Орел Центурии I
Глава 1
Мерзкий, обжигающий нервные окончания скрип, впился в меня колючими когтями. Только что звук был где-то бесконечно далеко, но, как жуткий зверь из ночных кошмаров, в три скачка – в три мерзких ноты – он оказался совсем рядом и вырвал меня из ватного сна. За несколько последних дней я научился спать в любой ситуации, но эта мерзота продирала нутро насквозь.
Буццины, мать их.
Не открывая глаз, я уже понимал, что совершенно не выспался. Тело болело и не имелось никаких сил на то, чтобы встать.
«Мам, мне ко второй».
– Чего разлегся? – сухо выстрелил над головой голос, привыкший повелевать.
– Я не могу… – прошептал я, зарываясь в суконный плащ поглубже.
Но тело молодец. Тело понимало ситуацию уже лучше меня самого – сонного и тупого. Оно само сгруппировалось, напряглось – и не зря. Толстые ремни калиги – вместе со всей жилистой ногой декана – с лёту влетели в мое несчастное пузо.
– Подъем, последыш! И даже не смей заставлять меня повторять приказ, – прошипел декан. – Быстро! Враг идет.
Я моментально сел на циновке, роняя плащ с плеча. Не от удара или угрозы своего командира. От одного только слова.
Враг.
То есть, ЭТО правда. И сейчас ЭТО случится.
«Блин! – заскулил в моей груди студент Пашка, который всё еще не до конца верил в происходящее. – Сейчас будет бой?..».
Как же холодно-то стало! Тут никакой плащ не согреет.
Я не могу. Я просто не могу туда пойти! Там сейчас будут убивать. По-настоящему убивать! Нет, хуже, чем по-настоящему! Там сейчас будут выпускать кишки, рубить руки и ноги… С криками, оскалив пасти.
Будут драться насмерть.
«Я не могу» – шептал я, но сам поднялся, разгибая деревянное со сна тело.
Шептал и обувал калиги.
Шептал и разматывал сверток с доспехом, который на ночь надо было укутать от сырости.
Шептал и делал то, что в меня вколачивали все эти дни.
По возможности, быстро, чтобы не вызвать гнев своего декана. Гай, мать его, Тегула, да сгниют его потроха раньше, чем он успеет подохнуть!
Все в моем контубернии уже успели выбежать из палатки и, видимо, спешно вооружались. Я снова последний…
«А что будет, если я не выйду? Ну, вот совсем. Не убьют же меня…» – торговался внутри перепуганный насмерть Пашка, а параллельно я, ухватив в охапку доспех, послушно пошел к выходу. Как будто, в мире есть два разных Пашки…
Солнце, едва поднявшееся над горизонтом, резануло по глазам. Вокруг легионеры деловито подгоняли доспехи, дергали ремни калиг, встряхивали древки пилумов. По-рабочему, буднично. На миг мне даже полегчало: всё выглядело, как будто, мы собирались на очередное обучение. Или на марш. Да только буцины в лагере ревели всё так же истошно, а в голове свербели стальными бурами два коротких слова.
Враг идет.
Суетливыми движениями я вытряхнул свой доспех, а потом начал неловко напяливать его на себя. И всё было против. Стеганый субармалис застрял в плечах, его перья-птериги, конечно, завернулись внутрь! Кольчуга, которая все эти дни казалась такой огромной и тяжелой, теперь выглядела скопищем тоненьких проволочек. Разве защитят они меня? Разве спасут эти колечки от сокрушающего удара топором?! (Почему-то в фантазиях на меня летел именно топор...) Я натянул на макушку войлочный подшлемник, придавил сверху мятым шлемом, из которого торчал всего один обломок пера… Конечно, войлочный бортик выдавило прямо на глаза! Снял, поправил, переодел, снова поправил. Стянул ремешками, помотал головой – вроде сидит. Ничего нет ужаснее, если в бою шлем или подшлемник налезет на глаза…
Безуспешно пытаясь догнать сослуживцев, перекинул перевязь с гладиусом и подхватил пояс с одним суспензусом – единственную вещь, с которой я появился в этом мире. Пояс-цингулум – только он опознаёт меня, как человека, достойного жить. Иначе…
– Готовы? – рыкнул декан-десятник Тегула, нервно поглядывая на Центуриона, который уже обозначил вытянутой рукой фронт построения.
Тегула – по латыни это значит кирпич. За всю мою недолгую жизнь ни об одну морду мне так сильно не хотелось разбить кирпич (Вдребезги! В мелкую крошку!), как о харю моего родного декана Гая. Говорят, любая армия строится на принципе: солдат должен бояться сержанта сильнее, чем врага. Тегула был истовым адептом этого правила…
– Готовы! Только последыш копается, – усмехнулся кто-то из контуберния.
Чем моментально вывел меня из сонного состояния. Испуганно подпрыгнув, я сгреб правой в охапку два пилума, а левой – с натугой – поднял овальный скутум.
Да, овальный! Никакой не прямоугольный. Тут почему-то всё неправильное – вместо пластинчатых доспехов – кольчуга, вместо имперских шлемов – какой-то бронзовый горшок с приклепанными ушами. Даже гладиус! Непонятно, кто и почему унизил его названием короткий меч? Вполне себе увесистый тесак. Это ж какие тогда длинные?
– Готов! – поспешно заорал я, даже еще не встав в общую колонну.
– Моветэ! – по-собачьи рявкнул декан, и мы поспешили к Центуриону. К давно закрепленному за нами месту между пятым и седьмым контуберниями.
Потому что мы шестой.
По счастью, шестой контуберний влился в общий строй не последним. Значит, Тегуле не грозит выволочка; следовательно, и мне достанется от него чуть меньше обычного.
Достанется… До этого еще нужно дожить.
Ужас предстоящего сражения снова окатил меня волной ледяного холода. Уже почти встав в строй, я вдруг замер с ужасом. Нет! Не пойду!
Наша Центурия по традиции формировала строй глубиной в четыре шеренги. Глубже не могла – слишком мало было нас. Всего-то – восемь контуберниев; и то почти все неполного состава. Поэтому каждая «палаточная группа» вставала в два ряда – где по три, где по четыре человека в глубину.
И мне надлежало встать первым в своем ряду.
Потому что я – Гастат. Новичок. А по стародавней традиции в легионах новичков всегда выставляли вперед. Об этом, даже я слышал, еще… еще в своем мире.
Встать первым. Это значит, что неведомая вражья орда будет нестись прямо на меня. На меня! Между мной и этой ордой будет только лишь тоненькая фанера скутума.
Чужой щит грубо толкнул меня в спину.
– Не спи, последыш!
Я качнулся от удара, но уперся бараном и ни на шаг не приблизился к незримой линии. Повернулся к толкнувшему. Хмурый сорокалетний мужик с изборожденным и буквально прожаренным солнцем лицом зло зыркнул на меня… Потом задумчиво так оглядел. Вздохнул.
– Да пропусти уже! – сдвинул меня на сторону и прошел вперед.
На мое место!
Просто он тоже был Гастатом. Вот такой у нас невезучий контуберний – целых три Гастата на семь человек.
Да, этот мужик почти вдвое старше меня; да, он явно, много лет провоевал – но всё равно новичок. Потому что, если уж встал с «лежанки» – будь любезен в конец очереди. И в первый ряд строя. О статусе мужика явно говорил единственный суспензус на поясе. Длиннее моего, с разнообразными бляхами… Но один. А в этом деле, как и в сексе – размер не главное. Главное – количество.
Так мне объяснили. Правда, не уточнив, почему.
«Спасибо тебе, мужик» – мысленно поблагодарил я широкую спину, мучительно пытаясь вспомнить, как его зовут. Секст? Кажется, Секст.
Центурия построилась. Врага до сих пор было не видно и не слышно. Но я, выворачивая шею, видел Трибуна, который со своими приближенными стоял чуть слева и сзади, на взгорочке, и с большой тревогой вглядывался куда-то вперед.
Махнул рукой…
– Мандата каптатэ! – зычно проревел Центурион. Ему сложнее, ему необходимо доораться до всех шести десятков.
Повинуясь командам, Центурия стронулась. Мелкими шажками, постепенно попадая в общий ритм, легионеры сливались в монолитную машину. Это слияние невольно успокаивало. Сначала это тебя обезличивает, а потом ты уже и не так нервничаешь. Строй – это всегда сила. Она заряжает тебя уверенностью, пусть даже и неоправданной, в своей мощи. Впереди меня закрывал невысокий, но крепкий прожженный мужик Секст. Другие воины подпирали справа, слева, сзади. Я растворялся в них, я уже не совсем индивид, я маленькая частичка чего-то большого. Всё, что мне надо – слышать команды и не тупить, их выполняя.
Мы поднялись по плавному подъему на взгорок и встали по команде. Плотный кирпичик мяса, стали и бронзы – четырнадцать на четыре. А впереди…
У меня челюсть отвисла.
На нас, по вогнутой зеленой линзе межхолмья неслась стая.
Я не мог подобрать более подходящего слова: воины, десятки воинов жидкой россыпью неслись вперед легкими скачками. Они даже согнулись, ссутулись, как будто, пытались помочь себе в беге передними конечностями.
Очень странные воины. Яркие. Почти все – в разноцветных… пижамах, что ли? Плотные комбинезоны: красные, желтые, синие, а то и вовсе расписные. А на головах у многих – маски. Даже не маски, а большие и явно тяжелые шлемы в виде диковинных тварей. Совсем у немногих еще непонятные штуки торчат над спинами. Знаете, как японские самураи с флажками на палках бегали. Только у этих не флажки, а какие-то… досочки? Зонтики?
Ярко и жутко. Я ничего подобного в жизни не видел!
Неведомые воины были еще далеко, но приближались к нам стремительно. Они прям неслись, даже, будто, скакали – яркие, зловеселые и кровожадные. Вот это самое кровожаждие просто лучилось из неведомых мужиков в пижамах. Они рвались к Центурии всей душой, всем сердцем. Что-то радостно выкрикивали, бодро завывали. Как будто, тут бесплатное пиво на розлив.
Очень жутко.
– Вос серватэ! – как-то истерично закричал за спиной декан, его вопль подхватили прочие командиры.
Что? Зачем щиты вверх? Они ведь еще так далеко. Щит этот еще дурацкий – тяжелый, как работа с бодуна. И такой же невыносимый. За последние дни я проклял его раз пятьсот. Даже больше, чем шлем паскудный. Неповоротливая дура; мне вообще не верилось, что его можно одной рукой поднимать, разворачивать – ведь маленькая горизонтальная ручка и всё! Но крепкая мотивация декана…
Что-то с бешеной силой ударило в верхний край щита! Толкнуло его так, что я ручку из пальцев едва не выпустил. Скутум повело, нижний его край поднялся вперед и вверх, едва не задев идущего в первой шеренге Секста.
«Они же так далеко…».
Я уже понимал это. Меня успели погонять с пилумами, я понимал, на сколько можно метнуть дротик. Не только я, криворукий, но и остальные легионеры еще и не задумались о метании. А эти…
Дробный стук раздался впереди, слева, справа. Кто-то из легионеров зло шипел, кто-то вскрикнул… А я, моментально забыв о тяжести скутума, вздел его повыше, чтобы не дай бог, неведомая смерть не обрушилась на меня с небес.
Спасай меня, защищай, мой любимый щит! Никогда дурным словом тебя не помяну.
Жало вражеского дротика вошло в клееные дощечки скутума настолько глубоко, что жадный до крови кончик вылез с внутренней стороны. Как же далеко и как сильно! Весь сжавшись за щитом, я, словно, завороженный пялился на него: кривой, черный, блестящий… Господи, он же каменный! Дротик с каменным наконечником, пролетевший полтора разумных расстояния…
– Да шагай же ты уже! – чужой щит снова зло ткнул меня в спину.
Кажется, я пропустил команду. Быстро выровнялся по второй шеренге и начал неловко обламывать древко вражеского дротика, который сильно оттягивал верх скутума от меня. Неловко – потому что я изо всех сил старался не вылезать за контуры своего щита.
Вдруг снова прилетит…
– Пила толлитэ! – Центурион всё не унимался и проверял меня на знание команд.
Центурия встала. Я быстро воткнул пилумы в землю (повезло – земля удобная) и взял один наизготовку. Враг, видимо, совсем близко, сейчас метнем… Я всё еще укрывался щитом и даже не видел, что там происходит впереди.
– Пила яктатэ!
Мы все развернулись боком, оттянули правые руки – и стая тяжелых дротиков устремилась вперед и вверх. Я швырнул свой, на кого бог пошлет, искренне веря, что в общей толпе никто не заметит, как ужасно я до сих пор метаю пилумы.
Хватаю тут же второй, жду команду – и швыряю второй.
– Какатор! – рычит кто-то справа из седьмого контуберния. – Куда так высоко? Не видишь, что ли, как они близко?
Я не вижу.
Я всё еще весь сжимаюсь за скутумом, понимая, что в миллиметре за его рантом гуляет случайная смерть.
Услышал знакомый шелест стали о ножны, тоже быстренько выхватил гладис. Пора вставать в боевую позицию. Щит должен опираться минимум на три точки: кулак, плечо и колено. Последнее – обязательно полубоком, чтобы пружинило, а не выламывалось под ударом в другую сторону. Это я запомнил прочно! Подпираю щит также ошеломленным лбом, а правый край – кулаком правой руки с зажатым в нем мечом.
Черт, черт, черт! Сейчас же сойдемся! Сейчас…
И я остро почувствовал, что не могу не посмотреть. Сейчас я – весь такой единственный и неповторимый – с высокой вероятностью подохну. Но я должен увидеть. Не могу не посмотреть…
Мегаосторожно (!) я приспустил свой скутум и приподнял голову, создавая небольшую щель (при этом ярко предвкушая, как именно в нее тут же прилетает кривой блестящий каменный наконечник). Увидел широкую спину в кольчуге. Черт! Выпрямился, чтобы взглянуть из-за спины…
И вот они!
Мужики в «пижамах» и со звериными головами уже в дюжине шагов! Они прыгали, бегали, приседали, размахивали своим оружием (копьями, дубинками… какими-то крюками на палках и всяким прочим непонятным). У многих имелись щиты – небольшие, круглые… и тоже нестерпимо яркие. Казалось, что врагов очень много, но я догадался, что это так кажется от отсутствия строя. Римляне и «пижамники», словно, демонстрировали разные агрегатные состояния вещества: Центурия – кристаллическая решетка твердого тела, а хаотично рассыпавшиеся дикари – неупорядоченный газ.
Враг выл, орал, визжал, сыпал угрозами и ругательствами на птичьем языке, который я не пытался разобрать… Но не атаковал. И я понимал почему: после метания пилумов, строй Центурии ужался, уплотнился, щиты почти перекрывали друг друга. К такому непросто подступиться.
Вместо того, чтобы ринуться на легионеров толпой, расписная толпа, словно, кипящая жижа, выплескивала из себя раскаленные капли – самых неугомонных воинов (видимо, их героев), которые доводили себя до исступления и кидались на стену щитов, надеясь ее разломать.
Центурия терпела. В Центурии не было героев. По крайней мере, здесь, в строю. Легионеры терпеливо сносили град ударов по щитам, давали врагу измотать себя самостоятельно. А потом всё просто: скутум влево и быстрый глубокий выпад гладиусом. И назад, в скорлупу.
Правда, не всё так просто. «Пижамники» явно воевали не первый день. В своем танце смерти они были столь грациозны, что без труда отскакивали от стальных жал римских мечей. Чтобы с новым приступом ярости накинуться на овальные багровые щиты.
В таком случае, Центурии тоже было что ответить. Пока враг наваливается на щит своего врага, слева высовывается жало соседнего легионера и тычет увлеченному герою в печень.
Вот так. Боевых приемов у легионера немного. И все они просты. Но работают.
Я видел, как Секст передо мной уже несколько раз с хаканьем клюнул гладиусом: и прямо, и наискось. Насколько результативно – хрен поймешь. Но кислый железистый аромат крови уже разлился в воздухе.
Признаюсь честно, я беспечно осмелел. Дротики в воздухе летать перестали, так как все свой боезапас уже истратили. Так что щель между козырьком шлема и щитом росла (а попробуй-ка подержать скутум в полусогнутой руке хоть пару минут!). Я видел, как бессильно расшибаются пижамники о нашу стену, и… приободрялся.
– Аааа! – Секст вдруг как-то странно изогнулся, вскинул по-балетному руку, из которой гладиус полетел вверх по широкой плавной дуге… А легионер завалился прямо на свой же щит. Резко. Словно подрубленный.
Ничего не «словно»! Из-за орущего Секста поднялся огромный дикарь в сине-бело-багровой «пижаме». Как-то невероятно распластавшись по земле, он смог подрубить ногу легионеру, а теперь занес над головой огромную дубинку, утыканную острыми каменными лезвиями («на бензопилу похоже» – бессознательно отметил я). Легионер слева ткнул его своим гладиусом, попал в плечо, но дикарь отмахнулся, как от назойливой мухи. А потом слету рубанул жуткой бензопилой по Сексту.
Еще!
Еще!
– Вперед! Шаг вперед, последыш! – раздалось рычание сзади.
Я должен заполнить брешь. Строй Центурии обязан оставаться целостным. Шагнуть вперед, слиться щитами…
Но я уже поймал взгляд. Из распахнутого клюва головы чудовищной птицы на меня смотрели полыхающие глаза, полные бесконечного садистского счастья.
Глава 2
Я застыл на месте. Вернее, сначала в ужасе вжался под щит, а потом застыл.
– Вперед, легионер!
Я не мог вперед. Я только что видел смерть. Она смотрела на меня из глубины клюва чудовищной птицы.
Раздраженный щит снова попытался пихнуть меня вперед… Да не тут-то было! Я врос в землю каменным истуканом, необоримый в своей трусости.
Тогда смерть сама шагнула ко мне.
Удар!
«Сука… Как же больно!».
Скутум хрустел, трещал, но держал, но отдача в руку была такой сильной, что пальцы занемели, а щит едва не вырвало из руки. Нет! Только он, только он меня сейчас защитит!
Новый удар! Еще! Еще! «Пижамник», издеваясь, бил сверху, сбоку, с другого боку. Расшатывал меня. По правилам, которые в меня успели вколотить, сейчас он устанет, и в образовавшуюся паузу я и воткну свой гладиус.
Но смерть не уставала! Она била и била, а я ужимался под ее ударами, вниз, вниз… Меч выскользнул из похолодевших пальцев и упал куда-то под ноги.
Думал ли я о позоре? Да вообще нет! Я молил всех богов того и этого мира сохранить целостность моего щита. А еще лучше: окутать меня непроницаемым облачком и унести прочь от этого ужаса и кошмара.
Хрен-то там…
Пока что я всё глубже вколачивался в землю, а за стенкой скутума смерть хохотала, питаясь мои страхом. Наслаждаясь им.
После очередного удара (сотого? двухсотого?) рука все-таки не выдержала. Щит повернуло, а «бензопила» тут же со всей дури опустилась мне на открывшуюся голову. Резкая боль в голове, в шее, ослепляющая, электрическая вспышка света!
«Меня убили!» – мысленно заорал я.
Так страшно! Стало так страшно! По-настоящему, как никогда еще не было страшно никому на этом свете!!! Я заорал, толкнул «пижамника» плоскостью щита, а потом поднял его горизонтально (легионеры делают это одной рукой, мне же пришлось добавить пустую правую); поднял – и вколотил нижний, окованный край прямо в клюв чудовища!
Смерть подавилась своим смехом, качнулась назад, взмахнув обеими руками, чтобы удержать равновесие. И тут же два меча – справа и слева – вошли ему в пузо. Я же стремительно присел, прикрывшись скутумом и принялся шарить правой рукой в поисках упавшего гладиуса.
– Шаг вперед, сука!
В приказе было столько тихой ярости, что я шагнул, не думая. Башка гудела, картинка плыла, меня начало мутить. Но я машинально выровнял щит с первой шеренгой, упер его тремя точками и держал найденный меч наизготовку.
– Бей! Да бей же!
Это сосед справа, на него кто-то крепко насел. Я боюсь высунуться и посмотреть. Голова болит так, что кажется, ткни в нее пальцем – и она рассыплется. Но послушно приоткрыл щит справа и уколол неведомую пустоту.
Ничего.
Сосчитал до трех, ткнул снова. Клинок встретил сопротивление, а пустота отозвалась криком боли. В щит начали требовательно стучаться, но я решительно «не открываю».
Пауза – и я снова уколол, не глядя.
Хрен знает, помог ли я соседу, но проверять не стану.
Меня качнуло – шагнул чуть вперед, чтобы не упасть, и наступил на что-то одновременно твердое и жидкое. Сначала возникло чувство брезгливости, а потом ужаса: это же нога Секста! Отшагнул назад, но сразу уперся в треклятый щит за спиной.
Выровнял строй.
Бой длится уже несколько часов, враги должны сдохнуть, как минимум, от обезвоживания.
Или мы должны?
Провел пальцем по губам – они, словно, необструганные доски. Понял вдруг, что я вообще весь какой-то неисправный: сердце бешено колотится о ребра, руки мелко трясутся, дышать нечем, а голова… Она сейчас вот-вот разорвет дурацкий бронзовый горшок-шлем на части.
Полежать бы…
Но напор «пижамников» не ослабевает. Они кидаются на строй Центурии снова и снова. Дикари не боятся смерти – почти неизбежной от мутно-серой стали работяг-легионеров.
«Тут все не боятся смерти… Кроме меня».
Марьиванна, можно выйти!
Нельзя! Свои же прирежут, как последнюю собаку. Да и не выйти никак – со всех сторон меня подминают «братья по оружию». Центурия сжалась так плотно, что кончился воздух. С трех сторон давят свои же, а с четвертой – стучится гребаная смерть.
Иди в жопу! Никого нет дома!
Как же я люблю свой огромный, тяжелый, неповоротливый скутум, что всё еще позволяет мне дышать воздухом… который, правда, давно закончился. Но я дышу. Я распахиваю пересохшую пасть и заглатываю пустоту. И каждый вдох – как маленькая жизнь. Даже сраный миг – это так много, оказывается.
…Грохот справа. Краем глаза вижу, как у Гастата справа от очередного удара «бензопилы» щит развалился на куски. Он еще висел на обрывках кожи, на полосках ранта, но уже не защищал. Боец седьмого контуберния тут же выхватил несколько ударов: в голову, в плечо, в лицо. От последнего согнулся, закрыл лицо локтем, а «пижамник» долбанул сверху дубиной – прямо по открывшейся спине.
Моя рука машинально развернула щит и рантом сбила руку расписного дикаря. Тут же увела скутум обратно, влево – чтобы остановить уже своего ретивого противника. Гладиус вспышкой рассек пространство, неглубоко кольнув врага справа, чтобы тот перестал наседать на упавшего. А потом я поднял скутум и накрыл им упавшего Гастата – как будто, загребал ковшом экскаватора.
Прочие легионеры сразу поняли мой маневр. С хаканьем соседи толкнули своих противников, вывели первую линию на уровень моего щита, сжались, стиснули нас с раненым, который всё еще не разгибался и испуганно мычал. За моей спиной щиты Принципов раздались, образуя коридор.
– Уводи его, Павлус! – рявкнул сзади декан.
Я вздрогнул от одного только голоса своего командира, а потом вдруг осознал, КАК он меня назвал. Не последыш, не какатор-засранец. По имени, хоть, и на свой римский манер. И сразу какие-то силы в теле возникли! Я сунул гладиус в ножны, подхватил мычащего мужика под грудь и потащил его вглубь строя, прикрываясь скутумом. Держать сверху не было никаких сил, я просто положил его себе на голову, так, чтобы низ прикрывал раненого.
Уйдя за последнюю шеренгу, мы остановились, чтобы перевести дух. В нескольких метрах от нас шло кровавое рубилово, а тут нахлынуло внезапное ощущение покоя. Разумеется, ложное. Но покой был такой мощный, что тело мое вконец расслабилось – и меня вырвало.
– Сможешь сам идти? – просипел я в ухо легионеру.
Тот только страдальчески мычал, закрывая лицо, окровавленной рукой. То ли мне отвечал, то ли продолжал жаловаться на жизнь. На миг меня пронизал холод – стоило представить, какое там, под рукой, может оказаться месиво.
Брр!
Я подхватил раненого и поволок его к холмику, на котором расположился трибун со всем своим… штабом. Там же были и оба наших лекаря. Один из них – здоровенный широколобый грек с мясистым носом – сразу бросился ко мне навстречу. На месте ощупал легионера, нашел рану на плече, моментально стянул руку какой-то веревкой. А потом неспешно, нежно принудил раненого открыть лицо.
– Тихо, тихо, родной… Не бойся… Ну, давай, убери ручку, – грудным басом почти по-бабьи ворковал лекарь. – Ну, тише, тише… Совсем не страшно. Слышишь, не страшно!
Вынув из сумки, кусок какой-то небеленой холстины, он сложил ее вчетверо, пристроил к окровавленному лицу и приложил сверху ладонь самого легионера. А потом, наконец, глянул на меня – дохляка, шатающегося на ветру.
– Ого… – только и выдал грек, глядя на мою голову.
Я невольно провел освободившейся рукой по шлему. В боку моего дурацкого «горшка» образовалась просто огромная вмятина! На миг мне стало также страшно снимать шлем, как моему напарнику – открывать лицо.
А вдруг мозги вывалятся…
– Ну, кровь не течет, – нахмурился лекарь. – Значит, пробоя нет. Ты можешь продолжать бой, воин?
Я аж задохнулся! То есть, можно не продолжать?! Рухнуть прям сейчас на жухлую траву и изобразить полную потерю сил (Да почему изобразить? Я еле стою!).
Сзади отчетливо были слышны вопли боли и ярости. Там продолжали убивать и умирать.
Я обернулся. Поворачивать шею было очень больно, так что я сделал это всем корпусом. «Пижамники», хоть их и стало заметно меньше, наседали. Они охватили фланги, так что трибун уже послал в бой стоявшую при нем боевую группу. Энзэ нашей Центурии.
Хрен знает, чем всё может закончиться. И может быть, качнуть это хреноравновесие в нужную сторону сможет почти бесполезный последыш, не умеющий толком тыкать мечом.
«Вот сейчас лягу – и эти твари доберутся до всех нас».
Не веря самому себе, я покачал головой.
– Водички бы…
От места схватки меня отделяло метров под сто. Это была самая медленная стометровка в моей жизни. Я так надеялся не дойти… И не дошел.
Неведомо откуда с небес прилетевший камень ткнул меня прямо в голову. Башку мотануло, и тут же изнутри «котелок» озарила нестерпимая белизна яркой вспышки.
А потом враз не стало криков ярости, звона оружия, вообще всего боя.
И меня не стало.
Глава 3
Ночь окрасила улочки Рима самыми разнообразными оттенками серо-синего, которые, однако, создавали очень гармоничную палитру. Рим, он такой – эстетичный в любое время суток. Я бежал по направлению к Форуму, уверенно ощущая это направление всем телом. Никакие тесные закоулочки не могли меня запутать.
Вот впереди колоннада. Почти голубые белужьи тела колонн укрывали от неверного лунного света какой-то портик, и я сразу заподозрил неладное. Поэтому, когда из сумрака резко выскользнула неплотная тень с размытыми краями – уже был готов.
Тварь рванула прямо ко мне! Резкий перекат влево – опа! – и я подпрыгнул у противоположной стены улицы. Ловкий паркур: два шага вверх по стенке, кульбит – моя тушка в пластинчатом доспехе легко обогнула тварь по верху и оказалась за ее спиной. Рваная полупрозрачная плоть разочарованно зашипела.
«Кто это? Лемур или забытая мана? Да пофиг!».
Сорвал с перевязи метательные кинжалы – они у меня со вчерашнего дня серебряные – и в красивом развороте швырнул их во врага. Научиться метать сразу три штуки было нелегко, но я овладел этим скилом. Причем, в совершенстве! Кинжалы, оставляя серебристый трек в ночной синеве, вошли ровнехонько в плотную тень. Лемур (или мана) зашипел от злобы и боли. Достал!
«Ну, сейчас ты получишь!» – я с красивым звонким лязгом выхватил гладиус.
Он у меня обычный, стальной. Но тварь наверняка не знает, что мой клинок три дня и ночи пролежал на алтаре Марса. Сам верховный жрец-фламин освящал его и опутывал сильнейшими заклинаниями против нечисти.
«Вот на тебе и опробуем!».
Тварь зашипела призывно: тут же из темноты портика выскользнули еще три или четыре тени. Ну да, путь к Форуму не мог быть легким – стоило ожидать. Эх, вернуть бы кинжалы!
Я быстро сместился вправо, уходя из окружения. Пришло время подрубать комбо! Лемуры в ужасе зашипели, когда презренная сталь вдруг начала прожигать их аморфные тела, отсекать рваные конечности. Получайте, твари!
– Блин! Офигенская игрушка! – не удержался и выкрикнул я вслух.
Нет, ну правда! Графоний отличный, боевка богатая! Да и сюжет не подкачал – мистический триллер в древнеримском сеттинге. Ну, кто б до такого додумался! Комп еле тащит, конечно, но главное тащит!
И ведь не свежая – прошлого, 2011-го года. Но как хороша!
«И почему я ее пропустил-то?!».
Хотя… Понятно, почему пропустил. Тогда-то я в родительской хате жил. А там играми всласть не побалуешься. Чуть что – тактичный стук в дверь и строгий мамин голос: «Ты на часы смотришь вообще?».
Сейчас я жил в своей квартире (ну, как в своей: на 80% это было бабушкино наследство… RIP, бабуля) и, если честно, мне было страшно посмотреть в телефон и увидеть, который сейчас час ночи. По ощущениям, второй, но опыту вполне может оказаться час четвертый или пятый… Вот она, самостоятельная жизнь без родительского контроля!
Стало немного стыдно.
Но на мониторе пятерка лемуров – вернее, их огрызки – уже медленно истлевали, а навигатор «под козырьком» экрана так призывно указывал на Форум.
«Туда… Туда… Там так интересно!».
Нет, ну вот этот квест пройду – и честно спать! Можно? Ну, конечно, можно! Кто мне скажет «нет» в моей да еще и пустой квартире! Утром встану! Что это мне, в мои двадцать… А до сессии еще полтора месяца – жопу рвать необязательно.
Вперед!
Элитный центурион-преторианец – в сияющем доспехе из стальных полос, с ярким поперечным гребнем на шлеме – нёсся по ночным улочкам Рима легко и быстро. Ни ямки, ни булыжники не мешали ему, меха легких без устали гнали кислород. Первые уровни прокачки давно позади – теперь только наслаждение от приключений!
И вот, наконец, Форум. Луна освещала его особенно ярко, вокруг подсвечивались голубизной роскошные мраморные храмы. Я аж зажмурился от эстетического наслаждения. Мой славный центурион-приключенец перешел на шаг.
Вот он алтарь. Ни ловушек, ни защитников – я всё прошел. Сейчас наверняка пойдет кат-сцена.
И она пошла! Совершенно бесшовно – я даже не приметил перемены картинки. Просто герой замер, а мышка и все клавиши перестали действовать. Вокруг алтаря зазмеилась золотистая матовая струйка. Потом вторая, третья…
Шшух!.. Шшух!.. С легким шипением они принялись нарезать восходящие круги вокруг алтаря, мерцая и помигивая. Красота! Я бы подошел поближе, чтобы вкусить визуальные наслаждения по полной, да тело персонажа не двигалось.
И тут все три сияющие змейки собрались вместе, скоординировались и кинулись ко мне!
Нет. Не к персонажу. Ко мне! Матовые щупальцы вылезли из монитора и словно присосались! Одно – к лицу, два других – к плечам.
«Чо за бред?! Кажется, я сплю. Который уже час-то?» – подумал я успокаиваясь, а потом вдруг вспомнил: во сне никто и никогда не знает, что он спит…
Щупальца резко обрели плоть и силу – и втянули меня в монитор. Кажется, я брыкался и орал. Но что там наорешь, когда матовое сияние полностью заглотило твое лицо. Я почти ослеп, хотя, и не закрывал глаз, почти оглох. Тело мое не шевелилось, вернее, я перестал его чувствовать. То есть, имелось полное осознание, что оно существует, но где оно, что с ним… Я даже не понимал: в вертикальном я положении нахожусь или в горизонтальном.
А еще я перестал дышать. Что, кстати, не вызвало никаких последствий.
Может быть, все-таки сплю?
Всё вернулось внезапно. Сначала резкий звук: одновременно хлюпающий и рвущийся. Потом вдруг удар света – как будто, внезапно отдернули шторку. И в тот же миг я раскрытой пастью судорожно вдохнул.
Больно! Как же больно дышать!
– Хаааааррр… Аааа!
– Тихо, тихо, сейчас пройдет.
Какие-то странные, малознакомые слова. Но я сразу понял, что именно мне говорят.
А кто это мне говорит?!
В глазах, по-прежнему, только яркие вспышки. Руки нащупали какие-то выступы по обеим сторонам… Я, кстати, лежу! И лежу в чем-то рыхлом, жидком… Брр!
Дыхание постепенно нормализуется.
– Ну? Оклемался? – в голосе уже гораздо меньше заботы и больше требовательности.
Какой-то силуэт. Большой. Да и голос явно не мальчика, но мужа.
– Где я?
– В храме.
– В каком еще храме?! – я охренел капитально. Но силуэт понял мой вопрос буквально.
– Раз здесь мы – в храме Юпитера!
Юпитера? Я прищурился, пытаясь рассмотреть психа, пробудившего меня. Здоровая башка! А нет! Это голова в шлеме. Какой-то бронзовый горшок с пимпочкой сверху, из которой растут несколько перьев, по бокам – кривые нащечники. В бронзовом обрамлении – лицо давно небритого мужика с острым носом. Шея обмотана какой-то грязной тряпкой, тело в железе. Кольчуга? Кажется, да. Какой-то варвар. И храм Юпитера?
Храм тоже не впечатлял: сумрачное (это мне лишь первые мгновения казалось, что море света), никак не украшенное помещение. Круглое, с маленькими узкими окошечками-бойницами. А в центре – лепестками ромашки – расставлены какие-то странные высокие койки.
На одной из них я и лежал.
– Я тебя не знаю. Как звать тебя? – воин решил, что пришла пора ему задавать вопросы.
– Меня? – страсть и подозрительность вспыхнули во мне со страшной силой. Но какой смысл утаивать имя. – Павел.
– Сальве, гражданин Павлус, – с легкой торжественностью провозгласил незнакомец…
И тут меня повело! Сколько раз в игре я слышал эту фразу!!! Тысячи раз! И вот этот теперь… Господи, это точно какой-то римлянин!
Точно?
– Чем владеешь, Павлус? – продолжал меж тем… римлянин?
– В смысле, чем владею? – я опешил. – Квартирой владею…
– Не понял тебя, – теперь опешил воин. – Четвертью чего ты владеешь? Я спрашиваю: что ты в бою используешь? Меч, дротики? Лук? Или, может, ты всадник?
– Я не всадник, – на лошади я за всю жизнь катался раз пять в парке.
Из лука стрелял еще реже. Мечом дрался в детстве. Только это была палка оструганная кое-как.
– Ничем не владею, – выдавил я почему-то со стыдом.
– Последыш, что ли?
– Чего?
Мужик вздохнул.
– Встать сможешь?
– Не знаю.
Встал на удивление легко. Тело было в «рабочем состоянии»: ничего не затекло, мышцы не застыли.
– Пояс захвати! – воин кивнул на лежанку с остатками мерзкой жижи.
Я оглянулся: в особой ячейке моей полужидкой койки лежал свернутый улиточкой толстый кожаный пояс с какими-то бляхами и прикрепленными к нему ножнами для кинжала и сумкой.
– Это не мое.
– Твое-твое! – усмехнулся мужик. – Бери, говорю!
Я испуганно схватил пояс – и мы вышли.
Вот тут в глаза лупанул свет! Хорошо, я уже приморгался. Прямо от двери вела мощеная желтоватым булыжником дорожка. Извиваясь между густых колючих кустов с мясистыми листьями, он убегала к распадочку, в котором я сразу разглядел груженые телеги и ровные ряды палаток.
Военный лагерь.
Глава 4
Возле храма стояли еще несколько человек. Трое – в странных доспехах, как и мой… освободитель? А шестеро остальных… Ну, в чем-то они были похожи на меня. Тоже мокрые, голые и с поясами в руках. Правда, на этом сходства и заканчивались. Во всем прочем они казались другими. Совершенно другими! Не цветом кожи или волос. Они выглядели иными на гораздо более глубоком уровне. Иначе скроенные, они по-другому стояли, по-другому смотрели. Если я из последних сил пытался прикрыть писюн скаткой пояса, то им плевать на свою наготу. Они спокойно болтали с воинами в кольчугах, и те отвечали им, как будто, так и надо. А вот на меня все посмотрели, словно, один организм.
– Он из лектуса? – я даже не успел понять, кто спросил.
– Да, – сухо бросил мой сопровождающий. – Пошли.
И мы пошли.
До лагеря – меньше ста шагов, но я успел обсохнуть за то время, пока мы дошли до палаток. Слава богу, перестал постыдно дрожать. Лагерь оказался, в общем-то, небольшой, но опрятный: где-то дюжина больших палаток-двускаток обрамляли три стороны квадрата – ровного пятака чистой земли. С четвертой – небольшое возвышение с навесом, походными столами и чем-то там еще. Я успел рассмотреть грубо сколоченную стойку, в которую воткнули…
Это было знамя. Ну, не такое, как я у себя привык видеть. Обычное древко с перекладиной. К последней приколочена табличка с какими-то значками и литая бронзовая бляха. А сверху торчала медная раскрытая ладонь в обрамлении венка.
Нас – голых и едва просохших – вели прямиком к возвышению. Я видел, как отовсюду к нам стекаются воины в разной степени одоспешенности. Кто-то – вообще полуголый. Все довольные, улыбаются чему-то.
Нашу семерку выстроили в колонну. Разумеется, я оказался последним. Каждого поочередно уводили под навес – и потом куда-то дальше. Я… Мне совсем не было обидно, что я оказался в самом конце. Скорее, наоборот: с ужасом ждал приближения своей очереди. Потому что после этого сумбурная неопределенность сменится гораздо более жуткой определенностью.
– Эй! Да ты! Иди под навес! – приказали мне на неизвестном, но совершенно понятном языке.
И я вошел. Здесь было много разных людей. В основном, древних воинов, которых, видимо, я должен считать за римлян. Нет, ну, один точно походил: в бронзовом анатомическом панцире с сосками на груди и поперечным гребне на шлеме – я безошибочно опознал в нем центуриона. Правда, центурионы – это ж должны быть прожженные жизнью мрачные дядьки с хищными взглядами. Передо мной же стоял почти двухметровый красавец с волевым подбородком. Как будто, его взяли не из реальной армии, а из голливудского пеплума про Рим…
Но взгляд хищный – этого не отнять.
Среди почти дюжины мужиков была одна женщина. Странная. Почти полностью укутанная в какое-то аморфное тряпье, она всё время исхитрялась оставаться в тени. Я даже толком не мог ее рассмотреть: то казалось, что она – дивная красавица; то вдруг подмечал в ней что-то несуразное.
Но это я просто не приглядывался. Потому что смотрел на другого человека.
На Главного.
Как я догадался? А он единственный сидел. За столиком на весьма неплохо сделанном раскладном стульчике. Главный был без доспехов вообще (только в шлеме с гребнем традиционной пространственной ориентации), обернутый в беленую многоскладчатую ткань. Во всем чувствовался стиль. На мой взгляд, как-то так и должны выглядеть сенаторы. Только вот совсем молодым оказался Главный. Я бы ему и 30 лет не дал.
– Ну, этот явно не наш, – вздохнул сидящий и добавил громче. – Ты понимаешь меня?
Я кивнул.
– Как тебя зовут?
– Павел.
– Ага… А твой преномен? Твое личное имя?
– Так, Павел же.
– Так и назвали – Маленький? Без нормального имени?
Я пожал плечами.
– Ты ведь не римлянин, верно?
Снова кивнул. Ну, а как такое скроешь?
– Мало того, что не наш, так еще и варвар, – с кислой миной Главный посмотрел на Центуриона и снова повернулся ко мне. – Ты, видимо, житель нашей провинции, которому дали латинское имя?
Я насторожился. Возможно, это шанс как-то легализоваться? А кто я тогда? Галл какой-нибудь? Или иллириец? А если проверят? Тогда уже никакого доверия – никак не оправдаюсь.
Я отрицательно покачал головой. Отчего лицо Главного стало еще кислей.
– Ну, скажи мне тогда, Павлус, из какого ты века от Рождества Христова?
В меня словно оголенным проводом ткнули! Лицо вытянулось, а руки задрожали.
– А вы откуда знаете?
Я тут пытаюсь придумать, как сойти за своего, а они…
Лицо Главного впервые отразило хоть какою-то позитивную эмоцию. К сожалению, это было всего лишь самодовольство.
– Знаем, варвар, знаем. Мы многое знаем. Так какое твое время?
– XXI век. Год 2012-й.
Брови начальника дрогнули. Он даже достал какой-то свиток и глянул в него. Снова бросил взгляд на голливудского Центуриона, но тот лишь руками развел.
– В твоем… XXI веке слышали что-нибудь о Римской Республике?
– Конечно! – оживился я. – И о республике, и об империи…
Небрежно вскинутая ладонь остановила мое словоизвержение.
– Так знай же, Павлус, что тебе посчастливилось оказаться в армии великого консула и триумвира Марка Лициния Красса… В части его армии. Мы называем себя Центурией.
– Ух ты! – на миг я позабыл обо всём ужасе ситуации. Про Красса я, конечно же, читал!
– Так уж вышло, что ты вернулся сюда, попав в наш отряд. Но, вряд ли, ты умеешь сражаться по нашим традициям…
– Трибун, – с легким поклоном влез вперед мужик, который вывел меня из… храма. – Он сказал мне, что не владеет никаким достойным оружием.
Тогда я впервые услышал слово «последыш». Оно слетело почти с каждых уст. С разной степенью презрения, но всегда это была довольно высокая степень. Правда, в тот момент меня волновало другое.
– Простите, но… – я замялся. – Скажите, как я могу к вам обращаться?
– Пока можешь звать меня господин, – милостиво разрешил Трибун, видимо, не считая меня достойным большего.
Но мне сейчас пофиг.
– Господин, почему вы сказали, что я вернулся сюда?
– А что не так? Разве ты не попал сюда с отрядом таких же варваров – твоих земляков? Разве ты не погиб в бою и не вернулся назад?
– Назад? Нет, господин! Никуда я не вернулся, никакого отряда не было! И уж точно не умирал. Я сидел у себя дома, в родном мире, в родном времени… а потом очнулся… в той лежанке.
– В лектусе, – уточнил кто-то; я лишь устало кивнул.
– Таааак, – протянул Трибун, подразумевая, что всё совсем-совсем не так. – Как ты думаешь, варвар, где ты оказался?
– Я оказался в армии великого Марка Лициния Красса, – мне уже стало ясно, что этому парню надо льстить да побольше. – Но больше я ничего не понимаю. Особенно то, что вы знаете о других временах, о будущем.
Главный потер в задумчивости подбородок.
– Не думал я, что это займет много времени… Проще уж было выгнать тебя взашей, да у Центурии не лучшие времена… Слушай, Павлус, и благодари родителей, которые дали тебе латинское имя! Ты оказался в совершенно неведомом месте вне времени и пространства. Из местных тут никто не слышал о Риме. Или Александрии, или Антиохии. Или вот какие города есть в твоем мире?
– Париж… – непонятно почему брякнул я.
– Я уверен: о твоем Париже тут тоже никто не слышал. Наш отряд… маневрировал в Сирийской степи и непонятным образом попал сюда. Как мы вскоре узнали, здесь оказалось много других подобных отрядов. Какие-то – знакомые нам; какие-то – совершенно неведомые и удивительные. Так мы и узнали о других временах. О вас – последышах, – Трибун не удержался и хмыкнул. – Тебе выпала великая честь, варвар Павлус: я предлагаю тебе влиться в ряды нашей Центурии!
Кажется, этот поц думал, что я упаду на колени и омою его сандалии слезами счастья. Увы. Я сильно разочаровал Трибуна.
– А чем вы… мы будем заниматься?
– Драться во славу Вечного Рима!
– Нет.
Глава 5
О, если бы взгляды имели физическое воздействие! Сейчас под презрительным, полным гадливости взглядом Трибуна я превратился бы в зловонную кучу дерьма.
– Ты даже не Павлус, ты – Павидус*, – командир Центурии слегка отодвинулся от меня. – Не думаю, что подобные тебе усилят мой отряд. Это Центурия сделала тебе одолжение, а ты… Что ж, ступай.
– Куда? – озадачился я.
– Да куда хочешь, варвар! Это теперь не мои заботы. Убивать тебя не станем, все-таки ты выпал в нашем святилище. Иди в поля, иди в луга! И молись, чтобы другие отряды тебя не прирезали. Ты ведь не в курсе: здесь любая жизнь – это деньги.
«Запугивает? Может быть. Да только куда же я пойду?».
– Но я хочу домой! – вырвалось у меня.
Под навесом повисла мрачная тишина, как будто, я сбогохульничал.
– Все хотят, – подал, наконец, голос Центурион. Низкий, зычный, я бы сказал, трубный голос.
– Здесь все двери открываются в одну сторону, Павел.
Это странная женщина сказала. Причем, она единственная из всех произнесла мое имя правильно.
– Подождите! Но разве вам самим не хочется домой вернуться? – я вцепился руками в край стола… и тут же услышал шелест вынимаемых из ножен мечей. Но мне пофиг! – У вас же есть какой-то план? Всегда же есть план спасения!
И снова тишина.
– Мы здесь уже полгода, варвар, – устало выдохнул Трибун, с которого внезапно сошла вся его «высшерасовая» спесь. – Многое слышим, еще больше спрашиваем. Никто. Никому еще не удавалось вернуться.
– И… И что же делать теперь?
Женщина подшагнула и положила руку на плечо Трибуна. Тот весь неуловимо осунулся.
– Надеяться. Местные говорят, что где-то в этом мире есть город. Удивительный город Анелор. Во власти его жителей многое. Может быть, они нас и вернут… Если хорошенько попросить.
«Паша, Пашенька, не тупи! Сейчас нельзя тупить! Страшно, пипец страшно! Но еще страшнее станет, когда они тебя вышвырнут «на мороз»! Не тупи!».
Я с силой хлестанул себя по щекам, как делал перед спаррингами.
– Господин, я невольно обидел вас своим отказом. Простите меня: просто мне ничего не понятно… и страшно очень. Если ваше предложение еще в силе – я с радостью присоединюсь к вам… Буду драться вместе с вашими… легионерами. Если мы вместе пойдем к Анелору.
«Какой у меня шанс тут выжить в одиночку? Ни малейшего! А эта Центурия меня сама защитит. Это же, можно сказать, повезло мне!».
Так наивно думал я, преданными собачьими глазами глядя в лицо Трибуну. Я ведь ничегошеньки тогда не знал о своем будущем.
– Ты поклянешься в верности перед вексиллумом именами наших и своих богов. А потом... О, Юпитер! Ну, куда же тебя… К велитам? Нет, это ж еще больше учить…
Трибун, в поисках поддержки, повернулся к Центуриону.
– Шестой контуберний, господин, – тот словно ждал. – Там до сих пор всего шесть человек.
Командир кивнул и поднял руку.
– Декан Тегула.
Кирпичнорожий зверского вида декан шагнул к столику. Он не понравился мне сразу.
– Трибун, умоляю.. Квинт! – Киприч повернулся к Центуриону. – Ну, на кой мне этот последыш? Ведь он полное ничего. Учить шагать придется!
– Гай, нас всего 68, – очень тихо, но всё равно поразительно гулко ответил Центурион Квинт. – Это вместе с лекарями, пацанами-буккинаторами и… ею.
«Голливудская Звезда» скосил глаза на женщину.
– Нам ли кочевряжиться? Каждый боец на счету.
– Так то боец…
– Вот и сделай бойца!
Трибун прекратил спор вялым жестом руки, так как явно счел разговор законченным, он и так потратил не меня слишком много времени. Озлобленный жизнью Тегула схватил меня за локоть и дернул, увлекая за собой.
Новая, совершенно незнакомая, но уже абсолютно непривлекательная жизнь нагло грабастала меня в охапку и тащила в свое темное, плохо пахнущее логово. А я не привык, чтобы мной так помыкали вслепую.
– А куда мы идем?
Ответа нет.
– А куда мы идем?
Тишина.
– А я могу так долго спрашивать…
– Туда!
– А вас… тебя Тегулой зовут?
– С тебя хватит говорить «господин».
– Так себя велел господин Трибун называть. Как же я и его, и тебя одинаково…
Закончить я не успел. Какая-то кувалда влетела мне в лоб, вызвав звон в голове. Я лихо опрокинулся назад, задрав ноги в небеса. Надо мной стоял Гай Тегула, почесывая костяшки волосатого кулака.
– Добро пожаловать в Центурию, сынок! – пошутил он без улыбки. – У тебя еще есть вопросы?
– Никак нет, господин декан!
– Приказ «следовать за мной» тебе понятен?
– Да, господин декан!
– Исполнять!
Я резво поднялся, меня качнуло, но Тегула ждать не стал – и я рванул следом. Возле палатки шестого контуберния он порылся в каких-то сумках и метнул в меня серо-бурую тряпку. Я попытался рассмотреть – большой квадратный кусок.
– Что это?
– Одевайся!
Одежда?! Я еще раз посмотрел: а! Два квадратных куска со стороной больше метра, сшитые с трех сторон. Что-то непонятно…
– Что это?
– Туника.
Туника – это мы знаем. Это такая древняя типа-рубашенция. А где тут рукава? Нет! Где тут низ, а где верх?
– Как это надевать-то?
– Тебе помочь? – с нескрываемым желанием спросил Кирпич.
Я судорожно принялся примерять полотнище на себе. Так, большая дырка – низ. Это для ног. Маленькая с противоположной стороны – для башки. Ну, а руки вот сюда просунем.
Как часто вы наряжались в наволочку? Только в тяжелую и грубую.
– Подпоясайся, – с разочарованием бросил декан.
Вот и пригодился пояс, который нашелся на лежанке. Забавно, но когда я упихал под него все складки, «наволочка» и впрямь стала походить на одежду. Штаны бы еще…
– За мной! – и мы поскакали дальше.
Меньше десятка разномастных телег – на одной и двух осях, крытые и нет – стояли чуть в сторонке от лагеря. Там же знакомо воняли свежевыкопанные сортиры.
– Раталика! – рявкнул Тегула, и я понял, что он зовет ту самую женщину. Что была под навесом.
«Все-таки красивая, – сделал я вывод, глядя на нее под солнцем. – Только совсем тетка уже. За тридцать».
– Чего тебе?
– Обрядить последыша надо.
– Ну, ты же знаешь, где всё лежит.
– Трибун сказал, что все обозные дела только через тебя решать, – Гай Тегула не скрывал своего отношения к этому приказу.
В телеге с доспехами и оружием всё лежало в густоперемешанной куче. Но декан ловко выхватывал из нее именно то, что искал. Так я получил калиги – кожаные сандалии на толстенной подошве. И это была единственная качественная вещь. А вот остальное… Штопанный-перештопанный стегач-субармалис, бронзовый горшок-шлем многажды мятый, порубленный и со следами частого выколачивания. На кольчугу чихнуть страшно – вся в дырах и вот-вот рассыплется. Клинок гладиуса в зазубринах, а само лезвие напрочь забыло, что такое прямая линия (что красноречиво говорило о качестве железа). Пилумы, у которых наконечники сидели на длинных металлических штырях, явно много раз изгибались, а потом кое-как выравнивались об коленку…
Щит я получил в чехле, так что сразу не смог оценить его качество. Но не сомневался, что он под стать прочему.
– Чего смотришь волком? – хмыкнул Гай Тегула. – Это не ради тебя одного так. Любой новичок такое получает. Вон, глянь на Секста! Он вместе с нами сюда пришел, но раз стал Гастатом – получай рухлядь. Другого нет. Вот заработаешь деньги – сможешь починить или вообще получше купить.
«Короче, прапоры – везде прапоры, – посмотрел я с новым оттенком острой нелюбви на своего командира. – Выдают рухлядь, а потом у них же придется покупать нормальное…».
Увы, в тот момент я еще ничего не понимал о новом мире.
А декан повел меня на вытоптанный пятак внутри палаточного квадрата. Заставил напялить на себя всю амуницию (я б еще знал, как это всё надевается!). С кислой миной оценил внешний вид…
– Последыш, мать твою… Ладно, давай начнем с того, как ты стоишь. Представь, что я враг! Закройся щитом от моих атак!
Я взял овальный скутум за неудобную ручку, расположенную почти в самом центре, выставил его перед собой. Вынес вперед, чтобы область покрытия выросла. Сам расставил ноги пошире, присел, чтобы стать пониже, подбородок опустил, плечи наоборот поднял – сказались привычки, выработанные тренером.
А в следующую секунду я моментально понял, что сделал неправильно.
* «Павидус» – испуганный, трус (латынь).
Глава 6
В меня словно стена въехала! Гай Тегула с короткого разбега с резким «хха!» пнул меня в щит. Всей своей массой, козел! Сначала прилетело в лоб, но, слава богу, шлем помог, а потом скутум крутануло по оси рукоятки и зарядило в колено. Щитовая рука налилась лютой болью, ее отбросило в сторону, а следом повело и меня. Вроде, устоял, но у козла-Тегулы оказалась еще и вторая нога. Которой он меня сразу же и пнул в открывшееся пузо. Я моментально сложился фигурным корнеплодом, вяло пытаясь сверху накрыться «крышкой».
– Неквам, – наложил печать декан. – Полный бездарь.
Отошел, будто, решив полюбоваться на только что законченное полотно. Я не знал, вставать мне… или лучше не стоит?
– Из позитивного только одно – щит из рук не выпустил. А в остальном…
И затем добрый час Гай Тегула наставлял меня в невероятно сложном искусстве стояния со щитом. Я узнал, что скутум должен опираться на три точки: кулак, плечо, нога.
– Да не в колено упирай, дурень! У тебя колени, что ли, лишние? Поверни ногу-то! Встань полубоком – пусть щит на мясо ложится, а не на кость.
Щит должен именно ложиться, чтобы никакого зазора не было. Так сила удара плавно погасится. А если скутум вперед вынести, то прилетит так… Впрочем, это я уже знал.
– Можно еще правой рукой щит подпирать, даже если в ней меч. Да не так, какатор! Не костяшками же! Всегда мясом подпирай, а не костью. Козырьком шлема – вот как ты делал – тоже можно. Но всегда – слышишь! – всегда после этого надо атаковать мечом. Иначе тебя задолбят. И не смей прятать глаза перед атакой. Врага надо видеть – иначе сдохнешь. Ладно ты сдохнешь, но ты же остальных подведешь…
Это было самым главным. Эту мысль декан вколачивал меня раз за разом, после каждого нового поучения.
– Ты – не легионер. Ты – никто! Твоя задача пока одна – удержать строй. Что бы ни случилось, как бы на тебя не насел враг – держать линию! Понял? Повтори!
– Держать линию!
– Что ты должен делать?
– Держать линию!
– Ты не должен отходить назад, нельзя падать, тем более, не смей вырываться вперед! Потому что ты должен что?
– Держать линию!
– Как бы тяжело тебе ни было, ты должен видеть легионеров справа и слева. Чувствовать их. Чтобы?
– Держать линию! – я уже орал это ему в лицо, так меня вымотала муштра.
А она еще не началась.
Откуда-то в руках декана возникла длинная толстая палка раза в два длиннее гладиуса. Добившись от меня более-менее правильной стойки, он тут же принялся проверять ее на сжатие, изгиб и кручение. Пинал в щит, бил по башке, тыкал сбоку, стараясь увести щит на сторону и открыть меня. Потом начал ходить вокруг, толкать меня, бить палкой по ногам, чтобы свалить.
Хотел бы я сказать, что не поддавался его уловкам…
– Панса, а ну, дай-ка свой скутум! – заорал Тегула кому-то, споро ухватил второй щит и с боевым кличем ринулся на меня.
Я подался вперед, влип всем телом в свою защиту – и выдержал удар! Боль прострелила всё тело, но ликованию не было предела… А Тегула вдруг легко схватил мой скутум за верхний край и потянул на себя – я тут же завалился вперед.
– Не теряй равновесие, какатор! – шипел декан. – Враг подл и всегда обманывает. Будь готов сопротивляться давлению в любую сторону! Потому что надо..?
– Держать линию, – прохрипел я, вставая на дрожащие ноги.
Гай Тегула обладал невероятным чутьем. Он тиранил меня ровно до того момента, когда я думал, что уже не встану.
– Пошли… Последыш.
И декан отвел меня к палатке своего контуберния. Забавно звучало: декан означает десяток, а в контуберний означал воинов одной палатки. В палатке же этой было лишь восемь спальных мест. Причем, даже с моим появлением в отряде Тегулы было лишь семь человек.
Меня до отвала накормили из общего котла какой-то нажористой кашей, декан указал на мою лежанку, до которой я еле дополз и сразу вырубился, успев лишь услышать краем уха:
– На ноги, вроде, поставил; завтра ходить поучим…
«Ну, что я, ходить, что ли, не умею?».
Оказывается, не умею.
Ходить можно по-походному, а можно по-строевому. Ходить надо строго по команде, причем, всегда (всегда!) с определенной шириной шага! Только мне казалось, что я понял – как декан поднимал свой контуберний, меня загоняли в строй – и я всё ломал! Раз за разом. Ходить ведь можно и вперед, и назад, и влево-вправо. Можно смыкаться и размыкаться. Строй может быть плотным (так, что щит на щит накладываются округлыми боками) и разреженным. И всегда надо знать свое место в этом строю (а мое место было в первой шеренге, ведь я Принцип). И место это должно находиться в полной гармонии с остальными легионерами…
– Потому что, что надо делать, последыш?
– Держать линию! – на автомате орал я, пытаясь не наступать, хотя бы, на все мозоли сразу.
Еще больший ужас начался, когда мне показали более сложные построения, типа «муруса» или «телы». По первому слогу команды я (и все прочие) должны были понять, что за построение, а на второй – выполнить. Выполнить: это взять тяжеленный щит, вскинуть его над собой, а потом накрыть им себя и впереди идущего. В случае с «мурусом» – под углом, в случае с «телой» – горизонтально.
Я просто возблагодарил небеса за то, что стоял в первой шеренге: все эти действия мне делать не было нужды.
Наивный дурачок. Я всё еще не верил до конца – для чего меня так старательно учат. И каково это – встать в первую шеренгу перед бегущим на тебя врагом…
Второй день стал еще большим адом для меня. Мои… ммм… сослуживцы даже дыхание не сбили, ловко выполняя команды. Я же буквально подыхал от перенапряжения. И всё равно отставал, не успевал, делал не в такт и не то. За что каждый раз получал болезненные тычки палкой декана.
А это я еще ни меча, ни дротика даже в руки не взял.
Оказывается, до настоящего оружия надо дорасти. На третий день Тегула стал учить меня драться… щитом.
– Скутум – это твои мамка и папка, последыш! – наставлял декан, поставив меня в уже привычную стойку. – Мамка тебя всегда убережет, а папка – наваляет твоим недругам! Береги скутум, сопляк! Потому что только с ним ты сможешь что?
– Держать линию! – уже не думая, выкрикнул я.
Щит – это оружие, оказывается! Кирпич-Тегула не меньше получаса показывал мне, как творчески им можно наносить всякие разные увечья. Меня больше всего впечатлил простой и незамысловатый удар нижним рантом щита в стопу врага. Просто берешь и тыкаешь с усилием – чуть вперед и вниз. Усилий минимум, но в идеале ломаешь противнику кости подъема стопы. А вот удар этим же краем в хлебало мне совсем не понравился. То есть, в исполнении самого декана он выглядел впечатляюще. Даже в шлеме я не хотел бы попасть под такой удар! Этакий типичный джеб, только не кастетом даже, а огромным скутумом. Но сколько усилий надо, чтобы задрать эту тяжеленную дуру до уровня плеча, привести в горизонтальное положение, а потом еще и врезать.
У декана выходило с балетной легкостью, я же кряхтел и сопел. А еще можно было глушить плоскостью, пинать щит изнутри, чтобы попасть в колено противнику, травмировать умбоном… Щит мог захватывать и даже ломать чужое оружие.
Мамка и папка… Безумно тяжелые и неудобные мамка и папка.
На следующий день пришло время пилумов. Декан отвел меня за лагерь, нашел дерево потолще и отсчитал 15 шагов.
– Вот. Хотя бы, отсюда. Не надо кидать далеко. Не надо кидать метко. Твоя задача: кинуть сильно, чтобы воткнулось. Попадешь в щит – лишишь врага щита. Понял?
Я кивнул. И кинул сильно, как только мог. А потом смотрел, заливаясь краской, как дротик в полете поворачивается и стукается о дерево боком.
Декан закатил глаза.
– Понятно… Ничего в жизни, кроме камней не кидал. Твоя тупая рука, последыш, делает дугу по боку. Камню ведь плевать, как он летит. Но с пилумом так не пойдет. Ты должен вытянуться поперек строя в прямую линию. Левая рука вперед – и ты скутумом прикрываешь себя. Правая – назад. Дротик лежит вдоль руки, вдоль груди. И потом бросок! Никакого отклонения вправо, никакого вращения кулака – ты следуешь строго этой прямой…
Тегула хлестко махнул – и его пилум жадно впился в дерево.
– Повторяй!
И я повторял. Раз за разом. Раз за разом. Раз… И каждый раз – со щитом в полном доспехе я бегом бежал за дротиками, бежал назад. Чтобы… Чтобы сраные пилумы либо падали боком, либо задирали острие, либо летели мимо дерева.
Я бесился. Я взмок. Я еле шевелил ногами и дышал, как астматик. И думал только об одном:
«Я ведь еще даже не брался за гладиус».
Глава 7
«Взяться за гладиус» мне велели на пятый день. Все эти пять дней, кстати, наша Центурия оставалась на месте и ни к какому городу Анелору не шла. Меня это слегка напрягло, если честно. Хотелось по бырику смотаться до загадочного города – и домой… А вот адова муштра от декана Кирпича, который лупил меня по поводу и без, мне вообще без надобности. Гай Тегула не отпускал меня, пока не превращал в мычащий фарш. Я выматывался так, что просто не было ни сил, ни желания узнавать окружающий меня странный (я бы даже сказал – невозможный) мир. Всё тело болело так сильно, что нет возможности убедить себя в том, что всё вокруг сон или иллюзия. Боль – реальна. Боль – самое реальное, что существует в мире. Оставалось только принять новую реальность. А понять ее… пока не до этого.
Но почему мы торчим на одном месте – я узнать хотел. Только вот никто объяснять мне даже не собирался: легионеры смеялись и отмахивались, а декан сразу понимал, что я еще не до конца измучен – и брался за палку. Один раз только здоровенный грек Анастазий, который тут был за лекаря, снизошел до странного пояснения:
– Они очень надеются вернуть еще своих парней. Давно ни в одном храме за раз столько не воскресало. Но, мне кажется, дело не в храме…
И, ничего не поясняя, вернулся к своим делам. Я втирал какую-то вонючую мазь в стоптанные почти до мяса ступни и недоумевал: парни воскресли? Но я-то не воскрес! Я-то точно был живой, когда меня утащило сюда!
«Точно?».
Додумать эту мысль я так и не смог – меня снова повели на «каторгу». С утра я стоял в стойке, потом ходил с контубернием по «плацу». После посещения лекаря до умопомрачения метал пилумы в дерево (дерево опять победило). И вот Тегула велел мне вытащить гладиус.
И с одной стороны, я зря боялся этого этапа. Да, владение мечом – штука сложная. Сколько я смотрел видосов на эту тему! Но декан сказал так:
– Я научу тебя только одному удару. Больше тебе знать незачем.
Встав в глухую стойку, Гай Тегула отвел скутум в сторону, резко выбросил вперед руку, убрал и моментально закрылся щитом.
– Один удар. Но ты должен его делать так, чтобы он был совершенно неотвратимым, а враг ничего не успел сделать против тебя.
Вот тут и крылось «с другой стороны». Началась лютая каторга: как уводить щит, как поворачивать мечевую руку, как вынести ее максимально далеко вперед, но при этом не заваливаться, как… Миллионы «как». А еще скорость. Я должен быть слить четыре действия в одно – моментальное, словно, укус змеи.
– Быстрее. Быстрее! Быстрее, дерьма кусок!
Не добившись скорости (хотя, я колол уже так быстро, что сам не мог поверить), декан начал учить меня прицеливаться.
– Запомни, последыш: лучше бить не своего противника, а того, кто насел на твоего соседа справа. Так и открываться надо меньше, и враг стоит к тебе правым боком, без щита. Но и своего бить иногда надо – иначе он тебя сломит.
Намотав на свою палку какую-то тряпку, он выставлял ее передо мной: то выше, то ниже, то в стороне. Потом коротко рычал: «бей!». И мне нужно было ударить именно в этот комок. Точно. Быстро, чтобы сраный Кирпич не успел его убрать. И сильно, чтобы острие гладиуса впилось в него. Только в таком ударе был смысл.
– Какого хера ты не закрылся, какатор? – палка с размаха треснула меня по шлему.
Я уже знал, что этот удар – пожалуй, самый безболезненный. А значит, Гай Тегула злится не по-настоящему. Для проформы.
Быстро выставил щит. И уже через миг задохнулся от боли в колене! Не приставил скутум плотно к ноге и тут же получил.
– Три точки, последыш! Тупое дерьмо, я же объяснял тебе это в первый день!
– Почему ты называешь меня «последыш»? Непохоже на ругательство. Что это значит?
– А ты, я вижу, заскучал? Неужто я так мало тебя учу, последыш? А ну-ка бегом к храму и обратно! Куда? Со щитом!
Тегуле я вопросы задавать перестал.
«Поговорю завтра еще раз с лекарем Настькой, – решил я. – Всё равно чертов Кирпич меня опять как-нибудь повредит – и придется идти за мазями».
Так думал я вечером…
А утром меня разбудил резкий рев буццин и совершенно новый страх (вернее, ужас) предстоящей битвы с пижамными дикарями. Я видел смерть сослуживца, имя которого толком не успел выучить, огреб по башке, повредил ногу, получил кучу ссадин и финальный удар брошенным камнем.
После чего меня не стало.
Ну, или я просто очень на это надеялся. Абсолютное ничто всяко лучше моего нового бытия, полного каждодневных мучений в окружении чужих людей. И периодических кровавых битв, которые мне, вряд ли, удастся пережить…
Хрен там!
Сначала пришла боль. Потом появился свет. Это я смог разлепить правый глаз. Потом левый. Над головой качалась ткань, но это не моя палатка.
Болело всё! Особенно, башка. А еще шея. И плечо. И правая рука. И нога, которую успел подвернуть в падении. Страшно мутило, хотелось блевать. Я с трудом повернул голову, вызвав прострел в шее.
Ровные ряды пустых циновок. Лишь в дальнем ряду лежал и стонал еще какой-то легионер.
Надо мной нависла лохматая голова лекаря Анастазия (которого в своей голове я дерзко звал Настькой).
– Очнулся, наконец? Здоров же ты валяться, – улыбнулся грек и вздохнул. – Совсем слабенький.
– А бой… как? Мы выиграли? – спросил я, полагая: раз лежу в лекарской, то всё закончилось благополучно.
– Нет, – спокойно ответил Настька, враз заставив меня похолодеть.
Сразу стал ждать, что сейчас под лекарский навес ворвутся те жуткие дикари.
– Договорились, – видимо, насладившись моим секундным ужасом, добавил грек. – Они слишком многих потеряли. Но бежать им нельзя.
– Почему?
– Они к храму шли. Важно им это. Ихний вождь в орлиной маске предложил договориться. Трибун не против – нельзя же стоять тут вечно. Вот только Торжище отсидим.
– Что?
– Торжище! – рявкнул грек. – Ты от удара не оглох ли?
– Еще не понял, – вздохнул я. – Скажите… А зачем тем дикарям храм Юпитера?
Настька фыркнул.
– Вот же ты дурачок. Ведь сам же вернувшийся! Это для нас он храм Юпитера. А для них станет храмом… ну, кому там эти варвары молятся.
Услышав стон второго раненого, грек повернулся к нему.
– Ты, последыш, давай-ка вставай. Нечего тут разлеживаться.
Чего?! Я чувствовал себя так хреново, что пару месяцев полежал бы. Даже в больничке из моего времени. Не то, что… тут.
– Мне плохо лекарь! – взмолился я.
– Это ничего, что плохо, – грек уже шел ко второму раненому и говорил на ходу. – Зато потом будет хорошо. Вставай, парень. Иди уже.
Встать-то я встал. А вот идти… Каждый шаг пронзал болью. Выбрался на солнечный свет, сощурился, отклонил голову – и так резко замутило! Что-то подкатило к грудине – я согнулся и с плачем и рычанием смачно проблевался. Поскольку в желудке ничего особо не лежало, на жухлую траву упали лишь слюни да желчь.
Походный «госпиталь» поставили недалеко от места нашего побоища, до палаток было шагов сорок. Кажется, я их не пройду. Нашел удобный теплый валун и уселся на землю, откинувшись на него. Солнышко пригревало; если не двигаться – то и не очень больно. Я прикрыл глаза и весь сосредоточился на том, чтобы избежать любых движений. Даже дышать стал мелко-мелко.
Кайф… Я вдруг понял, что впервые ощущаю сам факт наличия у меня жизни. Оказывается, просто чувствовать себя живым – уже может быть маленьким счастьем.
Надолго ли оно…
Свет в глазах внезапно погас – я испуганно поднял веки. Надо мной нависли два силуэта – совершенно темных на контрасте. Кто это? Вгляделся – и одного всё равно не узнал. Второго… Ну, не то, чтобы прямо узнал, но по замотанному лицу понял, что это тот самый легионер, которого я вытащил с поля битвы.
– Это ж ты тот самый последыш? – неловко подбирая слова, спросил воин с целым лицом.
– Можешь звать меня Павлом, – я очень старался выглядеть дерзким, но понимал, что выходило не очень.
Легионер полностью проигнорировал мой ответ. Просто убедился, что нашел искомого. Глянул вопросительного на перевязанного товарища – тот кивнул. Здоровый боец недовольно скривился, вздохнул и повернулся ко мне.
– Гней благодарит…
– Гней?
– Его зовут Гней Лукуме, – мрачно пояснил легионер. – Ты уж запомни, последыш. Так вот: благодарит тебя за спасение… Павлус. Прими от него это.
И раненый Гней Лукуме протянул ко мне руку.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге