Орел и Ворон. Вторжение
Пролог.
Хруст только-только схватившегося наста под лыжами, сверкающего на солнце тысячами серебряных искринок, да пока еще легкий, бодрящий морозец – все это помогает отвлечься от тоскливых мыслей. Так, сердце мое болит о Раде, вынужденно оставленной в лагере Скопина-Шуйского в Александровской слободе. Видит Бог, как же я устал от этой бесконечной войны, как же я хотел подольше остаться с возлюбленной! Но Михаил Васильевич дал мне лишь неполный месяц насладиться тихим семейным счастьем… Много ли это, или мало? Мгновения, проведенные с любимой женщиной, ее теплые, ласкающие объятья, воркующий голос и бесконечные слова любви – они навечно отпечатались в моей душе. Блаженство пребывания рядом с молодой женой казалось мне вечным – но эта вечность неожиданно оборвалась! Оборвалась, как только закончился период осенней распутицы, и раскисшие грунтовые дороги прочно сковал морозец да припорошил мягкий снежок…
А после – после князь, сам разлученный с молодой супругой, но стоически терпящий разлуку (как собственно, и практически каждый воин его народной рати!) призвал меня к себе. Как оказалось, несмотря на весьма скромные успехи «драгунской» полусотни прошедшей осенью, Михаил счет мой печальный опыт достаточно полезным для того, чтобы вновь отправить меня в тыл врага.
Видимо, Великий князь и предводитель «народного войска» решил, что расхожая истина «за одного битого двух небитых дают» – вполне справедлива…
И каково же было мое удивление (вкупе с разочарованием!), когда выяснилось, что отправляют меня с небольшим отрядом опытных стрельцов и казаков не для того, чтобы навести шороху в ближних тылах тушинцев и Сапеги, а к самой западной границе, где польско-литовское войска короля Сигизмунда Ваза уже взяло в осаду Смоленск!
Но тем очевиднее выбор Скопина-Шуйского: войну на два фронта и с тущинцами, и с польским королем ему не потянуть, и задержавший ляхов Смоленск стал залогом выживания Московского царства. Насколько мне не изменяет память, польный гетман Станислав Жолкевский (в моей истории – победитель царского войска при Клушино, наголову разбивший оставшуюся без лидера «народную рать» вкупе с наемниками Делагарди), предлагал лишь блокировать севшего в осаду воеводу Шеина – и следовать на Москву. То есть он предлагал самый гибельный для нас вариант! Ибо даже после поражений под Калязином и на Каринском поле тушинцы и мятежные литовцы Сапеги были еще достаточно сильны, чтобы дать русским последнюю битву – будущую сечу под Дмитровом… Ее исход определен – Сапега будет окончательно разбит. Но! Если бы Сигизмунд Ваза послушался бы многоопытного Жолкевского, и тот успел бы привести коронную рать, свежих наемников и гусар, да крупные контингенты воровских казаков – сильно разбавленных чернью запорожцев… Тогда враг имел бы двукратное превосходство на поле боя.
И тут не зарешал бы даже полководческий талант Михаила Васильевича.
Однако каприз Сигизмунда, решившего во чтобы-то ни стало добыть ключи от ворот упорно сражающегося города, подарил Скопину-Шуйскому шанс разбить врагов поодиночке… Несколько осенних штурмов Смоленск, обороняемый воеводой Шеиным, выдержал – но теперь, с наступлением зимы, положение осажденных становится все более сложным. Голод, болезни, непрекращающиеся бомбардировки крепости… В моей истории смолянам было реально очень непросто, и в этом отношение осаждающие были как раз в более выгодном положение: обозы с продовольствием и порохом из Речи Посполитой, вкупе с подкреплениями шли к Сигизмунду всю зиму. И да, в моей истории Смоленск выдержал осаду зимы 1609 – 1610 годов, вот только…
Вот только вдруг на это как-то повлияли действия стрелецкого головы Орлова?! Что, если в моей истории, где не было никакого «попаданства», сотник Орлов действовал более разумно, смело и решительно – и сумел нанести критичный урон обозам осаждающих, переправив также в крепость достаточное количество продовольствия и пороха?! Ведь именно эти, довольно-таки масштабные, а одновременно с тем и размытые задачи поставил передо мной «кесарь» – атаковать обозы ляхов и доставлять провизию и огненное зелье в Смоленск!
Но что, если я не справлюсь, и фактически погублю отряд, как это едва ли не случилось под Троице-Сергеевой лаврой? Что, если я не справлюсь – и Жолкевский сумеет взять Смоленск, после чего ударит по войску Скопина-Шуйского силами коронной армии ляхов при поддержке Сапеги?!
Подумать страшно! И это определенно заставляет нервничать, сомневаться, бояться… Да, вряд ли конечно сотник Орлов мог сыграть столь впечатляющую роль в истории русско-польской войны, и все мои сомнения и страхи прежде всего порождены прошлой неудачей – это действительно так.
Но с другой стороны, к сожалению, совсем уж беспочвенными мои страхи не являются… И что самое страшное, мне есть что терять в этой реальности и в это время. Точнее кого – абсолютно реального, а главное, любимого и близкого человека!
И от осознания этой истины груз свалившейся на мои плечи ответственности, как кажется, давит с двойной тяжестью…
В какой-то степени я даже завидую Стасику «фон Ронину»… А что – моего дружка по студенческой скамье и закадычного приятеля, ставшего ныне действительно близким человеком, отправили на юг, на Рязанщину – одним словом, в сторону родного Ельца! На «Большой засечной черте», основанной Иваном Грозным, служит много детей боярских, имеющих богатый боевой опыт. А, учитывая, что благодаря нашему с «фон Рониным» вмешательству Скопин-Шуйский не порвал грамоты Прокопия Ляпунова – лидера рязанского дворянства и одного из самых авторитетных воевод южного порубежья – то великий князь решил не пренебрегать и его помощью! Благо, что трофеев для вооружения рейтар после Каринской битвы нам досталось даже больше, чем после Калязинского сражения… Так что Михаил Васильевич отправил бравого ротмистра на юг, сформировать четыре новых рейтарских роты, да подготовить инструкторов, способных обучать детей боярских линейной тактике конного боя.
И это, к слову, не единственное изменение в новой реальности Смуты, произошедшее благодаря нам… Как сейчас помню первый снег этой осени, закруживший в воздухе именно в тот миг, как все народное войско от души скандировало:
…- Царь Михаил! Царь Михаил!!! ЦАРЬ МИХАИЛ!!!
Михаил Васильевич, на несколько мгновений замерший перед огромной толпой людей – любящих его, как удачливого полководца и победителя ляхов, как защитника простого народа, не чурающегося брать в свою рать лапотных крестьян, учить их и вести в бой, да еще и старающегося беречь их жизни… Михаил Васильевич передал мне грамоты Прокопия Ляпунова – и зычно воскликнул, обращаясь к войску:
- Братья! Верите вы или нет – но в первый раз за всю мою жизнь столь сильно бьется сердце мое, словно пойманный ястреб в клетке!
Народ, собравшийся у княжеского шатра, постепенно затих, вслушиваясь в каждое слово своего избранника:
- Верите вы или нет – но не мог быть я более счастлив, чем в эту минуту, когда вы, воины мои, в едином порыве выкликиваете имя мое, как своего царя!
- ГОЙДА!!!
От оглушающего рева толпы, раздавшегося в ответ на слова Скопина-Шуйского, как кажется, едва не сорвало креплений шатра… Вынужденно призывая людей замолчать, Михаил Васильевич воздел руку – и ждал, пока крики их не утихнут. После чего продолжил свою речь:
- Но верите вы или нет, я также не был столь несчастен в своей жизни, как в это самое мгновение!
От нехорошего предчувствия у меня аж схватило в груди – а над лагерем повисла гробовая тишина…
- Ибо вы, други мои и соратники, призываете меня прогневать Господа Бога, нарушив крестное целование! Вы призываете меня пойти против дяди моего и государя, царя Василия Иоанновича Шуйского!!!
- Нет!!!
- Не хотим Шуйского!
- Тебя хотим, княже!!!
- Долой Шуйского!
- Вон!!!
Градус народной ярости неожиданно рванул вверх с такой скоростью, что я невольно схватился за рукоять сабли – как бы самые ретивые не бросились на Михаила, невольно позабыв, что только что скандировали его имя… И вновь Скопин-Шуйский поднял руку вверх, призывая людей к молчанию. Наконец, возмущенный рев стих – и князь заговорил:
- Я не могу и не стану идти против своего дяди – и царя. Но также я не могу и не прислушиваться к вашим словам, мои вои! А потому слово мое таково: сейчас, в это самое мгновение, я принимаю титул кесаря – или Великого князя! Древним титулом кесаря в Ромейском царстве награждался соправитель базилевса – или же его наследник... Мы также все знаем, что царь Василий не имеет детей – а раз так, то пришла пора царю объявить о выборе наследника! Мыслю я, что другой мой дядя, Дмитрий Иоаннович Шуйский, не сумевший удержать войско самозванца под Болховом и проигравший сечу Тушинскому вору, слишком слаб, чтобы стать государем всея Руси в столь тяжелое для земли нашей время… Сегодня Руси потребен царь, за которым пойдут в сечу и дети боярские, и служивые люди, и простой народ – и раз вы желаете видеть меня царем, то я им стану! Как объявленный государем Василием Иоанновичем наследник – и по Божьей воле!
- ГОЙДА!!!
Войско вновь взорвалось приветственными криками, славя Скопина-Шуйского – а когда тот, наконец, обернулся ко входу в шатер, я расслышал тихие слова Делагарди, обращенные к уже «Великому» князю:
- Пусть теперь Василый Иоанновыч только попробует не признать тебя наследником, «кесарь» Михаил…
Что же, Василий Шуйский действительно не рискнул открыто противостоять геройскому племяннику, раз тот мудро решил не обострять и лишь дерзнул подтолкнуть дядю к официальному объявлению себя наследником – в обход брата Дмитрия… Причем с одной стороны, это даже упрочило позиции нелюбимого в народе и войске царя – с таким наследником, как Михаил, многие люди гораздо охотнее смирились с властью самого Шуйского.
Вот только с другой стороны, потративший большую часть сознательной жизни на интриги, предательства и подлости Василий Иоаннович не может теперь не задумываться о том, что племянник в какой-то момент решит ускорить его встречу с Господом Богом! Ибо сам он поступил бы именно так… Причем если Шуйский объективно оценивает свой жизненный путь и совершенные им поступки, то вряд ли он ждет от этой встречи что-то для себя хорошее! Уж больно много зла сотворил… А это значит, что назвав себя кесарем, Миша нарисовал мишень у себя на спине. Из плюсов – он это теперь и сам понимает, а потому к угрозе отравления относиться всерьез. С другой стороны, не одним только ядом могут сработать наемные убийцы…
А мы со Стасом, как назло, отосланы из лагеря Великого князя на дальние границы Московской Руси!
…От тяжких дум, к коим я невольно обращаюсь снова и снова, меня отвлек встревоженный голос Николы, неизменно выполняющего при мне роль ординарца:
- Обожди, голова! Смотри вон, как дозорный к нам спешит – со всех ног! Не иначе, казаки литовцев заприметили…
Глава 1.
Молодой, худощавый казак в слегка поношенном и чересчур свободном кафтане, явно снятом с чужого плеча, подскочил к нам с Николой, жадно хватая воздух раскрытым ртом.
- Не дыши так жадно! Мороз, застудишься… Что там у вас?
- Голова… Черкасы впереди, в селе озоруют!
Я аж весь подобрался:
- В каком числе?!
- Две дюжины, голова, если по лошадям судить… Так-то большая часть казаков по хатам разошлась.
- Ага…
Я обернулся назад, вглядываясь в настороженные лица своих воев. Михаил Васильевич не стал выделять мне большого числа людей, резонно сочтя, что о сильном, многочисленном отряде с обозом враг может прознать заранее – и тогда встретит еще на подходе. И будь у меня хоть пара сотен казаков – все одно ляхи и литовцы встретили бы нас большим числом, выставив в поле крепкую боевую хоругвь.
Нет, расчет был сделан на то, что небольшая группа опытных, бывалых бойцов просочиться на лыжах лесными тропами, миновав польские дозоры и избежав пытливых взглядов возможных соглядатаев из местных. Увы, во все времена находились те, кто готов был за тридцать сребреников продать своих же, выслуживаясь перед новыми хозяевами… Хотя, как я надеюсь, здесь и сейчас таких вот предателей – один на сотню, а то и еще меньше!
Итого у меня имеется тридцать пять стрельцов и казаков – в основном ветераны сотни и участники моего предыдущего рейда в качестве «драгун». Разве что большую часть казачков я заменил, набрав новых – уцелевших бойцов из выбитых в предшествующих боях ватаг, ныне не имеющих своего головы. Таким образом, в этот раз я не допустил, чтобы в крошечном отряде изначально имелось сразу два лидера… Конечно, в будущем ситуация измениться – с ростом моей покуда не великой рати. В конце концов, тридцать пять опытных воев – это лишь боевое ядро будущего и, как я надеюсь, достаточно сильного отряда, пополняемого из местных. Но назначаемые мной командиры уже привыкнут беспрекословно подчиняться мне… И потом, нас уже вполне достаточно, чтобы обстрелять вражескую колонну из леса и уйти на лыжах от погони – или напасть на небольшой обоз. Или расправиться с бандой грабителей и мародеров вроде черкасов, о которых доложил головной дозор…
Вот только действовать нужно осторожно, с умом. Воров ведь не сильно меньше нашего – и они могут дать жесткий отпор, если среди них найдутся бывалые сечевики и низовые казаки, выпестованные в схватках с татарами и турками. Засядут в хатах, начнут стрелять в ответ – попробуй, выкури! К тому же запас пороха с пулями у нас не столь велик… Тратить его, да еще и людей терять в рядовой схватке с бандитами, в самом начале боевого пути – как-то уж очень глупо получается… Кроме того, мы не знаем, нет ли поблизости и иных вражеских отрядов.
Вот только и пройти мимо мы также не можем! Хотя бы потому, что если черкасы нас заметят и решатся дать бой – а то и за подмогой отправят – наши потери вырастут кратно. Да и не хочется как-то оставлять бедных селян на бандитскую расправу… Мы же ведь хозяева на родной земле – и мы ее защитники!
- Вот что, братец, скажи – открытая ли вокруг села местность, сколько дорог, куда ведут?
- Дорога одна, голова – на закат. Зимник слегка притоптанный, по нему черкасы и пришли. А землю вокруг села мужики, конечно, распахали, вырубив все деревья и выкочервав пеньки.
- Сколько же саженей будет от села до границы леса?
- Да сотни три, не меньше, голова!
Я кивнул казаку, погружаясь в размышления. Смышленый кстати парень, Иваном «Малым» кличут за юность лет – он и считать умеет, и расстояние прикидывает, как надо… Наскоро все обдумав, я обратился к дозорному:
- Вот что, возвращайся к старшому, обойдите село по опушке леса – да на поле не выходитесь, хоронитесь от черкасов! Следуйте к дороге – и пусть Кожемяка выберет место получше для засады, чтобы лес как можно ближе к дороге подходил. И от села чтобы с полверсты было!
Иван согласно кивнул – и, отдышавшись, уже не так быстро последовал назад, к старшому дозора, лично выбранному мной из числа казаков. Никита – крепкий, чернявый и немногословный воин произвел на меня впечатление человека разумного, вдумчивого, да и физической силой Господь его не обделил. Но поставил я «Кожемяку» старшим дозора за немалый боевой опыт, приобретенный в схватках с крымскими татарами в донских степях. Ему даже в полоне довелось побывать, да черкасы отбили… Настоящие черкасы – те, кто с иноверцами бьется, народ православный от набегов бережет, да полон освобождает! Прозвище, кстати, я ему также сам придумал – ранее ведь Никиту «Молчуном» кликали. Но с повышением новое «погоняло», данное в честь тезки – и былинного богатыря – вроде как прижилось…
- Что голова, не пойдем сразу с ворами биться?
- Не пойдем Никола. Селян жалко, да воев моих еще жальче… Из леса, хоронясь за деревьями, мы из пищалей их не достанем – слишком велико расстояние. Зато, коли есть у черкасов самопалы да луки, так пока мы до хутора доберемся, они половину отряда пулями да срезнями повыбьют... А там еще и на звук выстрелов к ним подмога по дороге подойдет! Но даже если и нет – как начнется рубка, да пальба в упор, так вторую половину отряда я здесь и потеряю. Да еще и людишки местные ненароком пострадают – даже те, кого воры сейчас глядишь, и не тронут… Нет, Никола, мы в засаде дождемся, когда вороги возвращаться с награбленным станут. Вот тогда-то на дороге их и встретим, никто не уйдет! Ну, а если затемно черкасы из села не выйдут, нагуляются сейчас да упьются – вот тогда уже попробуем под покровом ночи тихонько подобраться, да в ножи воров взять…
Ординарец кивнул, соглашаясь с моими доводами – а потом все же не удержался, с легкой тоской в голосе произнеся:
- Как бы черкасы сами всех селян под нож не пустили.
Слова старого товарища отозвались болью в сердце – сам о том думаю. Но ответил я резко, не терпящим возражения голосом:
- Тогда мы их всех похороним христианским обрядом и молитвы прочтем! Но лучше уж я буду хоронить селян, чем собственных воев – это понятно?! Не затем Михаил Всеволодович нас к Смоленску послал, чтобы я отряд в первой же сече угробил!
Никола не нашелся, что мне ответить – и промолчал. Я же, немного подумав, добавил, чуть успокоившись:
- Воля головы в походе – закон, и ты это знаешь. Так что ваша совесть чиста, и греха на вас никакого не будет. И ежели что случиться с селянами – тогда только я перед Всевышним один в ответе…
…Ждать нам действительно пришлось до вечера. Причем ожидание было не из самых приятных – редкие выстрелы и отдельные, особо громкие крики боли (и женские, и мужские) доносились до засады и за полверсты от деревни. Впрочем, место засады я выбрал на достаточном удалении от села только лишь для того, чтобы тыловой дозор при случае успел бы предупредить нас об опасности… А также, если бы нам пришлось перехватывать на дороге еще один малый вражеский отряд (вряд ли в такой глуши окажется целая хоругвь). В таком случае, черкасы из деревни все одно бы не сумели прийти на помощь соратникам…
Но не только моральные терзания воев были причиной неудобств. Боясь быть обнаруженными, мы расположились на дневку без костров, без котлов, без горячей пищи и тепла – и без движения. Есть ледяную солонину, запивая ее столь же ледяной водой из промерзших бурдюков, наполовину заполненных ледовым крошевом – то еще удовольствие. Небольшие порции солонины можно хотя бы за пазухой согреть – но с бурдюками такого не провернешь…
У всего этого ожидания был единственный плюс – ну нет, пожалуй, даже, два плюса. Первый – это осознание того, что жители небольшого, укрытого в Смоленских лесах хутора все еще живы, хотя бы часть их. А значит, кого-то мы все же сумеем спасти. Наверное… Второй – вои, проникшись ситуацией, здорово загорелись, разозлились. На меня ратники весь вечер косились с черными от тоски и ненависти к ворам глазами, готовые сорваться на командира – но все же не рискнувшие пойти против меня или ослушаться приказа. И тут меня выручило как раз то, что я не стал замыкаться и сквозь губу цедить ответы на вопросы воев – или же брать их на горло. Нет, я объяснил, насколько важна задача, возложенная на нас Великим князем – и как сейчас (особенно сейчас!) важны их собственные жизни для выполнения этой самой задачи.
Так что ратники хоть и со скрипом, но все же подчинились…
Однако, как только начали сгущаться сумерки, ситуация поменялась – все запомнили мое обещание ударить по черкасам под покровом ночи. Мужи подобрались, убрали в сторону весь лишний инвентарь, оставив под рукой только оружие. А кто-то уже потянулся и за бронями… Решив, что время пришло, я начал бодро отдавать приказы:
- Кожемяка, бери трех своих лучников и по одному пистолю на брата, обходите село со стороны леса – если черкасы секрет и выставили, то наверняка лишь в сторону дороги.
Донской казак, оправдывая свое прежнее прозвище, лишь молча кивнул. Я же обратил свой взгляд на долговязого русого стрельца, десятника Григория Долгова:
- Долгов, ты с двумя дюжинами стрельцов остаешься на дороге. Вряд ли кто появится, конечно – но все может быть. Приготовьте пищали к бою – и бдите. Вряд ли ляхи сюда сунутся ночью – но вот из села кто из черкасов может и дернуть… Петро, Адам, Дмитрий… Никола, Черкаш и Соловей – готовьте к бою оставшиеся пистоли, проверьте всю зброю, чтобы не гремела в движение. Панцири одеваем под кафтаны, дабы не сверкали!
Последний приказ я отдаю «штурмовой группе», с которой решил идти на зачистку села. Стрельцов я знаю всех поименно и величаю по имени; ординарца я брать вроде и не собирался – но последний, поднаторев на саблях в учебных схватках со мной, уже не уступает на клинках ветеранам сотни, самым опытным стрелецким рубакам… Оставшиеся – пара казаков, привычных величать друг друга по прозвищам. Черкаш – потому как родом из черкасов, но уже доказавший свою верность в бою и люто ненавидящий ляхов. Соловей – потому как поет неплохо, по крайней мере, на мой вкус. Ну а на вкус прочих – и вовсе отлично!
Мужики, посуровев перед боем (а кто огорчившись, что не берут на дело!), принялись натягивать на себя бахтерецы да кольчуги, проверять развешанное на поясах оружие – сабли, засапожные ножи, легкие топорики-чеканы, пистоли. На счет последних я решил напомнить соратникам:
- Самопалы перезарядите, порох мог смерзнуться, слежаться. Осечки в бою нам не нужны.
Савва Черкаш, тряхнув чубом, хищно улыбнулся:
- Не бывать осечке, голова, не сомневайся!
- Ну, молодцы, коли так…
…И вновь скрип снега под лыжами – только теперь на снег ложится мертвенно-бледный свет луны, «волчьего солнца». И тихо очень, да очень холодно… Мороз к ночи неминуемо усилился – и спасаясь от холода, еще не улетевшие птицы попрятались в дуплах. Схоронилась и прочая лесная живность – в такую пору разве что волки рыщут по округе, сбившись в стаи в поисках добычи. Сейчас их самое время! Но и волчьего воя покуда не слышно – село же после дневной вакханалии словно вымерло, ни корова не замычит, ни пес не залает. Последних, быть может, как раз и перебили за то, что лаяли – а то и на воров бросались, защищая хозяев. Но неужели всю скотину погубили?! Без скотины селянам не выжить… А может, просто притихла живность на ночь? В конце концов, и кони ведь молчат, не выдадут себя ни ржанием, ни коротким всхрапом.
Но все одно – как-то тяжело на сердце, тоскливо в предчувствие худшего…
Мы пока что не выходим на открытый участок поля, а следуем по лыжне за казаками головного дозора, вооруженных луками. Если что – на них вся надежда, должны сдюжить с секретом черкасов бесшумно! Но тут есть и другая опасность – коли почуют лошади чужаков, могут встревожиться, всполошить воров… Но все же весьма велик шанс того, что нагулявшись, черкасы в себя придут не сразу – а когда придут, мы открытый участок поля уже минуем!
Ждать приходится, как кажется, недолго, не более двадцати минут – хотя мне они показались уж больно тягучими, длинными. Но вот подал условный знак уханьем филина Кожемяка – и мы со всех ног рванули на лыжах уже через поле, к деревне!
Лыжи… Снегоступы, не иначе! Местные называют их "артами" – короткие, широкие и тяжелые, и палок к ним нет. А все одно пытаемся скользить по снегу со всей возможной скоростью, разгоняя кровь и горяча тело перед скорой схваткой!
Лишь бы обойтись в ней без потерь…
Не зря я выбрал Кожемяку старшим над казаками – в лесу тихо, а по полю нет да нет, да подует ветерок. Но опытный «вольный воин», не раз бывавший в засадах на шляхах, ожидая крымских татар да ногайских, знает и особенности лошадей – а потому сумел зайти к селу с подветренной стороны, так, чтобы кони наш запах не почуяли раньше времени. Теперь же казачки его подобрались к самой околице деревеньки, прошмыгнули промеж домов – здесь и остались, ожидая нас… Но только приблизились мы к избам, как я увидел бледное, бескровное лицо Никиты, и понял – что-то случилось.
И вновь у меня предательски заныло в груди… Стараясь все же не подавать виду, я решительно махнул рукой:
- Говори.
Ответил Кожемяка севшим, надтреснутым голосом:
- Что говорить? Сам сходи до колодца, загляни в сруб. Если еще под воду не ушли…
- Ты о чем?!
Казак словно ком в горле протолкнул, прежде чем ответить:
- Дитяти там. Мертвые. Вроде трое. Младенца сущие – не пощадили ироды…
У меня с перебоем ударило сердце – но все же я заставил себя спросить:
- Еще?
- Еще мужики порубленные, кто с вилами, кто с топорами, едва ли не у каждой избы валяются. Да бабы в одежке порванной – кому живот вскрыли, кому только горло перехватили… Даже девок совсем мелких не пощадили – те тоже валяются с задранными подолами, да уже остыли… Слишком долго мы ждали, голова. Кажись, нет здесь уже живых, только казаки воровские остались.
С большим трудом мне удалось не взвыть, не закричать в голос! Чуял я, с самого начала чуял, что дело худо обернется – но ведь не настолько же?! Только умом понимаю – все одно прав я был, что своих стрельцов и донцов под пули и стрелы черкасов не бросил.
Этим понимаем только в сознании и удержался…
- Я тебя спросил про дозор воровской.
Казак коротко ответил:
- Нет дозора. Или так схоронились, что не видать их совсем…
- Понятно… Все слышали Кожемяку?!
Я обращаюсь к ратникам, не оборачиваясь к ним лицом – не могу им сейчас в глаза смотреть, не хочу видеть их взгляды…
- А раз слышали – пощады никому не давать, в полон не брать. Разве что одного, на допрос… Как сложится. Я, Соловей и Черкаш, стрельцы во главе с Адамом, Кожемяка с казаками – каждый берем по одному дому. Один человек – за порогом, смотрит по сторонам, остальные… Режем воров. Стрелять только в крайнем случае – все, вперед!
Я по-прежнему не оборачиваюсь назад – и одновременно с тем стараюсь не вглядываться на землю, где после десятка шагов, за углом ближнего дома, все же замечаю первых жертв разгула черкасов.
Нет, не смотреть, не хочу!
И все равно десяток секунд спустя натыкаюсь взглядом на совершенно белое, восковое лицо молодой девушки с бесстыдно задранным подолом – и окровавленным виском, проломленным как видно, эфесом сабли. Жертва воров валяется в снегу чуть в стороне от порога избы – и, замерев на мгновение, сжимая в руках малый топорик, я решительно шагнул внутрь.
Твою же ж… Ну и вонища!
Пару секунд я просто стою на пороге, пытаясь привыкнуть к полумраку избы – и вот, наконец, глаза начинают что-то более-менее различать. И прежде всего – упившихся воров, валяющихся по горнице со спущенными штанами… От них исходит жуткая вонь немытых тел и перегара – а кого-то еще и пронесло по пьяному делу прямо в доме.
- Какие же вы мрази… Пьяная шваль!
С этими словами я шагнул к ближнему из воров, отрубившемуся прямо на полу – и резко, практически без замаха, вогнал в его шею лезвие чекана. Чубатый черкас вздрогнул и захрипел в агонии, суча всеми конечностями по доскам пола – а я, вырвав наточенное железо из человеческой плоти, шагнул ко второму выродку.
- Свиньями жили – так свиньями и подыхайте…
Очередной удар – и очередной выродок отправляется в ад. Но проснулся сидящий за столом вор; он приподнял голову и успел даже что-то нечленораздельно, но весьма удивленно спросить – прежде, чем на лоб его с размаху обрушился топор!
Кажется, я вложил в удар всю доступную мне силу - чекан застрял в черепе врага...
Последнего черкаса пригвоздил к полу ударом сабли Черкаш – а я, разглядев на полатях небрежно брошенный на них пистоль и короткий татарский лук, с некоторым облегчением выдохнул: все же у воров было огнестрельное и иное дальнобойное оружие. Вот если бы его не нашлось, и выяснилось, что черкасы перебили жителей села, пока мы напрасно бездействовали – по моему приказу! – то тогда бы я потерял всякое уважение в отряде и веру подчиненных в себя.
Да что там. Я и сам бы себя перестал уважать – и в себя верить…
Глава 2.
…В годы Великой Отечественной было немало партизанских отрядов, созданных на базе диверсионных групп из числа опытных пограничников, подрывников, бойцов осназа НКВД, отправленных в тыл врага и десантированных с парашютами. Они становились ядром быстро разворачивающихся партизанских отрядов, а то и соединений – и благодаря отличной подготовке, связью с центром, восполняемыми запасами взрывчатки и взрывателей, наносили очень чувствительные удары по врагу. Прежде всего – по железнодорожным магистралям, пуская под откос эшелоны с боевой техникой, артиллерией и личным составом вермахта, уничтожая горючее и собирая важные разведданные о враге. Порой проводились и мощные силовые акции, вроде атаки на нефтехранилища или ключевые мосты, имевшие надежную охрану…
Обратной стороной медалью успехов подготовленных диверсантов, получающих задачи от центра, были массовые расстрелы заложников и угоны советской (русской, белорусской, украинской) молодежи в Германию. Немцы вводили систему круговой поруки, часто устраивали облавы, во время которых массово хватали заложников – а после особо крупных партизанских успехов нацисты расстреливали людей сотнями… Партизаны знали об этом – не могли не знать. И все равно после расстрелов шли на железные дороги, устраивать очередные диверсии…
Потому как страна воевала. Потому как при удачно спущенном под откос составе из строя могла выйти разом танковая рота или артиллерийский дивизион (это если говорить о числе орудий и техники, потерянных безвозвратно). Все шло в общую копилку победы над врагом на фронте, к конечной цели победы в войне – в ходе которой нацисты ребром поставили вопрос о самом существовании славянских народов в СССР… А за расправы над мирняком партизаны также мстили. Порой – удачным налетом на небольшие немецкие гарнизоны, разбросанные по деревням или полицейские участки, подвалы которых были набиты заложниками. Это не могло в корне изменить ситуацию, но давало огромный моральный эффект – все же «лесные мстители» не бросали своих, помогали, выручали, спасали… Но чаще всего наносились менее «затратные» удары (ведь каждый штурм полицейских участков и немецких гарнизонов обходился тяжелыми потерями) – и тогда партизаны начинали охоту на наиболее видных немецких приспешников из числа полицаев.
Последние были последовательными врагами советской власти и люто ее ненавидели, хорошо знали местность и людей, знали, из чьих семей мужчины уходили в лес. Такие полицайские командиры, ведущие с партизанами жестокую войну на уничтожение и вселявшие ужас в гражданских, были особенно ценны для немцев – но именно их смерти от рук партизан убеждали народ, что враг так и не стал хозяином даже на оккупированных землях.
А полицаям напоминали, что за свои преступления они получат расплату – и даже самые влиятельные, авторитетные и защищенные среди них уязвимы…
Конечно, у нас ситуация все же отличается – у врага нет оккупационного режима и круговой поруки с расстрелами заложников. Пока есть лишь отряды фуражиров, грабящих местное население с целью обеспечить коронное польское войско провиантом – и банды грабителей, насильников и убийц, терроризирующих мирняк ради наживы. И тех, и других мы должны – и будем! – истреблять.
Вот только фуражиры и грабители – это второстепенная, сопутствующая задача. Ради которой я не стану терять людей, коли риск высоких потерь будет велик столь же велик, как и сегодня днем – даже ради спасения простых крестьян.
О том, что среди жертв налетчиков обязательно окажется чья-та Рада, чья-то мама, чей-то ребенок… Об этом лучше просто не думать.
…Черкасы не выставляли никаких постов – не ожидали, что в окрестностях осажденного королем Смоленска найдутся те, кто рискнет напасть на прислужников ляхов. Так что вырезали мы всех фактически без боя – напившиеся до потери сознания выродки не сумели оказать нам никакого сопротивления, и «штурмовая группа» не потеряла ни одного бойца! Да что там, в ходе пары все же вспыхнувших скоротечных схваток запорожцы не оставили моим воям даже царапины – пытающихся бешено размахивать саблями черкасов зарубить труда не составило…
Одиннадцать человек без потерь истребили более двадцати. И как бы не разбередила душу моим ратникам гибель селян, они были вынуждены признать эффективность выбранной мной тактики. Это во-первых.
А во-вторых, у черкасов нашлось немало огнестрельного оружия: семь фитильных пищалей и два кавалерийских карабина с колесцовыми замками, четыре пистоля – а в довесок, еще и три татарских «сегментарных» лука с полными колчанами стрел.
Тут к слову, стоит сказать вот что: в представление моих современников казаки шестнадцатого, семнадцатого столетий – это одетый в обноски разбойный сброд из самых бедовых, отчаянных мужиков, чуть что, хватающихся за сабельку. И доля истины в этом есть… Но при всем при этом насыщенность огнестрельным оружием у казаков была чуть ли не выше, чем в европейских армиях – этим и объясняются их успехи в схватках с зачастую превосходящими числом турками и татарами. Каждый настоящий казак стремился добыть себе пищали или самопал – купить, выменять, взять трофеем в бою. Во время морских походов что у донцов, что у запорожцев было порой по две, и даже по три пищали на брата – а огонь они вели залпами, одним бортом струга, обращенным к врагу. В то время как казаки у второго борта перезаряжали для товарищей оружие… Успехи того же Ермака при покорении Сибири малым войском всего в пятьсот с лишним казаков и какого-то количества наемных строгановских артиллеристов, были обусловлены значительным количеством наличных пищалей – и искусством казаков в ведении «огненного боя».
Наконец, основной враг «вольных воинов» – это татары. Последние не расстаются с луками с отрочества и до седой старости, и владеют этим оружием отменно. Но и среди казаков находятся умельцы, не только захватившие у татар хорошие составные луки в качестве трофеев, но и в совершенстве овладевшие искусством стрельбы из них…
Понятное дело, что нам прошедшей ночью противостояли воровские черкасы, а не боевые запорожцы Сагайдачного, в настоящее время сражающиеся с турками и татарами. Но, все же, учитывая значительное количество огнестрела – ядром банды были именно боевые казаки. Таких голыми руками да с наскока взять ой как непросто – в боевых походах последние хранят трезвость, на стоянках выставляют посты, а за пьянство могут наказать и смертью. Но – как видно уверились, что в глубоком тылу, что опасности взяться неоткуда… А моральное разложение обеспечила и присоединившаяся к казакам чернь, которой лишь бы пограбить, и ощущение вседозволенности и безнаказанности. Запорожцы итак, в силу своего подчинения Речи Посполитой, больше прочих переняли пагубные привычки европейских наемников-ландскнехтов – от пристрастия к алкоголю до безумной жестокости к беззащитному мирняку… Короткий бой с пытавшимися защитить свои семьи мужиками да первая пролитая кровь разгорячила их, вскружила голову – а доступность хмельного и беззащитные бабы заставили ее окончательно потерять.
А заодно и моральный облик…
- Ну что, братцы. Первый бой – первая победа. Без наших потерь… Эти нехристи уже никогда не коснутся русской женщины, никогда не поднимут руку на ребенка – но остались другие. И мы будем их бить – умно, расчетливо, безжалостно… На стояках и из засад. Будем бить, чтобы враг не двинулся дальше, к Москве, в сердце нашего царства! Чтобы не смог взять Смоленска и помочь Сапеге справиться с Великим князем!
Хмурые вои, собравшиеся в круг у околицы, в центре которого мы сложили трофеи на паре широких саней, вынужденно соглашаются, безмолвно качая головами. И я, немного приободренный, продолжаю:
- А то, что вы увидели здесь – не посмейте забыть. Всегда держите память об этой ночи в голове и в сердце – чтобы в будущем бою не дрогнула ваша рука, не дало слабины сердце… Сейчас мы уйдем на стоянку, возьмем с собой все теплое, чем можно укрыться на ночь, нарубим лапника для лежанок, разожжем на ночь костры. Утром вернемся и похороним людей – людей, но не нелюдей, устроивших расправу над крестьянами. Тех пусть волки хоронят…
И вновь лишь глухое молчание в ответ на мои слова. Но в этом глухом молчание чувствуется лишь выгоревшая усталость – в нем нет уже былого раздражение и неприязни по отношению ко мне. Как кажется, ратники окончательно убедились в том, что дневная атака по открытому полю, атака, за время которой нас обязательно бы заметили – и встретили бы пулями да стрелами, далась бы нам большой кровью. И как бы ни было жалко селян – первый, самый яростный порыв мести ратники уже смыли вражеской кровью… Хотя заряд ненависти к врагу вои теперь пронесут через всю оставшуюся войну.
А понимание того, что устроившие резню воры уже никого и никогда не тронут, стало для мужей пусть и слабым, но все же утешением.
…Ночевка прошла на удивление мирно и спокойно. В деревне мы прихватили нескольких поросят – и, углубившись в лес, наконец-то зажгли несколько больших костров, на которых начали одновременно и варить, и жарить свинину. Сало я приказал срезать и поберечь – на морозе оно неплохо хранится. А при случае, обжарив его прямо в котелках, можно и кашу наваристую сготовить, и какую похлебку... Наиболее аппетитные куски вроде шеи и хвостовика мы обжигали на огне, насадив их на толстые палки и поднеся практически вплотную к языкам пламени – до готовности внешнего слоя. После чего, посыпав их золой вместо дефицитной соли, отрывали зубами скворчащее, горячее и сочное, жирное мясо... Этакий средневековый вариант шаурмы с поправкой на особенности местной кухни и походных условий, хах! И после дневного голодания да жесткой, холодной солонины, это яство показалось особенно вкусным – вкуснее всяких шашлыков из будущего.
А после очередь дошла и до жирного, наваристого бульона…
Сытный ужин – и особенно бульон согрели всех без исключения воев, так что спать мы легли вполне себе сытыми и довольными жизнью. Насколько это возможно после пережитого, ясное дело… Но ложе из лапника с наброшенными на еловые ветки кафтанами или овечьими шкурами, служащими одеялами крестьянам, вкупе с жаром костров, поддерживаемых сменными «дневальными», позволили скоротать ночь в лесу без страха замерзнуть – и даже с относительным комфортом. Просто по-настоящему сильные морозы еще не начались – а вот до начала их как раз желательно определиться с каким-либо жильем. Мыслями я несколько раз возвращался к мертвой ныне деревни – вариант спорный, но дорогу к селу не так сложно контролировать. И да, оно все же удалено от наиболее оживленных «магистралей», то есть торных путей снабжения поляков, но в тоже время может послужить хотя бы резервной базой для отряда... Однако стоило мне вспомнить о колодце с утопленными в нем младенцами, как я тут же прекратил даже думать в этом направление…
После чего незаметно для себя провалился в полузабытье – а вскоре дрема сменилась крепким, глубоким сном. И на удивление – без всяких кошмаров и жутких видений…
А проснулся я от того, что меня нещадно трясут за плечо – да над самым ухом раздался громкий, встревоженный голос Николы:
- Вставай, голова! Ляхи на дороге, в деревню прошли!!!
Рефлекторно нащупав рукоять сабли, я тут же вскочил с лежака – и едва не застонал от боли в затекших мышцах.
- Каким числом?
- Дозорные казаки доложили, что не менее трех десятков всадников, все при саблях, многие при пистолях или с карабинами. Одеты в добрые кафтаны и бекеши, а шляхтичи так и вовсе в полушубках! Бриты, как панове, да и разговарили на польском.
- Дыма от костров не почуяли?!
- Вроде бы нет, голова – да те к утру и потушили, как ты сам приказал. Прошли мимо дозора спокойно – пели что-то, зубоскалили… Что делать будем?!
Ночью мне повезло – кошмарные видения истребленных гражданских меня не преследовали. Но сейчас, как только дошло до решения, принимать нам бой с ворогом или нет – перед глазами тут же встал восковой лик убитой девушки с проломленным виском…
- Будем бить!!!
Ответил я с излишним жаром – и тут же, словно бы одернув самого себя, добавил уже спокойнее:
- Но бить с умом и оглядкой. Пошли вестового… Хотя нет, сам иди к Кожемяке и предупреди, чтобы отправил двух дозорных на нашу лыжню в сторону деревни. Ляхи, коли посмелее будут, обязательно пошлют в лес по следу доглядчиков, а то и отряд разделят. Если провороним их, сами в засаде очутимся – снежный покров не шибко глубокий, поганые сумеют пройти!
Никола, торопливо кивнув, тут же встал на лыжи и вместе с Иваном «Малым» поспешил к дозору, куда уже наверняка отправился старшой донцов. Я же, в свою очередь, обратился к Григорию Долгову:
- Гриша! Бери-ка свой десяток, и по следу наших арт на снегу двигай в сторону деревни. От стоянки саженях в четырехстах на восход увидишь низину, по вершине которой с нашей стороны растет густой кустарник. Возьмите с собой шкур овечьих, чтобы залечь было не так холодно – и дожидайтесь ляхов. Как в низинку они спустятся – а другой дороги у ворогов все одно нет – так и приголубите их свинцом с тридцати шагов… Пистоли трофейные еще с собой возьмите, что с черкасов вчера взяли, карабины – да зарядите их заново. Если вдруг панов поболе вашего будет, сгодятся… А если сильно больше – боя не принимая, отступайте! Да ты к нам посланца отправить поспеши. Все одно ляхи без лыж за вами не угонятся – а мы уже навстречу поспешим, и иноземцев встретим как следует!
- Слушаюсь, голова!
Первый десятник – и мой заместитель в походе принялся поспешно собирать своих ратников и готовить их к бою... Я же обратился к оставшимся стрельцам, уже проснувшимся – и теперь внимательно ловящим каждое мое слово:
- Братцы, ведь слышали уже от товарищей, что творят в наших деревнях ироды литовские! За такое их бить смертным боем – да бить с оглядкой, с умом. На дороге ляхов встретим, всех поганых положим – у каждого из нас ведь по пищали, да запасные нынче имеются… Но понимать нужно и другое – вороги как узнают, что черкасов кто-то перебил, уже не с песнями пойдут по дороге, а настороже, готовыми к бою. И там, где лес ближе всего к зимнику выходит, там вороги прежде всего засады ждать будут.
Я на секунду прервался, переведя дыхание – после чего продолжим с жаром, заряжая воев:
- И мы их ожидания оправдаем! Коли за деревьями потолще да покрепче встанем и схоронимся надежно, коли без команды моей никто раньше времени огня не откроет, засады не выдаст – все одно людишек литовских в землю стылую положим!
- Гойда!!!
…Я действительно решил организовать засаду в самом очевидном для нее месте – потому как сильно далеко от зимника с опушки по конным палить, только ворон смешить! Нет, бить нужно наверняка – и потому я рискнул разместить людей за наиболее толстыми вязами да дубами в тридцати шагах от дороги, отдав трофейные пищали лучшим стрелкам (хотя почитай все мои стрельцы довольно метко и быстро бьют из мушкетов). Но при этом атаковать я решил уже после того, как голова и средняя часть колонны вражеских всадников проследует место засады. Пусть расслабятся, бдительность растеряют… Кроме того, на наезженной санями, да притоптанной конскими копытами широкой тропе, метров за сто от наших лежек мы вбили в землю два кола, растянув между ними аркан чуть выше человеческой щиколотки – и замаскировав его снегом. Так, коли кто из всадников спешно рванет вперед, от наших выстрелов, то в спешке налетит на аркан – и устремится навстречу с землей вместе с лошадью, ломаю шею или конечности!
Но как метко говорится в поговорке – хочешь рассмешить Бога, расскажи ему о своих планах…
Глава 3.
Ожидание противника в засаде сильно затянулось – тем более, что время в предвкушении боя итак тянется вдвое, а то и втрое медленнее… При это в голову невольно лезут всякие безрадостные мысли, например: не сегодня ли мой последний день? Или – если меня ранят, успеют ли помочь соратники? Не придется ли резать руку или ногу при воспалении? А как примут дома калеку?
Вои перегорают, теряют боевой запал – да и попросту мерзнут без движения в заснеженном лесу. Кисти приходится греть в беспалых рукавицах – но даже в них ладони здорово замерзают, теряют чувствительность. А в бою из-за одеревеневших от холода, не слушающихся пальцев можно запросто опоздать с выстрелом – и тогда твоя пуля лишь рассечет воздух. Учитывая же скорость перезарядки фитильных пищалей – которая также неминуемо упадет! – первый промах может стать и последним…
В свою очередь враг, коему уже расставлен капкан, лезть в него покуда не спешит. И, увы, поторопить ляхов – мол, пора бы вам и честь знать, паны шляхтичи, мы вас уже ждать замерзли! – никакой возможности у меня нет…
Между тем интервенты, по всей видимости, занялись грабежом всего и вся – похоже, мы натолкнулись на отряд польских фуражиров. Иначе как объяснить столь долгое ожидание – не черкасскую же чернь они хоронят?! Хотя…
Но вряд ли.
…Ожидание наше затянулось часа на полтора, не менее. После чего в сторону засады повеяло довольно сильным запахом горелого – а вскоре из-за деревьев стал заметен и плотный столб черного дыма, отвесно поднимающегося к небу.
Вопрос с «резервной базой» отряда решился окончательно – жилого фонда, по всей видимости, больше нет… Но, пожалуй, это даже и хорошо – ибо нет больше и никаких сомнений на его счет. А кроме того, сжигая мертвую деревню, поляки оказали нам ценную услугу – ведь судя по прямому дымному столбу, ветра нет и на открытой местности. Следовательно, наши пули будут лететь точнее… Спасибо вам, ляхи, дали поправку!
- Никола!
Я негромко подозвал ординарца, и последний тотчас откликнулся:
- Да, голова!
- Вставай-ка на арты, молодец, да поспеши к Грише Долгову – пусть свой десяток сюда возвращает. Коли поганые зажгли деревню, вряд ли они теперь уже сунутся в лес…
Мой верный товарищ тотчас побежал к оставленным чуть в стороне лыжам, неприкрыто радуясь возможности подвигаться и пройтись по лесу рысцой, греясь на ходу. А я тотчас обратился к оставшимся стрельцам и казакам:
- Все братцы, скоро ляхи будут здесь! Варежки снимайте, пальцы начинайте растирать, грейте дыханием – чтобы в бою не подвели. Да руки и ноги попеременно напрягайте – все одно хоть чуть-чуть, но кровь разойдется.
Ратники послушно последовали моему верному, но немного запоздалому указанию – а вскоре, минуты через три-четыре, на зимнике, ведущем из горящего села, показались (наконец-то!) и наши вороги…
В общем-то, я угадал – судя по «затрофеинным» в деревне саням, в настоящий момент нагруженным мешками с зерном, окороками, салом, тушками мяса и цельными рыбинами, только-только покинувшими ледники, мы столкнулись с отрядом фуражиров. Командир последних – человек весьма рачительный, и на гражданке наверняка является настоящим хозяином; помимо лошадей покойных черкасов (также нагруженных, кстати, торбами с крестьянским овсом), он увел из горящего села и всю уцелевшую скотину, сколотив немалый такой обоз!
Но помимо прочего – ведущий фуражиров шляхтич человек весьма крепких нервов, имеющий опыт и в военном деле. Ибо, во-первых, тела перебитых воров нисколько не смутили вражеского командира, на совесть выполнившего поставленный перед ним приказ добыть продовольствие. Иной бы на его месте начал бы суетиться, попробовал бы разведать, куда ушли лыжники, перебившие казаков, а то и вовсе поспешно развернул бы отряд назад, покуда цел! Но нет, не испугался, не бежал, не стал делить людей… Ну а во-вторых, мой противник довольно умело построил своих ратников как раз на случай возможного столкновения с засадой. Так, шагов за сто впереди обоза следует разъезд из десяти всадников; еще десяток ляхов сели править санями. Наконец, оставшаяся часть отряда замыкает колонну, ведя за собой черкасских лошадей. Этакий буфер – если вдруг кто решится атаковать с тыла, на их пути как раз окажется небольшой табун запорожских коней!
Теоретически, кстати, это возможно – тот же десяток лыжников Долгова мог бы начать преследование по зимнику…
Так вот, не доезжая полутораста метров до опасного участка, где лес подходит практически вплотную к самой дороге (участка, занятого нами!), половина головного разъезда ляхов спешилась – и неспешно двинулась вперед, держа в руках кавалерийские карабины с фитильными или колесцовыми замками. Что же, их оружие надежно, практически не дает осечек – и готово к стрельбе в любой миг, в отличие от наших пищалей!
- Братцы, не шевелимся, не переговариваемся. Фитили запалите и закрепите в жаграх – но бьем наверняка, только по моему выстрелу. Сейчас же подпустим ляхов поближе, покуда они нас не заметили… И огонь ведет только второй десяток – третий молчит. Кожемяка – а вот на твоих лучников у меня самая большая надежда!
Никита ничего не ответил – но это в порядке вещей... А вот как после полутора часов ожидания на морозе поведет себя порох, заранее засыпанный в стволы фитильных пищалей и на запальные полки – вот это хороший вопрос… И ведь уже не перезарядишься – голый подлесок хоть и скрывает спрятавшихся за деревьями стрельцов и казаков до поры до времени, но коли мы начнем менять порох в мушкетах, орудуя шомполами и пороховницами, враг заметит нас еще издали…
- Бьем шагов за семьдесят, не раньше. Пока пищали приставьте к деревьям, чтобы стволы не торчали… Да сами присядьте, не маячьте.
Семьдесят шагов или саженей – это что-то около пятидесяти метров. Расстояние, на котором опытных стрелок может попасть из мушкета в цель размером с человеческий корпус уже довольно точно… Отдав свой последний приказ, я и сам присел – да легонько постучал по стволу ружья, растрясая порох.
Ну, ляхи, не подведите!
…Но ляхи подвели.
Не дойдя до засады и ста шагов, один из вражеских разведчиков в упреждающем жесте вскинул руку, приказывая соратникам остановиться. После чего он резко присел, сноровисто вскинув карабин к плечу – и нацелив его в сторону засады! Ругнувшись про себя, я схватился за пищаль с едва ли не потухшим фитилем – уже понимая, что проиграл врагу первый раунд, что ляхи не только заметили нас, но и опережают с залпом… Но тут тоненько, едва слышно, тренькнула тетива – и вместо выстрела со стороны разведчиков раздался лишь приглушенный вскрик боли!
Старшой дозора рухнул на спину с торчащей из груди казачьей стрелой. А последовавшие его примеру ляхи успели лишь присесть на колени, но пока еще не догадались ринуться за деревья в поисках укрытий! Кажется поляк, раненый в грудь стрелой, был пока единственным, кто успел разглядеть кого-то из стрельцов – а его ранение обескуражило наших ворогов… И прежде, чем вражеский дозор успел бы разбежаться, я вдавил приклад пищали в плечо, приладив ее ствол на заранее вбитой в снег невысокой палке-рогатине – и утопил спусковой крючок, одновременно с тем яростно воскликнув:
- Бей!!!
Оглушительно громыхнула пищаль, ощутимо толкнув (но не ударив!) в плечо; секунду-полторы спустя вслед за моим выстрелом громыхнул жиденький примерно восьми мушкетов – у кого-то фитильные замки все же дали осечку… Когда же дым сгоревшего пороха рассеялся, то я увидел еще троих ляхов, распластавшихся на окровавленном снегу. Последний же ворог со всех ног ринулся назад, к обозу – прекрасно понимая, что дым будет мешать нам стрелять, а время на перезарядку пищалей даст ему необходимую фору…
Но тут вновь тоненько тренькнула тетива – и фигуру убегающего дозорного с разбега швырнуло на землю!
- Это кто такой у нас меткий лучник, а?! Двойную долю ему на дуване – и весь хабар, что снимет с побитых стрелами!!!
Я не удержался от восторженного возгласа – все одно теперь враг знает, что мы его ждем, чего молчать?! Тем более, что «первый раунд» пусть и чудом, но остался за нами: отряд ляхов сократился сразу на пять бойцов – а у нас пока без потерь. Учитывая же малочисленность фуражиров, пять вооруженных стрелков – это уже весьма большие для интервентов потери… Интересно, что же теперь предпримет вражеский командир?!
А вражеский командир, судя по всему, был внутренне готов к такому развитию событий. Ибо оставшиеся всадники головного дозора поспешно развернули лошадей, поскакав обратно к телегам – в то время как возницы последних принялись спешно их разворачивать поперек и вдоль зимника, буквой «Г». Получился импровизированный вагенбург из двух стенок, развернутых к дороге – и к лесу с нашей стороны...
- Перезаряжай пищали, братцы!
Интересно все-таки… Зная лихость польской шляхты, я предполагал, что после первого же нашего залпа всадники пойдут на прорыв из засады. Ляхи вполне могли рассчитывать миновать опасное место галопом, пока мы перезаряжаем пищали одеревеневшими от холода руками… Собственно, к этому варианту развития событий я и готовился, запретив стрелять второму десятку – а заодно перекрыл зимник веревкой так, чтобы ее до последнего не было видно! В расчете, что налетевшие на веревку скакуны кубарем полетят вниз вместе с наездниками…
Однако враг вновь меня переиграл – но одновременно с тем он утратил и всякую возможность в ближайшем времени вырваться из ловушки… Ситуация складывается патовая для обеих сторон, но прежде всего, именно для поляков – в настоящий момент поголовно спешившихся и залегших за санями… Хотя и нам на штурм вражеского вагенбурга бросаться ой как не с руки!
- Эй, шляхта! Вам отсюда живьем не уйти! Договариваться будем – или так спешите на встречу к святому Петру?!
В ответ, что удивительно, не раздалось ни брани, ни проклятий. Тишина. Тогда я решил немного понервировать противника блефом:
- Тела черкасов в селе нашли? Следом за ними в котлы адские отправитесь, когда вашу недокрепостцу вся наша сотня окружит!
- Брешешь!!!
Ответили мне, на удивление, на довольно чистом русском.
- А ты не бойся, выходи, потолкуем. Заодно и узнаешь, брешем мы, или нет!
И вновь в ответ тишина… Но прежде, чем я попытался бы вновь вытащить врага на разговор, со стороны вагенбурга вновь раздался уже знакомый голос польского переговорщика:
- Клянись именем Господа и Пресвятой Богородицы, что посла не тронешь!
- Православные не клянутся, но слово тебе свое даю! Слово стрелецкого сотника Тимофея Орлова по прозвищу «Орел»!
Несколько кратких мгновений спустя (наверняка ведь колебался да собирался с духом), мой визави ответил:
- Смотри же – слово дал, сотник! Не стреляйте – я без зброи!
Из-за саней действительно поднялся шляхтич в заячьем полушубке, демонстративно отложивший в сторону мушкет, вытащивший из-за пояса пистоли. Сняв перевязь с саблей, он также демонстративно бросил ее на снег. Широко перекрестившись правой рукой справа-налево (православный?), поляк (скорее уж литовец или казак) решительно двинулся вперед – и вскоре поравнялся с границей деревьев.
Смелый, однако, малый… Наверняка ведь надеется выяснить нашу численность, чтобы определить, стоит ли рискнуть принять бой – или все же лучше уступить?!
Немного выждав, я двинулся навстречу, взяв с собой пару стрельцов в сопровождение – так, чтобы опередить вражеского парламентера, и не дать ему добраться до тел убитых дозорных и их оружия. Хотя «посол» вполне мог припрятать тот же пистоль за пазухой…
Но при стрельцах он все одно не рискнет геройствовать.
Наверное…
К слову, вид сопровождающих меня воев заставил парламентера остановиться – а после и попятиться назад. Интересно, это все лишь игра на публику, этакая деланная неуверенность в себе?
- Эй, сотник, мы же с тобой договаривались один на один встретиться?!
- А мы с тобой, лях, никак не договаривались. Но ты иди сюда, говорить будем – я же дал тебе слово, что не трону, и слово свое я сдержу.
Шляхтич с выскобленным до синевы подбородком и чернявыми, но не вислыми усами, замер на месте – после чего неуверенно шагнул вперед… Однако затем, поборов неуверенность, он зашагал уже более решительно – а поравнявшись с нами, хмуро бросил:
- Не лях я, русин… Десятник реестровых казаков коронного войска Богдан Лисицын.
- Вот как? Выходит, господин твой сам не пошел на переговоры?
Десятник невесело усмехнулся:
- Ляхи не считают зазорным нарушить слово, данное казакам – но и нашему брату на слово верить не станут.
Настала моя очередь усмехнуться над топорной попыткой переговорщика поставить между нами знак равенства – усмехнуться жестко, зло:
- Это с каких же пор мы стали братьями-то, а? Когда вы вместе с ляхами пришли на землю русскую, грабить, насиловать и убивать? Или еще раньше, когда черкасы изменили присяге царю Иоанну Васильевичу, напали на Стародуб да сожгли его?!
Выслушав мою отповедь, казак нахмурился, уже молча меряя нас злым взглядом – при этом посланник ляхов еще и подобрался весь, словно бы перед броском… Да по ходу «посол» совсем отчаянный тип – не иначе как собрался драться! Как бы невзначай я положил ладонь на рукоять пистоля, торчащего из-за пояса – но и запорожец словно бы ненарочно потянулся рукой за спину… Однако в этот самый миг слева послышался близкий хруст наста – а между деревьев показались первые стрельцы Долгова. Побледневший от напряжения казак пристально уставился на лыжников, все же нырнув рукой за пазуху…
- Не стрелять!
Прежде всего, я одернул стрельцов сопровождения, уже направивших собственные пистоли на запорожца. Тот же, словно оглушенный моим окриком, затравленным волком уставился на черные дула самопалов, направленные ему в грудь – после чего медленно поднял обе руки вверх:
- Ты ведь слово дал, пан сотник.
- Верно, казаче, дал – и сдержу. Ты вот только самопал из-за пазухи вытащи – а то и пару припрятал, верно? Не с голыми же руками намеревался на нас кинуться-то, а?!
Разом сникший черкас послушно кивнул – и секундой спустя действительно вытащил припрятанные пистоли. После чего, даже не взглянув в нашу сторону – и разумно стараясь не делать резких движений – он бросил самопалы себе под ноги. Затем, некоторым облегчением выдохнув, казак поднял голову – и пристально посмотрев мне в глаза, с легким вызовом ответил:
- Не томи, сотник, назови свои условия.
Я усмехнулся – уже чуть мягче:
- Осмотрись, Богдан. Вот десяток свежих стрельцов подошел, за моей спиной в лесу еще два укрылось… Мне как дозорные сообщили о твоем отряде, так я гонцов ко всем десятским отправил – теперь вот подходят мои ратники, скоро уже весь ваш гуляй-город в кольцо возьмем. И тогда никто из ляхов живьем не уйдет… Сколько, говоришь, у тебя черкасов реестровых под рукой?
Несколько сбитый резкой перемены темы, Богдан хмуро кивнув головой на трупы убитых дозорных:
- Так половину десятка, считай, вы уже сгубили. Со мной только пятеро казаков осталось.
Легонько качнув головой, я негромко ответил:
- Жаль твоих братов, искренне жаль, что православные православных режут да стреляют… Но ежели ты не хочешь, Богдан, за павшими на тот свет отправиться, то слушай мои условия, внимательно слушай! Сейчас ты вернешься к своему шляхтичу и скажешь, что собралась вокруг вас уже вся сотня стрелецкая. И что ежели откажется пан выкуп отдать, вы все в землю ляжете… Пусть оставляет нам все сани с припасами да черкасских лошадей, да все злато и серебро, что при вас имеется… За то мы пропустим вас с оружием мимо засады – именно так пану и скажешь.
Десятник поспешно кивнул, просветлев лицом – но я только покачал головой:
- Погоди радоваться, сперва дослушай. То, что ты передашь своему шляхтичу – то ложь. Ты ведь со своими казаками наверняка пойдешь впереди, верно? Так вот, держитесь не более, чем в ста шагах от ляхов – и как только услышите первый выстрел, разворачивайте лошадей да палите по панам залпом! Иначе сами под залп угодите и сгинете… А так хоть смоете кровью вражьей братскую кровь, что уже пролили!
Лисицын мертвенно побледнел:
- Как же так?! Это же… Это же грех клятвопреступления и предательства!!!
Я оскалился уже совсем недобро, сделав шаг к запорожцу – и положив при этом руку на рукоять сабли:
- Ты говоришь, грех?! А когда ты смотрел в деревне на девок зарезанных да на детей утопленных, коих воровские черкасы живота лишили – тогда про грехи вспоминал?! А то, что русский под знаменами польского короля русского идет убивать – то разве не грех?! У вас, в Речи Посполитой, уже унию приняли, уже монастыри и церкви раскольникам безбожным, униатам силой отдают! Вот где грех клятвопреступления и предательства! А скоро паны еще и церкви ваши жидам в аренду сдавать начнут, и те будут поборы с вас брать за венчание или отпевание...
В конце моей речи Богдан недоверчиво хмыкнул – и тогда я, поймав его взгляд своими глазами, вкрадчиво, едко спросил:
- Не веришь в это?! Ну-ну… Только я тебе вот что скажу – вы все для панов хлопы, смерды по-нашему. Вам обещают реестр, равные со шляхтой права, неприкосновенность вашей веры – а потом все эти обещания рассыпаются в прах, как только королю и магнатам перестает быть полезна черкасская чернь! Вот сейчас да, ваши головорезы полезны – и король многозначительно молчит, видя в своем войске запорожцев. Ведь казаков первыми гонят на убой – хоть на крепостные стены, хоть под залпы стрельцов в поле! Но закончится война с Московским царством – и все обещания короля, данные вам, забудутся… А даже если кто из государей ваших и захочет их исполнить, магнаты на сейме все одно наложат на них вето. Достаточно, чтобы любой подговоренный ими шляхтич крикнул «не позволям»! Так что все, что вы награбили, у вас заберут, все оружие у казаков – кто не успеет на Сечь уйти – также заберут. А там и реестр сократят… Попробуете поднять бунт?! Так раздавят его всем королевским войском! Ибо грабить и убивать собственную чернь ляхи всегда горазды – вспомни судьбу восставших казаков Коссинского и Наливайко!
Богдан невольно потупил взгляд, нехотя соглашаясь с моими словами – и я с неподдельной горечью в голосе продолжил, не на шутку зажегшись собственной речью (как же, истфак все-таки!):
- Время православных магнатов из родов Острожских, Вишневецких, Ружинских, кто давал вам убежище и кров, кто сражался вместе с вами, плечом к плечу – их время ушло. Православную шляхту сменили перекрестившиеся в католичество паны или униаты – и в казаках они видят уже не боевых соратников, а бесправных хлопов, незаконно владеющих оружием… Так забрать его, закрепостить всех смердов, дерзнувших назвать себя казаками! А что нечем им себя защитить, коли нападут татары – так то не беда… Подумаешь, угнали ногайцы жителей нескольких деревень в Крым? Бабы еще нарожают! В конце концов, холопом больше, холопом меньше… Панам нет дела до ваших бед, ибо жизни ваши для ляхов, что пыль под их ногами! На бесчинства татарские сквозь пальцы смотрят, турков боятся, как огня. И если в отместку за казачий поход турецкий султан выкажет королю свое неудовольствие – так король живо отправит запорожцев на смерть! Или Баторий иначе поступил с черкасами, захватившими и пограбившими турецкие Бендеры?! Или кто из королей польских принялся украину литовскую крепостями закрывать, валами и засеками, как то в Московском царстве делается? Как строили их еще в Киевской Руси православные князья?!
Запорожец окончательно поник… А вот интересно, удалось бы мне его пристыдить теми же аргументами, коли бы перевес в силе был бы на его стороне?! Что-то сомневаюсь – понятия чести, братства, единоверия у черкасов как-то уж очень легко перекрывает жажда наживы да раболепие перед западными господами… На запорожцев смотрящих, словно на приблудных псов!
Так или иначе, я постарался додавить Богдана:
- Ну же, решайся, Лисицын, с кем тебе по пути, выбирай сторону! Или с ляхами, не ценящими честной службы казачьей – да в любой момент готовых вас обмануть и предать. Но тогда уже не взыщи, живыми тебе с братами не уйти… Или же с нами, такими же русинами – русскими, православными братьями! Тогда, если даже и придется принять смерть в бою, то Господь все одно будет знать, за кого вы сражались и за что погибли. Глядишь и помилует за прошлые грехи – за то, что против братьев по крови и вере пошли... Ну, что скажешь, казаче?!
Десятник наконец-то поднял взгляд – и твердо посмотрев мне в глаза своими серыми, с зеленым отливом глазами, решительно ответил:
- Мы с вами.
Глава 4.
Обсудив с Богданом совместные действия на случай, если начальник фуражиров пан Курцевич откажется уходить, я вернулся к своим ратникам – и принялся расставлять воев с учетом пополнения Долгова… И естественно, меня не отпускали сомнения – купился ли десятник реестровых на ложь о сотне стрельцов, или нет? Предаст ли он ляхов, если не поверил в мою ложь? Или же, сохранив верность хозяевам, казак все расскажет о готовящейся бойне?
Ну и, наконец, главное: согласится ли Курцевич уйти?!
Последний, как я понял, человек вполне трезвомыслящий и не шибко трусливый – так что действовать будет, основательно взвесив все за и против. Естественно, он понимает уязвимость своего небольшого отряда в случае, если ему придется уходить по зимнику... Ну, а на счет веры моим обещаниям – иной бы, более впечатлительный (сиречь трусливый) и доверчивый поспешил бы обмануться, как только на горизонте замаячила бы перспектива «чудесного» спасения. Но этот лях наверняка допускает, что готовится ловушка – и даже если Богдан соврет о сотне стрельцов, все одно Ян Курцевич может принять решение до последнего драться за «вагенбург». В конце концов, с наскока укрепившихся за телегами ляхов не сбить и сотне воев – разве что обойти их… Кроме того, частые залпы мушкетов с обеих сторон вполне могут привлечь внимание иных шаек запорожцев и ляхов, действующих в округе – и ведь кто-то из них наверняка рискнет прийти на помощь фуражирам!
Так что на месте польского шляхтича я бы остался ждать врага в укрепление... И именно поэтому, немного поразмыслив, я решил подстегнуть своего противника. Собрав два десятка стрельцов под началом Долгова, я приказал им выйти из леса – и, демонстративно перейдя дорогу на глазах ляхов, двинуться полем в сторону фуражиров, обходя «вагенбург» по широкой дуге. Так, чтобы «орелики» находились вне досягаемости выстрелов врага – и чтобы ратники в итоге зашли с открытой стороны г-образной крепостцы!
С учетом новых «вводных» я бы на месте шляхтича все-таки пошел бы на прорыв… А если нет – мы все одно сблизимся с «гуляй-городом» в то время, когда враг попытается перестроить груженные сани в кольцо!
- Пищали зарядили, пыжи проверьте – плотно ли сидят? Если все проверили, то становись на арты – и за мной!
И вновь под лыжами весело хрустит тонкий ледовый наст, а дыхание сбивается от чересчур поспешной ходьбы… Следом за мной поспешает десяток Семена Захарова и донцы Кожемяки – все стрелки как на подбор, да с парным оружием: трофейными пищалями черкасов и фитильными мушкетами реестровых запорожцев. Вместо бердышей, служащих стрельцам и оружием ближнего боя, и подпоркой для пищалей, мы используем «подсошки» – наподобие тех, коими снабжаются немецкие и шведские мушкетеры… Собственно, сам я «подсошки» иногда эксплуатирую еще и как лыжную палку!
Между тем, Курцевич действительно попытался перестроить телеги в кольцо – но напрашивающийся в складывающихся обстоятельствах маневр оказался весьма дурно исполнен. Фуражиры, бестолково суетясь от переполняющего их возбуждения и страха, не успели еще закончить перестроение телег, как мы уже вышли на предельную дистанцию прямого выстрела чуть более, чем в сотню шагов… После чего, установив пищали на подсошки и дождавшись, когда прочие ратники изготовятся к бою, нацелив оружие на врага (ждать пришлось всего несколько секунд), я зычно выкрикнул:
- Пали!!!
Нестройный залп пятнадцати мушкетов, плюнувших в сторону ляхов горячим свинцом, не мог быть точен на такой дистанции. Но стреляем мы толпой, да по групповой цели, так что результат из пары-тройки раненых или убитых интервентов наверняка себе обеспечили! Благо, что с десятником казаков мы обсудили и этот вариант развития событий – и Богдан со своими запорожцами должен был держаться поближе к лошадям, к дальней от нас стенки вагенбурга. В то время как мы сосредоточили огонь на ближних к нам ворогах…
- Пищали меняй!
В считанные секунды еще двенадцать заранее заряженных мушкетов оказываются на подсошках – тлеющие сейчас в жаграх фитили были подпалены заранее…
- Пали!!!
И еще двенадцать пищалей громыхнули залпом в сторону врага! Наверняка дав Курцевичу неверные представления о нашей численности… Чей-то протяжный вопль доносится со стороны вагенбурга – но различить что-либо за плотной дымной пеленой уже не представляется возможным. Но это сейчас и не важно: махнув рукой своим воям, я тут же вырвал подсошки из снега, после чего подхватил на руки вторую пищали – и как можно скорее рванул назад, увлекая соратников за собой. Не дай Бог ляхи успеют дать хоть один залп в ответ – тогда потерь вряд ли удастся избежать…
Однако трое казачьих лучников во главе с «Татарином» (уже успевшим сегодня отличиться метким, чернявым казаком, чья мать была захвачена буйными донцами в родном кочевье) после первых же выстрелов продвинулись чуть вперед и немного в сторону от нас. Так что теперь ответный вражеский залп, случись он, вряд ли заденет лучников… Зато сами донцы, судя по частым хлопкам тетивы, уже начали засыпать стоянку ляхов отправленными в отвесный полет стрелами, прикрывая наш отход! Да, вряд ли им удается точно попадать за сто шагов. Но тугие татарские луки имеют достаточную силу натяжения для того, чтобы отправленная в полет стрела представляла опасность для врага и на столь солидной дистанции. Но самое главное – многочисленность летящих срезней и стрел с гранеными наконечниками подтверждают представление врага о солидном числе московитов!
Отступив от вражеского лагеря шагов так на сорок, я приказал переряжать пищали. Вовремя! Пан Курцевич меня не разочаровал: вместо бесполезных на выросшей дистанции выстрелов с зимника я услышал бодрое лошадиное ржание – и отчаянные крики наездников, подгоняющих скакунов! Польский шляхтич или разгадал мою обманку с завышенной численностью стрелецкого отряда – или просто решил рискнуть, ринувшись на прорыв после обоих залпов. Как видно с расчетом, что его фуражиры сумеют конными проскочить засаду, покуда мы перезаряжаемся… И ведь задумка его практически удалась! Ибо, несмотря на довольно высокую мобильность лыжников и привычность русских к артам, на рывке всадники однозначно быстрее. А тут еще и перезаряжаться пришлось…
Короче говоря, не предусмотри я возможность прорыва всадников с самого начала, Курцевич сумел бы уйти. Но резвый шляхтич (я узнал его по вороному красавцу-скакуну, о котором поведал Богдан), во время бегства обогнал казаков и прочно занял место в голове колонны за счет дорогого, быстроного жеребца – и вскоре полетел на снег вместе с конем! Моя задумка с веревкой, натянутой поперек дороги (подсмотренная у казаков атамана Ермака), сработала безупречно. Ибо следом за командиром на зимник опрокинулось еще несколько польских всадников... Как я понимаю, вперед вырвались самые крутые и богатые, раз у них столь крепкие и быстрые скакуны!
А вот опыта среагировать на опасность и успеть затормозить коней у панов уже не хватило…
Как-то само собой получилось, что уцелевшие запорожцы во главе с Богданом, скачущие на менее резвых лошадях, оказались в самом конце вражеской колонны – и даже немного отстали… Да, в конечном итоге все сложилось совсем не так, как мы договаривались с десятником. И вряд ли я смогу узнать наверняка, хотел ли Лисицын уйти вслед за ляхами из западни, или все же внутренне решился на измену и будущую борьбу с поляками. Но, так или иначе, когда первые беглецы кубарем покатились по снегу вместе с лошадьми, отчаянно визжащими от страха и боли, реестровые сделали свой выбор… Резко замедлившись, казаки (всего четверо!) достали из седельных кобур пистоли или кавалерийские карабины (реестр, живут побогаче) – после чего окончательно осадили коней, перекрыв весь зимник тонкой, но ровной цепочкой всадников.
А затем последовал дружный залп запорожцев – пришедшийся по сбившейся кучке примерно из десяти ляхов, успевших все же остановить скакунов… Поляки даже не смотрели назад – и естественно, не успели среагировать на атаку изменивших черкасов. В то время как каждая казачья пуля нашла свою цель! Но запорожцы не остановились на одном лишь залпе – и, бросив обратно в кобуры огнестрельное оружие, они выхватили сабли из ножен да ринулись вперед, дико закричав:
- БЕЙ!!!
- Пся крев!
- Матка Бозка…
Окончательно дезориентированные фуражиры только что и успели развернуть скакунов навстречу черкасам, отчаянно – и испуганно! – ругаясь, а то и просто молясь… Но Божья Матерь сегодня не ответила на молитвы захватчиков и интервентов, пришедших лить христианскую кровь на чужой земле – лить ее ради грабежей и добычи, ради новых поместьев. Закипела отчаянная, яростная рубка – и в круговерти сабельной схватки конных я успел мало что разобрать. Разве что отметил, что верткий клинок в руках Богдана словно бы жил своей жизнью – как кажется, десятник записал на свой счет по меньшей мере двух поляков…
А после все кончилось – в смысле, вороги кончились. Правда, и рядом с Лисицыным осталось всего лишь двое уцелевших казаков… Последние же поспешно ринулись добивать упавших наземь поляков, рухнувших на скаку вместе с лошадьми – так что мне пришлось отчаянно закричать:
- Курцевича не трогать!!!
Немного поколебавшись, Богдан повторил мой приказ – и когда мои лыжники покинули лес (с готовыми к стрельбе самопалами да кремниевыми мушкетами!), казаки бросили к нашим ногам богато одетого шляхтича средних лет, облаченного в дорогой полушубок из бобровых шкур. С непокрытой головой, разбитым носом – и неестественно вывернутой ногой, отчего лицо его искажают гримасы боли – шляхтич вызвал у меня даже некоторое подобие сочувствия… Несмотря на открытый – и полный лютой ненависти взгляд обреченного человека, не собирающегося торговаться за жизнь и унижаться перед концом.
Но так уж получилось, что сегодня шляхтичу все же немного повезет…
- Пан Ян.
Подойдя вплотную к обезоруженному поляку, я легонько поклонился, приветствуя его, после чего вполне искренне заметил:
- У вас практически получилось. Я бы на вашем месте также рискнул идти на прорыв.
Лях выслушал меня с некоторым недоумением на лице – после чего я обратился к явно недовольному моими реверансами Богдану, властно приказав:
- Переводи! А заодно и его ответ.
Десятник нехотя произнес несколько слов, смысл которых показался мне отдаленно понятным и похожим на то, что говорил я сам. Однако ответа не последовало – шляхтич лишь презрительно скривил губы, развеяв всякую симпатию, зародившуюся было к отчаянному и умелому противнику, спасовавшему лишь во время бегства… Но все же я продолжил:
- Вы завоевали мое уважение своими действиями, пан Курцевич – и это уважение дарует вам жизнь. Можете считать этот день вашим вторым днем рождения – ибо несмотря ни на что, я помилую вас… И предам в руки Господа! Пожелает Господь, чтобы вы добрались до королевского лагеря живым, не попав в зубы хищников и руки воров, не умерев от раны ноги – и вы выживете. В противном случае… Что же, на все Божья воля. Но если Господь вас все же помилует, передайте своему королю… Передайте Сигимунду, что земля в Московском царстве – Русская земля! – будет гореть под ногами польских захватчиков! И что сегодня полыхнула лишь первая искра яростного пожара, что в конечном итоге сметет всю вашу рать!
Шляхтич напряженно замер, предположив, что я угрожаю ему – но еще сильнее напрягся Богдан, с явным неудовольствием и даже возмущением воскликнув:
- С чего вдруг дарить жизнь польскому псу?! Повесить его на дереве, и вся недолга! Уж он-то вас точно не пощадил бы, пан сотник, попади вы в его руки!
Подняв взгляд на десятника, я понимающе так усмехнулся – после чего властно приказал:
- Переводи!
После чего, не удержавшись, чуть тише добавил:
- Моя жизнь, попади я в руки ляхам или татарам, или туркам, все одно зависит лишь от Божьей воли – также, как и жизнь Курцевича. Также, как и твоя жизнь, казаче… И запомни – теперь обратной дороги тебе и твоим людям нет.
Реестровый запорожец выдержал мой прямой, чуть насмешливый взгляд, не отведя глаз – и по его глазам я понял, что казак уловил глубинный смысл последних слов, осознал причину моей неожиданной милости. Да, я пощадил поляка вовсе не из-за симпатии! Курцевич нужен мне, чтобы добрался до короля – и опять же, не с той целью, чтобы попугать Сигизмунда Ваза обещаниями партизанской войны. Нет, нет! Курцевич нужен мне, чтобы королевские уши услышали из его уст правду – реестровые запорожцы, включенные в отряд фуражиров, изменили, предали и напали в бою с тыла! А значит, что изменить могут и другие черкасы, хоть реестровые, хоть нет…
Ну, а заодно и Богдану Лисицыну теперь нет никакого хода назад: ляхи не простят ему измены. Так что предать дважды у ушлого черкаса уже никак не получится… И даже если Курцевич не доедет до королевской ставки, а сгинет где-нибудь в окрестностях сожженной им же деревни – десятник все одно не рискнет поставить все на предполагаемую смерть шляхтича. Нет, теперь он сам и его казачки не переметнуться к полякам даже в самых худых для нас обстоятельствах!
…Языки пламени облизывают только что нарубленные поленья, в бессильных попытках их зажечь. Ничего, дай срок – и промороженное дерево, отогревшись, податливо уступит напору огня, и зайдется в костре, недовольно потрескивая и плюясь искрами… Костры на ночных стоянках в зимнем лесу – вопрос выживания, их жар должен греть людей всю ночь, а их свет отпугивает хищников.
Ну и конечно, без костра не приготовить густой, обнадеживающе булькающей овсяной каши из цельного зерна! Причем сегодня мне захотелось как-то отметить удачный бой – все же уничтожен целый отряд фуражиров, взяты богатые трофеи и запасы продовольствия в значительном числе. А кроме того, моя группа провела бой без потерь – да еще и пополнилась тремя опытными стрелками и рубаками! Чем не повод? Тем более, что совместная трапеза в одном кругу (буквально) так или иначе роднит; к слову, те же ляхи с реестровыми казаками за одним костром не сидели, в отличие от меня и моих ратников. И пусть это весьма робкий шажок к сближению, и пусть то отчуждение, что зародилось еще во время истребления дозорных и последующем обстреле вагенбурга, за время которого случайной жертвой пал еще один запорожец (это если не вспоминать, что черкасы пришли с ляхами воевать нашу землю!) – пусть это отчуждение никуда не денется…
Но все же совместная трапеза как ни крути, роднит.
Сегодня я решил немного поэкспериментировать со знакомой всем кашей на чуть более современный мне манер. Так что вначале, отделив морозовое сало от мяса, я нарезал целый шмат его небольшими кубиками – и когда наш котел оказался на огне, последовательно растопил сало до появления крошечных шкварок и кипящей жидкости, которую, не скупясь, густо посолил. Гулять так гулять! В кипящее «масло» (именно на масло очень похожа получившая жидкость) полетели куски мяса, самым острым ножом нарезанные прямоугольниками, более всего похожими на шашлычные. Спустя всего три-четыре минуты жарки это мясо, к слову, приобретает совершенно «шашлычный» вид – хотя, увы, ему очень остро не хватает дымного привкуса… Это, кстати, необходимо помнить, когда решаешься готовить шашлык в казане! К слову пришлось… Следом в котел летит и овес – крупной, не размолотой крупой, где он начинает жариться со всех сторон, впитывая в себя сало… И наконец, когда овес хорошенько поджарился, в котел летит и чистый снег – быстро превращая экспериментальное безобразие в густую, наваристую кашу. А под занавес, ради того самого дымного привкуса в варево опускается и хорошенько обугленная, еще горящая головешка – где мой кулеш (если овсяную кашу можно назвать кулешом) словно принимает в себя огонь!
Не готовка, а целая «показуха» – причем, судя по восторженно-удивленным взглядам черкасов, она произвела на них самое неизгладимое впечатление. Так Богдан, к примеру, истово перекрестив спущенный с огня котел, прежде, чем опустить в варево свою ложку (а едим мы без мисок, то есть буквально из одного котла, опуская в него ложки по очереди), осторожно осведомился:
- А ты сотник, выходит еще и ведун?
Мне осталось только в голос рассмеяться – после чего я неожиданно для самого себя выдал уже на полном серьезе:
- Нет, не ведун. Характерник.
И после этих слов изумленная такая тишина (если тишина может быть изумленной!) повисла над кругом собравшихся у котла ратников. Я и сам осекся, поняв, что мои слова приняли всерьез – но, увидев выражение лиц воев, в глазах которых загорелся суеверный восторг, я осознал, что обратить все в шутку уже не получится…
Не шутят здесь и сейчас с такими вещами, просто не шутят.
Это в моем времени характерники – полубылинные воины из казачьих преданий, знающие «слово», способное заговорить и от ран, и от стрел, и от пуль. Воины, способные силой молитвы отвести взгляд преследователей от себя и братов – так, что настигающие выбившихся из сил и остановившихся в степи казаков ляхи вместо людей увидят лишь одинокую рощицу-колок… Характерникам неизменно приписывалось непревзойденное искусство боя и особая меткость стрельбы – а чересчур впечатлительные натуры, не имеющие в душе веры в Бога, приписывали характерникам также и способности оборачиваться волком али птицей…
Но все это является «преданиями старины глубокой» для моих современников. А вот для современников семнадцатого века – это часть их жизни, воспринимаемая вполне реально и серьезно! К примеру, тот же Степан Разин, одиозный головорез и казачий вожак, сумевший поднять крупнейшее в Допетровской Руси восстание, был славен именно как характерник – и только в роковом для повстанцев бою под Симбирском его впервые ранили. Причем тот факт, что слава его как характерника развеялась, сыграли не последнюю роль в скором подавлении бунта, а также пленении и казни Степана…
Вспомнив про Разина, я попытался было вспомнить и о собственных ранениях – но ничего в голову сразу и не пришло. Зато в памяти тут же всплыли мгновения, когда мы ухаживали за нашими увечными, по моему настоянию бинтуя их раны прокипяченной в воде тканью (чтобы не занести инфекцию), как я накладывал жгуты и шины, давящие повязки, надеясь им помочь. И ведь не всех же раненых мы потеряли во время отступления из-под Троице-Сергеевой лавры! Вспомнилось, как я неоднократно молился в бою, призывая и ратников к молитвам – и помнил наизусть довольно сложные для запоминания псалмы «Живый в помощи» и «Да воскреснет Бог». Наконец, к месту пришлось и «казачье» происхождение моего отца, и мои не самые, если уж на то пошло, скромные ратные достижения… Все же стал сотником в бою – и доверенным лицом князя Михаила, теперь уже Великого князя! Наконец, и изрядное ратное искусство, и даже неожиданные рецепты вроде бы и привычных воям кушаний – все пошло в одну копилку…
Так почему бы и нет, в конце концов, если это поможет мне с запорожцами?!
Главное, чтобы не получилось, как со Стенькой Разиным – когда казаки отвернулись от лидера восстания, как только последнему подпортили шкуру…
Хотя, быть может, все дело в том, что сам Разин бросил свое войско под Симбирском, из-за страха перед царской ратью бежав с одними лишь верными донцами?!
Спасибо за чтение
Вернуться к книге