Орел и Ворон. Путь чести

Пролог

Холодно. По местному, то есть юлианскому календарю сейчас только середина августа, и днем солнышко печет еще вполне себе жарко – но вот в настоящий момент руки у меня едва ли не заледенели. По крайней мере, кисти реально холодные, да и по спине нет да нет, но пройдет волна озноба…

Волнуюсь я. Очень волнуюсь…

Да и как тут не волноваться, если я, вчерашний учитель истории, в жизни которого главным антагонистом была самодур-директор с комплексом отличника и претензиями на работу в гороно, с минуты на минуту должен в числе первых вступить в настоящий бой?! Да не абы с кем – а со знаменитыми польскими крылатыми гусарами, последними рыцарями Европы?!

Мама дорогая, да у меня от одной только этой мысли живот крутит!

Блин, вот есть же умная поговорка – бойся своих желаний! Всю жизнь, с детства мечтал оказаться в прошлом, повлиять на события, изменить ход истории… Н-н-а, получай! Можно сказать, ешь полной ложкой…

Чего же не радуешься?! Аль «аппетит» пропал?!

…Всего-то и нечего прошло с того момента, как меня обнаружили всадники Прокопия Ляпунова, следовавшие к лагерю Михаила Скопина-Шуйского – несколько недель, или седьмиц, как говорят местные. Пролетели они молнией, одним коротким ярким пятном…

Конечно, я малость приофигел, придя в себя. Восторг – был. Да еще какой восторг! Подумать только, я в прошлом, сбылась мечта идиота… Правда, реальность поубавила радужное настроение: ляпуновцы отнюдь не мирные овечки, взялись за меня всерьез, чуть ли не устроив допрос с пытками! Но скрывать мне было особо нечего – и здорово напугавшись, я выложил все о Себастьяне фон Ронине: и что «я» наемник на царской службе, и что был в сопровождение княжеского гонца, да прикрыл его отход. Прокопий – высокий, суровый рязанский дядька, на полголовы выше моего «носителя» и раза в полтора шире его в плечах, заросший широкой черной с проседью бородой (богатырь, елы-палы) – мне поверил. Хотя честно сказать – в абсолютно ледяном взгляде человека, способного отправить тебя на тот свет в любой миг, я успел увидеть свой скорый конец!

Но пронесло…

А дальше – дальше, собственно, ничего интересного не произошло. Изматывающая дорога без привалов, скудный ужин из жесткой, как подошва моих ботинок, солонины и куска сильно зачерствевшего хлеба… И спать. А к обеду следующего дня на рязанцев вышел «спасательный» отряд Тимофея-Андрюхи. Сгоряча обе стороны едва не вступили в бой, но, заметив знакомую фигуру «Орла» среди всадников, я успел погасить конфликт в зародыше.

По итогам же меня не только отпустили, но и вернули все оружие и снаряжение, бывшее со мной в последней схватке с лисовчиками… Уцелел даже оброненный Себастьяном платок его возлюбленной!

Как оказалось, Прокопий прибыл в лагерь Скопина-Шуйского ради того, чтобы провести кулуарные переговоры. И я очень удачно подвернулся ему – ведь доставив меня князю в целости и сохранности, Ляпунов однозначно набрал баллы к будущим переговорам с Михаилом…

В известной нам с Андреем истории они, кстати, никем и нигде не упоминались – но то ведь известная, официальная история. На самом же деле Прокопий, как оказалось, пытался действовать тоньше и подготовить почву прежде, чем официально «признавать» Михаила Васильевича царем… Хотя с другой стороны, Ляпунов, быть может, сейчас только присматривался к князю или вообще выяснял возможность совместных действий со Скопиным-Шуйским против ляхов и воров! Так или иначе, на переговорах нас с Андреем не было, и что было сказано вслух – нам неизвестно. И хотя мой друг уже успел поведать Михаилу о возможном отравлении царем или его братом, никаких явных телодвижений против государя князь не предпринял и по сей день.

Оно и правильно. Так или иначе – сейчас совсем не время…

Хотя тот факт, что мы именно провалились в прошлое, а не остались следить за происходящими событиями со стороны, говорит о многом!

И да, очень пугает на самом деле…

Так вот, после возвращения в лагерь стали мы с Андрюхой «жить поживать, да добра наживать». В том смысле, что жить жизнями наших «носителей» – только не со стороны за ними следить, а вот в самом натуральном смысле проживать их жизни…

И оказалось это вовсе не так увлекательно, как думалось поначалу!

Во-первых, быт. Быт в настоящих условиях – кошмар кошмарский для жителя двадцать первого столетия. Ну, то есть никаких удобств. Вообще. Вместо чистенького фаянсового унитаза с водопроводом – огромная, вонючая яма с постоянно жужжащими над ней мухами, роем мух! Провались в нее – и захлебнуться просто запросто… Блин. Жуткая смерть! А вместо двухслойной туалетной бумаги извольте пользоваться сеном… Или лопушками, которых в округе не осталось вообще.

Можно сказать, что лопушки – это, зараза, просто какая-то «Зева де люкс» по местным меркам!

Вместо душа или даже горячей ванны – редкая баня или река с уже довольно студеной к концу июля водицей. Баня, конечно, хорошо – вот только тут сразу стоит сделать уточнение: баня получается общественной и мало похожей на красивые чистые срубы, которые могут представиться в сознании обывателя. Не-а. Топят ее по-черному, могут прямо в небольшой избе, закрыв окна ставнями. Ну и набивается на помывку столько голых мужиков… Короче, мне в общественной бане не по себе. А уж если какая добрая душа еще и захочет тебя веником отхлестать!!!

М-м-м… Удовольствие то еще.

Мыло на Руси есть – века так с пятнадцатого уже появились целые кланы мыловаров, занимающихся производством столь полезного предмета гигиены из поташа (подвергнутого термической обработке щелока) и животного жира. Но есть в жутком дефиците и доступно немногим. То есть мне оно в руки не попадало ни разу… Про нормальные кровати с матрацами и свежим постельным бельем, которые заменяют стожки сена или лапник, или наструганные ветки, или (о чудо!) деревянные лавки, укрытые каким-то тряпьем, объяснять не требуется? Или что от окружающих порой просто смердит потом?! Вообще, Скопин-Шуйский крепко следит за гигиеной в войске, да и сами русичи-московиты довольно чистоплотны в отличие от уцелевших черных рейтар. Хотя последних я также живо взял в оборот, чтобы мылись регулярно… Но еще мы регулярно занимались боевой подготовкой, да под летним солнышком. Ясен перец, что мужики потели! А без мыла этот «чудесный аромат» не так-то просто отбить даже от себя…

Ну, на самом деле пот – это еще мелочь. Вот вшей благодаря регулярным купаниям нет – сиди и радуйся…

Короче, с бытом настоящий кошмар. И ведь единственный, кто меня при этом понимает, остается Андрюха – то есть Тимофей, которого я упорно пытаюсь обозвать Андрюхой! С ним мы видимся регулярно под предлогом занятия фехтованием – а дружба московита и немца после их совместного путешествия особо никого не смущает. В эскадроне правда, ребята даже обижаются, тот же Лермонт или Тапани – но блин, не о чем мне с ними особо-то разговаривать. То есть память Себастьяна у меня, слава Богу, осталась. И я могу ответить сослуживцам на их вопросы – а вот вести задушевные беседы как-то не очень тянет… Все-таки мы с фон Рониным люди совершенно разные.

Во-вторых, еда. Хлеб из муки грубого помола, каши из цельного зерна (овес, полба, пшено) – блюда сильно на любителя, отравляющие жизнь своим однообразием. Хотя я уже успел понять всего-то за один голодный день (перебой в поставке продуктов из-за налета лисовчиков), что однообразие в пище гораздо лучше, чем ее отсутствие! Мяса честно скажу – немного. Чаще всего именно солонина или сало попадает в наши котлы. Да и как еще? Десятитысячное войско (выросло как на дрожжах за те самые несколько недель!) невозможно прокормить охотой, а резать скотину на такое же количество ртов – это оставить все окрестности без домашних животных. И без кормилиц – ибо те же коровы и козы для местных являются не источником мяса, а, прежде всего, молока и молочных продуктов, птица несет яйца... Но, ясен перец, учитывая наше многолюдство, сметанка и сливочное маслице нам на стол попадает также нечасто! Не говоря уже о такой экзотике, как сыр (который у местных не варится, а «вызревает» с солью и травами) или творог. Да и яйца (утиные, гусиные) скажу я вам, явление редкое… Ну и да, с поставками соли также не все так просто и ладно, будем честны. И есть ту же кашу из полбы на льняном или конопляном масле (на самом деле она не так уж и плоха, и напоминает вареную кукурузу) без соли – совсем не тоже самое, что есть ее с солью. Очевидные вещи говорю?! Безусловно.

Но тут важны вкусовые ощущения…

Реально разбавить наш рацион способна лишь рыба, благо, что Волга рядом. И да, она разбавляет! Тем более, что при должном желании даже из речной, экологически чистой рыбки семнадцатого столетия можно делать шашлычки. А еще ее вялят и коптят, и рыбка прям выручает.

Но человеку двадцать первого столетия с его вкусовыми привычками, любовью к всяким бутербродам, быстрым перекусам, фастфуду, большому количеству мяса и близких к нему продуктов (колбас, сосисок, сарделек, купатов) – тут, конечно, тяжко…

В-третьих, накатывает страшная тоска по дому. И с каждым днем все сильнее. Зона комфорта – штука страшная. Вещи и предметы повседневного быта, ценности которых невозможно почувствовать дома, начинают в отрыве от них казаться чем-то невероятно прекрасным и удобным! Диван с чистым бельем, газовая колонка, плита, на которой можно жарить яишницу в сковороде или запечь в ней картофанчик со свиными ребрышками… Приходит понимание того, что по сравнению с нашими далекими предками мы живем в каких-то райских условиях!

Но вспоминаешь ведь не только о доме. Начинаешь вдруг с невероятной силой тосковать по родителям, перебираешь в памяти все свои романтические приключения, даже старых знакомых поминаешь с ностальгией. Да е-мае, я, наверное, сейчас был бы рад увидеть даже свою склочную директрису!

И вот что важно. Зона комфорта хороша тем, что, даже начав из нее выбираться, ты всегда, в конечном счете, можешь в нее вернуться. Хоть из дальней поездки, хоть после службы в армии, хоть после восхождения на Эверест! Если, конечно, не погибнешь в горах… Но шанс вернуться домой есть всегда – и наличие надежного тыла как-то успокаивает, придает сил. Мы же с Андрюхой, по всей видимости, все-таки изменили историю, рассказав все Скопину-Шуйскому – иначе, чем объяснить провал в прошлое наших сознаний? А если так, и опасения одногрупника о том, что в новой реальности нас может просто не быть, подтвердились – то мы застряли в телах наших предков в начале семнадцатого столетия, в одной из самых страшных, жестоких и кровавых эпох в истории России! И нет никакого шанса вернуться домой, нет!

А кроме того, нас только в ближайшем будущем ждет еще три масштабных битвы и фиг его знает, сколько мелких стычек.

Пережить бы хоть эту…

Ну и, в-четвертых, что вытекает из «в-третьих». Я регулярно вижу сны фон Ронина. Яркие, красочные сны-воспоминания, в которых вновь ощущаю себя лишь сторонним наблюдателем. Такое чувство, что Себастьян никуда не делся, что мы с «носителем» просто поменялись местами – и теперь он отсиживается на задворках разума, наблюдая за тем, что я делаю в его теле! Вот только вряд ли он этому рад… Более того, иногда у меня случаются пусть крошечные по времени – но провалы в памяти, в основном сразу после сна или перед самым сном, когда сознание или еще не проснулось, или уже отключалось… Так вот есть ощущения, что фон Ронин в эти мгновения перехватывал контроль над телом!

Но если когда-нибудь Себастьян сумеет полностью себе его вернуть – что тогда?! Что будет со мной?!

Хорошо бы об этом просто не думать – но ведь не получается же…

Полет моих мыслей прервал звук сигнальных труб, подавший четкий условный сигнал типа «аппеля» (я про него единственный слышал!) – и начавшееся движение со стороны противника.

Пока еще только шагом, плотная масса всадников передового отряда гетмана Сапеги пошла в атаку…

Глава 1

К горлу подкатил комок, в висках заломило от накатившего волнения… Хотя нет.

Страха.

И все же, сделав усилие над собой, я заговорил громко и четко, не прерываясь, не сбиваясь и не запинаясь:

- Рейтары! По моей команде скачем навстречу, сближаемся – и стреляем на развороте! С двадцати шагов!!! В лоб с гусарами не сходится. Маневр нами отработан, все должно получиться! Все, у кого есть пистоли – бьем по всадникам. У кого луки – цельте в лошадей! Кирасу стрелой не пробить, но жеребцы их броней не прикрыты – этим и воспользуемся!

Пока я кричу своим людям, тело понемножку согревается, а бьющий меня мандраж чуть отступает. Мы действительно очень много тренировались воевать именно как рейтары – я имею в виду и себя, и новоприбывших детей боярских, обучавшихся у моих офицеров и ветеранов эскадрона. Тех самых финнов, кто вместе с Себастьяном и Зомме отправились к Скопину-Шуйскому... Вооружение у нас по-прежнему смешанного типа, как и снаряжение – зато рейтарский маневр со сближением и разворотом уже у самого вражеского построения с последующим залпом или залпами (у кого сколько пистолей), отработан как надо! Правда, сегодня палить мы будем не по неподвижной пехоте, а по гусарам… И приблизиться на двадцать шагов к скачущим навстречу панцирным всадникам, взявшим разгон, да потерять скорость на развороте и лишь только после начать от них убегать…

Попахивает самоубийством.

Но на большей дистанции у наших пистолей вообще нет шансов пробить гусарские кирасы. Да собственно, их нет и на двадцати шагах… Но мы неминуемо замедлимся на развороте, гусары наоборот – сблизятся. Шагов до десяти… И вот в этот миг дистанция для стрельбы станет оптимальной – как по бронепробиваемости колесцовых пистолей, так и по их точности. Ну, и у меня есть великая надежда, что первый ряд противостоящих нам ляхов мы выбьем, да и дети боярские свалят стрелами часть лошадей, замедлив гусарию… В теории все возможно.

Главный вопрос, от которого вновь начинают стынуть руки и по коже пробегает холодок – получится ли все это на практике?!

Над рядами всадников Скопина-Шуйского также разнесся условный сигнал горна – и я легонько пришпорил коня, одновременно с тем быстро перекрестившись. После чего водрузил шлем-бургиньот на голову, и насколько громко смог, воскликнул, срывая голос:

- Не трусьте, братцы, с нами Бог!!!

- С НАМИ БОГ!!!

Стройные ряды моих солдат отозвались дружным, одобрительным криком – и я повел их вперед, пока еще шагом, торопливо затягивая кожаный ремешок бургиньота под подбородком. Не отрывая при этом взгляда от прущего вперед не менее, чем двухтысячного отряда тушинцев, среди которых затесалось и сотни две ляхов… Нас же чуть менее полутора тысячи всадников – причем тяжелой конницы нет вовсе, и полнокровной роте крылатых гусар придется противостоять всего лишь сотне моих рейтар! А еще – укрепленный лагерь гетмана покинула лишь малая часть многочисленной кавалерии Сапеги и битого под Тверью Зборовского. В то время как в передовом полку московской рати собрана едва ли не вся конница Скопина-Шуйского, включая и детей боярских, и даже простых казаков!

Как же все это блин… Волнительно!!!

Земля под копытами наших лошадей, все еще следующих шагом, ощутимо дрогнула – конница тушинцев перешла на легкую рысь. И этого оказалось достаточно, учитывая число врагов! От волнения, щедро смешанного с изматывающим ожиданием, защемило в груди, и тело стало словно чужим, скованным… Пытаясь совладать с собой, я достал первый из своих пистолей – и тут же бросил его обратно в кобуру, осознав поспешную абсурдность своих действий. После чего в раздражении повернулся назад, к полковому знамени, рядом с которым следует воевода. И словно в ответ на мои мысли, наконец-то заиграл сигнал горна, приказывающий моей сотни перейти на рысь…

Ведь именно рейтарам суждено начать этот бой – и потому мы должны вырваться вперед, отделившись от основных сил. В противном случае маневр с разворотом и последующим отступлением уже не пройдет…

- Н-н-н-о-о!!!

Да, очень хорошо, что мне досталась память фон Ронина – в том числе и мышечная. Иначе конь сбросил бы меня еще во время рыси! Или, по крайней мере, я бы отбил всю промежность об седло.

А уж что было бы во время галопа?! Подумать страшно…

Увы, обратная сторона медали – этот тот факт, что я просто не осознаю, как действует мое тело. Иногда оно естественным путем делает то, о чем я помыслить не мог, сидя на коне – а иногда я просто не могу даже сформулировать в голове то, что хочу сделать, и из-за этого подтормаживаю… Себастьян учился конному бою много лет, формировал тело наездника, способного мертвой хваткой сжать ноги так, чтобы они целиком обвили и сдавили конские бока. Во время быстрой езды и уж тем более при переходе на галоп это умение очень полезно!

Что удивительно – движение рысью меня необъяснимым образом успокаивает. Хотя почему необъяснимым? Для моего носителя конный бой – это, можно сказать, естественная стихия! Кроме того, тело всадника уже на рыси начинает работать, задействовав мышцы ног и спины, к ним активнее приливает насыщенная адреналином кровь…

И к слову, тот факт, что сближаясь с врагом, я не начинаю трусить сильнее, а наоборот, прихожу в норму, меня сейчас прям крепко приободрил!

...Со стороны следующих впереди ляхов вновь заиграла труба – и теперь, сойдясь с нами уже на сотню шагов, крылатые гусары синхронно опустили свои длиннющие пики, венчаемые разноцветными флажками-«прапорцами» у граненых наконечников, и рванули вперед! Никаких устрашающих звуков я при этом не услышал – закрепленные за спинами «крылья» панцирных всадников лишь легко зашелестели. Но вот сам вид тяжелой конницы, сорвавшейся на галоп, от которого вновь вздрогнула земля; конницы, теперь стремительно сближающейся с нами – вот он еще как пугает!

Мое сердце отчаянно забилось в груди, в горле образовался ком – но разгоряченное рысью тело уже не поддалось страху. Я вновь потянулся к висящей справа кобуре за первым из пистолей, одновременно с тем воскликнув:

- Приготовиться к развороту и залпу! Не ломать строя!!!

Пятьдесят шагов…

Сорок…

Тридцать… Как кажется, я могу даже различить цвет глаз рослых, крепких молодцев с бритыми до синевы подбородками и пышными вислыми усами, чьи лица частично скрывают польские шишаки…

А после взгляд мой концентрируется на нацеленной в грудь пике ближнего ко мне гусара, чье острие (по внутренним ощущениям) вот-вот вопьется в тело, проломив кирасу!

- Разворот!!!

Резко дернув поводья Хунда влево, я начал разворачивать привычного к подобному маневру жеребца, одновременно с тем вытянув правую руку с зажатым в ней пистолем к врагу. В качестве цели выбрав того самого ляха с пикой, направленной в мою грудь...

- Огонь!!!

Слитный залп эскадрона прогремел так оглушительно, что у меня на мгновение заложило уши! Но даже сквозь «вату» в них я услышал крики подстреленных, летящих под копыта лошадей гусар, визг раненых стрелами животных, с разгона падающих наземь… Попал я в цель или нет, так и не понял – дымное облако закрыло обзор. Но еще не успел дым рассеяться, как сквозь него показался наконечник нацеленного мне в спину копья! И разделяет нас всего с пяток шагов…

- Н-н-н-о-о, родимый, скачи!!!

Яростно пришпорив Хунда, я бросил разряженный пистоль в кобуру, тут же вырвав второй из-за голенища сапога. А следом за мной выскочил из дымки и летящий во весь опор гусар (вроде уже другой!), яростно оскалившийся и подгоняющий своего скакуна отчаянным свистом! Расстояние между его пикой (едва ли не шестиметровой!) и чуть медленнее уходящим от погони Хундом, а значит и мной, сократилось уже до трех шагов!

От накатившего ужаса у меня перехватило дыхание – но отлично натренированное тело предка сработало рефлекторно. Неосознанно развернувшись к врагу вполоборота, я выпрямил правую руку, действующую словно сама по себе – при этом твердо сжимая увесистый пистоль, ставший словно бы ее продолжением… Я не целился, потянув за спусковой крючок – но когда кисть дернуло от сильной отдачи, то успел все же разглядеть, как резко дернуло в сторону наконечник практически доставшего меня копья, как полетела она наземь…

С облегчением выдохнув, я спрятал второй разряженный пистоль за голенище сапога, успев при этом увидеть, как сразу несколько детей боярских отправляют стрелы во врага «скифским выстрелом», развернувшись в седле!

- Твою же ж!!!

Я просто не смог удержать эмоционального выкрика, когда слева от себя заметил наконечник еще одной пики, уже практически поравнявшейся со мной! Но на мою удачу, лях нацелил ее в спину следующему рядом со мной рейтару – из финнов, «старой гвардии» эскадрона… Недолго думая, я потянул рейтшверт из ножен, одновременно с тем чуть осадив коня – потянул правой рукой, так как привык все делать правой. Отчего-то в этом случае память тела Себастьяна срабатывает крайне редко – словно есть какая-то «рассинхронизация» с использованием левой руки в качестве основной… Поднятый над головой клинок ярко сверкнул на солнце – и я, развернувшись влево, с силой обрушил на древко пики лезвие рейтарского меча!

Раздался громкий хруст и треск – рейтшверт наполовину разрубил, наполовину обломал полое от середины и до наконечника древко гусарской пики, состоящей из двух частей. Цельнодеревая, короткая часть, от тупого конца и до гарды в виде шара всегда неизменна – вторая же половина полая, она заметно длиннее, но весит столько же… И вставляется в первую, словно конструктор. Так вот, наконечник с куском дерева полетел на землю – а спустя мгновение гусар, свирепо ругнувшись (я услышал что-то вроде «курва»), потянулся к притороченным к седлу ножнам, в которых покоится длинный и узкий кончар!

Понимая, что лях теперь нацелится на меня и имеет все шансы меня догнать (и что граненый кончар пробьет сталь кирасы, пожалуй, что даже эффективнее пики!), я пошел ва-банк, с силой рванув поводья на себя и поднимая Хунда на дыбы! Получилось вроде неосознанно – но отчего-то мне показалось, что решение пришло именно ко мне, а не с рефлексами Себастьяна…

И ведь я дико рискнул!

Конь дико заржал, замерев на месте – чуть измени гусар направление движение своего скакуна, он бы просто снес меня вместе с верным жеребцом! Но поляк, ничего подобного не ожидавший, успел лишь поравняться со мной, только-только оголив кончар… И подставившись под удар рухнувшегося на шишак рейтшверта!

Рубанул я от души, с оттягом, непривычным Себастьяну – не только расколов сталь шишака, но еще и протянув клинок на себя, расширяя рану под шлемом дополнительным разрезом! Конечно, такой удар заметно лучше наносит палаш или сабля, а не узколезвийный (по сравнению со средневековым мечом) рейтшверт. Но у меня получилось сразить безмолвно повалившегося на холку жеребца гусара… Уроки фехтования, а точнее казацкой рубки у Тимофея прошли не зря!

И только освободив странно полегчавший клинок, я понял, что надломил его во время удара – а протянув его, окончательно добил оружие фон Ронина, так горячо не любившего рубку…

Глава 2

Оставшись в гордом одиночестве – и соратники, и враги успели ускакать вперед – я с тревогой оглянулся назад. До следующих за гусарами лисовчиков осталось еще не менее двадцати шагов: запорожцы и литовцы замедлились из-за нескольких павших наземь лошадей, сраженных стрелами. Подобных средневековым «дестриэ» жеребцов убить не так-то просто – и пали только те, кто поймал в грудь и в голову по две-три стрелы разом… Но я все-таки рискнул потерять еще секунду – и, отбросив сломанный рейтшверт,наклонился к убитому ляху, вырвав из его поясных ножен саблю! После чего вновь пришпорил Хунда, молясь одними губами о том, чтобы успеть ускакать…

Мы неплохо проредили ряды крылатых гусар – от сильного отряда в двести панцирных всадников осталось чуть более половины! А уцелевшие стали замедляться, отрываясь от моих рейтар… Хоть и хороши жеребцы поляков, перед тараном набирающие огромную скорость – но все же они «спринтеры», сильны на короткой дистанции. И ее они уже пробежали, начав разгон на сближении в сто шагов раньше рейтарских лошадей… Зато Хунд Себастьяна не только довольно быстр – вороной красавец-жеребец не сильно уступает в скорости польским «дестриэ» – но еще и заметно более вынослив, хоть и несет на себе наездника в кирасе! Чудо, а не конь…

Хунду потребовалось не более полуминуты лихой скачки, чтобы окончательно догнать цепочку замедлившихся гусар – к моей острой досаде полностью перекрывших нам путь… Хорошо хоть, ляхи не оборачиваются назад, не ожидая увидеть врага за спиной! Зло скрипнув зубами, я потянулся левой рукой ко второй кобуре, накинув поводья на правую и крепко стиснув пальцами рукоять трофейной сабли… После чего выхватил родовой пистоль фон Ронина, заранее взведенный – и нажал на спуск, направив ствол оружия точно в спину следующего впереди ляха! Грянул выстрел, на мгновение скрыв меня от вражеских глаз… А когда я вынырнул из порохового облачка, практически поравнявшись со вторым ляхом, преградившим мой путь, тот просто не успел защититься… Да и позиция для моей атаки – со спины и левого бока, под рубящий удар правой руки – оказалась максимально выгодной! В то время как гусару пришлось тянуть свой клинок к голове и скручиваться в седле мне навстречу, пытаясь перекрыться палашом…

Я бы ударил и вовсе со спины – но так ведь «крылья» помешали! Выходит, все же не зря их поляки вешают…

Враг опоздал с блоком всего на секунду – но как раз ее мне и хватило, чтобы размашисто рубануть от себя по горизонтали, слева направо, вложившись в удар с разворотом корпуса! Трофейная сабля прочертила блеснувшую на солнце дугу, устремившись к горлу противника… Раздался железный лязг, кисть болезненно дернуло от неожиданного и резкого сопротивления – а клинок скользнул вверх, встретившись со стальным «воротником» вражеского панциря! Но мгновением спустя он все же обагрилась красным, достав незащищенный участок горла под кадыком…

И еще через пару секунд я все-таки прорвался сквозь линию поредевших и замедлившихся гусар – чтобы вздрогнуть от страха. На моих глазах со стороны рысящих навстречу детей боярских в воздух взмыли сотни стрел! Мне действительно показалось, что срезни (и какие там еще наконечники используют служивые в семнадцатом веке – ромбовидные?) закрыли от меня небо и солнце!

- Н-н-о-о-о!!!

Я что есть силы пришпорил Хунда, для верности ударив саблей по крупу – понятное дело, развернув ее плашмя. Жеребец обиженно заржал – но ускорился, вынося нас обоих из-под смертельного града рухнувших сверху стрел!

- Молодчина Хунд, молодчина!!!

Тяжело дышащий конь, проскакав еще чуть-чуть, начал замедляться – но главную задачу он выполнил, унеся нас и от врагов, и от срезней союзников… Обернувшись назад, я увидел, что пало еще десятка два лошадей ляхов вместе с наездниками, что множество иных сильно поранены. Но главное – гусары перешли практически на шаг! Все, теперь куширование поляков детям боярским не страшно, мои рейтары сумели погасить натиск гусарии. Замысел отличившегося еще под Торжком воеводы – Головина Семена Васильевича, ныне командующего конницей – воплотился в полной мере!

А теперь в жизнь должен воплотиться и общий план на битву самого Михаила Васильевича Скопина-Шуйского…

Мой эскадрон (для унификации его развернули до стандартной на Руси сотни всадников) разошелся на крылья московской конницы, двинувшейся навстречу ляхам, лисовчикам и прочим ворам – от казаков до тушинцев и иже с ними. Я догнал полусотню Лермонта, с радостной улыбкой встретившего возвращение командира – и друга. При этом поймал себя на мысли, что между шотландским рейтаром и стрелецким сотником Тимофеем Орловым много чего общего…

- Я уже успел испугаться за тебя, Себастьян. Смотрю по сторонам и думаю, где же мой командир?

Вернув ухмылку товарищу, я неестественно бодро ответил, ощущая, впрочем, как меня всего буквально трясет после короткой, но столь насыщенной схватки:

- Хах! Кто был в деле на бродах у Лессингена, тот уже ничего не боится!

Джок приосанился в седле, довольно улыбнувшись – а как же, ветеран того памятного боя! Вот только взгляд его потемнел при воспоминаниях о схватке, где сам Лермонт едва не сгинул…

- Перезарядить пистоли, братцы, бой еще не окончен!

Команду я подаю на русском, обращаясь, прежде всего, к русским. Немногие уцелевшие финны эскадрона в напоминаниях не нуждаются…

Отведя вперед курок с зажатым в нем кусочком кремня, я начал заводить родовой пистоль фон Ронина с помощью громоздкого «ключа», внешне напоминающего продолговатую, изогнутую дверную ручку. Ключ взвел «колесцо» со спусковым механизмом, одновременно с тем открыв пороховую полку. Насыпав на нее немного пороха из железной натрусницы с узким горлышком – и как бы справлялся без въевшихся буквально в кожу навыков Себастьяна?! – я вернул на место курок с кремнием, и закрыл полку простым нажатием пальца. Причем защитная планка прижала кусок кремня к колесику с насечкой – при нажатии на спусковой крючок кремень «ударит» по ней, высекая искру. Гениальное, хоть и довольно сложное в исполнение изобретение да Винчи, позволяющее изготовить оружие к бою и держать его наготове столько, сколько потребуется…

Для заряжания пистоля пулей и порохом рейтары располагают лядункой – сумкой по типу патронташа на шестнадцать зарядов. В кожаный мешок помещается деревянный ящик с ячейками, в которые и укладываются «конфеты» – мерные емкости на один выстрел... И ведь все равно мне требуется опыт и навыки Себастьяна, чтобы аккуратно пересыпать в ствол порох, не просыпав ни крупицы! Следом я забиваю извлеченную из отдельного мешочка пулю шомполом, после чего также шомполом трамбую в ствол тугой пыж из войлока. Иначе пуля просто выкатится из ствола в кобуре, куда главное рейтарское оружие опускается дулом вниз – особенно, если придется скакать!

И эта операция повторяется еще трижды…

Начав схватку и пролив первую кровь (и свою, и чужую), мои рейтары имеют моральное право не участвовать в разворачивающейся на наших глазах беспощадной рубке… Какое-то время. Хотя при первом взгляде дела у наших идут совсем не радужно… Выпустив несколько сотен стрел по атакующему врагу, дети боярские и присоединившиеся к нам казаки сошлись лоб в лоб с кавалерией тушинцев, превосходящих наши силы и численно, и, увы, качественно. Ибо помимо уцелевших гусар, чья рота сократилась на три четверти, у лисовчиков хватает и шляхтичей из литовских хоругвей, представляющих собой «среднюю» конницу. А также панцирных казаков, панцирных же бояр и пятигорцев… Последние, к слову, являются потомками черкесов, бегущих с Кавказа от турок-османов и осевших в Литве крещеных татар.

Так вот, защищенные «пансырями» (кольчугами одинарного плетения из мелких, плоских колец), шлемами типа мисюрки или прилбицы, легкими степняцкими калканами (плетёными из лозы и обтянутых кожей щитами, иногда – с железным умбоном), эти всадники отлично вооружены. Причем как оружием ближнего, так и дальнего боя! Пара пистолей или кавалерийский карабин (иногда лук и стрелы), сабля (ее может дополнить и топор-чекан, и шестопер), а главное – облегченная и укороченная пика, реже рогатина.

Панцирная литовская конница вполне способна на таранный копейный удар…

Для сравнения, дети боярские защищены в большинстве своем хорошей броней (наши бахтерцы явно лучше всяких «пансырей»!) и высокими сфероконическими шлемами, отлично держащими вертикальные рубящие удары. Но вот копья имеются лишь у немногих всадников... Тактика московских всадников из числа служивых людей – это, прежде всего, маневренный стрелковый бой на расстоянии, а не копейный таран. Но именно сейчас наши ратники сошлись с врагом лоб в лоб, «играя» на поле литовской и польской панцирной кавалерии… Да и мало у нас детей боярских, способных хотя бы в рубке, в ближнем бою на равных потягаться с лучшими бойцами противника!

Как в принципе, и вся наша конная рать меньше числом, чем передовой отряд тушинцев…

Поэтому неудивительно, что спустя всего пару минут с начала столкновения, отряд русской конницы начал пятиться назад. Совершенно естественным образом, просто не выдержав натиска ударивших в копье панцирных хоругвей по центру… На флангах, правда, дела идут получше. Но там действуют лисовчики, тушинцы и черкасы – они, конечно, пожиже будут, оттого и успехи их заметно скромнее. Запорожцы так вообще слабые всадники, если не говорить о реестровых панцирных казаках. Нет, черкасы сильны в морском набеге и в пешем строю, переняв манеру боя янычар… Да и сколько их здесь сейчас – настоящих, боевых казаков?! Нет, настоящие пока что честно воюют с татарами и турками под началом гетмана Сагайдачного…

Но все же значительное число пусть и легких, неопытных всадников играет свою негативную роль в битве – к моему вящему сожалению.

Воевода Головин, видя неравенство сил и с каждым мгновением нарастающее преимущество врага, приказал трубить отход – над рядами московской рати разом заиграли горны, и задние ряды всадников тут же развернули своих лошадей, нацелившись на переправу через Жабню… Но – слишком медленно. Располагая численным превосходством в коннице, вражеский командир ввел в бой резервную хоругвь, начавшую стремительный обход передового полка Скопина-Шуйского, отрезая его от моста. И наши казаки, а следом и дети боярские, заметившее это, просто побежали…

Побежали к заболоченному берегу Жабни, преследуемые разошедшимся врагом! Врагом, в азарте погони понадеявшимся прижать нас к реке – и вырубить всех под корень в естественной ловушке…

- Не робей братцы, прорвемся! Держитесь меня и Джока!!!

Я кричу не сколько для рейтар, сколько для самого себя, пытаясь хоть немного взбодриться… Но пока получается не очень, учитывая складывающиеся обстоятельства! Мы скачем к реке вместе со всеми – плотной группой чуть в менее, чем полусотню всадников, то есть половиной немного поредевшего эскадрона. Держимся друг друга, стараясь не отставать и не допускать рассеивания строя – благо, что лошади, получившие короткий отдых, немного восстановились…

Что удивительно – только-только проснувшийся страх, успевший сдавить все в груди, вновь отступил во время бодрой рыси. Как же хорошо! Еще по-летнему теплый августовский ветер бьет в лицо, а примятая копытами лошадей трава сливается в сплошной зеленый ковер… И вновь кровь начинает веселее бежать по жилам, а на смену неуверенности и недобрым предчувствиям приходят охотничий азарт и предвкушение скорого боя!

А в следующий миг, словно отозвавшись на перемену моего настроения, в очередной раз заиграли горны. И заслышав долгожданную команду, я чуть пришпорил Хунда, заворачивая его вправо и вырываясь вперед полусотни. Секундой спустя я вскинул руку с трофейной саблей, указывая, тем самым, направление движения рейтар.

Мы резко развернулись вправо – как, впрочем, и все левое крыло московской рати… Расходясь надвое уже перед самым болотом – точнее, заболоченным участком речного берега!

Только отскакав сотни на три шагов, я обернулся, мстительно усмехнувшись: не ожидавшие столь резкого маневра убегающих московитов (заранее начавших смещаться с центра на фланги), тушинцы с разбега влетели в болото! Причем даже успевшие осознать опасность воры, хоть и попытались свернуть в сторону, но спастись уже не смогли. Напирающая сзади масса скачущих всадников буквально вытолкнула их в топь и вязкую, сжиженную грязь…

Многие тушинцы рухнули вместе со скакунами. Другие не удержались в седлах при резкой остановке лошадей, завязших в болоте – или же врезавшихся в уже упавших коней! И также полетели под их копыта… Раздался многоголосный вой испуганных воров и отчаянное ржание жеребцов, угодивших в трясину – и вся масса лисовчиков и черкасов, наконец, замерла на месте. Подавив и буквально затолкав в болото не меньше четверти своего воинства, и образовав жуткий, шевелящийся вал из обреченных людей и животных… И ведь первыми в ловушку влетели тяжелые панцирные всадники и уцелевшие гусары, у которых вообще нет никаких шансов из-за тяжелой брони!

За это же время московские ратники успели развернуть лошадей, блестяще воплотив в жизнь придуманный Михаилом Васильевичем маневр, после чего сомкнули свои ряды позади тушинцев. А затем дети боярские подали своих скакунов вперед, к ворогу, накладывая на тетивы срезни или стрелы с ромбовидными наконечниками…

С легкой опаской я оглянулся назад – но хоругвь лисовчиков, пробившаяся было к мосту, развернулась на месте и поспешила в гетманский лагерь. Эти воры не стали дожидаться скорого истребления соратников и даже не попытались прорваться на помощь к своим!

Впрочем, они вернутся, довольно быстро вернуться – с подмогой.

Нужно действовать быстро…

- Вперед, рейтары, за мной! Подскачем на двадцать шагов – и стреляем с места, пока не кончатся заряженные пистоли!

Полусотня Джока, по-прежнему располагающаяся на левом – а теперь, видимо, уже на правом крыле передового полка – перешла на рысь, вырываясь вперед. И одновременно с тем в воздух взмыли первые сотни стрел, выпущенных детьми боярскими. На огромной скорости они устремились к болоту и завязшим в нем ворам, смертельным градом хлестнув по обреченным…

Впрочем, не все тушинцы оказались в трясине – всадники задних рядов врага избежали печальной участи угодить в болото, единственные во всем отряде сохранив боеспособность. Но – это уже не шляхтичи, не «боярская» конница и не пятигорцы в их панцирях, и даже не реестровые казаки. Воры, обычные воры, не имеющие даже «мягких доспехов» вроде тегиляев или стеганок, никакой брони или огнестрельного оружия. Сабельки да плохонькие кони – вот и все их ратное добро.

Негусто…

- Эскадрон, в линию – становись!

В нашу сторону также устремилась небольшая группа всадников, человек в сорок – не более. Чубатые, с бритыми головами и вислыми усами, в одних холщовых рубахах и шароварах, вооруженные саблями да короткими копьями – или черкасы, или голытьба, косящая под них… Наверное, все же нечто среднее. Хватает и тех, и других, и конечно, голытьбы больше – но и разбойный сброд уже немного пообтесался, получил боевой опыт. К тому же сейчас, четко понимая свое положение, воровские казаки пошли на отчаянный прорыв – а в случае неудачи они постараются забрать с собой как можно больше моих ребят…

Недооценивать их нельзя – коли дорвутся до рубки, драться будут с отчаянием обреченных!

- Цельсь…

Я вытягиваю вперед правую руку с зажатым в ней пистолем, дожидаясь, когда моему примеру последует вся полусотня. А также внимательно следя за тем, чтобы лисовчики, яростно подстегивающие коней нагайками, приблизились к нам хотя бы на три десятка шагов. Все же не панцирные всадники – так что рейтары достали бы их и на большей дистанции…

- Огонь!!!

Враг сблизился с полусотней на тридцать шагов – и я плавно потянул за спусковой крючок, на долю секунды отстав от собственной команды… Слитный залп грянул громко – и как мне показалось, с каким-то особым задором! Хотя на самом деле это всего лишь мое восторженное восприятие момента…

Услышав характерные крики и ржание раненых лошадей (увы, пороховой дым целиком закрыл мне обзор), я поспешно выхватил второй пистоль, после чего отрывисто воскликнул:

- Приготовились!!!

Команда «цельсь» сейчас неуместна – рейтары просто не видят противника. Поэтому достаточно вытянуть оружие вперед, опередив примерное направление движения скачущих к нам лисовчиков по доносящимся от всадников звукам…

- Огонь!!!

Мой крик потонул в грохоте второго залпа – и, кинув уже второй пистоль в кобуру, я перехватил трофейную саблю в правую руку, ожидая, что из заволокшего мою полусотню дыма выскочат уцелевшие черкасы!

Однако прошло еще секунд тридцать прежде, чем порыв налетевшего с реки ветра прогнал остатки порванного им же порохового облака. И тогда нашим глазам предстала картина полного истребления пытавшихся атаковать запорожцев, буквально сметенных двумя залпами! Потерявшие наездников скакуны остановились подле них – или же обошли мою полусотню по широкой дуге, ускакав прочь... А вот сами же воры (раненые или мертвые) густо устлали русскую землю своими телами – и кровью, бьющей из широких пулевых ран.

Как-никак, диаметр пуль из наших пистолей достигает четырнадцати-шестнадцати миллиметров – практически двенадцатый калибр!

…Нигде пытавшиеся контратаковать лисовчики не добились успеха – бездоспешные всадники есть лучшие мишени для срезней детей боярских! А вслед за ними досталось и завязшим в болоте тушинцам – стрелы смертельным градом обрушились на головы ворам, выбивая их десятками едва ли не ежесекундно! И к тому моменту, когда со стороны лагеря Сапеги в нашу сторону двинулась многочисленная конница гетмана, его основные силы, а над рядами московских воев заиграли горны, призывая нас отступать к переправе, всякое движение на заболоченном берегу практически замерло.

Мы выиграли первую фазу боя, уничтожив передовой отряд врага и здорово разозлив гетмана. Но генеральное сражение, по сути, еще только начинается...

Глава 3

При виде переправляющегося через реку передового полка, я не смог сдержать довольной ухмылки. Какой же все-таки гений Михаил Васильевич Скопин-Шуйский! Не знаю, каков он будет в качестве царя – но полководец князь от Бога! Не только подготовил толковую кавалерийскую засаду с учетом рельефа местности в лучших традициях военного дела татар. Но еще и тонко сыграл на психологии, спровоцировав Сапегу на активные действия разгромом его передового отряда! Теперь нам не придется тягаться с крылатыми гусарами ляхов и панцирной литовской кавалерией в поле, где исход боя вполне может сложиться не в нашу пользу. Теперь тушинцы будут штурмовать заранее укрепленный лагерь князя, подготовленный к полевому бою…

Налетевший с Волги ветерок приятно охладил распаренное на солнышке тело (облаченное к тому же и в стрелецкий кафтан, и в калантарь!) – и я от удовольствия прищурил глаза, полной грудью вдохнув отдающий речной сыростью свежий воздух. Как же хорошо!

И ведь эти слова я повторяю себе каждый день, открывая глаза в страхе, что окажусь сейчас на кровати в своей квартире, а не на стожке пряно-пахучего сена – и понимая, что я по-прежнему Тимофей Орлов, стрелецкий сотник: как же хорошо!!!

Впереди грохнул залп, потом второй – и, наконец, третий, уже довольно жидкий. С тревогой открыв глаза, я с невольно участившимся сердцебиением посмотрел вперед, на конницу московской рати, переправляющуюся через довольно широкую у Калязина реку. Сапега, надеясь задержать отступление «московитов», бросил вперед летучие отряды легкой конницы из числа лисовчиков и воровских казаков-тушинцев – очевидно, с целью завязать бой и задержать отступление хотя бы части передового полка Скопина-Шуйского. Но поставленная в арьергарде рейтарская сотня-эскадрон Себастьяна (как-то мне непривычно называть ротмистра Стасиком, учитывая, что за время «вещих» снов я привык видеть его именно немецким дворянином фон Рониным!) встретила вражий наскок плотным огнем пистолей! И враг трусливо откатился назад, крепко получив по зубам… Правда, рядом с рейтарами замерла еще добрая сотня детей боярских, отличных конных лучников – а им по «небронированным» и «легкобронированным» целям работать самое то!

Немного успокоившись, я дождался, когда передовой полк закончит переправу и бодрой рысью отступит к лагерю, втянувшись в импровизированные ворота из нескольких разъезжающихся, а после вновь сцепляемых между собой возов. Последние приспособлены для сооружения «гуляй-города» – и с одного из боков прикрыты наклоненным внутрь широким, свыше человеческого роста деревянным щитом с прорезанным в нем бойницам. Такая конструкция дает надежную защиту от степняцких стрел, да и пуля на излете щиток не пробьет… Хотя близкого мушкетного выстрела он, конечно, уже не выдержит.

А вот и рейтары показались…

- Что немец, жарко там было?!

Раскрасневшийся Стасик (нет, все-таки взгляд ротмистра сильно изменился с момента нашего «попадания», сделав его неуловимо похожим на моего одногрупника еще в студенческие годы), нашел меня по голосу. К слову – лицо его украсила свежая царапина… А встретившись с другом взглядом, я заметил, насколько сильно расширены его глаза от возбуждения минувшей схватки! Отсалютовав мне окровавленной саблей – по ходу трофей! – он громко, чуть срывающимся голосом ответил:

- Да думал все, сейчас доскачут до нас, свяжут боем – и там всей сотней и останемся, прикрывая отход. Но Бог миловал! Хотя вон, стрелой кто-то щеку задел…

Усмехнувшись (хоть и почувствовав в душе легкую зависть к подвигам товарища, уже побывавшего в настоящем деле), я совершенно искренне ответил:

- Рад, что ты уцелел, немец. Иди отдыхать в лагерь, для вас на сегодня бой окончен! А вот наше дело только начинается…

Кажется, Стас все же сумел расслышать в моем голосе легкую ревность к его ратным свершениям, и только покачал головой, подогнав жеребца ударом пяток по бокам. Весьма кстати: основные силы Сапеги уже переправляются через Волгу, еще чуть-чуть, и покажутся перед острожками (то есть противоконными рогатками) нашего лагеря…

Да-а-а, неправильный вышел из меня попаданец. Ну, или наоборот, слишком правильный, даже сказочный какой-то! В том смысле, что если Стасик по-прежнему остро рефлексирует и откровенно скучает по дому (хотя ведь именно он был обеими руками за попытку изменить прошлое!), и совершенно не желает рисковать «предком» в схватке, то я… Я с непонятным самому себе нетерпением жду своего первого настоящего боя. И да – есть некое внутреннее ощущение, даже уверенность, что сам я буду очень сильно рефлексировать, если мы все-таки вернемся.

Потому что я влюбился в это время.

Нет, правда, так и есть. Конечно, меня по началу мучило элементарное отсутствие удобств, порой накатывала тоска по родителям и комфорту дома… Но все это меркло – меркло перед тем, что только здесь, впервые за всю свою жизнь, я почуял, что я среди нужных мне людей. Что я на СВОЕМ месте среди них – бесхитростных, открытых, немного наивных, и в тоже время очень остро воспринимающих любую несправедливость, готовых в любой миг прийти на помощь русских людей. Они не испорчены цивилизацией со всеми ее «благами» – включая откровенную эротику, искушающую моих современников в художественных фильмах, доступным всем журналах и книгах, «учениями» о чайлдфри и неприкосновенных личных границах тех же детей и подростков, агрессивную пропаганду ЛГБТ, лишь недавно запрещенную. Они живут в родстве с природой, кормятся от земли и умеют эту самую землю любить – так что эти люди кажутся мне идеальными! Хотя, конечно, в каждом есть свои недостатки…

Но важным плюсом русских образца начала семнадцатого века является их твердая вера, их совершенно не показушная, а наоборот, осознанная набожность. Для этих людей Божьи заповеди и само евангельское учение Христа, так удачно освятившее эти светлые, добрые и чистые души, является основой мировоззрения, их духовным стержнем… Мне никогда не было так хорошо, как среди них – НАСТОЯЩИХ русских! Независтливых, незлобивых, щедрых и милостивых, смелых в бою и готовых жертвовать собой за други своя... Здесь я нисколько не боюсь тайного осуждения, насмешек, предательства, воровства и ударов в спину, коими была так богата моя прошлая жизнь.

А думая о ней, возвращаясь к ней мыслями, я не могу не сокрушаться о том, что мои современники в сравнении с предками потеряли очень много. СЛИШКОМ много. И особенно обидно то, что душами мы, может, и не сильно изменились. Но за время взросления тех же детей и подростков их очень сильно отравляет окружающая действительность – общество потребителей с установками «каждый сам за себя и каждый сам по себе», с травлей еще на уровне школы всех непохожих… С тем, что Церковь очерняют всеми возможными силами, что любые проступки священнослужителей раздуваются в разы, что ложь о них тиражируется в интернете с огромной скоростью и масштабом. И в итоге русские люди с их внутренним духовным поиском, с желанием обрести Бога, ищут Его не в родной церкви (ведь русский народ и появился с Крещением Руси, до того являясь лишь конгломератом различных племен восточных славян), а за ее пределами. И не потому ищут вне ее, что познали и сознательно отринули, а потому, что ни разу не открывали Евангелия, ни разу не исповедовались и не причащались, ни разу не испытали всех радостей духовной жизни православного христианина… Зато потом появляются новостные записи: этот боксер стал «родновером»-неоязычником (то есть он себя не русским считает, а скажем, голядью?!), другой боец отказался от бесовского файтнейма (это, конечно, молодец!), и принял ислам…

Да, у нас свобода вероисповедания. И человек действительно может сделать сознательный выбор в пользу любой религии по своему усмотрению… Вот только насколько этот выбор сознательный, если ты даже не попытался узнать веры своих предков?!

И если уж кому-то кажется скучным идти на службу, если кому-то хочется какой-то экзотики или же наоборот, близости к корням – так пусть этот кто-то отправится в свой отпуск поработать в обитель трудником, где реально руки нужны. Пусть поработает, с простыми верующими людьми пообщается, узнает их, пусть покушает монастырскую трапезу под молитву да неспешный разговор живущих восстановлением разрушенных святынь людей… Окунется в источник, помолится со всеми на литургии, попоститься, исповедуется, причаститься – такую гамму эмоций ведь испытает! По себе знаю. Как-то ведь подряжался трудником в родном Ельце – и не пришлось даже никуда ехать, оказалось достаточно помочь энтузиасту, начавшему в одиночку восстанавливать разрушенный храм… Так что я знаю, о чем говорю.

Ладно, чего грустить о будущем, коли оно, выходит, изменилось? Тем более, если действительно нужным, чего-то стоящим, настоящим я почувствовал себя именно здесь?!

Да, вторая причина того, почему мне так нравится на Руси образца семнадцатого века – это я сам.

…Никак не могу отделаться от ощущения, что прожитая в будущем жизнь – это как бы увлекательный, но затянувшийся сон-сказка. И что я истинно настоящий – этот тот я, кто живет теперь в семнадцатом веке, сотник-стрелец Тимофей Орлов! Человек с широкой душой и прямым на все взглядом, не боящийся рубить правду-матку в лицо любому начальству и никогда не стесняющийся своих чувств! Человек с непростой судьбой, засыпающий и просыпающийся, держа саблю под рукой – а без клинка чувствующий себя словно бы обнаженным… Командир целый сотни служивых людей, обязанный не только вести их в бой и первым подавать пример, но и заботиться о своих стрельцах во время рутинной службы. Например, организовывать баню, подвоз продовольствия, в том числе и путем мены различных трофеев на свежие продукты, идущие в общий котел сверх того, что выделяет князь... Командир, обязанный контролировать экипировку стрельцов, целостность их обуви и мундиров, должное состояние оружия…

Да я ведь даже на имя его отзываюсь так, словно оно моё с рождения - и порой сам мысленно именую себя Тимофеем!

А что самое удивительное, целый сонм обязанности, легший на мои плечи здесь и сейчас – на плечи человека, очень остро чувствующего личную ответственность за порученное ему дело, а потому всячески избегающего ее в прошлой жизни – меня нисколько не тяготит! Словно заботы о взрослых воинах-мужиках стали для меня сродни отцовским заботам о взрослых, но все еще непутевых сыновьях… В воинских упражнениях с подчиненными, с которыми я занимаюсь с огромным удовольствием и самоотдачей, в самостоятельной починке поношенной обуви и зашивании дыр на мундире, в бесконечной чистке и уходе за то и дело норовящим заржаветь оружием – во всем этом я нахожу какую-то особую прелесть.

У меня остались воспоминания Тимофея, порой более яркие, чем мои собственные... Так вот, прокручивая их в голове, я не могу не удивляться тому, что мы чувствовали с ним одинаково, и реакция на одни и те же события у нас была идентичной. По крайней мере, мне так кажется… Но у меня сложилось стойкое впечатление, что если я действительно потомок «Орла» – то я буквально копирован с него под кальку!

Может быть, именно поэтому меня не покидает ощущение, что я вернулся домой – только дом этот никогда раньше не знал. Ощущение, что я обрел давно позабытую, но по-прежнему любимую и любящую семью… Не знаю, как буду переживать гибель хоть кого-то из МОЕЙ сотни в грядущем бою – но точно знаю, что сделаю все от себя зависящее, чтобы потери моих молодцев были как можно меньше.

Да, я влюбился в это время. Ну и… Я в принципе успел здесь влюбиться. На какое-то время банально позабыв о всех своих высоких целях и свершениях, теперь я засыпаю, каждый раз остро надеясь увидеть Раду во снах – и просыпаюсь с одной лишь мыслью: удастся ли нам встретиться с ней сегодня?!

Увы, сегодня встреча исключена! Мне даже не удается воскресить перед внутренним взором светлый, чистый образ красавицы из Калязина: перешедшая реку конница Сапеги уже двинулась к лагерю! Так что все мысли о делах сердечных – долой… Обернувшись к своим стрельцам, я зычно воскликнул:

- В четыре ряда… Становись!!! Новики – в последний ряд!!!

Новики – это новички сотни. Я сам дал им такую кличку, до седьмого пота загоняв вчерашних крестьян на перезарядке и чистке пищаль. Эту ратную науку они освоили в совершенстве благодаря моим усилиям – и дружеским подзатыльникам старших товарищей да крепким, ядреным словцам, предназначенным для особо непонятливых… Стрелять сегодня новики вряд ли будут – пусть пока просто перезаряжают пищали. И хотя еще сложно себе представить, как сложится бой – но выводить необстрелянных новичков вперед я стану только в крайнем случае.

Сотня в считанные мгновения выполняет приказ – к моему вящему удовольствию мои стрельцы выравнивают строй и заполняют положенные им места в шеренгах быстрее, чем в соседних сотнях приказа! А потому, отдавая следующий приказ, я не могу сдержать довольной улыбки:

- Заряжай!

Стрельцы синхронно потянулись к самому нижнему из «двенадцати апостолов», висящих на берендейках. Характерный звук вскрытия деревянных футляров-зарядцев с порохом раздается также слитно – и мои молодцы начинают аккуратно засыпать требуемый на один выстрел заряд пороха в ствол… После чего сноровисто трамбуют «огненный припас» шомполами.

- Пулю клади!

Из пришитых к берендейкам патронташей извлекаются первые пули – пищали заряжают ими с дула, также утрамбовывая шомполами… А следом, уже без команды, с которой я немного промедлил, отвлекшись на приближающегося врага, отправляются и пыжы. У кого-то это кусочки изношенной, потертой ткани, у кого-то тугие войлочные жгутики, кто-то использует также плотно свитые пучки травы. Подойдет все, что угодно, что удержит пулю в стволе…

Подождав еще немного, пока вражеская кавалерия подберется поближе, я отрывисто воскликнул:

- Фитиль пали!

Все, начались последние приготовления перед боем – как правило, фитиль палят уже перед самым выстрелом… Слава Богу, сегодня обороняемся – так что у нас имелась возможность заранее развести «звездный» костер позади строя сотни. И теперь, для удобства поджигания фитилей мы используем извлеченные из него головешки, прогоревшие наполовину. Вымоченные в пороховом растворе и после высушенные на солнце веревки воспламеняются мгновенно...

- На плечо! Фитиль – крепи!

Перехватив свое оружие, стрельцы сноровисто закрепляют тлеющие веревки в жаграх. А я, чувствуя нарастающее волнение, отдаю четкий приказ:

- Прикладывайся!

Бердыши, служащие моим «ореликам» опорой при стрельбе, были загодя воткнуты в землю. И сейчас пищали укладываются на них стволом сверху…

- Полку крой!

Все как один служивые открывают полку замка, насыпая на нее немного пороха из натрусницы – вровень с краями. Парой секундой спустя раздаются многочисленные хлопки по ложам пищалей – так ратники добиваются того, чтобы порох уже наверняка попал в затравочное отверстие… После чего стрельцы закрывают полки, окончательно изготовив пищали к бою.

А я вот сегодня без мушкета – одно из немногих моих изменений и привычках Тимофея. Хотя на самом деле, стрелецким сотникам пищали в бою и не положены, как и бердыши, их основное оружие – сабли. Ну и иногда – протазаны... Так вот, протазан мне и «подогнал» Михаил Васильевич в качестве наградного оружия за отличие в последнем деле «Орла»! Конечно, сомнительная какая-то награда вышла… Но зараза, ведь обзавидовались все сотники приказа! Теперь вот приходится носить вместо бердыша, соответствовать… С другой стороны, получив наградное оружие, я смог сохранить и дарованный мне панцирь-калантарь и шлем-мисюрку, и облачиться в них без урона чести – ведь княжеский же дар! В противном случае одевать броню, когда как мои «орелики» ее не имеют, было бы зазорно и стыдно. А тут подарок самого Михаила Всеволодовича – попробуй не взять в бой!

Все равно, конечно, немного совестно перед стрельцами. Да и жарко к тому же, и тесновато! Но прятаться за спины «ореликов» в грядущей схватке я не собираюсь – и доспех дает мне дополнительный шанс уцелеть…

И да – вместо пищали у меня теперь два заранее взведенных колесцовых пистоля. Один трофейный, что достался Тимофею еще после схватки с разбойниками – а второй от «фон Ронина». Ляпуновцы ведь отдали Стасику все добро, что сняли с убитых им лисовчиков. Компенсация за подлый удар со спины – и попытка задобрить князя… Вот и выпросил я у друга «лишний» пистоль!

…Лисовчики приблизились к нам метров на сто двадцать – всадники из касимовских татар и некоторого числа казаков успели наложить стрелы на тетивы, а шляхтичи побогаче достали кавалерийские карабины или пистоли! Вот только среди противостоящих нам врагов пока нет «бронированных» целей типа крылатых гусар. Более того – у большинства всадников вообще нет никакой брони! А вооруженные огнестрельным оружием шляхтичи и иже с ними облачены лишь в «пансыри»-кольчуги. Так что цель для наших пищалей вполне себе подходящая - особенно учитывая, что следует враг плотной массой. Бей залпом, не промахнешься…

И словно в ответ на мои мысли над приказом раздался сигнал горна! Заслышав его, я резко опустил саблю вниз, одновременно с тем зычно воскликнув:

- Пали!!!

Глава 4

Залп всего приказа – нескольких сотен стрельцов! – усиленный картечным огнем всех имеющихся у князя орудий, прогремел подобно близкому раскату грома! Передовые позиции московской рати заволокло дымом, но пока еще не очень густым – и довольно быстро рассеивающимся.

- Первый ряд – назад! Второй ряд – прикладывайся!

Ратники первой шеренги, разрядив оружие, отступают назад, в третью, оставив бердыши на месте – и меняются пищалями с новиками, отдав им разряженные. Стрельцы же второй припадают к своим довольно тяжелым и громоздким фитильным мушкетам, уложив их на бердыши товарищей (в выемку между обухом и тупием), перед выстрелом максимально плотно прижав приклад к плечу…

- Цельсь!

Мгновением спустя после прозвучавшей команды над приказом вновь заиграли горны.

- Пали!!!

Залп!!! В этот раз, правда, грохнул он уже не столь оглушительно – ибо пушкари так быстро зарядить орудия просто не успевают. А нам-то что – сменили шеренгу, и вновь готовы к стрельбе… Правда, ведь уже практически ни хр… Ни зги не видно. Есть ли смысл разряжать оружие третьей шеренге?

- Второй ряд – назад! Третий – прикладывайся!

Вторая шеренга становится позади первой, третья же выходит вперед, первая – с уже заряженными пищалями, оказывается посередине. Новики увлеченно перезаряжают пищали товарищей, чтобы спустя всего несколько мгновений разменяться с соратниками второго ряда. Правда, мушкеты служивых людей третьей шеренги они уже никак не успеют перезарядить… Впрочем, достаточно и того, что после третьего залпа у моей сотни в запасе будет еще как минимум два лишних выстрела.

- Цельсь!!!

А вот целится уже практически невозможно: дым стал заметно более густым, и если после первого залпа заметавшихся тушинских всадников еще можно было разглядеть, то теперь нужно терпеливо ждать, чтобы «туман войны» рассеялся...

Однако же горн, несмотря на все мои сомнения, вновь заиграл:

- Пали!!!

Залп…

Все ребята, аллес – так и угореть можно. Вон, непривычные к столь плотному огню новики заходятся в кашле – да и у меня самого дым забивается и в нос, и в рот, вызывая спазм в груди … Вдобавок, в непроглядном пороховом «тумане» перезаряжаться приходится едва ли не на ощупь!

Короче, несколько мгновений нашего бездействия у врага есть. И вот вопрос: достаточно ли прорядил наш огонь ряды тушинцев и иже с ними, чтобы лишить всякого желания атаковать? Или же у тех горячей литовских парней, кому посчастливилось избежать встречи со свинцовыми кругляшами диаметром в четырнадцать-шестнадцать миллиметров, да летящими со скоростью свыше двухсот метров в секунду, настолько железные яй… Настолько железный характер, что они рискнут подобраться поближе, пока видимость у нас нулевая?!

Как бы то ни было, сменить шеренги я просто обязан:

- Третий ряд – назад! Первый – прикладывайся!!!

Горны молчат – молчим и мы. Наконец, дым рассеивается – и что же я наблюдаю?! Лисовчики бегут от нашего лагеря в сторону переправы, бегут, нахлестывая лошадей – и оставив перед нашими позициями несколько десятков тел животных и людей!

Но тут нужна поправка: павшие вороги лежат лишь там, где вели огонь стрелецкие приказы – и немногочисленные пушки, выставленные впереди пикинеров… К сожалению, стрельцов у Михаила Васильевича откровенно маловато – всего несколько приказов по две, максимум три сотни ратников в каждом. В основном это служивые, успевшие прийти на усиление из близлежащих городов… Всего лишь пятая часть той силы, что прогнала крылатых гусар под Добрыничами!

Растягивать нас в «тонкую красную линию» князь разумно не стал – особенно же учитывая, что кафтаны у многих стрельцов вовсе не красного цвета… Но главная причина – нас просто не хватит заполнить даже одну шеренгу по всей протяженности обращенных к врагу укреплений. А потому Скопин-Шуйский вполне разумно распределил приказы равномерно по рати, при этом поставив их для защиты стратегически важных узлов обороны. Например, наш приказ встал у ворот. Одних из двух, кстати…

Так вот, плотный огонь стрельцов ошеломил врага, обратил воров в бегство, нанеся им ощутимые потери! И ведь при виде показавших спины тушинцев, отчаянно хлещущих коней ногайками, даже у меня возникло естественное в подобной ситуации желание начать преследовать врага! И вырубить его под корень бердышами в толчее, что неминуемо возникнет на берегу у переправы…

Вот только никаких команд на выход из лагеря и преследование воров не последовало. Внимательный взгляд талантливого полководца, коему посчастливилось родиться царским племянником и оказаться в нужное время и в нужном месте, сумел разглядеть замершие у самой реки стройные ряды гусарских рот, по такому случаю даже опустивших пики. Вот только крылья все равно «сдали» ляхов… Возможно, бегство воров и было непритворным – но попробуй мы сейчас начать преследовать, и я уверен, что нарвались бы на жесткий контрудар гусарии в поле! Особенно опасный в тот момент, когда наши отряды еще только покидали бы лагерь узкими колоннами сквозь ворота…

В подтверждение этой догадки лисовчики прекратили бегство ближе к реке – а после, перестроившись, и вовсе замерли на месте.

…Какое-то время Сапега просто ждал на берегу Волги, на достаточном расстоянии от наших пушек. Возможно рассчитывая, что у Михаила Васильевича все же кончится терпение, и он с недавно собранной из крестьян пехотой да малым числом служивых людей рискнет добывать победу в чистом поле… Против врага, имеющего огромное преимущество в кавалерии!

На провокацию Скопин-Шуйский, конечно, не повелся. Однако и гетман строил план боя отнюдь не только на ухищрениях, с помощью которых он мог бы выманить нас из лагеря… Когда на нашем берегу Волги замерли плотные квадраты переправившихся через реку пикинеров и мушкетеров из числа немецких наемников, сотни лисовчиков и воровских казаков принялись спешиваться. После чего весьма значительная масса профессиональных наемников-ландскнехтов и черкасов вперемешку с тушинцами, двинулась на нас, печатая шаг.

Вот теперь уже стоит начинать волноваться…

- Без команды не стреляем! Ждем!!!

Я бы на месте Сапеги направил простых воров к рогаткам – чтобы растащили их, расчистили путь коннице. Чтобы у гетмана появилась возможность ударить гусарами и сокрушить нашу пехоту – пусть даже и ощетинившуюся пиками! По крайней мере, попробовать это сделать…

К сожалению, гетман оказался не дурнее меня. Вон, гусарские роты пока еще неспешным шагом тронулись вслед за своей пехотой…

Черкасы действительно ринулись к рогаткам, выставленным впереди пикинеров-новобранцев. Причем, выявив расположение стрелецких приказов и за время «разведки боем», в нашу сторону воровские казаки даже не сунулись!

Но и «рекруты»-крестьяне, собранные под началом бывалых наемников, двинули свои «коробочки» вперед, рассчитывая удержать острожки. И ведь им это удается! Уколы длиннющих пик, достигающих порой и пяти, и даже шести метров в длину, успешно пресекают любые попытки тушинцев даже просто притронуться к рогаткам!

И все бы хорошо, если бы не наемники…

Заприметив приближающихся шагом ландскнехтов, засуетились наши пушкари, перенеся небольшие полевые оружия поближе к трем (по числу вражеских колонн) точкам направления вражеских ударов. Понятное дело, что не сами, что по приказу князя или его воевод…

Однако же почему стоим на месте мы, стрельцы?!

Нет, конечно, я понимаю, что перемешать приказы по полю князь просто так не может – иначе в ровном строю его армии появятся удобные для вражеской атаки бреши. Однако ведь снять хотя бы по одной сотне от приказов, чтобы развернуть ее для отражения натиска пикинеров, воеводы вполне могут! Только отчего не спешат этого сделать… Обернувшись и найдя глазами Николу, я подозвал новгородца к себе жестом руки, после чего обратился к спешно подбежавшему горнисту:

- Поспеши к голове приказа и передай мою просьбу – хочу с нашей сотней пойти на помощь нашим пикинерам. Без нас их могут потеснить от острожков да разобрать их! Оставлю только новиков – все одно…

Мой голос потонул в грохоте пушечных выстрелов – и последующим отчаянным воем отхлынувших от рогаток тушинцев и наемников, попавших под близкий удар картечи! Но, обернувшись к ближней к нам атакующей «банде» ландскнехтов, я успел разглядеть, что потери пикинеров, в общем-то, не и столь велики. По большей части огонь картечь приняли на себя именно черкасы, ставшие для европейских наемников чем-то вроде живого щита… Хотя термин «пушечное мясо» применительно к этой ситуации подходит как никогда точно!

Так вот, потери немцев оказались не столь и высоки – а вот сразу после выстрела ряды пикинеров разошлись, и вперед принялись поспешно выбегать мушкетеры, до того скрывающиеся в глубине строя копейщиков…

- Быстрее Никола, быстрее!

Отправив гонца к голове приказа, я тут же зычно воскликнул:

- Сотня – перестраиваемся…

В этот раз мой крик потонул в грохоте мушкетных выстрелов – и боевые порядки ближней к нам «банды» окутались пороховым дымом… Следом грянул второй залп – и, наконец, третий, начисто выбивая первые ряды «рекрутов» Скопина-Шуйского! Досталась и вылезшим вперед пушкарям… А после из низко стелящегося порохового облака выбежали черкасы, в этот раз уже без всякого сопротивления со стороны пикинеров схватившись за рогатки и принявшись их растаскивать!

Впрочем, под яростные крики опытных командиров из числа добровольцев Христиера Зомме, погнавших людей вперед (тем самым не позволяя вчерашним крестьянам сломаться при виде погибших товарищей), солдаты «стройной рати» попытались атаковать воров. Но слишком поздно – в острожках появилось множество брешей, и к ним уже подступили немецкие пикинеры!

В то время как неспешно следующие крылатые гусары преодолели уже половину пути от реки до нашего лагеря…

- Голова разрешил! Тимофей Егорьевич, голова разрешил идти нашим на выручку!

Вот вовремя вернулся посыльный! Я радостно хлопнул горниста по плечу, с чувством воскликнув:

- Молодец, Никола, благодарность тебе! Вот, держи протазан сотника, высокая честь тебе оказан, сохранить наградное оружие! Старшим оставляю тебя над новиками!

Всучив церемониальное оружие радостно улыбнувшемуся новгородцу (может быть много позже он и поймет, что настоящей наградой была моя попытка избавить его от грядущей схватки), я зычно скомандовал стрельцам:

- Сотня! За мной!!!

…Прошедшие десятки схваток, пикинеры-ландскнехты, чьи первые ряды защищены кирасами, имеют огромное преимущество над нашими рекрутами. Их уколы синхронны и точны, они сильнее и быстрее атак вчерашних крестьян, впервые оказавшихся в бою – и получивших в соперники столь сильного врага! Кроме того, еще не успела моя сотня подойти поближе, как немецкие мушкетеры перезарядили свое оружие. И, протиснувшись в первые шеренги «банды», они обстреляли наших копейщиков уже в упор, вновь тремя залпами!

Когда пороховая дымка рассеялась, я понял, что оказавшаяся на пути немецких ландскнехтов пикинерская рота перестала существовать… Но прежде, чем мы бы поспели к прорыву, путь врагу закрыло подкрепление рекрутов, подоспевшее от соседних рот. Вновь замелькали колющие навстречу пики – а я поднажал, поднажал из последних сил, надеясь, что мы успеем подойти до того, как вражеские мушкетеры в очередной раз успеют перезарядиться…

Но чуда не случилось.

Я перешел на тяжелый шаг, лихорадочно глотая воздух горящими легкими. Знал бы, что придется бегать, так ни за что бы не стал облачаться в броню! Впрочем, не отстающие от меня стрельцы, вынужденные держать в руках пищали, перекинув секиры за спину (благо, что у последних есть ременная петля!), выглядят не особо бодрее…

- За пикинерами – в три ряда становись! Бердыши воткнуть в землю, фитили пали!

Несмотря на очередной вражеский залп, ударивший в упор, подкрепление, образовавшее, по сути, вторую роту на месте павшей, сохранило боеспособность, сохранив строй еще в шесть шеренг глубиной. Мы встали за спинами рекрутов, ожидая, когда рассеется пороховое облако и мы сможем стрелять уже прицельно, выбивая пикинеров в кирасах…

Но, когда очертание вражеского строя проступило сквозь дымку, стрелять было уже поздно: враг отошел более, чем на тридцать шагов – дистанцию, на которой пищали могут уже и не взять действительно прочных кирас. Причем ландскнехты продолжают пятиться, освобождая дорогу уже перешедшим на рысь и вот-вот готовым сорваться на галоп крылатым гусарам!

В следующий миг земля под ногами ощутимо дрогнула – это тяжелые кони ляхов взяли разбег для тарана! Я тяжело выдохнул, не совсем поняв, свои чувства: толи я рад тому, что оказался здесь и сейчас со своими стрельцами – так сказать, в нужное время и в нужном месте… Толи наоборот, только сейчас осознал риск, на который обрек «ореликов». Ведь если пикинеры не выдержат тарана тяжелой кавалерии – конец и всей сотне!

Но как бы то ни было, в первом бою с тяжелой конницей рекрутам получится выстоять лишь с нашей помощью…

- Не робей братцы, двум смертям не бывать! Да пики держите покрепче, ляхи на них сами напорятся!!!

Буквально следом за мной что-то закричали и командиры-иноземцы, обучавшие новиков-крестьян командам на германском или шведском языках, заставляя выполнять под них требуемые действия. Поняли ли немцы, что я тут попытался немного покомандовать их подчиненными? Как кажется – все-таки да, уж больно возмущенно что-то разоряются…

Хотя, быть может, мне просто показалось.

Так или иначе, наша «стройная рать» выровняла свои ряды, а первая шеренга опустилась на колено, воткнув пики в землю заостренными втоками, выставив наконечники на уровень груди мощных гусарских жеребцов… Второй же ряд склонил пики под углом к земле так, чтобы острие их оружие достало корпус всадников. Ну, а оставшиеся же рекруты продолжили держать их на весу, уже обеими руками, целя в головы ляхов…

Вроде все правильно и даже надежно… Да только крылатым гусарам уже удавалось проломить пикинерский строй лихим тараном – как, например, они сокрушили шведов при Кирхгольме пять лет назад!

А ведь там сражались профессиональные солдаты-пикинеры, а не новобранцы…

- Стрельцы! Первый ряд – по моей команде бьем по лошадям, и сразу на колено! Второй и третий ряд – по моей команде друг за другом, выбиваем всадников… Пока ждем!

Ждем… Тридцать шагов ждем. Не больше – иначе просто зря расплющим пули о кирасы… Но и не меньше. Иначе просто не успеем отстреляться всей сотней, итак сократившейся на четверть из-за моего желания поберечь новиков.

Теперь вот появились сомнения в правильности принятого решения на счет пополнения… Кто знает – быть может, их залп, залп четвертого ряда стал бы решающим?!

Да, сомнения есть. Да и как им не быть, если я сейчас всем телом ощущаю дрожь земли под ногами, усиливающуюся с каждым мгновением?! Если уже отчетливо слышу ржание могучих гусарских жеребцов и яростные крики врагов, надеющихся меня или срубить, или стоптать конем, или заколоть пикой?!

Вот так вот… Меня действительно проняло при виде накатывающей на наш строй массы всадников в сверкающей на солнце броне. И страх змеей заполз в душу, ледяным кольцом стиснул сердце… Кажется, еще чуть-чуть, и он просто скует мое тело, обездвижив в самый напряженный момент боя!

Так ведь я еще и стою за шестью шеренгами пикинеров! Что же чувствуют те, кому пришлось замереть на колене в первом ряду?!

Словно услышав мои мысли, вначале один, а следом и второй новобранец бросили пики на землю, вскочили на ноги – и побежали вдоль строя, покинув первую шеренгу... Никто ничего не сказал им в спину, никто не попытался догнать их и вернуть – ибо враг уже слишком близко.

А мгновением спустя после бегства дезертиров, ляхи миновали тело одного из черкасов, распластавшееся в тридцати шагах от первой шеренги стрельцов – тело, выбранное мной в качестве прицельной отметки. И я тут же отвесно опустил оголенную саблю, втайне порадовавшись, что сохранил контроль над телом, что страх не лишил меня сил:

- Первый – пали!!!

Залп! И разрядившая пищали шеренга стрельцов опускается на колено…

- Второй – пали!!!

Залп! А следом я вновь кричу - насколько возможно громко:

- Третий – ПАЛИ!!!

Третий залп окончательно закрывает обзор дымным облаком. Но ударивший по ушам оглушительный визг лошадей и отчаянные вопли ляхов, тяжелые падения разогнавшихся жеребцов об землю, полетевших вниз вместе с наездниками – я ведь буквально почувствовал каждый из них ногами… Все это заставило меня поверить в то, что у нас получилось остановить вражескую атаку!

Но уже в следующий миг поредевшая рота крылатых гусар с разгона врезалась в шеренги московских пикинеров…

Глава 5

Крылатые гусары выскочили из рваных клубков порохового дыма, обтекающего их броню, словно твари хельхейма из кошмара средневекового викинга! И жуткий, пронзительный крик их рослых жеребцов да крылья за спинами всадников только усилили это ощущение!

А после перед моим взором развернулось самое чудовищное и эпичное действие, что я когда-либо видел за всю свою жизнь…

Достаточно сказать, что первый ряд крылатых гусар практически мгновенно погиб на моих глазах – и выглядит это реально жутко. Я не знаю, что заставило шляхтичей переть в лоб на пики – знаменитый ли польский гонор и граничащая с безумием храбрость, или же облако порохового дыма закрыло от них пикинеров так, что всадники не рассчитали момент столкновения – не берусь судить. Но если ляхи понадеялись на длину пик, в фантазиях некоторых моих современников более коротких, чем у солдат-пикинеров – они жестко просчитались! И пусть много позже длина пехотной пики действительно сократиться – но случится это уже после всех сражений Смутного времени, а то и после Смоленской войны, сейчас не вспомню… В настоящий же момент что у гусар, что у линейный пехоты длина копейного древка и граненого наконечника примерно одинакова – от пяти с половиной до шести метров.

Так вот, кого-то из рекрутов всадники первого ряда польской хоругви реально достали, дотянувшись до севших на коленях пешцев – или пронзив граненым наконечником стоящих во втором ряду солдат... Однако каждый из «смертников» с разгона напоролся сразу на две, а то и три пики – как напоролись на них и скакуны шляхтичей! Смерть пришла мгновенно – на острие внезапно проступившей сквозь дым заточенной стали, ударившей в лицо неудавшегося покорителя Московии – или же в грудь, прошибив кирасу! Закаленная броня гусар способна выдержать мушкетную пулю чуть более, чем за тридцать шагов – но сейчас бешенная скорость их собственных жеребцов не оставила кирасам ни единого шанса против граненых пик… Ну, и наконец, подавляющее большинство «дестриэ» ляхов нашли свою смерть на копьях ратников первой, ставшей на колено шеренги! Оглушив всех нас страшным визгом – и обломав древка пик тяжестью своих тел…

Я оторопело замер, увидев, как на одном из пехотный копий на несколько кратких мгновений повис пронзенный гусар – после чего древко не выдержало тяжести крепкого поляка, облаченного в броню, и сломалось… А другой лях, чей конь с разгона напоролся на пику, буквально вылетел из седла – и пролетев еще пару метров, повис на копьях солдат задней шеренги! И ведь таких несчастных я успел увидеть еще троих…

Да, скачущие впереди ляхи погибли мгновенно – но за спинами «смертников» следует еще две шеренги всадников, уцелевших после залпов стрельцов. А ведь ранее в атакующей хоругви врага было целых пять шеренг шляхтичей их боевых слуг – «почета», чуть более современного аналога рыцарского «копья»… Но сейчас я даже не подумал радоваться успехом стрельбы «ореликов».

Ведь атаку гусарии мы так и не остановили...

Погибнув на пиках, первые польские «смертники» их же и сломали. Кроме того, атакуя в плотном строю, «колено в колено», уцелевшие гусары буквально протолкнули вперед уже мертвых коней, опрокидывая их на рекрутов, не дав завалиться назад... Сами воины «почета» также напарываются на солдатские пики – ведь у ратников оставшихся четырех шеренг они уцелели.

Однако и сами ляхи пронзают их собственными копьями… Умудряясь прямо во время тарана смещаться от флангов к центру!

И что самое страшное, гусарам третьей шеренги это удается. И не только частично перестроиться – но и прорваться сквозь замыкающие шеренги солдат! Увы, несколько рекрутов, оказавшись на острие польской атаки, просто побежали, не выдержав накала боя… И ведь я даже не могу их винить – по крайней мере, как простой ратник, а не командир. Ибо таран разогнавшихся гусар, под копытами жеребцов которых реально земля дрожит, и при ударе которых людей просто в воздух подбрасывает, реально жуток!

Про подбрасывания людей в воздух, кстати, не фигура речи. Одного из солдат последней, шестой шеренги, при столкновении с тяжелым польским жеребцом отбросило прямо на моих стрельцов с такой силой, что тот сбил двух служивых с ног! И только когда первый из гусар, успешно протаранивший пикинерский строй насквозь, ворвался в ряды оставшихся с одними лишь бердышами «ореликов», я отошел от шока, бешено заорав:

- Три шага назад! Секиры воткнуть в землю втоками! Острие полотна склонить к врагу!!!

После чего я отдался на волю инстинктов и боевых навыков Тимофея, въевшихся в мышечную память сотника и срабатывающих на уровне рефлексов. Разве что в самом начале, уже выйдя из ступора, но еще не провалившись в боевой «транс», я сумел осознанно вытащить заранее взведенный пистоль из-за пояса… И мягко потянуть за спуск, целя в открытый бок гусарского коня, чей наездник ворвался в ряды стрельцов и бешено орудует кончаром!

Грянул выстрел, облако дыма закрыло от меня врага – но истошное лошадиное ржание я услышал отчетливо... После чего рванулся вперед, на бегу подхватив секиру стоящего в первом ряду стрельца, решившего попытать счастья с перезарядкой пищали. Поудобнее перехватив древко бердыша обеими руками, я подскочил к месту прорыва, лихо закричав, бодря себя и ратников! И когда сквозь ширящуюся брешь в рядах пикинеров попытался прорваться очередной всадник с кончаром в руках, его встретил размашистый удар секиры, врубившейся в кирасу…

Замерев позади крайнего к прорыву солдата, я ударил с правого плеча, угодив по левому боку гусара. С какой же силой отдало в руках – я аж вскрикнул от боли, пронзившей кисти, на мгновение зажмурив глаза! А когда открыл, то увидел, что вражеский жеребец проскакал вперед, а вот ляха из седла буквально вынесло…

Шаг вперед – и я оказываюсь на пути следующего противника, чей конь, правда, немного замедлился. И на мою удачу, этот всадник сжимает в руке рукоять сабли, а не кончара! Так что мне осталось лишь направить вытянутое вверх острие полотна (то есть стальную, рубящую часть секиры) в грудь вражеского жеребца – и уколоть навстречу, в длинном выпаде, вонзив бердыш в рванувшееся навстречу животное… От конского визга у меня заложило уши – а от удара бросило назад, и я чудом не завалился, в последний миг вогнав древко втоком в землю! В следующую же секунду оно с хрустом треснуло, не выдержав лошадиного веса – а сам жеребец рухнул набок. И лях так и не дотянулся саблей до моей головы…

Зато он сумел ловко выскочить из седла во время падения.

И, как только гусар поднялся на ноги, то он тут же рванулся ко мне, вскинув клинок над головой:

- Пся крев!!!

Удар! Смещаясь подшагом вправо, я успеваю принять вражескую атаку на плоскость воздетой к голове сабли, выхваченной из ножен мгновением ранее. В итоге вражеский клинок соскальзывает с моего, высекая искру при столкновение…

Удар! Я рублю в ответ, сверху-вниз, переводя верхний блок в нисходящую атаку – и проваливаю вражескую саблю к земле, со всей силы саданув по ее «основе», средней части клинка!

Удар! В этот раз я атакую, размашисто рубанув от себя, воспользовавшись тем, что противник мой раскрыт и беззащитен. Лях попытался отпрянуть – но оказался недостаточно ловок и резв… И полетевший по восходящей клинок, направленный к горлу гусара, врубился в свою цель, молнией сверкнув на солнце…

Удар! И очередной всадник протаранил меня широкой грудью рослого жеребца, отбросив под ноги стоящим позади стрельцам. Хорошо хоть, что я не рухнул прямо на их бердыши…

Дыхание перехватило от резкой боли в спине – а саблю я выпустил из руки, как кажется, еще в полете. Но у меня ведь остался еще один пистоль! И даже не попытавшись встать, я выхватил его из-за пояса – после чего разрядил оружие в упор по ляху, успевшему остановить коня у самой линии воткнутых в землю бердышей...

- Жив. Жив…

Я устало развалился на земле, видя, что уцелевшие гусары все-таки развернули коней, отступая назад. Видимо, разглядели «частокол» стрелецких секир за спинами пикинеров… Так вдогонку ляхам ударило еще и несколько пищальных выстрелов!

Но к практически истребленному отряду рекрутов вновь двинулись немецкие наемники Сапеги… Заметив их, я с трудом выдавил из себя, одновременно с тем попытавшись встать самостоятельно:

- Заряжай пищали, «орелики»…

Самому подняться на ноги не удалось – но служивые помогли, поддержав крепкими руками. С трудом вдохнув (спина прям вот болит!), я оглянулся по сторонам – и выдохнул уже чуть более спокойно: за линию «острожек», окружающих лагерь Скопина-Шуйского, враг нигде не прорвался. Еще повоюем!

- Стрельцы, встать вплотную к пикинерам! Первый и второй ряд стреляют по команде друг за другом! Третий выходит вперед – и ждет!

Мои стрельцы послушно строятся так, чтобы пищали можно было нацелить на врага промеж сомкнутых плеч стоящих впереди рекрутов. То есть таким образом, чтобы головы новобранцев не мешали стрелять – хотя при необходимости служивые просят пикинеров пригнуться или там чуть отклониться в сторону. И этого вполне достаточно для стрельбы по вражеской пехоте…

Вполне довольный своим «ореликами», я добавил уже чуть тише, практически себе под нос:

- Ну, посмотрим, какие вы на вкус, немецкие наемники…

Шаг, шаг, шаг. Ландскнехты профессионально печатают шаг, идя в ногу всей ротой и сохраняя едва ли не безупречное равнение. То, что в двадцатом столетии будет казаться пережитком прошлого, данью традиции, показушной «шагистикой» – здесь и сейчас основа успеха в бою. Линейная пехота должна уметь действовать слаженно и синхронно всем отрядом – иначе победы в схватке не добыть…

Да, может, они и наемники, и в них нет той самоотверженности и жертвенности, что присуща русским воинам, защищающим свой дом, свою землю, своих родных. Но разница в классах с лихвой покрывает те немногочисленные преимущества, что имеются у едва оперившихся пикинеров «стройной рати» Скопина-Шуйского… Коих, к слову, осталось всего на три с половиной шеренги по фронту.

Ничего, братцы. Пусть у вас нет таких шикарных блестящих кирас и шлемов-морионов, «гансам» они теперь тоже не шибко помогут… Вон, на тридцать шагов подобрались, смертнички:

- Первый ряд, целься… Пали!!!

Стрельцы, наметившие себе цели, синхронно нажимают на спуск, одновременно с тем отворачиваясь от пищали во время выстрела – так, чтобы вспышка пороха на полке не опалила глаза. Конечно, такая стрельбы не сильно точна – но, с другой стороны, тут главное правильно прицелиться (точность пищали оставляет желать лучшего, но с тридцати-то шагов?!), поплотнее прижать приклад к плечу, не дергать спуск, а вдавить крючок плавно… И вообще не дергаться во время выстрела. Так вот, «орелики» из ветеранов сотни уже очень давно и прочно выучили эту науку!

Залп!!! Грохнуло крепко, на мгновение закрыв нас пороховым дымом; стрельцы первого ряда послушно опустились на колено, чтобы не мешать стрелять вторым – и именно сейчас не тратить время на караколирование.

С другой стороны, пока дымка развеется…

- Второй ряд целься! ПАЛИ!!!

Командир ландскнехтов, потеряв от первого залпа чуть более дюжины своих пикинеров, решил сразу ввести в бой мушкетеров – желая ответить нам на первый залп залпом имеющихся в его распоряжение стрелков. Но если честно, я от противника такой поспешности не ожидал, рассчитывая, что ранее второго залпа и следующей за тем искусственной паузы он не решится вводить в бой мушкетеров…

С другой стороны, если командир из пикинеров, а мушкетеры ему просто приданы в усиление, и не являются собственными подчиненными – то все встает на свои места… Так или иначе, ряды панцирных копейщиков расступились, создав на флангах наступающей «банды» ландскнехтов две очень плотные группы (и отличные цели!), а из середины строя принялись выбегать мушкетеры… Что и стало причиной моей поспешной команды!

Залп!!! Пороховая дымка закрыла обзор – и я только по разноголосым крикам боли и одному долгому, протяжному вою, особенно выделяющемуся в общей какофонии боя, понял, что кого-то мы точно зацепили… Третий ряд стрельцов, имея заранее отданный приказ, двинулись вперед, укладывая пищали на оставшиеся торчать из земли бердыши. А я, ведомый наитием, вдруг яростно закричал так, чтобы никто не посмел ослушаться – и чтобы переорать шум боя:

- Московские пикинеры – на колено!!! НА КОЛЕНО, ДУРНИ!!!

Выждав крошечную паузу (ощущая притом, как же сильно забухало в груди сердце!) и, дождавшись рекрутов, все же сумевших осознать команду и присесть, я отдал приказ – уже не дожидаясь, когда дым окончательно рассеется:

- ПАЛИ!!!

Залп противника грохнул практически одновременно с нашим, отстав от него на какую-то долю секунды…

Не зная, какому же наитию я следовал, подставив под вражеский залп именно своих стрельцов – но не менее двух третьей ратников третьей шеренги, вставших в первый ряд, повалилось на землю после вражеского залпа. Есть погибшие среди стрельцов и во второй, и в первой шеренгах – а оставшиеся продолжают спешно заряжать пищали… Когда мои, МОИ ратники стали падать на землю, крича от боли, сердце пропустило очередной удар – и я замер, страшась поверить в уже случившуюся трагедию…

Случившуюся по моей вине.

Не имея душевных сил смотреть на мучения «ореликов» и раздираемый чувством вины, я отвернул взгляд, посмотрел вперед… И увидел, как сквозь клубы порохового дома проступают силуэты немецких ландскнехтов, все также четко печатающих шаг. А также все еще стоящих на коленях рекрутов, вчерашних крестьян… Многие из которых остались жить только благодаря тому, что я приказал опуститься им на колено – дав возможность своим стрельцам проредить строящихся мушкетеров.

А ведь у врага потери наверняка не меньше нашего…

- Пикинеры встать! Пики к бою!!!

И ведь рекруты встали, восприняв мою команду! Кажется, старших офицеров у них уже не осталось – только пара младших командиров из числа простых шведских наемников… И увидев это, я вдруг понял, что поступил правильно. Что на самом деле нет «моих» или «чужих» русских ратников на поле боя. Что все мы воины, защищающие родную землю – и должны помогать друг другу… Ведь не прошло и двадцати минут с того момента, как пикинеры закрыли нас грудью от тарана крылатых гусар!

Теперь же стрельцы вернули должок.

- Бей!!!

Единственная команда, что пришла мне на ум в тот миг, когда пики ландскнехтов уже практически дотянулись до бездоспешных крестьян… Но они ее поняли – разом, синхронно уколов копьями, выбросив их в длинном выпаде, и сбив наземь нескольких наемников! Правда, одновременно с тем раздались и резкие, отрывистые приказы шведов… Но все-таки, как кажется, я опередил их – пусть всего на секунду, но опередил. И рекруты ударили именно по моему приказу…

Враг, впрочем, быстро перехватил инициативу. Всего за десяток-другой секунд – и три-четыре синхронных укола немецких пик! – стоящая впереди шеренга новобранцев «стройной рати» Скопина-Шуйского «кончилась»… Но и стрельцы успели зарядить пищали – и по моей команде встали вперед, уложив их на бердыши. В то время как их уцелевшие товарищи из третьей шеренги оттаскивают еще живых, но раненых соратников в стороны от сражающихся…

- Целься… ПАЛИ!!!

…Ландскнехты отступили сразу после второго залпа, ударившего уже в упор. Или их «банда» превысила тот процент допустимых потерь, после которой командир наемников счел возможным отвести людей, или его самого убили удачным выстрелом… Или же потеряв большую часть своих мушкетеров, а также большинство ветеранов отряда, имеющих качественную броню, враг не решился продолжать схватку с «московитами», имеющими в резерве активных стрелков.

А может, ландскнехты просто разглядели новое подкрепление из пикинеров, спешащее к точке прорыва?! Или отступление наемников стало возможным сразу из-за ряда причин?!

Так или иначе, немцы в этот день на поле боя уже не возвращались.

В отличие от черкасов и прочих лисовчиков, коих Сапега спешил и волнами бросал на укрепленный острожками лагерь князя Михаила!

В первый раз они ничего не добились, на ряде участков просто не дойдя до рогаток из-за плотного огня стрельцов и имеющихся пушек. В иных же были ожидаемо отброшено от заграждений пикинерами… Но во второй раз черкасы атаковали уже под прикрытием литовской панцирной конницы и крылатых гусар, со стыдом вспомнивших, что и у них есть и кавалерийские карабины, и пистоли!

Лучшие всадники гетмана попытались «исполнить» рейтар – хотя их тактика была скорее близка к кирасирской. Подобраться к нам поближе и разрядить оба пистоля по очереди, без всякого там караколирования! Тем более, что после выстрела кирасиры идут «в палаши» – что враг, кстати, и пытался сделать там, где его не могли отогнать стрельцы и пушкари, и где черкасам все же удавалось раздвинуть рогатки… Но по итогам ни одна из этих атак не увенчалась успехом: после практически полного истребления одной из рот крылатых гусар, попытки ляхов таранить уже не были столь самоубийственно напористы…

Мы выстояли.

Рать Скопина-Шуйского, более, чем на половину состоящая из новобранцев-крестьян, у которых на подготовку был всего месяц, (в лучшем случае!) – эта рать выстояла в семичасовом бою с численно, а главное, качественно превосходящим гетманским войском! Ведь у Сапеги была и тяжелая, и средняя ударная конница, и многочисленные отряды вспомогательной кавалерии, включая лучников, касимовских татар. А также запорожцев, умеющих воевать пешим строем – и даже профессиональных немецких наемников, числом раза в полтора, а то и два превосходящих добровольцев Христиера Зомме! Но мы выстояли, несмотря на все самые невыгодные расклады и мрачные прогнозы… А под конец боя Михаил так и вовсе перешел в наступление по всему фронту, опрокинув выдохшихся и морально сломавшихся воров! Правда, те побежали уже верхами – но преследование продолжила наша конная рать…

Так что Стасу все же пришлось еще разок повоевать в этот славный день – восемнадцатое августа одна тысяча шестьсот девятого года по юлианскому календарю!

Глава 6

Зайдя по пояс в воду, Рада ненадолго замерла, представив моему взору обнаженную, по-девичьи худую, но при этом развитую спину с едва проступающими сквозь тонкую кожу мышцами, от вида которой у меня в очередной раз перехватило дыхание… Водная гладь скрывает от моего взгляда ноги молодой женщины, обволакивая ее тело чуть ниже осиной талии – или, как принято здесь говорить, «тонкого стана».

На мгновение обернувшись ко мне вполоборота, Рада дразняще улыбнулась, чуть прикрыв глаза, довольная произведенным эффектом – после чего с присущей ей гибкостью и грацией нырнула, оставив на берегу нижнюю рубаху-исподник и легкий летник… И я, чуя, как гулко забухало сердце в груди, торопливо сбросил с себя кафтан и порты, оставшись в исподнем – после чего торопливо, с шумом и брызгами, полетевшими во все стороны, забежал в воду…

Я познакомился с обворожительной калязинской вдовой десять дней назад, когда приходил со своими «ореликами» на торг, в надежде выменять на свежую речную рыбу немного мяса – или хотя бы молока с яйцами. Это был уже не первый раз – и Рада, ранее успевшая заприметить троих голодающих стрельцов, промышляющих меном, сама подошла к нам, молча вручив мне, как старшому, целую корзину с выпечкой. Вот только попутно гордая вдова обожгла мою душу выразительным взглядом серых, с зелеными крапинками глубоких очей! Глубоких, словно озерные омуты…

Ее кулебяки с капустой, курники, пирог с домашнем сыром, яйцом и зеленью, что на пробу показались мне невероятно вкусными, были разделены промеж всей сотни так, чтобы никого не обидеть. Ну, то есть каждому стрельцу досталось лишь на единственный укус чего-то одного… Эх, вот если бы съесть все это втроем – вот тогда бы оторвались на славу! Но мне грех жаловаться – ведь как сотнику, мне разрешили попробовать по чуть-чуть от каждого пирога.

Домашняя выпечка, да еще и приготовленная с душой, уставшим от однообразия походной пищи служивым показалась едва ли не ресторанным блюдом! Но тогда же, за общей трапезой послышались смешки и глупые, а порой и пошлые о рукоделице и хозяюшке, испекшей пироги. Лишь бывшие со мной на торгу стрельцы придержали языки, с опаской посматривая в мою сторону, видя, как наливается кровью мое лицо… А я молчал, слушал и молчал, уже положив пальцы на саблю. Слушал, к примеру о том, что на «хозяюшке» не грех и жениться, как бы уродлива ни была – лишь бы подобными пирогами каждый день кормила!

Вот только Рада не была уродливой, отнюдь. Ошеломленный ее появлением, стремительным натиском и поспешным отступлением, более похожим на заманивание в ловушку, я все же успел разглядеть лицо молодой женщины: чистый, высокий лоб с загорелой кожей, правильный изгиб бровей, густые ресницы, обрамляющие большие глаза-омуты – и крепко сжатые, пухленькие губки этакого кораллового цвета… По тонкой шее и довольно худым рукам я смог верно оценить, что незнакомка явно не в теле – для кого-то из местных может, и недочет, но для меня как раз явное преимущество… Вот только смутил меня убрус замужней женщины на голове хлебосольной незнакомки – отчего я при встрече и удержался от того, чтобы сразу последовать за ней, узнать имя, поблагодарить…

Однако, наслушавшись смешков, а порой и откровенно пошлых стрелецких шуток – и едва не врезав самым скалозубым! – и молча встал от общего котла, оставив недоумевающих ратников доедать полбяную кашу, сваренную на выменянном молоке. Подхватив корзину незнакомки, и ни слова не сказав опасливо замолчавшим служивым, я отправился на торг в надежде, что встречу красавицу и поблагодарю ее за угощение, узнаю, как зовут. Или хоть что-то о ней узнаю от местных – например, имя и где живет…

Но к моменту моего возвращения откровенно бедноватый торг уже свернули – ведь тушинцы успели пожечь Калязин до того, как явился сюда Скопин-Шуйский с нашей ратью! Так и расспросить хоть кого-то о женщине, подарившей стрельцам пироги, оказалось невозможным... Ох, и крепко я тогда закручинился – ведь не пойдешь же искать незнакомку по городу, стучась в закрытые двери каждого из домов!

Но возвращаться в сотню я не захотел, все еще злясь на служивых. Так что поразмыслив немного, я отправился в виднеющийся в трех верстах от городской стены лес, в надежде, что смогу насобирать там грибов или орехов… Еще ни разу я не был в этом лесу, хоть до того с интересом и посматривал в его сторону – особенно, когда шла речь про то, чтобы разнообразить солдатское меню. Но все было не досуг – да и стрельцы справедливо предполагали, что вблизи города все возможные лесные дары соберут дети под присмотров стариков. Ведь им же здесь каждая травинка известна, каждая тропка, все малинники и орешники буквально наперечет…

В общем-то, служивые оказались совершенно правы – и безрезультатно побродив под сенью деревьев (зато надышался свежим и сладковато-пряным лесным ароматом!), я уже собирался поворачивать назад. Как вдруг порыв ветра донес до меня приятную прохладу близкого водоема… Недолго поколебавшись, я направился в его сторону, подумывая о том, что неплохо было бы искупаться (благо, что деньки стояли жаркие, и я успел-таки подзапариться в кафтане). И вскоре действительно увидел темную гладь небольшого лесного озера практически идеально круглой формы... Имеющего даже небольшой песчаный пляжик! Обрадовавшись своей удаче, я поспешил к воде, на ходу ослабив кушак, сняв с себя кафтан, сапоги, порты… Но когда дело дошло до исподнего, и я уже потянул через голову нательную рубаху, от воды раздался мощный всплеск и чей-то глубокий вздох! Сорвав с себя мешающую видеть одежду, я рванулся к перевязи с саблей, даже не посмотрев в сторону озера, и выхватил клинок – и только после обратил свой взгляд на источник шума.

Как оказалось, зря…

Ибо глаза мои успели лишь только мазнуть по тугому, едва-едва выступающему вперед женскому животику и прикрытой толстыми русыми косами груди… Я ошеломленно замер, успев только мельком посмотреть на ослепляющую наготу выплывшей к берегу женщины – за секунду до того, как незнакомка нырнула обратно в воду, закрыв ладонями грудь и обжигая меня злым, возмущенным взглядом!

И вот этот вот самый взгляд, эти самые глаза я узнал, растерянно замерев на берегу с саблей в одной руке, и перевязью в другой, да залившись краской… Что не могло не укрыться от чуть изменившейся в лице незнакомки, этим утром подарившей мне пироги.

- М-м-м… Простите пожалуйста… Я не хотел вас напугать…

Наконец-то догадавшись отвернуться от молодой женщины, я принялся спешно одеваться, сгорая от стыда – и замер столбом, услышав ее мягкий, грудной, да чуточку насмешливый голос:

- Конечно не хотел напугать, коли сам так сильно испужался – аж за сабельку схватился, родимый… А ты всегда так чудно говоришь, сотник? И всегда ли так робок с бабами?

- Да какая же ты баба… Ты…

Я прервался на полуслове. С одной стороны из-за неловкости, с другой – потому, что испытал вдруг совершенно неуместную, детскую обиду, густо смешанную со стыдом! И столь же несуразное, детское желание ответить что-то вроде «ничего я не испужался!». Просто молча принялся одеваться…

Как вдруг услышал частые удары капель воды о водную гладь – и плеск, сопровождающий каждый шаг женщины! Еще один, и еще – пока, наконец, ее ноги не коснулись песка.

И сколько же силы воли мне потребовалось, чтобы не обернуться, не посмотреть назад… Но очередной вопрос незнакомки заставил меня всего аж полыхнуть от негодования:

- Что же, даже не посмотришь? Удивительно робок ты, сотник… Иль никогда бабы у тебя не было?

Успев лишь натянуть порты, я резко обернулся, желая ответить гневной отповедью из набора стандартных фраз, одновременно с тем ощущая себя совершенным подростком – и замер. Замер, «как громом пораженный» – так ведь обычно говорят в подобных ситуациях?!

Она предстала передо мной совершенно обнаженной – но, тем не менее, сумела перекинуть вперед напитавшиеся влагой густые, полураспущенные волосы так, чтобы они полностью скрыли выступающую вперед грудь. А длины их хватило ровно до низа живота, прикрытого у ног ладошкой незнакомки – которая, как кажется, еще и чуть выгнулась в поясе так, чтобы выгодно подчеркнуть свои прелести… В тоже время открыв моему жадному взгляду длинные, стройные ноги, под белой кожей которых угадываются крепкие мышцы любительницы плавать – и как видно, еще и нырять...

Мне показалось, она просто издевается надо мной, дразнит наготой своего тела, нисколько не боясь незнакомого ратника! И в подтверждение моей догадки, женщина неожиданно жестко усмехнулась, чуть приподняв правую бровь:

- Хороша? Или же недостаточна для тебя в теле, сотник? А может быть, просто стара?!

Я поднял тяжелый взгляд, посмотрев прямо в глаза незнакомке:

- У тебя же муж есть. Зачем играешь? Я ведь не железный…

Взгляд ее неожиданно потеплел:

- Выходит не робкий ты, а честный? Или и робкий, и честный разом?

Проигнорировав женскую насмешку, я строго спросил:

- С мужем что?

Она пристально посмотрела мне в глаза – и у меня аж мурашки пошли от того, каким вдруг потухшим, холодным и тяжелым стал ее взгляд:

- Нет мужа. Сгинул уже как четыре зимы назад в сече с литовцами у Новгорода-Северского… И детей у нас нет и не было – не успели…

Я оторопело замолчал, не зная, что можно ответить в такой ситуации, а незнакомка – незнакомка с такой глубокой горечью продолжила свой сказ, что мне и вовсе не по себе стало:

- Все это время я блюла вдовью честь, ни единого повода для расхожих пересудов не дала! Хоть и тяжко мне, бабе молодой одной быть – что его, что мои родители в великий голод сгинули еще при Борисе, а последняя родня пропала, когда воры Калязин жгли… Сама только здесь вот и схоронилась с детишками, да успевшими бежать из града бабами и стариками.

Запнувшись на мгновение, женщина горько продолжила:

- Было бы хоть дитя… Веришь или нет, сотник, но думала я – согрешу, так хоть младенчик появится. Но как представлю себе, что на дитя мое на всю жизнь клеймо байстрюка ляжет, нагуленного, во грехе рожденного – так сердце все и сжимается… Не хочу я кровинушке моей такой участи…

Открывшаяся мне с неожиданной стороны женщина опустила взгляд наполнившихся слезами глаз – но когда она вновь их подняла спустя десяток секунд, то ни одной слезинки я в них уже не увидел. В то время как взгляд ее загорелся отчаянной решимостью:

- Четыре зимы к себе ни одного мужика не подпустила, хотя поначалу охочих было – не счесть! А как тебя увидела – так глаза будто затуманились… Подумала, что жив мой Мишка, вернулся! Потом пригляделась – нет, ни он. Да только тело с тех пор томится, жаждет ласки мужской… Сама не своя стала, тебя увидев. Пирогов напекла, думала, угощу вас, да заговорю с тобой – но только ком в горле встал, когда в твои глаза посмотрела, вновь в них Мишу увидела…

На мгновение прервавшись, незнакомка неожиданно горько усмехнулась:

- И вот ты пришел сюда – нежданно для меня, негаданно, без приглашения, без моего согласия… И нет больше чести моей вдовьей, нет больше моченьки держаться! Если понесу сегодня, отмолю грех. Больше жизни дитя любить стану, никому в обиду не дам! А как выращу, так уже и в монастырь мне единая дорога – за дитя молиться, за Мишу покойного, за блуд вне брака…

Вдова вдруг отвела ладони от низа живота, решительно откинула волосы за спину – и прямо, даже немного строго посмотрела мне в глаза. А я смалодушничал, отвел взгляд, опустил его вниз… Только на плечи – боясь, что не выдержу соблазна, коли опущу его еще чуть ниже… Но замерев ненадолго, я вдруг осознал, что женская кожа покрылась крупными мурашками – да ей же холодно после воды! И стоим мы как раз в тени деревьев, не под солнцем…

Решение пришло быстро. Всего на мгновение отвернувшись от незнакомки, я поднял свой кафтан – и тут же закинул его на плечи молодой женщины. Невольно придвинувшись к ней, я не удержался от того, чтобы заботливо расправить кафтан, и словно бы ненароком погладить ее руки... И вот что-то такое особенное между нами промелькнуло в это мгновение. Словно накинув на нее свою одежду, я будто бы сказал – «ты моя». А она, приняв ее, ответила – «я согласна»…

В момент же моего прикосновения женщина – хотя какая она женщина, судя по внешнему виду, ей лет двадцать с небольшим! – сильно вздрогнула, опустив взгляд. А когда вновь посмотрела на меня, то в глазах ее я прочитал и легкий испуг, и небывалой силы отчаянную надежду… Надежду, что я нечто большое, чем отдаленная тень ее павшего мужа. Нечто большее, чем просто молодец, единожды согрешив с которым, она сможет понести дитя…

И я не смог эту надежду предать.

- Меня не Мишей зовут... Я – Тимофей.

Незнакомка немного повременила с ответом, и взгляд ее вновь изменился, став немного насмешливым, немного ласковым, немного удивленным… Наконец, она разлепила уста, выдав единственное слово:

- Рада…

- Очень красивое имя…

Я придвинулся к девушке, встал почти вплотную. И чуть осмелев, погладил ее по щеке тыльной стороной ладони – настолько нежно, насколько вообще смог. В ответ Рада обожгла пристальным, жарким взглядом – и также погладила меня по щеке… Какими-то волшебными, невесомыми касаниями, от которых по коже волной пошло тепло! Наклонившись к красавице так, чтобы мой лоб легонько коснулся ее, я прикрыл глаза, пытаясь совладать с собой, после чего тихо произнес:

- И ты сама очень красивая. Я краше тебя и не встречал никого… И ты мне очень глянулась на торгу. Я хотел тебя догнать, остановить, узнать имя твое, узнать где живешь… И поблагодарить за пироги тоже очень хотел, правда! Очень вкусные пироги!

Я на мгновение отдалился от девушки, открыв глаза – и она ответила на похвалу довольной, польщенной улыбкой, после чего неожиданно мягко произнесла:

- Еще приготовлю… Еще вкуснее будет.

Вновь прикрыв глаза – ощущая при этом, что сердце пустилось уже просто вскачь! – я тихо произнес:

- Я не хочу, чтобы мой ребенок рос байстрюком. Но и не могу венчаться с женщиной, которой просто не знаю… Давай дадим друг другу хоть немного времени, чтобы все для себя понять?

- Давай…

Рада выдохнула ответ мне в самые губы – а после, даже не поняв, как это случилось, я коснулся ее уст своими... Вначале лишь робко, именно что коснулся – и тут же отпрянул, боясь напугать женщину… Ожидая ее реакции. Женщины, как мне кажется, думающей одно, чувствующей другое, а говорящей третье…

И дождался. Рада сама потянулась ко мне, ответила настоящим поцелуем – долгим, жадным, сладким. Поцелуем, от которого зашумело в голове – и после которого мир вокруг заиграл новыми красками…

С того самого дня я искал встречи с Радой каждый свободный миг – на торгу, где она, как оказалось, продавала выпечку. Или же возвращаясь к лесному озеру в оговоренное с калязинской красавицей время, где один из нас терпеливо дожидался новой встречи… Я соорудил односкатный шалаш, ложем в котором стал примятый лапник, и покрывший его сверху старый стрелецкий кафтан. И мы засыпали на нем вместе, разведя на ночь огонь в обложенном камнем очаге, стоящем у самого шалаша – и просыпались, грея друг друга в объятьях...

Мы много купались, разговаривали обо все и одновременно ни о чем, шутили, гуляя по лесу, собирая дары леса. Вместе ловили рыбу – и вместе пекли ее на углях… И с каждой новой встречей то чувство, что загорелось в моем сердце при первом взгляде Рады, брошенном на меня еще на торгу, разгоралось все сильнее. Сама же девушка, как я надеюсь, наконец-то разглядела во мне Тимофея Орлова, а не погибшего мужа…

Когда прошел слух о том, что к Калязину следует войско Сапеги, Рада твердо вознамерилась понести от меня малыша – но мы тогда встретились только на торгу, а на ночное свидание я уже не явился… Потому как князь запретил ратникам покидать лагерь, выставив вокруг него двойные посты. Режим усиления, блин, в средневековом антураже… Но бой прошел, а я остался жив – и когда следующим утром нашел на торгу осунувшуюся, измаявшуюся ожиданием красавицу, то первым, что услышал, было:

- Я за тебя молилась. Всю ночь перед сечей и весь день…

Первое, что я понял – что это была правда. А второе – что мне только что признались в любви!

Не сказав ни слова, я взял Раду под руку – и повел в город, в уцелевшую Богоявленскую церковь. Договариваться о венчании...

И вот это уже было мое признание.

…Сегодня мы проведем последнюю ночь в шалаше, но еще не как муж с женой. А завтра… Завтра нас повенчают – и мы разделим честное супружеское ложе. И восторженное осознание этого факта отгоняет любые возможные сомнения! И угрызения совести – например о том, что я даже ничего не сказал Стасику о своей любушке! Вот просто не пришлось к месту, события развивались уж очень быстро – ну и отчего-то не хотел я делиться своим внезапно вспыхнувшим чувством даже с близким другом.

Счастье любит тишину.

И да, мысли о том, что я собрался жениться на женщине из семнадцатого века(!) вызывают у меня определенный страх – но и восторг! Ибо, не встретив своего человека в двадцать первом столетии, я встретил ее здесь…

И все для себя поняв, отпускать Раду от себя я точно не собираюсь!

Не в этой жизни, так точно...