижу!

- Отставить! – скомандовал гусар.

И хор удалился в вечерние сумерки также строевым шагом, но уже не таким четким и размеренным. Не оценила графиня высокое искусство. И еще один шедевр подлинной жизненной литературы пропал навсегда для потомков. Все-таки женщины - это зло. Иногда. Иногда абсолютное зло, как повезет.

Но гусары не сдаются!

На следующий день отставной гусар ходил еще более задумчивым, считал шаги к пристани, вдумчиво смотрел на несчастную буренку, вздрагивающую каждый раз от его взгляда, и всё что-то писал в блокнот. Зачеркивал, считал шаги, писал, смотрел в небо, зачеркивал. Муки гусарского творчества, как они есть. В полной красе.

И вот наступил вечер. И опять раздался чеканный шаг, приближаясь к арестантскому корпусу. Впереди, неся головной убор в полусогнутой руке, гордо маршировал отставной гусар. И усы его были готовы пронзить вечернее небо. За его спиной, уже вполне уверенно, благодаря многочасовым тренировкам уверено выносили ноги вперед две фигуры. Одна в студенческой тужурке, другая в рясе. И сразу становилось понятно, что строевая подготовка даже из маркшейдера человека сделает. И даже из священника, если хорошо постараться.

- Серенаду для графини запе – ВАЙ! - раздалась твердая, уверенная в себе и в своём творчестве, команда. И уже более отрепетированный хор запел. И понеслись звуки в вечернее небо, и начали подпевать чайки. Они уже не боялись, и, пожалуй, даже с радостью встретили строевой смотр тюремной самодеятельности. Наверно, единственные в округе. Никто больше красоту и четкость не оценил. Отсталый у нас народец. Не Европа!

- Красиво подбоченясь, при ярком свете дня

- Гусар шагает к морю, не взяв с собой коня

- Идет парадным шагом, топиться, а не пить.

- Коня никто не бросил, зачем коня топить?

Особой проникновенностью выделялся голос священнослужителя, особенно строчка" идет парадным шагом, топиться" была буквально проплакана батюшкой во весь голос. Выстрадана была, не иначе. Многочасовой муштрой со шваброй в руках выстрадана, до слез.

На этот раз поклонница песенного таланта отставного гусара была подготовлена намного лучше к выражению чувств восхищения. Три раза мелькнула прекрасная ручка с татуировкой, изображающих два перечеркнутых якоря и один свежий якорь, только набитый. Три пустых бутылки мелькнули в вечерних лучах солнца и, почти одновременно, разбились о три пустых головы. Бах! – Бах! – Бах! Никто не был обделен, досталось каждому.

- Кажется, графиня слегка недовольна - подумал гусар, потирая лоб – И как мне вернуть женщину и извинится, когда не виноват перед ней? Кажется, я не виноват, но кто их ,женщин, поймёт?

Со столь хитроумным вопросом Балабабанов, опять обратился к Господину Главному Квартирмейстеру, который был лучшим из всех известных специалистов по абсолютно всем хитроумным вопросам.

Но этот раз квартирмейстер был настроен более благодушно к господину отставному гусару. Может даже пожалел бесплатно. Но, увы, помочь ничем не смог, или не захотел, кто этих квартирмейстеров знает? Народ таинственный и загадочный, отдельная нация какая-то.

- Видите ли, милейшей - на удивление благожелательно пояснил квартирмейстер - вы, естественно, сами того не понимая, затронули самый важный вопрос в человеческих взаимоотношениях. Как чувствовать себя виноватым, когда ничего не сделал, и как извиняться, когда обидели тебя. Никто не знает, и я не знаю. Любовь по акту не проведешь и не спишешь. Идите, голубчик, майтесь ерундой без моего участия. Мне и своих дел достаточно. Вон, шаланду как-то списать надо. Вот это, я понимаю, задача. А вы с графиней - тут.

И продолжил маяться в одиночестве отставной гусар. Опять смотрел в небо невидящими глазами, бродил, не разбирая дороги. И чуть было не наступил на оберегаемую Марфушей клумбу, в виде сердечка с цветами. И аккуратно высаженными посередине розами, образовывающих узор. В.К. и М. Как, - мило! Но не успел наступить, Марфушу реакция не подвела. Цветами она дорожила и была настороже.

Когда гусар пришел в себя, его как –будто осенило. И с воплем: «Ну конечно же, надо же было сразу догадаться!», побежал к переправе.

Наставший вечер был вполне себе спокойным. Ну, не считать же нарушением покоя прекрасные серенады на итальянском языке, которые Великий Князь исполнял, аккомпанируя себе лютней, стоя на одном колене под Светличной башней. Или распластанную фигуру, целеустремленно карабкающуюся по стене арестантского корпуса с цветами в зубах.

Глава 7_Романтика изгнания из рая_2/3

Утро было слегка дождливым и пасмурным. Но отставной гусар ждал только хороших вестей и бродил рядом с арестантским корпусом, старательно отводя глаза в сторону и будучи как-бы не при чем. Он старательно ожидал реакции на свой романтический поступок, конечно положительной.

Поэтому, когда вышедшая из корпуса Марфуша поманила его себе, он, как собачка, радостно побежал, виляя усами. Марфуша протянула руку и Балабабанов по вбитой, и не раз, привычке шарахнулся в сторону.

- Да я только проверить хотела. – с какой-то жалостью проворковала Марфуша – Похоже я тебя вчера так сильно приложила, что ты окна перепутал. Теперь княгиня Тараканова крысу очередную с Орлова в Корнета переименовала. И так ее тискает, гладит, ноготочки стрижет, только еще не целует. Да, и шнурок шелковый теперь голубенький попросила. Не знаю, пойдет ли шнурочек такой? У тебя доломан каким цветом вышит, господин Корнет?

- Какая княгиня, какой шелковый шнурочек? – в крайнем изумлении пробормотал отставной гусар – А как же графиня? Что мне теперь делать?

А ничего не делать! – ответила Марфуша, и как-то загадочно посмотрела на убитого очередной неудачей гусара – Как пять якорей упадут, так все само собой и уляжется и будет как было. Иди и не тревожься. Пустые твои старания.

А когда не знаешь, что делать, что надо сделать? Каждый половозрелый мужчина твердо знает ответ на этот вопрос. Правильно! Немедленно выпить с приятелем. И прихватив пару бутылок, ровно по количеству рук, гусар твердо решил, что приятель имеет кабинет и пару стаканов. И направился к старшему надзирателю.

Через час, когда вторая бутылка начала подходить к концу, Деяныч уже смог начать вставлять хотя бы междометия в бесконечный монолог гусара, идущий по кругу.

- А я. А она – твердил гусар, кажется, совсем не нуждаясь в собеседнике.

Наконец-то почувствовав понимание, гусар сбегал еще за двумя емкостями. И после третьей бутылки старший надзиратель наконец-то заговорил. Как всегда, веско, емко и по существу.

- От меня то что хочешь? – напрямик спросил он Балабабанова.

- Ну совета какого? – пробормотал отставной гусар – Мудрости народной.

- Мудрости народной, как графинь охмурять? – изумился Деяныч – Ты думаешь, что это кого- то интересует здесь? Думаешь мне циркуляры на эту тему каждый месяц присылают и еще отчета требуют?

Отставной гусар озадаченно помотал головой, как бы сгоняя хмель и собирая то, что еще осталось от мозгов. Те, что еще не успели отбить на воинской службе и Марфуша.

- Нет – вымучил из себя он – как вообще с женщинами?

- Вообще – проговорил Деяныч, открывая четвертую бутылку – Воем под окнами коней пугают или коров, кто есть в наличии. А вениками мусор убирать и в бане парится. Ты бы что посущественней подарил. Курицу жаренную, пирог с капустой, а уж окорок вяленный или колбасы какой, так и радость глазу и душе приятно.

Эта, простая в своей гениальности, мысль свалила гусара под стол, где он и заснул.

- Так – Пытался думать наутро гусар. У него это вообще плохо получалось, а тут еще и похмелье – Окорок конечно хорошо, но это все-таки графиня. Значит шампанское и конфеты.

При мысли о шампанском гусарская голова заболела сильнее, вспомнились точные броски графини. И многострадальное гусарское место для ношения кивера решило вопрос с шампанским отложить до лучших времен. Тем более полная бутылка почему- то, как показывала многолетняя практика, бьет сильнее, а пустую дарить не комильфо. А вот мысль о конфетах никакого внутреннего неприятия не вызывала. Осталось только претворить ее в жизнь, и гусар опять направился к переправе для поездки на тот берег. Ну не было здесь кондитерских, даже пивных не было. Неприятное место, одним словом. Тут только в тюрьме сидеть. Сердце отставного гусара призывно стучало и звало в бой за милость от прекрасной дамы.

И так, конфеты были куплены, надо только было их как-то вручить. Помочь мог только один человек. И Балабабанов отправился за помощью к Марфуше.

Долго, очень долго пришлось уговаривать Марфушу посодействовать гусару в его романтическом порыве. Хотелось очень красиво все преподнести, чтоб графиня растаяла. Марфуша, по его задумке, вручает коробку лучших, из тех что он нашел, конфет. Господин Корнет, и никак иначе, стоит за дверью камеры графини и ждет реакции. Если будет положительная, в чем он ни секунды не сомневался, то он появится и упадет к ногам своей возлюбленной, или она к нему в объятия. Тут опять у гусара мысли путались, кто куда должен упасть и, одолеваемый сомнениями, боясь перепутать последовательность падений, гусар стоял за открытой дверью и ждал. Справедливо решив, что дальше кровати вдвоем не упадут. Кровать одна, не разминутся.

- Что это Марфуша? Откуда эта прелесть? – раздался чарующий, как будто от сердца, голос графини.

- Ваш поклонник просил передать Вам. Это! – ответила с каким-то непонятным намеком Марфуша.

- Так дайте сюда коробочку. – опять раздался томный голос графини - Ах, Марфуша, посмотрите какое смешное название у конфет. «Морские шалости.» И где этот шалунишка? Иди сюда, милый.

- Я здесь, дорогая. – и распахнув руки, гусар, звеня шпорами шагнул в камеру. – Я иду к тебе в объятья.

Графиня, увидев отставного гусара, резко поменялась в лице. Зрачки ее резко сузились и стали вертикальными. Но отставной гусар даже не успел удивиться столь странной метаморфозе. Мелькнула прелестная, столько раз целованная им, дамская ручка с зажатой в ней коробкой конфет и гусар потерял сознание.

Пришел в себя он уже на улице. Его тело, обдуваемое легким ветерком, лежало на скамейке, скрестив руки на груди. Усы колыхались, поднимаясь и опадая в такт шуму волн. А на многострадальном лбу зрела еще одна шишка. После бутылки шампанского, удачно брошенной графиней во время исполнения серенады, создавалось полное впечатление, что у отставного гусара начинают расти рога. Что уставом было не положено. И к чему бы это? Марфуша стояла рядом и задумчиво крутила в руках помятую коробку конфет с надписью, почему-то так обрадовавшей графиню. Жалости в глазах Марфуши не было, сочувствия тоже не наблюдалось. Скорее чувство удовлетворенного женского любопытства светилось в глазах Марфуши.

- Вы в следующий раз поменьше конфет берите, господин Корнет. Коробочка полегче будет. – проговорила Марфуша и положила изрядно помятую коробку на грудь гусару – И коробочку берите картонную, а не жестяную. Картонная-то помягче и голове вашей получше будет.

И Марфуша ушла по своим делам, оставив гусара лежать в одиночестве. Может цветочки пошла поливать, может Великого Князя кормить пора уже было. Может помечтать у окошка. Женщина, особенно влюбленная, всегда найдет чем заняться. Хоть пол помоет, хоть посуду, да и постирать тоже всегда можно.

А отставной, теперь уже и графиней, гусар продолжил возлежать на скамейке. Сил ни на что уже не было. К вечеру пришла ленивая мысль уехать отсюда к чертовой матери, в благородный клуб, в ресторан, к цыганам. Лишь бы отсюда, лишь бы забыться, хоть ненадолго в дурном угаре. А далее проигрыши и выигрыши, шампанское и похмелье, театры и бордели затянут в круговорот событий и все уйдет и забудется. Останутся только головная боль и долги.

Кряхтя и пошатываясь, Балабабанов побрел к пристани, надеясь убраться отсюда до сумерек. Однако, прямо у причала, был перехвачен Фролом, который вручил ему записку, пахнущую фиалками. Не ожидая ничего хорошего, дважды отставной отовсюду гусар записку развернул и внимательно вчитался в текст. Потом еще раз перечитал, и еще. Всмотрелся в лицо надзирателя, ища усмешку от нелепого розыгрыша.

Лицо Фрола не выражало ничего, ну если только ожидание рубля за принесенную весть.

- Я вам тут в почтальоны не нанимался, депеши носить – гласило выражение лица Фрола – Ну, если только, за благодарность какую. И где она?

Не отрывая глаза от текста записки, пытаясь проникнуть в ее смысл, Балабабанов, не глядя достал какую- то купюру, которая незамедлительно исчезла в компании с надзирателем. На причале остались только гусар и записка.

-Мой милый Корнет – начиналась записка –, но куда Вы запропастились? Я знаю, что неприлично писать первой. Нельзя так играть на чувствах слабой женщины! Если вы еще не забыли меня и хотите видеть. Если есть хотя бы призрак надежды на Ваши чувства ко мне, то знайте я ждала и жду Вас. И от Вас только зависит буду ли ждать Вас далее. Не думайте, что я забуду, просто моё сердце разорвётся. И я так устала от одиночества!

Непременно жду Вас!

Ваша Г.

И гусар, как сомнамбула, перебирая негнущимися ногами, пошел к арестантскому корпусу.

Глава 7_Романтика изгнания из рая_3/3

Нет смысла описывать, как полуодетая графиня, сверкая новой татуировкой на запястье с пятью перечеркнутыми якорями, бросилась на грудь гусару. Как мгновением пролетела безумная ночь. Как наступило пасмурное, но прекрасное утро. И как счастливый гусар брел обратно, не отрывая взгляд от любимого окна. И, совершенно случайно, его взгляд упал на другое окно, принадлежащее камере в которой сидели морские офицеры. На решетке камеры, болтаясь снаружи как флаг, висели до боли знакомые розовые чулки графини. Которые, кстати, она безуспешно искала утром. И как- то сразу сошлось голове количество зачеркнутых якорей на запястье и количество моряков в камере и морские шалости.

Взревев от ярости, отставной гусар бросился к начальнику тюрьмы, чтоб отстоять поруганную честь.

Как не вовремя заглянул господин главный квартирмейстер в кабинет к начальнику тюрьмы. Знал бы, вот ни за что, обошел бы десятой дорогой. А теперь поздно, он уже здесь. Тем более, скандал был в самом разгаре. Ну как скандал, подобие некое скандала. Со Степаном Тимофеевичем особо то и не поскандалишь. Отставной гусар пытался пыжится, кричать, но под тяжелым взглядом начальника тюрьмы переходил на бормотание и садился на место. Потом опять вскакивал и вновь начинал кричать, накручивая себя.

- И тем не менее, я настаиваю - вскидывался отставной гусар.

- Настаивать, господин арестант вольного посещения - ехидно и веско отвечал Степан Тимофеевич - Будете у себя в родовом имении, если таковое еще не пропили или в карты проиграть не изволили. На яблоках, на березовых бруньках, на чем там ваша ключница еще настаивала, да хоть на квашенной капусте. А здесь мое слово – закон!

Отставной гусар вскочил, стал размахивать руками, что -то мычать, и не домычав до конца выскочил из кабинета.

-Что это он опять? В последний раз он так шумел, когда Вы ему запретили буренку подковывать - уже, ожидая неприятностей, спросил Самуилыч.

- Дуэли захотел!

- И от чьей руки он собрался жизни лишаться? От вашей или Великого князя? Если со мной, то милости просим. Мне только акт о его списании составить, дальше он сам все сделает, помощи ничьей не потребуется. Или его Марфуша тапком огрела, а он хочет по-мужски разобраться?

- Да с морскими офицерами чего - то не поделил. Рвется в бой, хоть с одним, хоть с пятью сразу, хоть с каждым по очереди.

- Известно, что не поделил, было бы что делить - хмыкнул Самуилыч, будучи в курсе всех новостей, впрочем, как и все в крепости.

- Надоел уже, по три раза на дню приходил, -побарабанил пальцами по столу Степан Тимофеевич - хуже горькой редьки надоел. А прямо запретить, так дурость какую вытворит. Пока отбиваюсь присутствием Высокопоставленной особы. Но, зная этого…

Степан Тимофеевич замолчал, пытаясь подобрать определение.

- Вольноприходящего и вольноуходящего арестанта - продолжил он - надолго не остановит. Так что ждем очередной выходки.

- Ну так разреши эту дуэль - с надеждой предложил квартирмейстер - его прибьют, а нам сразу мороки меньше. Прикопаем как-нибудь, помянем достойно и вздохнем спокойно.

- А где эту дуэль проводить? - веско возразил Степан Тимофеевич- И как? Как я арестанту в руки оружие дам? Да и гусару этому даже вилку страшно в руки давать. Вояка, тьфу.

- Загони обоих или всех шестерых в дальние казематы, и кто выйдет.. -начал было квартирмейстер.

- Никто не выйдет - припечатал начальник тюрьмы,- а когда потребуют арестанта или всех пятерых представить, не думаю, что кого -нибудь судьба отставного гусара заинтересует, я тебя вслед за моряками отправлю. Акт о пропаже составлять.

Главный квартирмейстер вздрогнул. Очень не хотел он в казематы.

- Еще какие мысли есть? - участливо спросил Степан Тимофеевич.

-Какие-то мысли всегда есть – сказал Самуилыч и начал протирать пенсне.

- Черт с тобой. Давай свой акт о списании шаланды. Подпишу. – махнул рукой начальник тюрьмы – Что предложишь?

- Завтра утром пригласи Деяныча и этого Балабабанова. – позволил себе ехидную усмешку Самуилыч. - Деяныч будет для солидности. Говорить я буду, только не мешайте.

Утро Балабанов встречал в кабинете начальника тюрьмы, стоя перед Дуэльным комитетом тюрьмы в составе начальника тюрьмы, главного квартирмейстера и старшего надзирателя.

- Дуэльный комитет тюрьмы постановил – держал речь Господин главный квартирмейстер – что защита чести есть неотъемлемое право и обязанность каждого дворянина.

Гусар выпятил грудь и приготовился защищать честь.

- Учитывая сложившиеся обстоятельства ввиду данного местоположения и его особый режим – продолжал напыщенную речь квартирмейстер – дуэльный комитет постановил!

Гусар поднапрягся и ведь не зря.

- Что только три способа проведения дуэли будут соответствовать защите чести и не нарушать внутренний регламент.

Долгая пауза.

- Первый состоит в том, что оба дуэлянта будут есть блюдо, приготовленное княжной Таракановой по рецепту графини.

Балабабанов позеленел. Не самый гуманный способ самоубийства

- Второе предложение к дуэлянтам. – продолжал речь квартирмейстер – Оба, будучи лишенные способности говорить посредством кляпа, будучи спрятанными за ширмой, должны выслушать пересказ последнего французского романа, который графиня прочитала, а княжна не успела. Первый дуэлянт, начавший биться головой о стену остановлен не будет.

Балабанов побледнел.

- Лучше петля – прошептал он.

- И последний доступный способ. Ровно к половине двенадцати оба дуэлянта, каждый по месту пребывания, суют голову в петлю. По выстрелу орудия секунданты выбивают табуреты из-под ног дуэлянтов. Оставшийся в живых будет признан победившим.

Квартирмейстер, отложил в сторону одну бумагу и взял другую и подал ее гусару.

- Извольте ознакомится. Счет на дуэль. Сами понимаете, бюджет у нас крайне ограничен и дуэлей там не предусмотрено. Так что только на свои средства.

- Это как? – цифры счета ввели гусара в ступор.

- А как вы хотели? – невозмутимо отвечал квартирмейстер – Вы же дворянин и офицер, хоть и в отставке. И вам осина и пенька просто не к лицу. Мореный дуб и шелк. И табурет, оббитый атласом. Дуэль состоится только после внесения указанных средств на счет тюрьмы.

Метания Балабабанова по кабинету очень напоминали метания кота, которому дали понюхать нашатырь. В конце концов дверь была нащупана и Балабабанов выскочил наружу.

Все спокойно вздохнули. На пару дней.

И как-то утром, гордый собой, отставной гусар подошел к Самуилычу, вывалил ворох облигаций и гордо замер в героической позе.

- Смотрите. Тут хватит и даже с излишком. Стоило мне прийти на офицерское собрание своего полка и попросить помощи собрать мне на виселицу, как начался ажиотаж. Особый пример показывали старшие офицеры. Они даже чуть драку не устроили, споря кто купит мне самый большой венок. А зачем мне венок? Я же не лошадь какая. Когда дуэль?

- Заберите – хладнокровно ответил главный квартирмейстер – Дуэль откладывается на неопределенное время. Позавчера вечером прибыла срочная депеша от Императора. Великому князю и пяти прикомандированным офицерам было велено приказом незамедлительно прибыть к месту службы с сопровождающим офицером.