Орел и Ворон. Кесарь
Пролог.
…Легонько скрипит только выпавший, свежий снежок под артами «охотников» – то есть добровольцев, следующих сквозь Молоховские ворота Смоленского кремля. Но много их – очень много для простой вылазки, целых две сотни воев! Коли все скопом пойдут, так дозор ляхов однозначно услышит скрип снега под их лыжами-снегоступами… А потому смоленские ополченцы покуда держатся в лабиринте срубов, прикрывающих воротную башню – или вежу, как ее местные именуют.
Между тем, получасом ранее крепость уже покинул десяток добровольцев, набранных из числа лучших охотников. И речь идет не только о прошлых успешных вылазках этих воев, но и собственно их искусстве добычи зверя… Эти мужи умеют двигаться практически бесшумно, даже по снегу – а чтобы вражий взгляд не заметил группу русских «диверсантов», по моему настоянию воев облачили в импровизированные «маскхалаты», сшитые из заячьих да кроличьих белых шкур. В ночной безлунной тьме, да при падающем сейчас снеге различить их будет ой как тяжело! Кроме того, снегопад частично заглушит негромкие шаги воев…
Вооруженные лишь луками, небольшими топориками да засапожными ножами, «охотники» должны вплотную подобраться к польским дозорам – и бесшумно снять их. Если это удастся, Еремей, голова «диверсантов», четыре раза ухнет филином, громко и отчетливо – и вот тогда вперед двинется уже обе сотни наших добровольцев…
Покуда же смоляне нетерпеливо ожидают условного сигнала головы, наверняка терзаемые невольным страхом.
…Непросто дается это ожидание и мне – стрелецкому сотнику Тимофею Орлову по прозвищу «Орел», уже забывающему свое старое имя. Кажется, я становлюсь «Орлом» все больше – так, словно растворяюсь в личности предка... Но, пожалуй, сейчас это «забвение» меня практически не волнует; другое дело «диверсанты» Еремея Глебова – ведь как же много сейчас зависит от десятка охотников! Голова-то их, Ерема, рисковый, бедовый малый; по осени он всего с шестью добровольцами переплыл Днепр на небольшой лодке – да добыл польское знамя в короткой, но яростной рукопашной! И сейчас, даст Бог, сладит с дозорами… И если так – то считай, уже половина дела сделана!
И вроде как все неплохо начинается – ночь безлунную мы специально дожидались, а вот густой снег пошел очень кстати для охотников… Но мне ли не знать, что порой всего одна случайность способна испоганить любое славное дело?! Из-за такой вот случайности сгинули донцы Кожемяки, сгинул умелый лучник «Татарин» – соратники, друзья… При воспоминании о них сердце больно сжимается – а ведь как пригодились бы павшие казаки этим утром! Коли им довелось бы снимать польские дозоры, я бы вполовину меньше тревожился…
Искоса я посмотрел на держащегося чуть в стороне воеводу, смотрящего только вперед. Тоже ждет в нетерпении – и наверняка волнуется… После чего, чтобы хоть немного успокоить рвущееся из груди сердце и отогнать невольный страх за успех дела, я обратился мыслями к прошлому, вспомнив события двухнедельной давности. В частности и первую встречу с Шеиным, и судьбоносный разговор, определивший настоящий день…
- Ну, сказывай, казаче, кем будешь, откуда явился?
Я невольно вытянулся перед воеводой, призвавшем меня под свои грозные очи в древний Успенский собор… К слову, Шеин очень молод для воеводства, ему вряд ли исполнилось больше сорока лет. Темно-русая окладистая борода, скрывающая крепкий подбородок, тонкие вразлет брови, сметливые голубые глаза… Михаил Борисович, умелый организатор обороны Смоленска и ее душа, производит сильное впечатление – помимо силы воли и стойкого духа в нем также ощущается и благородство честного, славного мужа, и природный ум. Рослый, статный, крепкий – кажется, именно таким и должен быть настоящий русский воевода…
Склонив голову перед Шеиным – и невольно восхитившись искусством русских оружейников, создавших его зерцальный доспех – я последовательно ответил на оба вопроса:
- Приветствую тебя, Михаил Борисович! И передаю тебе сердечную благодарность от Михаила Васильевича Скопина-Шуйского – за доблесть в обороне Смоленска… Зовут меня Тимофей Егорьевич Орлов, и служу я стрелецким сотником в войске великого князя. Чубы да усы вислые мы обрили для притворства, чтобы ляхи да литовцы нас за черкасов держали – хотя в моей дружине были и природные черкасы… были. Только все мои казаки пали в бою у запорожского табора. Оставшиеся же мужи – ряженые стрельцы да крестьяне местные, коих мы худо-бедно обучили палить из пищалей.
Сделав короткую паузу, я продолжил свой короткий сказ, спокойно смотря в глаза Шеину – ведь и воевода, оставивший позади всего двух своих телохранителей, не выглядит озлобленным или настороженным:
- Под Смоленском же мы оказались по воле Михаил Васильевича. Великий князь, зная о тяжести осады вашего града, отправил в тыл польской коронной армии несколько небольших отрядов проверенных воев. Двигались мы на артах, пробирались лесами, изредка выходя к крестьянским весям. Столкнувшись же с черкасами да литовцами, приняли бой; после устроили несколько засад, в коих погромили врага. Добыли и оружия, и коней, и запасец еды скопили невеликий… Однако же и ляхи нас нащупали – и вскоре мне стало ясно, что ворог со дня на день обложит нас запорожцами, словно сворой охотничьих псов, да накроет такой силищей, что не отбиться! Вот и решил я опередить поганых да помочь крепости; привел небольшой обозец с едой, да под видом черкасов напал на польскую батарею… Побили мы и наемников-пушкарей, и рейтар немецких, что на выручку пушкарям спешили – а казаки мои сумели поднять ближний запорожский табор, да стравить ляхов и черкасов! Правда, в той сече они сами сгинули…
Внимательно выслушавший меня Шеин кивнул с довольным видом – очевидно, я дал ответы на все вопросы, возникшие в голове воеводы в связи с замятней, случившейся в коронном лагере Сигизмунда… Немного помолчав, он указал рукой на древнюю раку с мощами, стоящую справа от алтаря:
- Здесь лежит Меркурий Смоленский. Слышал о нем?
Я, наконец-то оглянувшись по сторонам (до того все мое внимание было приковано к Шеину, так что я не успел даже осмотреться), коротко ответил:
- Нет, воевода.
Михаил Борисович заговорил не сразу – и мне удалось окинуть беглым взглядом настенные фрески и росписи, а также убранства весьма небольшого храма… Фрески и иконы по большей части скрыты от моих глаз полумраком, отступающим лишь перед мерцающим светом свечей. Но при этом, однако, они приобретают какую-то особенную, завораживающую красоту, освобождая душу и разом от сторонних, суетных мыслей… В голове само собой всплыло, что заложил Успенский собор Смоленска еще Владимир Мономах в самом начале далекого (даже сейчас!) двенадцатого века. Небольшой, потому как тогда на Руси редко строили из камня, и монументальные постройки не поражали размерами – но все же каменный, так называемый крестово-купольный храм с единственным куполом, все еще возвышающимся над кремлем… Впрочем, высоты храму добавляет высокая «Соборная» гора, служащая его основанием. Как-никак, в средневековье каменные стены собора были последним рубежом обороны града – и возвели его на Соборной горе с учетом оборонительного назначения.
Вспомнилось также, что Владимир Мономах (чья мама была дочерью базилевса Константина Мономаха), привез в Смоленск икону Богородицы «Одигитрия», греческого письма – почитаемую как чудотворную, и позже известную как икона Божьей Матери Смоленская. Поискав глазами сей образ, вскоре я обнаружил его у Царских врат – и почувствовал, как вдруг быстро и гулко забилось мое сердце, когда я уткнулся взглядом в потемневшие от времени лики Богородицы и Иисуса Христа… Эта икона пропадет после оккупации нацистов в годы Великой Отечественной войны – как и многие иные святыни. А вот собор – собор погибнет значительно раньше. Через полтора года текущей осады, во время последнего польского штурма... И когда ляхи, литовцы и черкасы, ворвавшись в храм, сметут последних русских защитников, и начнут в бесовской ярости рубить укрывшихся в соборе женщин и детей, некто Андрей Беляницын подорвет запасы пороха, хранившиеся под Соборной горой. Этим он в одночасье оборвет страдания обреченных жертв – а заодно погубит и всех их палачей…
От размышлений о будущей трагедии (что я как раз и хочу предотвратить!), меня отвлек негромкий голос воеводы:
- Во времена нашествия Батыя, татарский отряд в несколько сотен всадников подступил к Смоленску. И тогда правящий в нем князь Всеволод, убоявшись участи уже павших князей, покинул град лишь с небольшой дружиной верных ему гридей… Люди были в отчаянии, все с ужасом думали о грядущей расправе агарян, об их непобедимости. Ведь лучшие дружины сильнейшего на Руси Владимира и порубежной Рязани пали в сече, а стольные города татары взяли на меч! Никто не смог наладить оборону, не удалось собрать и ополчение на стенах… Лишь верующие истово молились о спасении.
Сделав короткую паузу, Шеин продолжил:
- И вот ночью одному пономарю, молящему Божью Матерь о избавлении от агарян, послышался Ее глас: Богородица призвала на защиту Смоленска славного воина Меркурия, православного рыцаря, явившегося с западной стороны. Одни говорят, что он явился с римских земель, а иные – что из моравских… Но был Меркурий могучим богатырем весьма высокого роста! И также славен он был своим благочестием... Так вот, пономарь нашел Меркурия, поведал о словах Божьей Матери – и когда сам Меркурий пришел в храм и начал молиться, он также услышал глас Богородицы, исходящий от Ее иконы: Царица Небесная благословила воина на ратный подвиг…
Прервавшись на мгновение, Михаил Борисович, с явно различимым в голосе благоговением и восторгом, да безмерным уважением к описываемому подвигу, продолжил свой сказ:
- Сей славный богатырь не стал собирать дружину из спящих горожан, а скорее поспешил навстречу татарам – ведь он был предупрежден, что агаряне и сами хотят напасть на Смоленск ночью... Как говорят местные, Меркурий покинул град через врата крепости, расположенные ныне на месте Молоховских врат – и в одиночку устремился на передовой полк татар! Славный богатырь Мекуркий сокрушил многих поганых копьем и мечом, а первым он срубил их могучего исполина-вождя! И устрашившись, агаряне обратились в бегство… После татары вернулись с подкреплением – и вновь был крепкий бой! И во время его поганые видели Богородицу над главой Меркурия – а после сечи они клялись, что рубил их не только славный богатырь, но и Небесные воины… Меркурий пал, обретя в брани с погаными мученический венец – но и язычники не посмели напасть на Смоленск, а в ужасе бежали от града!
Еще немного помолчав, переведя дыхание, Шеин закончил свой рассказ:
- Уже после битвы святой воин явился во сне тому же пономарю и указал, что над гробницей его необходимо повесить его оружие… Видишь? Копье, шелом и сандалии…
Я не сразу разглядел, что над ракой на стене действительно висит копье с почерневшим от времени древком, а на отдельных подставках покоятся ребристый шлем с вертикальным гребнем, да стальные башмаки, более всего похожие на рыцарские сабатоны.
Последние смутили меня более всего – ведь насколько мне известно, рыцари тринадцатого века из защиты ног имели лишь кольчужные чулки, а русские дружинники так и вовсе обходились одними сапогами… Да и шлем явно не похож на топфхельм европейских всадников – как, впрочем, и конические шеломы русских дружинников.
- Римская сторона?
Шеин, глубоко задумавшийся о чем-то своем, негромко ответил:
- Так говорят.
- Римская сторона…
Тринадцатый век, пусть и самое его начало, церковный раскол – уже как несколько столетий состоявшийся факт. И вдруг православный рыцарь, пусть даже из Моравии – то есть Чехии?! И уж тем более самого центра католичества, Рима…
Стоп. А что, если Меркурий не прибыл с «римской стороны», а называл себя римлянином?! Это много меняет – и многое объясняет! Ну конечно… Ведь в тринадцатом веке римлянами называли себя не только жители «вечного города», римлянами – или ромеями на свой лад, называли себя греки Византии! Точнее, никакой «Византии» никогда и не было, это термин историков девятнадцатого века. Нет, была уцелевшая в темные века Восточная Римская империя – после падения Западной именовавшаяся просто Римской!
Итак, если предположить, что Меркурий Смоленский – православный ромей, то есть римлянин… Он вполне мог прибыть в Смоленск именно из Моравии – мало ли куда базилевсы отправляли свои посольства? А после падения Константинополя в 1204 году, возвращаться было уже некуда… Тем более, что на осколках империи Комнинов образовалось сразу несколько государств – причем и Латинская империя крестоносцев, и Эпирский деспотат греков остались в европейской части бывшей Византии, и Меркурий мог прибыть в Моравию из обеих держав. Например, покинув родину из-за притеснения захватчиков-католиков… Но учитывая, что в насыщенную событиями эпоху крестовых походов связи между востоком и западом были весьма устойчивы, он мог совершить совершенно непредсказуемое и экзотичное путешествие!
Важно другое – Меркурий был воином, и опытным воином, носителем боевых традиций именно ромейских рыцарей-прониариев, обученных сражаться подобно древним катафрактам! А если так… Добавь к этому ребристому шлему с гребнем еще и кольчужную бармицу – и получится шлем ромейского всадника тринадцатого века. Про сабатоны сказать сложно – все-таки про броню греческих клибанофоров (то есть катафрактов) известно не так много, и в моем настоящем о ней велись жаркие споры! Но, в сущности, подобный элемент доспехов прониарии вполне могли иметь – так же, как и катафрактарии античности… Интересно было бы рассмотреть наконечник копья, скрытый от меня полумраком! Хотя с другой стороны, граненую ромейскую пику-контарион европейцы могли перенять еще во время первых крестовых походов, а то и ранее… Так или иначе, ромейское объяснение происхождения святого Меркурия мне кажется наиболее логичным!
Ведь даже имя его – Меркурий, явно не похоже на латинские имена. А вот на греческие – пожалуйста! Взять хоть Меркурия Кессарийского, святого великомученика…
И к слову – скифа.
Вот интересно, как же все было на самом деле? Итак, Всеволод, устрашась участи князей Северо-Восточной Руси, практически поголовно павших в битвах с татарами, бежит, покинув свой город – в сущности, далеко не единичный пример. Даниил Галицкий поступил точно также, покинув княжество перед приходом татар – и даже стольный Киев оставил на тысяцкого Дмитра… Что же сами смоляне? А смоляне потеряли ядро своего воинства еще на Калке – после чего уже не смогли восстановить военную мощь некогда сильного и славного княжества. Чему способствовали регулярные набеги воинственной литвы… Собственно говоря, чуть позже, после подвига святого Меркурия, литовцы так и вовсе захватили Смоленск – и отсюда их в 1239 году выбил Ярослав Всеволодович, отец славного Александра Невского.
Кстати, также святого благоверного князя, великого князя…
Итак, горожане в смятении. И хотя у них есть воин, способный встать во главе ополчения, никто не верит, что на стенах получится отбиться. Ведь ни у Владимира, ни у Рязани, ни у Суздали – ни у множества других крепостей не вышло... Быть может, люди намеревались откупиться от татар? Иногда это срабатывало – но вряд ли помогло бы в данном случае. Очевидно, степняков вел кто-то из неизвестных нойонов, а то и тысяцких-кюганов – и он не смог бы принять присягу Смоленска от лица Батыя. А вот под предлогом переговоров выманить горожан за стены, да после напасть на деморализованных смолян, изначально расписавшихся в собственной беспомощности… Вполне возможно, и таких примеров куча – взять хоть уничтоженный Батыем Колодяжин, коий татары не смогли взять штурмом, да прибегли к хитрости! Рискну даже предположить, что Меркурий предпринимал попытки организовать ополчение – но мужи Смоленска, совершенно сломленные предательством князя и чудовищными слухами о жестокости и непобедимости татар, не пошли под его руку…
Далее следует молитва пономаря – и собственная молитва святого Меркурия к Богородице, после чего он услышал Ее глас. Вымысел церковников, записавших житие святого воина? Тут можно спорить очень долго, но в сущности – это вопрос веры. Кто верит, кто-то нет...
Но лично я – верю.
Итак, святой Меркурий покидает город, отправившись к татарскому стойбищу. Дозоры степняков вполне могли проспать приближение одинокого всадника – особенно если он покинул Смоленск в вечерней тьме, и приблизился к поганым ближе к рассвету, в самую «собачью вахту», когда спать хочется сильнее всего… И тут бронированный ромейский катафракт, твердо решившийся сражаться и умереть – а значит, уже ничего не боящийся! – налетает на врага! Естественно, поднимается тревога, сумятица, нукеры не понимают, что происходит – и тут татары спросонья вполне могли решить, что на них напало большое войско орусутов! А поддавшись панике, они побежали – особенно, когда святой Меркурий сразил их вождя, и весть о том разошлась по стойбищу…
Хотя… Ведь Богородица предупредила богатыря о ночном нападении поганых – и раз так, то татары уже выступили к Смоленску. Как минимум, передовой отряд… Но тут бронированный ромейских катафракт, чей боевой конь также прикрыт стальным наголовьем и пластинчатым нагрудником, неуязвимым для стрел, встретил их на дороге! В удобном для боя узком месте, где врагу было не развернуться и не обойти богатыря…
Далее следует таранный удар святого воина; первым же гибнет самый сильный татарский боец – и вожак агарян! После чего могучий и высокий воин, закованный в броню, Святой Меркурий начинает рубиться в голове татарской колонны... При этом среди поганых нет тяжелых всадников (все они с Чингизидами) – а сабли агарян не могу найти язвимых мест в его пластинчатых доспехах! Поганых охватывает мистическая паника – ведь на них ночью (!) напал неуязвимый одинокий богатырь, с закрытым кольчужной маской лицом; разве может он быть простым человеком?! А в хвосте татарской колонны, заслышав звуки боя и узнав о гибели вожака, никто ни в чем не разобрался. Поднимается все та же паника, переросшая в неконтролируемое бегство… Во время которого татары подавили кучу своих же!
Вот зачем «триста спартанцев», коли есть один русский?!
…Конечно, татары вернулись – и во второй схватке святой Меркурий славно погиб, обретя мученический венец. Причем он пал не только защищая смолян – но и веру православную, и святыни христианские от язычников-агарян… Славный конец славного воина!
Парила же Богородица в этой сече над самим катафрактом, разили же татар «Небесные воины»? Скептики скажут, что враки, что церковники все придумали… В крайнем случае – татарам «почудилось». Но разве заснятое на камеры явления Богородицы в Зейтуне также «придумали» церковники? А в Гизе? А на Покров в Дивеево? Мне эти видео и материалы совсем несложно было найти в интернете – как говорится, в один клик…
И вновь от размышлений меня отвлек воевода – до того, как видно, безмолвно молившийся у раки с мощами святого. Теперь же Шеин подался вперед и, благоговейно перекрестившись, приложился к гробнице… После чего Михаил Борисович обернулся к Одигитрии Смоленской – и вновь наложив на себя крестное знамение да поклонившись, он обратился уже ко мне:
- Я каждодневно прихожу сюда, помолиться у святого Меркурия да поклониться честному образу Пресвятой Богородицы, от которого он и услышал Ее глас. Сей образ, привезенный из Царьграда, также хранится в соборе – и к вечерней молитве я тебя и призвал, сотник… Сегодня я видел твой обоз и заприметил, что держитесь вы особняком от черкасов – да вооружены куда как лучше. Были у меня вопросы – но теперь все вышли… Вижу, не врешь ты мне, Тимофей Егорьевич – и верю, что Небесные заступники Смоленска привели тебя и твоих стрельцов нам на помощь… Не кручинься о павших соратниках, они уже вознесены в Царствие Небесное. Нам же остается здесь защищать веру православную от поругания поганых, да народ русский – подобно святому Меркурию!
Воевода произнес последние слова с таким чувством и такой убежденностью, что меня невольно проняло; между тем, Шеин протянул мне руку – и я поспешно сжал ее, подивившись крепости длани воеводы, да невольно поморщившись от боли в раненом бицепсе…
- Крепко вы помогли нам с батареей, что за Чуриловкой стояла. Теперь нам всяко вольнее будет! Да и обоз твой, хоть и невелик, но весьма к месту пришелся… Знай, что добра я не никогда забываю, Тимофей Егорьевич – и коли что будет нужно, смело иди прямо ко мне, приму тотчас!
…Мог ли я подумать в тот миг, что предложением воеводы мне придется воспользоваться уже через пять дней?! И что именно второй наш разговор определит день настоящий…
Глава 1.
…Я нашел Шеина на верхнем боевом ярусе Водяной башни; телохранители, забрав саблю и оба пистоля, пропустили меня к воеводе без особых проволочек.
Михаил Борисович неотрывно наблюдает за тем, как покидают лагерь последние хоругви коронного войска Сигизмунда Ваза, уводящего свою армию на восток – к Москве. Н-да… Благодаря моему вмешательству – а как иначе объяснить происходящее?! – в жизнь воплощается худший вариант развития событий. Ведь в реальной истории Сигизмунд, проявив истинно ослиное упрямство, осаждал Смоленск аж до лета 1611 года! После чего вернулся в Польшу с сильно поредевшей в боях и от болезней армией, вверив остатки польско-литовский войск в России гетману Жолкевскому, а после Ходкевичу.
Последнему, в свою очередь, банально не хватило сил деблокировать осажденных в Москве поляков – и разбить ополчение Минина и Пожарского в открытом бою…
Впрочем, это все события 1612 года, пока еще очень далекие. А вот сейчас, текущей зимой 1610 года, должна случиться битва под Дмитровым, в ходе которой Скопин-Шуйский окончательно разобьет Сапегу! И тогда уцелевшие паны, ранее сражавшиеся под началом гетмана, рванут к королю, кратно увеличив силы и возможности Сигизмунда... Что неминуемо скажется после, на результатах уже летней битвы при Клушино – в ходе которой русско-шведское войско, оставшееся без военного гения Скопина-Шуйского, будет разбито…
Точнее, так было в истории моего семнадцатого века.
Именно этого сценария мы и хотели избежать с самого начала – спасти Михаила, сохранить его во главе русско-шведской рати на момент решающего сражения! Но теперь… Теперь получается, что Михаил Васильевич будет биться под Дмитровым уже с объеденным войском интервентов на пике его мощи! Сдюжит ли, справится ли?! Конечно, Скопин-Шуйский полководец талантливый, он может попытаться разбить врагов и по очереди – но здесь есть свои сложности. К примеру, Сапега, узнав о марше коронного войска, двинется к нему навстречу, избегая сражения с московитами… Или Жолкевский, собрав всю конницу в кулак, ринется на помощь уже дважды битому Михаилом гетману, угрожая тылам и флангам князя!
А о том, что при Михаиле Васильевиче находится и моя жена, и что может случиться с Радой, коли ляхи и воры возьмут верх в битве с нашим кесарем, лучше даже не думать...
И что самое поганое во всей этой ситуации (если забыть о том, что я являюсь ее автором) – уход королевской рати Сигизмунда ничем не облегчает участь осажденного Смоленска! Ибо, во-первых, уцелевшие батареи мортир остаются в осадном лагере – везти их через половину России Жолкевский благоразумно отказался. Во-вторых, город по-прежнему блокирует солидный польско-литовский корпус, в котором нет запорожской босоты – зато есть полторы тысячи тяжелых панцирных всадников! А заодно и достаточное количество вооруженных мушкетами шляхтичей, чтобы разбить нас в открытом бою… Соответственно, снять осаду вылазкой невозможно – а в итоге и что гарнизон, и жители Смоленска будут нести все те же потери от голода и обстрелов врага, что несли и ранее…
И ведь во всем этом, прежде всего, моя вина! Блин, ну вот во всех книгах про попаданцев последние едва ли не мановением руки, росчерком пера останавливают вермахт в июне 41-го или громят Наполеона еще под Аустерлицем, спасают монархию от падения в 1917 – или же СССР в 91-ом! Ну, вот что со мной не так?! Почему я, исходя из лучших побуждений и даже добившись тактического успеха, в стратегическом плане довел ситуацию до катастрофы?!
…Терзаемый беспокоящими меня мыслями, тревогой о Раде и «фон Ронине», а также князе Михаиле, да снедаемый чувством вины, сегодня я сам собой пришел в Успенский собор, чтобы помолиться. Молитва моя была горячей, шла от сердца – и паника с непроглядным унынием, смешавшие все мысли в голове, понемногу отступили… Наконец, когда я уже приложился к раке с мощами Меркурия Смоленского, да подошел к иконе Богородицы, на ум вдруг пришел фрагмент недавней осады Троице-Сергеевой лавры.
И в этот миг я осознал, что у нас все же есть шанс хоть что-то да изменить…
- Воевода! Ты говорил, что я могу обратиться к тебе напрямую в любое время.
Шеин лишь вполоборота развернул голову – и мельком посмотрев в мою сторону, вновь развернулся к бойнице, сухо ответив:
- Я помню свои слова.
Я, стараясь говорить спокойно и внятно, не тараторя, начал издалека:
- Я вот что вспомнил, воевода… Во время осады Троице-Сергеевой лавры еще прошлой зимой, гетман Сапега подготовил засаду для отряда ратников, отправившихся на вылазку из монастыря. О вылазке он узнал от перебежчиков; людям гетмана, внезапно атаковавшим русских охотников, удалось отрезать их от монастыря. В то время как собственная конница гетмана, включая роту крылатых гусар, ворвалась в открытые ворота крепости.
Я расчетливо взял небольшую паузу, вынуждая воеводу вступить в разговор – и Михаил Борисович не подвел! Отвернувшись, наконец, от бойницы, он посмотрел мне прямо в глаза:
- Не слышал о таком. И как же наши отбились?
- Прежде всего, благодаря умелым пушкарям – они сумели остановить атаку бросившейся на штурм литовской пехоты. Ну а тяжелых всадников… Их истребили в тесноте внутренних монастырских построек, где гусары не могли развернуться и толком сражаться – в то время как на головы им летели камни и бревна, кои бросали простые крестьяне! И в итоге все всадники врага бесславно погибли внутри монастыря.
Еще не успел я закончить свой сказ, как темные глаза воеводы прояснились, а тяжелый взгляд его, устремленный на меня, просветлел. Кажется, Шеин уловил мою мысль… Но немного погодя, невесело усмехнувшись, воевода не без издевки в голосе осведомился:
- И что же нам, открыть ворота да ждать, когда польские всадники ринутся в атаку? А после молиться, чтобы они, ворвавшись в крепость, не поднимались на стены и не оседлали воротной вежи?
Покачав головой, я ответил спокойно, размеренно – понимая, что горячая убежденность в голосе скорее оттолкнут Михаила Борисовича:
- Нет, я предлагаю вылазку. Достаточно крупным отрядом, чтобы враг ничего не заподозрил – и основательно всполошился. Если поверят, что крупный бой, бросят в бой конницу – и она погонит уцелевших ратников к открытым воротам… А добравшись до них – ворвется в крепость на плечах бегущих охотников.
Глаза Шеина опасно сверкнули, желваки на скулах заходили ходуном… Но воздержавшись от негодования и уточняющих вопросов, он коротко бросил:
- Продолжай.
- Коннице, что ворвется в крепость, только один ход – вперед. Но мы должны заранее подготовиться; например, ограничить возможность скакать вдоль стен в обе стороны, перегородив возами проходы между пряслами и домами. Прикрыв, таким образом, соседние башни – и подъем на стены сквозь них… Причем ту часть возов, что будет обращена к врагу, стоит дополнительно обшить деревом, оставив лишь бойницы для пищалей да малых пушек. Вполне подойдут и те, что прихватили с собой черкасы…
Переведя дыхание, я тотчас продолжил:
- Таким же образом мы перегородим и улицы, по которым будут скакать всадники. Понятное дело, что не с самого начала – мы позволим гусарам углубиться в крепость чуть подальше… Но в конце своего пути каждый отряд всадников должен упереться в заграждение – и хотя бы небольшую пушку, заряженную картечью! Кроме того, необходимо будет подготовить и дома, и дворы – забить окна, оставив лишь крошечные бойницы, поднять и укрепить ограды, подпереть ворота… И заранее разместить людей так, чтобы при прорыве ляхов не пострадали ни женщины ни дети – а ополченцы кидали в ворога камни и бревна, ошпаривали их кипятком и стреляли из-за каждого забора, с каждой крыши!
Михаил Борисович чуть прищурился, обдумывая мои слова, в то время как, немного разгорячившись, продолжил:
- На прясла стен, прилегающих к воротной баше, сквозь которую мы и пустим ворога, необходимо поставить всех стрельцов. Но когда всадники ляхов только ринутся на штурм, стрелять будет не более десятой части ратников – чтобы не остановить гусар заранее. А вот когда те ворвутся на улицы Смоленска и начнется бойня – вот тогда залпами станут бить уже все стрельцы, посылая в ляхов пули с обеих сторон крепостной стены! Также и пушкари…
Еще одна короткая пауза – и я, наконец, подхожу к концу:
- Детей боярских посадим на лошадей и заранее приготовим к бою. Когда ляхи наконец-то покажут спины, наши всадники покинут крепость сквозь соседние ворота – и ударят им в спину, гоня на собственную пехоту! И если мы и не разобьем ворога в одной сече, все же заметно ослабим осаждающих перед решающим боем. Ну, а сняв осаду, мы перережем пути снабжения ляхов и заставим коронную армию остановить поход на Москву, заодно обновив запасы продовольствия и в Смоленске.
Шеин ответил далеко не сразу, как кажется, обдумав и взвесив каждое мое слово. Наконец, он заговорил:
- И кого же ты предложишь отправить на верную смерть? Черкасов, присоединившихся к нам в последней вылазке?
Я отрицательно мотнул головой:
- Ни в коем разе, ибо ненадежны! Даже если ничего не объявим заранее, догадаются обо всем, видя наши приготовления. А там любой из них может захотеть вернуть себе расположение польских господ, перебежав и предупредив их о готовящейся западне… Нет, запорожцев я бы вообще предложил разоружить и взять под стражу в те дни, что мы будем готовить вылазку. В охотники же стоит позвать простых ратников… Пообещав, что семьи их во время осады не будут знать никакой нужды – и объяснив, что голод в конце концов убьет многих женщин и детей, если мы не отгоним ворога от стен Смоленска.
Михаил Борисович вновь немного помолчал – после чего с тяжелым вздохом отметил:
- Задумка хороша, да боюсь, не рискнут ляхи скакать вдогонку к воротам. Воротные вежи ведь прикрыты срубами, среди них всадники сильно замедляются, следуя едва ли не поодиночке, превращаясь в легкую цель. Гусары это понимают и к воротам не сунутся… А ежели попытаемся разобрать срубы – так насторожим ворога.
Шеин прав – но я уже подумал и об этом:
- А ежели мы не все срубы разберем, а только часть их, чтобы спрямить и расширить путь конных к воротам? И работать лишь по ночам… Это будет выглядеть как подготовка к вылазке, что может, и насторожит врага. Но в конце концов, лишь сыграет нам на руку – ведь ляхи заранее приготовят своих всадников к отражению удара из крепости!
Подумав, Михаил Борисович негромко подметил:
- Ну, допустим. И с каких же ворот ты думаешь устроить вылазку?
Я пожал плечами:
- Копытенские и Водяные отпадают сразу, в обоих случаях вылазкам мешают реки – и охотников заметят заранее, и встретят их еще на подходе. Да и бежать им будет куда как несподручнее… Я предлагаю Молоховские ворота – ведь основные силы ляхов собраны как раз с их стороны.
Воевода задумчиво протянул, словно эхом повторив за мной:
- Молоховские, значит…
…В конце концов, после долгих обсуждений и уточнений, Шеин принял мой авантюрный план (все как обычно!) – способный обернуться как успехом, так и значительными, практически бесполезными потерями. И хотя сам я не участвую в общей вылазке, заняв со своими стрельцами верхний боевой ярус Молоховской башни, ответственность за двести обреченных воинов гранитной плитой давит на плечи…
Да, они обречены. Да, зимняя осада Смоленска унесет куда больше жизней – и ратников, и гражданских. Так что математика на моей стороне… А на их – живые люди каждый со своей судьбой, да любящие этих самых людей сердца…
И игнорировать это – просто невозможно. Да, если все удастся – о гибели обреченных охотников можно будет забыть, как о сопутствующих потерях. В конце концов, вои знают – на что идут, а главное, за кого идут на верную смерть. Ведь костлявая рука голода в крепости ощущается уже вовсю, и Шеин приказал кормить ратников на стенах так, чтобы никто из них не отнес домой и краюхи хлеба… Бесчеловечно? Но Михаилу нужны боеспособные воины – а не полумертвые хлюпики, едва-едва способные один разок махнуть саблей или топором.
А ведь так и будет, если позволить воям принести домой и отдать последнюю еду их голодным, плачущим детям…
Так что к моему удивлению охотников, рискнувших поставить свою жизнь на кон, лишь бы мальцы их получали отцовский паек, оказалось куда как больше двух сотен! Так что ратников на гибельную вылазку пришлось еще и отбирать…
Хотя, если все получится, голодать не будет никто. Но если нет… Если нет, лучше мне сегодня и самому сгинуть! Чем смотреть в заплаканные глаза их родных, по моей вине потерявших своих любимых – без всякой на то пользы…
От тяжких мыслей меня отвлек внезапно грохнувший, подобно грому в ночи, раскатистый выстрел пищали. А потом еще один – и еще… И отчаянные крики взбудораженных польских часовых, все-таки заприметивших охотников Еремы!
Сердце ухнуло куда-то к пяткам, а все конечности мои одеревенели. Не получилось! Не получилось – настороженные нашими работами, дозоры ляхов ждали вылазку… Ну может оно и к лучшему?
Однако прежде, чем я успел хотя бы как-то среагировать, среди срубов, прикрывающих башню, раздался отчаянный крик:
- Бей ляхов!
- Б-Е-Е-Е-Й!
И прежде, чем я или стоящий в стороне воевода успели хоть что-то предпринять, схоронившиеся среди срубов ратники ринулись вперед, к уже просыпающемуся лагерю литовцев!
- Да куда же вы, куда?! Возвращайтесь, назад!!!
Но мой крик тут же заглушил рев воеводы, способный перекричать и шум ближнего боя:
- ВПЕРЕД!!! Ворота держать открытыми, ЖДЕМ!!!
Глава 2.
- Бей ляхов!
Иван Свинцов по прозвищу «Бортник» ринулся вперед, надеясь увлечь за собой невеликое воинство смоленских охотников. Часто заскрипел снег под его артами – и к вящей радости ополченца, позади его послышались шаги соратников! А после – раскатистое, дружное, многоголосое:
- Б-Е-Е-Е-Й!
Кто-то закричал что-то с воротной вежи,но Иван не расслышал – да и не хотел расслышать, вкладывая все силы в бег на артах. Всего несколько сотен саженей разделяет его с врагом – и Бортник собирается пробежать их во что бы то ни стало!
…Семья Свинцовых издревле жила на берегах Днепра, в селе Гнездово. Быть может, даже до появления самого Смоленска – в седую, былинную старину, когда здешние места облюбовали для поселения варяги. Отец, дед и прадед Ивана бортничали всю свою жизнь, добывая мед и воск – с того и жили. Хотя и землю приходилось пахать, и скот водить – одним диким медом семью не прокормишь…
Молодой, крепкий и рослый парень из зажиточной по меркам селян семьи, Иван был чуть ли не самым завидным женихом – так что сосватал себе любушку Олесю, запавшую глубоко в душу… Поставили молодые избу пятистенок, завели хозяйство, а там уже и доченька Дунька родилась.
Но относительно беззаботная жизнь, полная трудного, однако счастливого крестьянского труда на земле да бортничества в лесу, прервалась для Ивана прошлой весной – когда литовцы начали совершать разбойные набеги на порубежные Смоленские волости. Те безжалостно грабили беззащитных крестьян, убивая всех, кто пытался защитить свое добро – а то и забавы ради. Ивана потрясла история об утопленных в речке Касплю матери и дочери – словно речь шла о его собственной семье… Воевода Шеин пытался организовать порубежные заставы – да дети боярские неохотно шли рататься с литовцами. А собранные дворянами крестьяне не могли на равных тягаться со шляхтичами, кормящимися с сабли…
Когда же до Гнездово дошел слух, что на Русь выступила рать самого короля ляхов, Иван уже не раздумывая собрал малый обоз из двух телег, набитых съестными припасами, взял жену с дочкой – да рванул на всех порах в крепость! Чьи надежные, мощные стены, возведенные всего несколько лет назад, внушали стойкую веру в неприступность Смоленского кремля… Бортнику было страшно даже помыслить о том, что случится, коли ляхи или разбойные литовские люди войдут в их село, да на глазах им попадется Олеся – чье материнство превратило бойкую черновласую худышку с горящими глазами в статную красавицу с налитой грудью и покатыми бедрами, да тугой черной косой ниже пояса... От нее ведь взгляда не оторвать! А уж в том, что черкасы и прочие тати из войска Сигизмунда будут озоровать по местным деревням, добывая пропитание и попутно грабя крестьян, Иван нисколько не сомневался…
Впрочем, в этом не сомневался ни только глава малого семейства Свинцовых, но и множество крестьян по всей Смоленской земле! Понимая это, родители Бортника остались в Гнездово, как и многие иные селяне – с Иваном же в крепость отправилось лишь несколько семейств с молодыми дочерьми или молодухами-женами. Но все одно от многолюдства укрывшихся за стенами Смоленска, в кремле не нашлось бы места, где яблоку упасть! Свинцовым хоть повезло, их впустили в крепость; иных же под конец уже и не пускали…
Жить, однако, было негде – а сами смоляне так взвинтили цены на постой, что хоть исподнее отдавай! Впрочем, вскоре вмешался воевода, на время грядущей осады запретивший брать хоть какие-то деньги за постой. Но одновременно с тем Шеин забрал всех боеспособных мужчин в ополчение, а большую часть запасов еды изъял на нужды гарнизона. Пообещав, впрочем, что получать еду будут не только воины, но и их близкие, на каждого члена семьи…
Поначалу Ивану все происходящее даже нравилось – он с великой охотой учился ратному делу, понимая, что и от его стойкости да выучки зависит жизнь его любимых! От службы Свинцов не отлынивал, и, получив назначение в полусотню ратников, защищающих Пятницкую вежу, дозоры нес исправно. Сам воевода Шеин его похвалил!
Потом был первый, яростный штурм ляхов – и первая жизнь, что забрал Бортник, обрушив перекованный плотницкий топор на неприкрытую голову литвина, остервенело поднимающегося по лестнице… Нет, наверняка были и другие жизни – ополченцы, защищающие башню и прилегающие к ней прясла стен, кидали вниз камни, лили кипяток, и в их числе и Свинцов. Но именно в тот миг, когда боек его секиры проломил череп ворога, Иван успел разглядеть, как потухли, помертвели широко открытые глаза литвина… Разглядеть прежде, чем пальцы ворога разжались на верхней перекладины – и тот сорвался вниз.
А несколько мгновений спустя лестницу, приставленную к стене, оттолкнул багром Степан Коваль, долговязый крепкий мужик с узловатыми, жилистыми руками – в жизни простой смоленский кузнец. Как раз после того, как Бортник срубил литвина, Степану уже никто не угрожал; орудуя багром, да натужившись так, что проступили жилы на лбу, Ковали сумел столкнуть ее в сторону – и лестница их в падении зацепила и сломала еще одну, приставленную справа! Только отчаянный вопль летящих вниз ляхов и донесся до защитников Пятницкой вежи…
После неудачного штурма ляхи начали подземную войну – но благодаря «слухам», устроенным в стене Смоленского кремля, вражьи подкопы успевали найти всякий раз. После чего защитники крепости рыли встречные подкопы – и в жарких схватках в тесноте подземелий истребляли врага, а затем засыпали лазы поганых один за другим… Впрочем, в этих схватках Иван не участвовал – в подземелье спускались дети боярские, лучше прочих владеющие клинками.
Но, потерпев очередную неудачу, после ляхи начали обстреливать Смоленск из мортир – и каленые ядра их стали вызывать пожары, да забирать жизни не только воев, но и простых людей. Кроме того, после нескольких месяцев осады из-за многолюдства укрывшихся за стенами кремля, к зиме воевода Шеин был вынужден ограничить норму припасов, выдаваемых на семьи ратников…
Впрочем, с началом зимы семья Свинцовых еще не ощущала тягот осады – все же кое-какие запасы зерна, меда да вяленой рыбы удалось сохранить. Кроме того, еще не действовал запрет и на трапезу воев лишь на стенах, и Ивану удавалось принести домой добрый ломоть хлеба – хотя без него на жидкой водянистой каше ратнику приходилось туговато…
Но в черный декабрьский день, когда сам Бортник нес дозорную службу, а Олеся по обыкновению своему пошла за водой к колодцу, Смоленск в очередной раз обстреляли из мортир – с батареи, стоящей за Чуриловкой… И ведь не так был страшен этот обстрел – один из многих, к которым уже попривыкли! И начавшийся было пожар вскоре потушили всем миром. И погибла всего одна женщина…
Только это была Олеся – ядро буквально оторвало ей ноги; как говорили свидетели случившегося, пытаясь хоть как-то утешить Ивана, умерла она мгновенно, не мучаясь…
Что чувствовал Бортник в те дни, после гибели жены? Пустоту в груди. Пустоту, сменяемую приступами рвущей сердце на части, невыносимой душевной боли... Олеся снилась ему едва ли не каждую ночь – а, открывая порой глаза спозаранку, какое-то время Иван мог думать, что смерть любимой всего лишь кошмарный сон… Но стоило ему все вспомнить – как черная боль потери, с которой Свинцов все никак не мог смириться, вновь заполоняла душу…
Не останься с Бортником двухлетней Дуньки, все время зовущей маму (хорошо хоть, хозяйка дома присматривала за дитем, когда отец ее пропадал на стенах), то Иван обязательно напросился бы на вылазку – чтобы сгинуть в сече, да обрести долгожданный покой. Но что тогда было бы с Дунькой?! Прокормили ли бы хозяева дома чужого ребенка в голод, когда у самих семеро по лавкам – и все голодные?
Вряд ли…
Дочка всегда была ближе к маме и всегда тянулась именно к ней, не очень-то и привечая отца – но так было, пока не сгинула Олеся. А теперь, завидя Ивана в избе, доченька тотчас бросается к нему, пискляво, на разрыв крича:
- Тятя, тятя!!!
Только это пока и выговаривает… И спит теперь только у бати под боком. Тепленькая, душистая, крошечная… Больше жизни любит ее Иван! А потому и берег себя до недавнего времени, не позволяя даже помыслить о вылазках…
Однако же голод. Голод, что всегда забирает самых слабых... К просинецу, второму месяцу зимы, запасы Свинцовых окончательно истаяли. Приходилось ведь делиться с хозяевами – пусть не платой за постой, ну так благодаря за пригляд за дочерью… Все одно, если бы не делился, забрали бы, тайком или силой! Но при этом и зерна, что выделялось на маленькую, становилось все меньше – а со службы Бортник мог принести теперь лишь немного припрятанного хлеба.
И как же заходилось сердце Ивана при взгляде на ранее кругленькую, бойкую и румяную Дунечку, с каждым днем становящуюся все более худенькой – а также вялой, малоподвижной, плаксивой… Свинцов ясно осознал, что если ничего не изменится, то дочь не переживет зиму, сгинет если не от холода, так от любой хвори. Просто потому, что в ослабевшем теле не найдется сил противостоять болезни…
Тогда сгинет последнее напоминание о его любви к Олесе; сгинет та часть ее, что покуда осталась с мужем и отцом.
И от этих мыслей хотелось натурально выть на луну…
Единственное утешение, не дающее сойти с ума, Иван находил в молитве – истово моля Богородицу сберечь его дитя. И не смотря ни на что, в сердце его жила вера: Царица Небесная не оставит Дунечку, и выход из голодной западни обязательно найдется!
И вот, когда среди ратников бросили клич, призывая их пойти на вылазку – обреченную вылазку – но пообещав при этом обеспечить едой семьи охотников, Бортник тотчас осознал: это и есть выход. Недолго думая, он записался в охотники и прошел отбор, так и не выдав, что остался у ребенка единственным кормильца – после чего передал Дуньку в семью побратима-Коваля, остающегося в крепости. Ранее переехать к нему не мог, ведь в тесной избе кузнеца итак живет уже три семьи… Но для двухлетнего младенца места нашлось.
Побратиму Иван разрешил забирать ту часть еды, что будет свыше необходимого для пропитания дочери – взяв с него слово, что Степан нигде и не в чем ее не обидит. А как кончится осада, то отвезет ее в Гнездово, к деду и бабке; коли же те сгинули – то кузнец сам воспитает Дунечку, как собственную дочь… И Степан, с коим Бортник крепко сдружился за время совместной ратной службы, поцеловал крест, что исполнит данное Ивану слово…
Невыносимо тягостно было прощаться с дочуркой, уложенной на полати с младшей дочкой Степана; весь вечер перед вылазкой Бортник провел с Дунечкой, гладя ее по головке, целую глазки, щечки и крошечные ручки, все же заигравшие румянцем после тарелки каши на молоке, да с остатками меда… Убаюкав доченьку под мамину колыбель, слова которой словно отпечатались в его памяти, Иван уложил Дунечку спать, буквально загладив ее по шелковистым русым волосикам... Вдыхая при этом все еще молочный запах головки младенца – и никак им не надышась, словно пытаясь навеки запомнить… А после Бортник в последний раз перекрестил дочку, да рывком встал – и тотчас вышел из избы побратима, ни разу не оглянувшись назад.
Потому как если бы он оглянулся, то уже не нашел бы в себе силы уйти…
Однако стоило лишь переступить Бортнику порог дома Коваля, да вдохнуть свежий, морозный воздух – и стальные тиски, сдавившие его горло, отпустили. Иван лишь утвердился в мысли, что поступает правильно – а сделав шаг вперед, воскресил в памяти лицо бойкой и смешливой Олеси, еще по детству запавшей ему в душу… Лицо любимой супруги, отнятой ворогом, ляхами!
И этой ночью Бортник наконец-то сведет с ними счеты – уже без оглядки на свою жизнь…
Именно с этими мыслями Иван Свинцов готовился к сече – и покинул ворота Молоховской башни, сделав свой первый шаг в вечность. А когда впереди, со стороны польского лагеря, вместо уханья филина раздался вдруг первый вражий выстрел… Что же, Бортник успел все понять. Но только перед глазами его предстала мерно сопящая дочка, наконец-то накормленная и румяная – и в противовес этому образу хнычущая, голодная Дунечка… И Иван тут же все для себя решил.
А решив, рванул вперед, бодря себя и соратников боевым кличем…
Не так-то и далеко до лагеря ляхов, окруживших Смоленск – всего несколько сотен шагов. На артах можно пролететь совсем быстро… И не так хорошо он на деле укреплен: сплошной тын защищает литовцев лишь со стороны батарей – на прочих же участках вороги обходятся склоненными в сторону крепости надолбами, а то и вовсе противоконными рогатками!
Кроме того, в ограждении хватает ничем не прикрытых, широких проходов, оставленных для беспрепятственного действия многочисленной шляхетской конницы…
Ивану сложно было бы ответить, как долго бежал он до линии надолбов – внезапно выросших из ночной тьмы, словно по какому колдовству! Хотя, конечно, никакой волшбы нет – просто безлунная ночь, просто густо валящий снег… Но Бортник завидел заграждение в тот же миг, когда ляхи заприметили отправившихся на вылазку смолян – и следом от надолбов грянул дружный залп мушкетов, громовым раскатом пронзив ночную тьму…
Но и ляхов подвела плохая видимость да нетерпеливость – их чересчур поспешный залп смел лишь самых первых московитов! В то время как большинство охотников еще только приближается к преграде… Миновала смерть от горячего свинцы и Ивана – лишь вскользь задела круглая вражья пуля левый локоть Бортника, заставив того взвыть от боли! И от того лишь скорее припустил он к ближнему проходу в надолбах, что Свинцов разглядел во время вспышки многочисленных выстрелов…
- За мной братцы! Бей ляхов!!!
- Бе-е-е-е-й!!!
Не слышат русичи стонов и криков раненых соратников, сближаясь с врагом отчаянным рывком; чего жалеть обреченных, когда и самим жизни осталось на один глоток воздуха? Ляхи впереди! Правда, разрядив пищали, перезарядить их они уже вряд ли успеют; кроме того, охотников ныне скрывает еще и дым сгоревшего пороха! А потому иноземцам только и остается, что встретить смолян в узком проходе меж надолбов, обнажив клинки…
И первым до бреши в заграждении добрался Иван.
Плохо видно в ночи – луны нет, а звезды закрыли снеговые тучи. Но словно придя русичам на помощь, ветер погнал снег в лица литовцам, слепя их… И когда до ближнего ворога осталось чуть менее шести шагов, Бортник рискнул. Перехватив рукоять небольшого топорика, он поднял его над правым плечом, свесив боек за спину – после чего с силой метнул топор вперед! Выпустив рукоять, лишь только та поравнялась с грудью, чтобы бросок не ушел вниз…
Не стоит думать, что простые крестьяне совсем уж не знают ратного дела – топором они валят лес, топором они строят свой дом, топором защищают его, коли нагрянут тяти… А метать небольшие топорики русичи учатся еще парубками, красуясь друг перед другом, да перед красными девками! Иван хорошо освоил эту науку – и сейчас точно выбрал то расстояние, на котором топор, сделав ровно три витка, вонзился наточенным бойком в грудь ляха…
- Бей…
- Пся крев!!!
Ловкий от рождения Бортник, скорее почувствовал, чем увидел удар второго ляха, ринувшегося к нему навстречу – и успел присесть, пропустив над головой заточенную вражью сталь… Зато сам Иван вовремя рванул из ножен черкасский клинок, с протягом полоснув навстречу, по животу шляхтича! Лезвие кылыча скрежетнуло о звенья пансыря – но потерявший любушку муж вложил в свой удар всю боль и ярость, захлестнувшие его душу… И кольчужное плетение уступило казачьей сабле! А на правую кисть Ивана брызнуло горячим…
Бортник распрямился – и, замахнувшись, от души рубанул сверху вниз, целя в голову очередного ляха; тот умело перекрылся клинком, словно стряхнув в сторону сильный, но не очень умелый удар охотника. Однако прежде, чем шляхтич (или его боевой холоп) рубанул бы навстречу, Иван сблизился с ним – и с силой ударил левой рукой, вонзив под ребра ворога граненое острие засапожного ножа! Четырехгранный клинок без труда прошил кольчугу – и вражина, захрипев, осел на землю.
Не ожидал лях от неумелого московита столь хитрой ухватки!
Однако уже в следующее мгновение голову Свинцова, укрытую теплой заячьей шапкой, достал слева удар польской сабли, смахнув сшитую Олесей шапку на окровавленный снег – да потушив свет в глазах самого Ивана…
Но лежа на хладной тверди, уже перед самым забвением Бортник успел почувствовать, как дрожит земля под копытами множества лошадей, устремившихся к Молоховским воротам.
Значит, все получилось! Значит, все не зря…
Глава 3.
…- Братцы, напомню: сейчас стреляет только десяток Николы. Остальные – встать у бойниц со стороны града, да ждать моего приказа. Пусть поболе казачков успеет проскочить внутрь…
Н-да, восторг при виде множества скачущих к Молоховской башне всадников несколько померк, когда я разглядел панцирных казаков, а не крылатых гусар. Последние где-то схоронились, выжидают – по всей видимости, вражеский военачальник держит гусарские роты в резерве, что для нас весьма нехорошо…
Но, несмотря на дальновидность противника и очевидную подготовку к штурму Смоленска, распознать ловушку в наших приготовлениях враг так и не сумел. Да, он не оставил без внимания работы по сносу части срубов у Молоховской вежи – как и тот факт, что землю и камень из проема ворот мы убрали. И он сделал по-своему правильный вывод – что со дня на день готовится вылазка смолян, а потому усилил дозоры, сумевшие-таки поднять тревогу… Наконец, польский воевода держал под рукой панцирных всадников для решительного рывка к воротам – и те ринулись вперед, не обращая внимания на отряд охотников, все еще дерущихся на границе лагеря!
- Фитиль пали!
Позади раздается зычный, пусть и немного срывающийся голос бывшего горниста, все же вполне уверенно командующего десятком лучших стрелков. Да и волнуется Никола-то не из-за очередной для себя схватки, а вследствие безмолвного до поры присутствия воеводы Шеина… И пусть плотность огня его воев будет не столь высокой (чтобы не выдать наших приготовлений) – но я уверен, что ни одна пуля его стрельцов не пройдет мимо цели!
Между тем снизу, из бойницы подошвенного боя вдруг грохнула картечью легкая пушка – сметая, калеча людей и животных сотней разом выпущенных пуль! Да еще и в тесноте по-прежнему довольно узкого прохода среди срубов, докуда панцирные всадники уже успели добраться… Но все же этот единственный выстрел дежурного наряда не должен остановить казаков. Да и не будь его, так вражеский военачальник обязательно заподозрил бы неладное…
- Десятки Гриши Долгова и Семена Захарова становятся к бойницам. Остальные – перезаряжают пищали соратников!
Ох, недовольны недавние крестьяне таким распределением, хочется мужикам и самим по ворогу врезать! Но практически все бойницы с тыльной стороны вежи перекроют ветераны отряда – а точность их огня будет однозначно выше, чем у недавнего пополнения… Кроме того, к моему вящему изумлению, к бойницам встал и Шеин с четверкой телохранителей. На мой немой вопрос, застывший в глазах, он только раздражённо махнул рукой: мол, твои стрельцы, ты и командуй! А мы тут как-нибудь сами... Ну, собственно говоря, действительно сами - воевода и его ближники вооружены дорогими колесцовыми карабинами, чья скорость перезарядки выше, нежели чем у фитильных пищалей.
И как-то сразу вспомнилось, что в прошлой истории во время последнего штурма Смоленска, Михаил лично застрелил десятерых немецких наёмников, штурмующих Коломинскую башню - где воевода укрыл семью. Помимо Шеина в башне оставалось всего пятнадцать ратников... И возможно, тогда именно личная доблесть воеводы спасла его родных. Ведь не сдержи русичи первый, самый яростный штурм ландскнехтов, те просто перебили бы всех защитников вежи и укрывшихся в ней гражданских! А так ляхи, немного опомнившись, все же предложили Шеину сдаться - и в конце концов, ради спасения родных, он поступился своей гордостью и честью, сдавшись в королевский плен Сигизмунда Вазы.
Где его вскоре запытали до полусмерти...
- Пали!!!
Из-за спины раздался зычный крик Николы Кругова – а затем и слитный залп его стрелков, прервавший размеренный ход моих мыслей. Грохнуло и со стен – довольно плотно, но все же не так убийственно, как если бы вели огонь все четыре сотни стрельцов, собравшиеся на примыкающих к нашей веже, а также соседних пряслах!
То есть на участках стен от башни и до башни; в старину их длина равнялась полету стрелы…
И все же, несмотря на картечный выстрел, а также залп стрельцов и чуть припоздавший орудийный огонь с соседних башен (с них по панцирным всадникам ударили простыми ядрами), казаки стремительно ворвались в раскрытые ворота, на полном скаку! Часть их тут же спешилась и бросилась к запертым, укрепленным изнутри дверям Молоховской башни. Иные ринулись вдоль стен в обе стороны – но уже вскоре их встретили дружные залпы оставшихся у возов стрельцов, да картечь спущенных вниз пушек!
Ох, и знатно же внизу громыхнуло! А после по ушам буквально ударил дикий визг покалеченных картечью черкасов, да их скакунов…
Наконец, часть всадников устремилась вперед, по кривым Смоленским улочкам, в самую нашу западню! Ведь через двести, самое большое триста метров их ждут баррикады из укрепленных возов, да все та же добрая картечь…
- Фитили пали!
Теперь уже я приказываю «ореликам», в точности повторяя действия своих же команд. Наши пищали были заряжены заранее, набитые порохом полки закрыты; подпалив от заранее приготовленного факела фитиль, вымоченный в пороховом растворе, я не очень громко, но внушительно приказал:
- Фитиль крепи!
Вскоре тлеющие веревки оказались закреплены в двузубцах-жаграх на всех наших пищалях; подняв свой мушкет, я укладываю его ложем на «подоконник» стрелковой бойницы – одновременно с тем воскликнув:
- Прикладывайся!
«Орелики» повторяют мой прием; подождав еще пяток минут для верности, я обернулся к воеводе, негромко его позвав:
- Михаил Борисович, мои стрельцы готовы к бою. Казаков внизу также прибавилось; ждем вашего приказа!
Шеин без суеты, но довольно скоро приблизился к моей бойнице и посмотрел вниз – туда, где уже как минимум два десятка спешенных черкасов ломятся в трещащую под ударами их чеканов да шестоперов дверь. Также под стенами, на участке примыкающих к воротам прясел, столпилось порядка двух сотен казаков – а на обеих баррикадах, прикрывающих соседние вежи, уже вовсю идет рукопашный бой… Кроме того, неизвестное число панцирных всадников устремилось вперед, скача по перекрытым впереди улицам – а где-то недалеко уже грохнула первая пушка, скрытая от наших глаз!
Ничего не сказав, воевода лишь утвердительно кивнул – но глаза его хищно, победно сверкнули… Сняв с шеи турий рог, Михаил поднес его к губам – и гулко затрубил! И над Молоховской башней да прилегающей к ней пряслам стен поплыл низкий рев рога – подав сигнал открыть огонь уже всем стрельцам…
- Полку крой! Целься по казакам, следующим от ворот… Пали!!!
Залп двух десятков пищалей ударил в спины скачущих от Молоховской башни реестровых черкасов, в самую гущу скучившихся в узком проулке всадников! Увы, разглядеть результат нашего огня не представляется возможным из облака порохового дыма, мигом затянувшего тыльные бойницы башни…
- Пищали меняй! Десятки Митрофана и Андрея – перезаряжают, остальные – прикладывайся!
Вои послушно меняют оружие; я также принимаю сменный мушкет от десятника березовских мужиков. Между тем с соседних прясел, где ранее огонь вели чуть более сотни стрельцов, грянул оглушительный залп еще трех сотен воев! Последние, впрочем, открыли огонь с обеих сторон стены, разя как ворвавшихся в город казаков, так и спешащих к ним на выручку черкасов…
И, наконец, снизу заключительным аккордом грохнули уже обе наших пушки, заряженные картечью – да с соседних башен добавили огня многочисленные орудия, молчавшие ранее!
- Пали!!!
…Полковник Яков Зебживдовский, дальний родственник краковского воеводы, повел сотню преданных лично ему казаков в сторону каменного собора московитов. Реестровые черкасы, служившие под его началом еще в бытность пана Якова хорунжим, преданы ему без остатка – и пойдут за своим «старшиной» хоть в огонь, хоть в воду…
Нахлестывающий коня Зебжидовский оставил штурм воротной башни и примыкающих к ней стен на хорунжего Жебровского. Все одно вся слава достанется полковнику – а пан Михал молод, горяч и охоч до драки, вот пусть себя и проявит!
В свою очередь, успевшему повидать жизнь Якову не к чему рисковать собой в упорной сече с московитами, что будут драться до последнего… Тем более пан полковник разительно отличается от прочих панцирников могучим вороным конем, прочной кирасой и гусарким шлемом-шишаком – да роскошной леопардовой шкурой, накинутой на спину вместо плаща. Гордый польский рыцарь, одним своим видом внушающий врагу страх! Однако же себя стоит и поберечь – вдруг кто из вражеских стрельцов, завидя знатного всадника, решит пальнуть именно в него?
Нет, пан Яков достаточно послужил и повоевал, чтобы задумываться не только о ратной славе, но и достатке, и семейном благополучии. В конце концов, Стефании – старшей дочке – уже скоро выходить замуж, и требуется собрать достойное ее шляхетского положения приданное! А там и наследнику, подрастающему отроку Яну, требуется оставить побольше земель…
Потому-то сейчас полковник Зебживдовский и скачет с самыми верными своими казаками к каменному храму схизматиков-ортодоксов! Ведь московиты не жалеют ни злата ни серебра, ни дорогих самоцветов на украшение окладов икон и иконостасов, на драгоценную церковную утварь… В каменных храмах московитов устроены настоящий сокровищницы! И пока Михал рубится со стрельцами и детьми боярскими у ворот, сам пан полковник добудет столько злата и серебра, что наверняка удвоит свое состояние! А верные казаки смолчат о разграбление храма, не станут тому противиться – особенно, если их верность укрепить частью добычи… Пан Яков не жаден, пан Яков отдаст казакам целую треть церковных сокровищ! А после того, как верные люди обдерут и образа схизматиков, сняв драгоценные оклады, полковник заодно отдаст и их, порадовав своих верных черкасов…
Окрыленный сладостным предвкушением и грезами о будущем богатстве, пан Зебживдовский нетерпеливо подгоняет своего жеребца, увлеченный горячей скачкой… Но вдруг следующие впереди его панцирные всадники застопорили коней! Удивленный полковник хотел было возмутиться – но тут в сереющих предрассветных сумерках шляхтич разглядел возы, перегородившие улочки. Причем возы эти обшиты прочными деревянными щитами на манер возов чешских таборитов... Московиты часто строят из таких собственные вагенбурги, именуемые «гуляй-городом».
Разглядел полковник также и дула мушкетов, выглянувшие сквозь бойницы в верхней части щитов – и жерло небольшой пушки-фальконета, смотрящее сквозь более широкую нижнюю бойницу на его всадников…
- Матка Бозка!!!
Напрасно пан Яков призвал Божью Матерь, чей храм только что собирался разграбить… Грянувший впереди залп заглушил крик Зебживдовского, уже заворачивающего коня назад; десятки картечных и пищальных пуль смертельным градом хлестнули по казакам, насквозь прошивая тела дико вскричавших людей и животных!
Впрочем, самого полковника спасла привычка держаться примерно посередине колонны своих всадников – да прочная кираса, выдержавшая уже потерявшие силу пули. Все же от их удара Якова здорово тряхнуло и бросило вперед, на холку жеребца… Но окрыленный тем, что остался жив и не получил тяжелых ран, Зебживдовский пришпорил скакуна, рассчитывая вырваться невредимым из западни коварных московитов!
Однако конь его не успел сделать и пары шагов, как справа, из-за высокого забора, вдруг полетело вниз здоровенное бревно, рухнувшее сразу на трех всадников – а сверху раздался яростный рев множества луженых глоток:
- Бей ляхов!!!
Тяжеленная оглобля вышибла из седел двух казаков разом – задев передние копыта полковничьего коня уже перед самым столкновением с землей… И пронзительно заржавший от боли жеребец тотчас рухнул набок, придавив левую ногу грузного шляхтича, не успевшего вовремя спрыгнуть и откатиться в сторону… Это в тяжелых-то латах!
- А-а-а-а-а!
Пан Яков завопил от резкой, неожиданной боли, распластавшись на утоптанном, окровавленном снегу… Зажмурившись и сцепив зубы, он попытался было выбраться из-под коня вслепую, отталкиваясь от седла правой, здоровой ногой. Однако сильнейший спазм в наверняка сломанной конечности пронзил все его тело… Вскоре, впрочем, скакун сумел подняться – и боль в левой ноге немного отпустила пана полковника. Шляхтич открыл глаза, пытаясь оценить положение – и позвать кого из панцирников на помощь… Но прежде верные, показательно преданные ему черкасы вдруг покинули Зебживдовского, пытаясь спасти свои жалкие шкуры!
- Пся крев, жалкие трусы!!!
Яков успел как-то подзабыть, что только что пытался ускакать и сам – не раздумывая бросив множество раненых казаков, покалеченных огнем московитов. Причем последние, разрядив в упор по черкасам мушкеты и фальконет, в одночасье лишись всей своей огневой мощи! И полковник вполне мог пойти на штурм хилого на деле укрепления во главе уцелевшей полусотни (а то и большего числа казаков), имея все шансы навязать русинам ближний бой… Но от страха и неожиданности Зебживдовский совершенно растерялся – и упустил свой шанс.
Впрочем, смоленские ополченцы не дали бы организовать прорыв – обрушив на зажатых в узкой улочке черкасов град бревен и камней, кипяток и стрелы… Ровно также, как и сейчас – только не на бегущих, а на атакующих запорожцев!
Так что исход и боя, и бегства для последних был все одно предрешен…
Понимая всю обреченность своего положения, полковник панцирной казачьей конницы вскинул было руки, моля сохранить ему жизнь. Но московиты или не увидели этого жеста – или решили не давать пощады ляху… Прекрасно понимая, что и пан не подарил бы ее обреченным жителям града.
А потому последним, что увидел Зебживдовский – широко раскрывший глаза от ужаса! – стал увесистый булыжник, летящий прямо в лицо святотатца...
Глава 4.
…От частых залпов весь верхний боевой ярус Молоховской башни затянуло непроглядным, едким дымом сгоревшего пороха. Он лезет в рот, заставляя воев попеременно заходиться продолжительным кашлем – и в глаза, отчего те начинают слезиться… А потому после десятого залпа я был вынужден прекратить огонь – все одно разобрать, куда и в кого мы стреляем, стало совершенно невозможно!
Между тем, залпы стрельцов со стен, ровно, как и орудийные выстрелы всех ближних к нам башен продолжают греметь громовыми раскатами; звуки боя раздаются и с тесных, кривых улиц града, ведущих к Соборной горе –заранее превращенных нами в западню… Как кажется, мой план пока вполне успешно воплощается в жизнь!
И словно в ответ на мои тщеславные мысли, снизу вдруг раздался оглушительный треск дерева – а следом не шибко густой залп стрелецких пищалей! И практически слившаяся с ним ответная пальба запорожских самопалов… А после – дикий, яростный вой черкасов, ворвавшихся в башню, да крики раненых, слившиеся с ним воедино!
- А-А-А-А-А-А!!!
Шеин тотчас обнажил саблю – но прежде, чем он поспешил бы вниз с немногочисленными телохранителями (Михаил славится своим мужеством и часто принимает участие в рукопашных схватках на стенах), я встал на его пути:
- Воевода, дозволь нам! Мои стрельцы готовы к ближнему бою, мы выбьем черкасов – а после закроем ворота; думаю, что уже пора.
Шеин, всего мгновение промедлив, согласно кивнул:
- Дерзайте братцы! И да сохранит вас Царица Небесная…
Благословенный воеводой, я тут же двинулся к лестнице, одновременно с тем воскликнув:
- Десятки Долгова и Захарова – приготовить пистоли! Стрельцы Кругова идут с нами, с собой берите карабины! Остальным – зарядить оставшиеся пищали, и готовиться открыть огонь с башни, как только дым развеется! Отсекайте всадников, следующих к воротам из города; по малым отрядам бейте одним десятком, по крупным – дружным залпом обоих!
…После боя на немецкой батарее в обоих «штурмовых» десятках Гриши Долгова и Семена Захарова осталось всего пятнадцать боеспособных стрельцов. И хорошо еще, что за прошедшие недели раны у всех воев понемногу зажили – включая и мои собственные, оставленные шпагой и дагой офицера ландскнехтов! Слава Богу, что обошлось без заражений...
Но, несмотря на немногочисленность «штурмовиков», броня да парные пистоли на каждого воина должны дать нам решающее преимущество! Особенно, в тесноте боевой вежи, где черкасы не смогут реализовать своего численного превосходство…
Три или четыре лестничных пролета (точно я не считал, невольно разволновавшись перед ближним боем) мы преодолели, как кажется, в один миг… Между тем внизу, у орудий, уже идет яростная рубка черкасов и пушкарей! Причем реестровые запорожцы остервенело лезут в башню сквозь прорубленную дверь – и чаша весов боя казачьих панцирников с орудийной обслугой однозначно клонится в сторону первых…
Точнее клонилась – до этого самого мгновения!
- Бей литовцев!!!
- Бей москалей!!!
Я замер на последних ступенях ведущего вниз лестничного пролета, пропустив вперед лишь Петро и Адама. И уже мгновением спустя мои лучшие рубаки скрестили клинки с ринувшимися навстречу черкасами! Раздался оглушительный стальной лязг – и хриплый рык стремящихся зарубить друг друга людей… Следом, чуть потеснив меня, вниз ринулся и Дмитрий – а я, ни сходя с места, вскинул изготовленный к бою пистоль, направив его в лицо запорожца, показавшегося в дверях.
Отчего-то я успел подробно рассмотреть именно его – еще довольно молодого мужчину с густыми пшеничными усами и крупными чертами лица. В васильковых глазах казака абсолютно славянской внешности промелькнуло понимание происходящего, страх – и какая-то детская обида… И левая моя рука невольно дрогнула, я промедлил с выстрелом – а казак попытался было отпрянуть назад, спасаясь от пули!
Быть может, ему бы это и удалось – но напирающие сзади черкасы буквально втолкнули парня обратно в башню. И тот, подняв клинок, ринулся вперед с искаженным от ярости и страха лицом! А я, чуть опустив ствол пистоля, уже без колебаний нажал на спуск… Левую кисть рвануло от отдачи – а пуля, ударившая в живот казака, сложила его пополам; я успел разглядеть это прежде, чем пороховая дымка закрыла обзор. Но в следующее же мгновение за спиной грянули выстрелы не менее десятка стрелецких самопалов – полностью очистив проход в башню от черкасов!
Между тем, тройка моих лучших рубак – рослых, даже немного долговязых, и неуловимо похожих друг на друга, словно родные братья стрельцов – потеснили прорвавшихся внутрь запорожцев от лестницы. Однако последние рубятся с исключительной яростью и остервенением! Молнией мелькающие клинки вышибают искры – и единственная ошибка воев тут же станет последней…
Первым ошибся Адам – поскользнувшись на пролитой крови, он потерял равновесие. И тут же трофейный турецкий кылыч зацепил голову моего стрельца, не успевшего поставить блок! Впрочем, Адама спас шлем-мисюрка; лезвие вражеской сабли не прорубило стального наголовья – из-за потери стрельцом равновесия казачий удар пришелся лишь вскользь… Но его хватило, чтобы бросить одного из лучших моих рубак на спину, к основанию лестницы!
Черкасс тут же вскинул саблю для добивающего удара – но прежде, чем его клинок рухнул бы вниз, я успел выхватить из-за пояса второй пистоль, и тотчас разрядил его в лицо казака! Пуля ударила под левый глаз ворога, отбросив его голову назад; брызнуло красным… Я же, заткнув за пояс разряженное и бесполезное до поры оружие, все той же левой рукой потянул из ножен трофейный кацбальгер – и поспешно спустился вниз, освободив проход по лестнице.
При этом сам я оказался слева от черкаса, схлестнувшегося с Дмитрием; враг вовремя заметил мое движение. И, отступив назад, он тотчас развернулся ко мне вполоборота – после чего неожиданно и резко рубанул, целя в мою голову! Едва-едва я успел подставить «кошкодер» под лезвие казачье сабли; неуклюжий блок (потому как левая рука!) рвануло в сторону – но все же я сумел отстранить голову от елмани, заточенной с обеих сторон…
И рассекшей воздух у самого моего носа!
Однако прежде, чем враг нанес бы новый удар, по его собственной шее полоснуло лезвие стрелецкого клинка – Дмитрий тотчас наказал черкаса за ошибку! Я же, осознав, что без рабочей правой руки в ближнем бою совсем не боец, отступил к стене – после чего достал один из пистолей, спеша его зарядить, да поспешно скомандовал:
- Десяток Григория – на помощь пушкарям! «Семеновцы» – к воротам, пора их закрыть! Никола, твои стрельцы прикрывают воев Захарова – да по всадникам бейте прицельно, берегите выстрелы!
…В очередной раз разрядив дорогущий карабин с колесцовым замком (теперь уже в спину рванувшего от ворот черкаса), воевода вновь внутренне подивился, что у стрельцов Орлова таких карабинов целый десяток! Причем сотник умело распоряжается столь ценным оружием, используя его в самые напряженные мгновения боя… Вот и сейчас, когда вои Тимофея закрывали ворота Молоховской башни, стрельцы с карабинами выиграли для товарищей время, встретив пытающихся вырваться из западни черкасов точными выстрелами!
Впрочем, все же куда большую помощь соратникам оказали стрельцы из крестьянского пополнения, набранные «Орлом» в Смоленских волостях. Ведь к тому моменту, когда пороховой дым на верхнем ярусе башни окончательно развеялся, в распоряжение двух десятков ратников оказалось аж пять десятков пищалей – полностью заряженных, с уже закрепленными в жаграх тлеющими фитилями! Воевода решил не вмешиваться в слаженную работу стрельцов, привычных к командах своих десятников – и сильно робеющих перед самим Шеиным. Он лишь отметил, что новобранцы Тимофея дали два дружных, практически слитных залпа обоими десятками, отсекая от ворот пытающихся вырваться из западни черкасов. После чего грохнул еще один залп – последних десяти заряженных мушкетов…
Очевидно, этого хватило – по крайней мере, когда на нижнем ярусе вежи наконец-то стих звон клинков и смолкли стрелецкие самопалы (черкасы разрядили свое оружие ранее), различить звуков ближнего боя воевода не смог, как бы старательно он не вслушивался… А вот вразнобой гремящие выстрелы уже перезаряженных «ореликами» пистолей и карабинов раздаются и ныне!
Ничего, Тимофей справится – ведь сопротивление панцирных казаков внутри крепости уже практически подавлено, по большей части черкасов просто перебили... И теперь стрелецкие сотни, занявшие прясла, прилегающие к воротной веже, бьют уже исключительно за стены кремля – в сторону бегущей к Молоховской башне литовской пехоты! Правда, роты, ринувшиеся на штурм вслед за черкасами, уже замедлились, видя остатки полка панцериев, бегущих от Смоленска – да попав под шквальный огонь со стен!
Еще немного, и сами покажут спину!
Именно этого момента ожидал Шеин, чтобы подать новый сигнал боевым рогом – и бросить в атаку пять сотен детей боярских... Увы, воеводе удалось собрать лишь половину всадников от дворянского воинства, изначально вставшего на защиту Смоленка. Но – потери… А кроме того – постепенное забивания самых слабых или больных лошадей.
Ведь ранее казалось, что уже никто не пойдет верхом на вылазку за стены града…
При этом дети боярские действуют под началом собственного воеводы, Горчакова Петра Ивановича – «товарища» Шеина. Под его началом всадники уже покинули крепость Никольскими воротами – еще когда черкасы только ринулись на штурм! И все это время русские конники выжидали, скрытые от вражьих глаз усилившейся метелицей – да мощной Грановитой башней, самой южной точкой кремля…
Эта вежа, в сущности, является вершиной треугольника, и находится по центру перелома юго-восточной и юго-западной стен Смоленска. Соответственно и вылазка охотников, и последующая за ней атака конницы ляхов да пеших польско-литовских рот – все это происходило у юго-западной стены, а внимание врага было приковано исключительно к Молоховским воротам!
Но если ляхи и не увидели детей боярских, то и Шеин только теперь заметил на правом крыле литовской пехоты неясное движение – все еще густо падающий снег не дает хоть что-то толком разглядеть! Однако Михаил Борисович, памятуя о двух гусарских хоругвях в составе отряда осаждающих, аж весь захолодел – и тотчас прижав к губам турий рог, трижды в него протрубил…
Тем самым, подав сигнал об отмене атаки детей боярских!
Вот только звук его рога заглушил очередной залп пушек, ударивших с соседних башен…
…- Петр Иванович, кажись, Шеин в рог протрубил, отдает приказ атаковать!
Младший воевода Смоленска, нетерпеливо теребивший темляк пернача все время опостылевшего ожидания, радостно воскликнул:
- Ну, братцы, с Богом! Покажем ляхам, где раки зимуют!
- Гойда-а-а-а!!!
Дети боярские, также измотанные ожиданием, да жаждущие поскорее уже вступить в бой, ответили Горчакову единодушным, бодрым ревом – и вслед за ним устремились в атаку, в нетерпение подгоняя лошадей нагайками… И при их появление пешие роты литовских служивых, уже начавшие пятиться под ураганным огнем со стен кремля, окончательно сломались – да побежали, сломя голову!
Увлеченный погоней и бешенной скачкой, в эти славные мгновения ощущая себя вновь молодым, Петр Иванович не сразу расслышал рев рога Шеина с Молоховской башни – и не сразу сосчитал число звуков, означающих отмену атаки… И тут «младший» воевода, по седым своим годам и множеству ратных заслуг превосходящий Михаила Борисовича, впервые за время осады Смоленска не подчинился, не захотел оставаться на вторых ролях, прячась в тени столь молодого и деятельного Шеина!
Да и какой смысл останавливать атаку, когда враг уже показал спину – и бежит?! Ляхов только и осталось, что прижать к линии надолбов их же лагеря да вырубить подчистую! Вон, вырвавшиеся вперед дети боярские уже догнали первых ворогов, уже рубят их в спину саблями, колют копьями! Иные же стреляют из луков, догоняя стрелами литовских беглецов…
Слишком поздно заметил Горчаков хоругви крылатых гусар, во весь опор летящих на его всадников – и заходящих с левого бока. А заметив, бешено затрубил в свой рог, приказывая ратникам отступать… Но даже тогда дети боярские, увлеченные истреблением вражеской пехоты, не сразу подчинились приказу, не сразу заметили ворога…
А потом – потом стало уже поздно.
Четыре сотни отборных польских всадников, построившихся в две линии, тараном врезались в детей боярских – сминая и московитов, и собственных бегущих пешцев! Удары чрезмерно длинных гусарских пик, придерживаемых рукавом-током, во время куширования прошивают детей боярских насквозь – тут же разлетаясь в щепки полой половиной... Впрочем, особо умелые да везучие шляхтичи умудряются пронзить и двух московитов одним ударом! А тяжелые боевые жеребцы ляхов, стоящие просто безумных денег, на разгоне опрокидывают невысоких коней русинов ударом груди… Оно и верно – ведь выносливые лошади детей боярских предназначены лишь для маневренного степного боя, а не лобовой рыцарской схватки.
Нет, смоляне могли ответить лишь стрелами, летящими в лица гусарам и в грудины их коней – да выстрелами пистолей, разящих врага только в упор… Но потери последних рыцарей Европы оказались просто смешны по сравнению с потерями детей боярских! Вот было бы время развернуться и встретить ляхов в полной готовности… Да еще и на широком поле – а не крошечном пятачке, ограниченном крепостными стенами Смоленска и укреплениями польского лагеря! Вот тогда бы дети боярские закрутили бы смертоносную карусель, держа ворога на расстояние… И одного за другим вышибая стрелами шляхетских скакунов, быстро устающих от преследования.
Все это понял Петр Иванович Горчаков, запоздало осознавший свою ошибку – да сделать воевода уже ничего не смог. На его глазах в считанные мгновения погибло более двух сотен детей боярских; уцелевшие же всадники развернули лошадей и бросились наутек, подгоняя скакунов нагайками… Но сам младший воевода, чья взыгравшая гордость стоила жизни десяткам ратников, предпочел смерть бесчестью – и развернул своего дорогого, рослого жеребца навстречу ляхам!
Вся жизнь Петра Ивановича прошла на ратной службе – и промелькнула перед глазами уже убеленного сединой воеводы в одно мгновенье. Война со шведами при государе Федоре Иоанновиче, штурмы Копорье и Яма – а затем беспокойная Сибирь, Урал, воеводство в Чердыни… Лесная война с вогулами, пленения князя их Аблегирима… А затем мятеж Болотникова – и вот, наконец, Смоленск.
И летящие навстречу крылатые польские гусары...
Умелый наездник, Петр Иванович направил своего скакуна влево от летящего навстречу ляха – под бьющую правую руку! Оба всадника ударили разом; русич успел наклонить голову, подставив под лезвие вражеской сабли остроконечный, конический шелом – и польский клинок лишь соскользнул на наплечник полного зерцального доспеха... В то время как ребристое навершие пернача – символа власти воеводы! – врезалось в польский шишак!Вмяв левый науш в голову ворога, раздробив тому челюсть и лицевые кости… Гусар без звука рухнул на снег – но уже в следующий миг в грудь воеводы врезался польский кончар!
Новый враг, потеряв разлетевшуюся от удара пику, держал длинный граненый клинок ровно над землей, словно копье – и атаковал также на скаку, пытаясь таранить! Но он зашел слева – и нанести точный прямой удар ляху не удалось... Граненое острие его кончара впилось в прочную, круглую кирасу зерцала под углом, все же сумев ее пробить – но не прошив тела воеводы!
Более того, от напряжения при ударе – и скорости галопа гусарского жеребца, пролетевшего вперед – прочный, но все же довольно тонкий клинок переломило пополам…
Петра Ивановича при этом швырнуло на заднюю, невысокую луку седла. Но кряжистый воевода, могучий словно медведь, до предела сдавил конские бока бедрами – и все же удержался! Застрявшее в зерцале обломанное острие кончара, добравшись до плоти, вызвало острую боль и жжение, но не убило – а только разозлило русича. И отпустив поводья, левой рукой он тотчас выхватил из седельной кобуры колесцовый пистоль, развернулся вполоборота (благо, что русское седло дает всаднику значительную свободу) – и с дюжины шагов всадил тяжелую пулю промеж гусарских «крыльев»! На этом расстоянии горячий свинец без труда пробил кирасу ляха, бросив отчаянно вскрикнувшего всадника на холку жеребца…
Но когда воевода развернулся в седле, надеясь еще встретить нового ворога, то увидел лишь стремительно приближающуюся к глазам саблю – навеки погасившую в них свет.
…- Пали!!!
Очередной залп вновь затягивает бойницы верхнего боя Молоховской вежи едким густым дымом. И вновь я вынужден прекратить огонь – а впрочем, все «двенадцать апостолов» на берендейках опустошены, как кажется, уже у всех стрельцов. И чтобы обновить пороховые заряды, нам потребуется время…
Устало привалившись к стене у самой бойницы, я дождался, когда дым рассеется – чтобы увидеть, как потрепанные пищально-пушечным огнем гусарские хоругви в беспорядке отступают от ворот. Увлекшись погоней и истреблением детей боярских, ляхи неосторожно приблизились к кремлю на пищальный выстрел – и попали под дружный залп всего стрелецкого приказа, грянувшего со стен и башен Смоленска! Тяжелые ядра и сотни пуль, смертельным градом хлестнувшие по смешавшим ряды всадникам (довольно эффектно смотрящихся в своих леопардовых шкурах да с крыльями за спиной!), свалили несколько десятков шляхтичей и «почета» – их боевых слуг. Заметно остудив пыл и гонор ляхов, все же умеющих учиться на ошибках – своих или чужих… В любом случае, гусары не рискнули ворваться в крепость на плечах отступающих детей боярских – две сотни которых теперь поспешно втягиваются в раскрытые ворота Молоховской вежи.
И среди прочих воев, я с удивлением увидел и нескольких пеших мужиков, держащихся за стремена всадников дворянского ополчения – более всего напоминающих наших охотников, еще до рассвета направившихся на вылазку! Неужели каким-то чудом уцелели в круговерти схватки?!
Отчего-то я заострил внимание на рослом худом парне с рассеченной головой – как видно, вражья сабля задела воя только вскользь, срезав кожу, но не прорубив кость. Последний прижимает к груди окровавленную шапку из заячьего меха – не иначе как она его и спасла…
Отвернувшись от бойницы, я встретился взглядом со стоящим чуть в стороне Шеиным – сильно побледневшим, и также отвернувшимся от поля боя, густо усеянного телами павших с обеих сторон... Мне не хотелось бы сейчас ничего говорить – но все же с трудом разлепив ссохшиеся губы, я протолкнул сквозь пересохшее горло:
- Я не знаю что сказать, воевода. Мне… Мне жаль.
Михаил Борисович угрюмо усмехнулся – но после ответил без всякой злобы:
- Полк панцирных черкасов мы, считай, полностью разбили – а то, что к воротам пойдут именно они, а не гусары, ты знать не мог. Пешие роты литовцев также неплохо потрепали, а дети боярские… Воевода Петр Иванович не услышал мой рог – или не захотел услышать… Но мы были в шаге от победы.
Немного помолчав, воевода продолжил – добавив металла в голос:
- Все одно лучше так, чем сидеть в осаде и дохнуть от голода да вражьих обстрелов! Дали бой, и врага потрепали знатно – вон, одних гусаров в поле лежит больше сотни! Да пешцев литовский, почитай, свыше шести сотен!
После чего Шеин продолжил, уже чуть смягчив голос:
- Теперь хоть мы людей сможем накормить вдоволь – битым лошадям казачьим нет числа! Кости сегодня же сварим, требуха также в котел пойдет – или на костер, вместе с сердцем и печенью. Мясо завялим, закоптим, на ледники бросим – зима ведь… Трофеи какие взяли! Панцири, клинки черкасские, самопалы, копья… Нечего жалеть, Тимофей, хороший бой – и потери ляхов куда как выше наших!
С последним утверждением невозможно не согласиться – математика по итогам вылазки однозначно на нашей стороне, несмотря на жертву охотников и последний трагичный эпизод с детьми боярскими… Между тем Шеин двинулся в мою сторону, и приблизившись вплотную, негромко заговорил – обращаясь лишь ко мне:
- Завтра на рассвете отправлю на вылазку черкасов наших, из запорожской голытьбы. Кормить их за здорово живешь больше не буду; дам топоры да сабли – пусть рубят надолбы на дрова. Сколько сумеют, унесут в кремль, кому перебежать – тот перебежит, а уцелевших включу в войско… Но это не главное, Тимофей: поднимется шум, ляхи вновь подумают о вылазке – да теперь вряд ли рискнут преследовать казаков до ворот. Запорожцы на себя, считай, все внимание врага перетянут – а ты с дюжиной самых верных своих людей покинешь Смоленск… Больше брать не надо, заметят; вечером все подробно обсудим – а ты же пока отбери воев, да как следует подготовься.
Секунду помедлив, переваривая услышанное, я поспешно ответил:
- Да воевода, все сделаю!
Глава 5.
Коварство предпочитает зло добру.
Цицерон.
Сумрачно в застенках князя Дмитрия Шуйского – только по углам мерцают, словно крылья мотыльков, неясные тени. И чем дальше углубляется в коридор с казематами посыльный, тем громче становятся глухие, протяжные стоны... А если прислушаться, то можно различить и доносящиеся из ответвлений застенков мольбы: «спасите Бога ради».
Страх…
- Господи прости…
Посланный за князем холоп его Семен Фролов испуганно перекрестился. Он не первый раз спускался в княжьи пыточные, куда порой доставляют его личных врагов (или тех, в ком Дмитрий Иванович разглядел врага) из царских застенков, коими также заведует брат царя. И каждый раз Семена пробивает дрожь! Потому что с таким подозрительным и честолюбивым князем во главе дознания, человека любого сословия отделяет всего один шаг от того, чтобы стать одним из этих пугающих – и медленно угасающих голосов в темноте…
Вскоре крики стали отчетливее – а мерцающего света факелов больше. И запахло не только сыростью, но и свежей кровью… Наконец, посланец остановился у чуть приоткрытой, массивной дубовой двери, из-за которой и раздаются отчаянные крики; вновь перекрестившись и глубоко вздохнув, он постучал в дверь.
- Да?! – под сводами каземата прогремел голос Дмитрия Ивановича Шуйского. – Кого нелегкая принесла?
Семен, набрав в грудь воздуха, словно перед нырком, открыл дверь – и сразу же согнул спину в поклоне.
- Светлейший князь, не вели казнить! К вам латинянин иезуитский... Говорит, что ученик Антонио Поссевино, вашего давнего знакомого – и что прибыл тайно, лично до вашего интереса. Просит вашей милости…
- Поссевино…– протянул боярин, словно пробуя фамилию на вкус. – Ad majorem Dei gloriam…
- Именно так! – снова склонился посланник, не понявший ни слова из последней фразы. При этом взору его открылась ужасающая картина… Прямо перед братом царя, над лужей темной крови, подвешен на крюке несчастный, чья голова обессилено повисла над полом; рядом замер вспотевший кат с закрытым маской лицом. И вид истерзанного человеческого тела вкупе с тяжелым запахом крови и нечистот вызвал у много чего повидавшего холопа рвотный спазм, который тот едва сумел сдержать... А князь же, как кажется, и не замечает, что кровь несчастного уже подбирается к его роскошным красным сапогам.
- И по какому же делу ко мне явился иезуитский змея? – зло вопросил Шуйский.
- Того не говорит! Но просит встречи с вами… Вроде только, что-то про кесаря вполслова обмолвился…
Царский брат помрачнел – только желваки на скулах заходили, да окровавленные пальцы сжались в кулаки. Семен же невольно сжался в ожидании скорой и грозной бури... Несложно догадаться, о каком таком кесаре речь идет – не иначе как о царском племяннике и победоносном воеводе Михаиле Васильевиче Скопине-Шуйском! Коий недавно обошел князя Дмитрия – вынудив брата его Василия гласно признать себя наследником… Да и чего не вынудить, коли под рукой твоей целое войско, уже трижды разбившее ляхов да воров!
Вот только справедливости ради стоит вспомнить, и что у Дмитрия под Болховом также была сильная рать – да под его началом рать сию вдрызг разбили… Из-за трусости князя и разбили!
- Ну, раз уж иезуит прибыл, придется встречать гостя. Негоже томить его пустым ожиданием…
При этом князь так улыбнулся – словно волк оскалился! И от улыбки этой по спине холопа побежали мурашки размером с добрый кулак... В который раз Семен мысленно взмолился к Богородице о заступничестве. Дмитрий же, бросив последний взгляд на жертву палача, с ненавистью процедил сквозь зубы:
- А с тобой мы после договорим. Ой, договорим…
После чего, круто развернувшись на каблуках, стремительно покинул каземат, едва не сбив шарахнувшегося в сторону холопа – и так и не замочив сапог в крови несчастного…
Дмитрий Иванович Шуйский прекрасно знал об Обществе Иисуса. Ушлый и жадный до власти испанец из страны басков Игнатий де Лойола создал идеальный механизм для интриг, слежки и убийств под сенью католической веры.
Основами нового ордена, чей глава подчинялся только самому папе римскому, стали: жесточайшая дисциплина, строгая централизация, беспрекословное, иерархическое повиновение младших по положению старшим, абсолютный авторитет главы — пожизненно избираемого генерала. Сей глава именуется братьями общества не иначе как «черный папа».
Да и с подчинением Риму у иезуитов не всегда все было гладко... Ибо порой орден мог преследовать именно свои интересы, без оглядки на великого понтифика.
Перед смертью Лойола продиктовал последние наставления, внесенные в устав, в которых сформулировал основной принцип ордена: «Я должен вверить себя в руки Господа и того, кто управляет мной от Его имени, подобно трупу, не имеющему разума и воли».
Князь Дмитрий Иванович улыбнулся, ускоряя шаг. Он как никто понимал, что формула беспрекословного подчинения просто необходима не только для церковных дел, но и для дел сугубо земных.
- Erit sicut cadaver. – беззвучно произнес боярин.
Моралью братья Ордена себя не сковывали. Даже придумали называть ее accomodativa, приспособлением. В зависимости от обстоятельств эта система давала широкие возможности произвольно толковать основные религиозно-нравственные требования, а также поступать так, как должно черному папе, а не так, как предписывают заповеди Христовы. Для большей успешности деятельности орден разрешил многим иезуитам вести светский образ жизни, сохраняя в тайне свою принадлежность к ордену. Благодаря чему щупальца этого монстра распространились по всей Европе, наводнив ее сотнями осведомителей и верных слуг! А ответственность только лишь перед папой и освобождение от многих религиозных предписаний и запретов, помогали пополнять ряды общества едва ли не ежедневно... Орден был гибок в своей деятельности, почти неуловим – и удивительно вездесущ.
В Польше иезуиты появились почти сорок лет назад по приглашению архиепископа Вармийского Станислава Гозия. Вскоре они приступили к созданию коллегиума в Вильне – поскольку именно там был пролег передовой рубеж борьбы кальвинизма с католицизмом; иезуитов просто коробило от популярности протестантизма! Но братья ордена проявили себя весьма дальновидными деятелями: без всякого страха они помогали больным чумой, организовывали религиозные службы и процессии, подкрепляя дух верующих. А в диспуты с протестантами вступали показательно без гнева и неприязни...
Шуйский умыкнул.
Да-а, без гнева и неприязни на людях. Но куда потом пропадали осмелившиеся вступить с иезуитами в спор наивные протестанты?
Так или иначе, иезуиты обратили в католицизм сыновей литовских магнатов, успевших удариться в протестантство – Радзивилла Чёрного, Льва Сапегу, Ивана Чарторыйского, Ивана Ходкевича. Заполнили Речь Посполитую своими сторонниками, всегда готовыми помочь как информацией, так и своим участием.
Также с помощью иезуитов на польский престол после смерти Сигизмунда Августа усадили Генриха Валуа. Но к удивлению, да и сожалению черного папы, француз подарок не оценил. Генрих смотрел в сторону родной земли – и пусть вначале он произвёл неизгладимое впечатление на ляхов своим умом, манерами и речью, но после его отношение к стране и внешний облик абсолютно отвратили шляхту. Внутренними делами Польши король вообще не интересовался. А поскольку польским языком он не владел, то участие в различных церемониях и публичной жизни его невыносимо раздражало... Ночами он развлекался, а днём спал; играя в карты, король нередко проигрывал огромные суммы, что после возмещал из польской казны.
И к ужасу ордена, как только освободился французский престол, Генрих тотчас сбежал из Речи Посполитой!
Дмитрий Шуйский не выдержал и рассмеялся, вздрогнул следующий позади Семен.
Делая первые шаги в Польше, иезуиты не преминули распространить свое влияние и на Святую Русь. Ведь папа римский Григорий Тринадцатый был убежден, что государство Московское можно уговорить на унию! И еще во время выборов на польский престол наравне с Генрихом обсуждалась кандидатура и Ивана Васильевича Четвертого – но в обмен на корону с царя требовали уступки латинянам… На которые Иван Васильевич не пошел. Зато в краткую эпоху побед Стефана Батория в Ливонскую войну, когда царь Московский сам предложил мирные переговоры, в Старицу, где располагалась царская ставка, тотчас отправилась миссия во главе с папским легатом Поссевино. Иезуитом…
Впрочем, тонкий дипломат Иван Васильевич вел свою игру. Он не отвергал предложения иезуита, пытавшегося склонить царя к унии с католической церковью, понимая, что папа Григорий грезит о возрождении Флорентийской унии – и жаждет втянуть Русь в коалицию, направленную против турок-осман. Нет, Иван Четвертый пышно встретил посланца, воспользовался его помощью как посредника в переговорах с ляхами… Но как только Ям-Запольский мир был заключен, все предложения папы были вежливо отвергнуты. Однако самому Поссевино было разрешено беспрепятственно путешествовать по Московии, что было большой ошибкой государя – ведь орден и сам легат затаили злобу на царя, сумевшего их перехитрить! Уже в августе 1582 (мир был заключен в январе того же года) легат отписал, что «царь скоро умрет».
И действительно, через два года Ивана Васильевича, доверявшего себя лечить заморским докторам, не стало... Смертельная болезнь царя не была похожа на одномоментное отравление ядом – но главе дознания и пыточных застенок, Дмитрию Ивановичу ли не знать, что последовательно давая человеку небольшие порции яда, можно спровоцировать протекание долгой и мучительной болезни, кажущейся со стороны естественной? А когда придет время, кратно увеличить дозу – оборвав мучения жертвы…
Но Антонио Поссевино не только отомстил царю отравлением – пусть и через третьи руки – да небылицей о собственноручном убийстве Иваном Четвертым сына и наследника, растиражированной по всей Европе! В то время как последний умер от «неизвестной» болезни, отравленный не иначе как пособниками иезуитов… Нет, легат также усиленно создавал в Московии сеть приверженцев ордена, способных действовать изнутри в его интересах. Сколько их теперь на Руси? Кто знает… Но еще со времен Батория, покровительствовавшего иезуитам и возвысившего Виленский коллегиум до статуса академии (а самого Поссевино сделавшего своим советником!), иезуиты наводнили соседнюю Речь Посполитую. И с уже с ее земель вполне могли проникать в земли Московского царства все последние годы…
И все же – зачем ученик Поссевино приехал именно к князю именно сейчас? Опять двойная игра Рима? Или тройная игра Ордена?
А главное – какие у них планы на кесаря?!
- Воды принеси, колченогий. – приказал Шуйский, покинув казематы. – Негоже встречать гостя в крови.
Слуга моментально принес поднос с водой.
- Где латинянин? – умываясь, спросил боярин.
- У ваших покоев, княже, дожидается. В черном весь, аки в трауре.
- Положено у них так, остолоп.
- Лицо как у змея. Взгляд еще хуже.
- Понятно... – протянул князь.
Бегло взглянув на руки и не заметив крови, Дмитрий неторопливо поднялся к своим покоям.
- Приветствую великого князя. – склонился человек в черном, обратившись к Дмитрию Ивановичу на чистом русском. Черные брови, такие же черные глаза, волосы, зачесанные назад, смуглое, обритое лицо… На иезуите нет монашеской сутаны, и он совершенно не похож на монаха. Добротная одежда европейского дворянина, вот только нет ни одного светлого пятна... А еще глаза: ледяные, цепкие, внимательные... Как у змеюки, что смотрит на свою жертву перед броском.
- Великий князь – мой племянник. Меня можешь звать Дмитрий Иванович. И не стой как истукан, заходи, присаживайся. – боярин распахнул дверь в покои и указал на один из резных стульев, стоящих у его рабочего стола.
Иезуит принял предложение с вежливым поклоном; боярин занял место напротив, во главе стола.
- У вас руки в крови. – произнес гость, указывая на ладонь боярина.
- У вас не меньше. – съязвил Дмитрий. – С чем пожаловал?
- Разрешите представиться. – продолжил брат-иезуит. – Серхио Серпентте, брат ордена Общества Иисуса. Я направлен к вам генералом ордена с предложением помощи, что должно вас заинтересовать.
- Меня? – искренне удивился Шуйский. – Не брата ли моего, царя Василия Ивановича Шуйского?!
- Именно вас. – улыбнулся Серхио.
- Ну, что же, слушаю. – боярин откинулся на спинку своего стула, более напоминающего полноценный трон.
Вот интересно, как итальянец с испанским именем может так чисто говорить по-нашему? Дмитрий пытался услышать в речи иезуита акцент, но не смог…
- Как вы уже знаете, племянник царя Михаил Скопин-Шуйский принял титул кесаря.
- Тоже мне новость…
Дмитрий постарался сохранить невозмутимость, хотя за этой маской его всего аж скрутило... За последний год четвероюродный племянник из верного боевого пса и спасителя от воров превратился в угрозу власти братьев Шуйских едва ли не большую, чем самозванец и польский король. Тех, по крайней мере, не принимает простой народ и подавляющее большинство служивых – Скопина-Шуйского же славят и любят… До поры до времени Дмитрий Иванович старался сдерживать в себе зависть и к ратным успехам Михаила и растущую с каждой его победой неприязнь – все-таки он бился и побеждал общего врага.
Но когда он буквально заставил Василия назначить себя наследником…
- Этот титул ничего не значит. На Руси есть законный царь! – как можно более равнодушно произнес боярин.
- Разрешите начистоту? – подался вперед Серхио.
Князь с деланным равнодушием кивнул:
- Говори.
- Вашего брата не любят. Вашему брату не верят. Он целовал крест, когда говорил о том, что Дмитрий Иоаннович мертв, потом целовал, когда первый самозванец взошел на престол. Потом предал царя и сам занял его место. Какова цена его слову? Почему так много людей стало под знамена Болотникова? Ведь если бы не раскол между воровской голытьбой и служивыми южного порубежья… Но даже пообещав разбитому Болотникову сохранить жизнь, царь в итоге приказал его ослепить и утопить.
Н-да… Иезуит говорил слова, за которые Дмитрий Иванович любого иного уже тащил бы в свои застенки... Но в то же время иезуит говорил правду.
- А князь Михаил благороден, смел, успешен на поле брани. Люди за ним идут – и служивые, и дворянство, и простой народ… А вы знаете, что хотело его войско? Вы знаете, что кричали его воины? – Серпентте как-то по-птичьи наклонил голову вбок.
- Отчего же не знать. Но ведь Михаил отказался назвать себя царем!
Иезуит в первый раз изобразил губами некое подобие улыбки:
- Ваш племянник не глуп. Выступление против Василия Шуйского осложнило бы его противостояние с тушинским вором и Сапегой; результаты такого выбора могли быть совершенно непредсказуемыми в военном плане – и плане рождения совершенно невозможных сейчас союзов… Ну и в конце концов, золото шведским наемникам платит государь.
Серпентте взял небольшую паузу, после чего продолжил:
- Да, Михаил не глуп – и выбрал самый верный, самый беспроигрышный вариант действий. Его войско однозначно стало сильнее объединенной рати мятежников и воров, победа над ними – вопрос времени. После чего Скопин-Шуйский триумфально войдет в Москву с войском, царь обязательно его примет… А наутро вдруг Василия Ивановича заберет Господь – может, на пиру на радостях перебрал, а может, и срок уже пришел, государь-то не молод… Но наследник уже объявлен, наследник-кесарь! И то, что Василия похоронят в закрытом гробу – да и вас с ним заодно – никого не смутит: все будут праздновать вступление на престол молодого героя, желанного народом царя…
- Чушь! – отрезал Дмитрий.
Иезуит усмехнулся уже открыто, растянув тонкие губы во внешне приятную, но отчего-то отталкивающую улыбку:
- Дмитрий Иоаннович был убит вашими людьми в Кремле – это притом, что московский люд все еще поддерживал его, и поднялся бить ляхов и прочих иноземцев с целью «защитить государя»… Он взял власть лишь с нашей помощью, после Добрыничей именно иезуиты удержали при самозванце остатки польских и литовских хоругвей. Но, став царем, Дмитрий Иоаннович пренебрег нашей помощью, предал, выслал из Москвы… И был убит в ходе заговора бояр, организованном братьями Шуйскими – он вас недооценил. Хотите наступить на те же грабли, как в пословице? Что же, дерзайте… Только не стоит забывать, что Михаил Васильевич – тоже Шуйский!
Князь не нашелся, что ответить. Он не выносил удачливого воеводу Михаила, а его ход с принятием титула кесаря считал поступком зарвавшегося щенка, коему вскружила голову волна ратных успехов... Но одно дело потребовать от бездетного царя назвать себя наследником – в конце концов, на решение племянника могло повлиять войско. И зная Михаила еще с детских лет, Дмитрий Иванович, да и сам царь до недавнего времени были уверены – племянник по-прежнему верен гсударю и будет терпеливо ждать естественной смерти Василия.
Однако теперь царский брат совсем иначе взглянул на происходящее – с позиции заговорщика, коим он действительно не так давно был… Охваченный смятением, князь ответил – без всякой, впрочем, веры и убежденности в голосе:
- Михаил верен моему брату.
После чего хмуро добавил:
- И мы родня…
- Для власти нет родства. – отрезал Серхио. – Вспомните историю княжеских усобиц на Руси – вначале друг с другом воевали сводные братья от одного отца, потом родные и двоюродные братья… И кровь лилась рекой – включая княжескую. Или вот события не так давно минувших дней –вспомним Василия Темного, ослепленного по приказу Дмитрия Шемяки. Друг другу они приходились двоюродными братьями – и степень их родства была ближе, чем ваша с четвероюродным племянником…
Князь не нашелся, что ответить или возразить – а иезуит, между тем, продолжил:
- Именно поэтому я здесь. Вы не менее талантливый воевода, чем князь Михаил; не ваша вина в том, что под Болховом мятежники и предатели разложили вашу рать, убедив прочих воев в численном превосходстве литовцев и воров... Вы – истинный наследник своего брата, и придет день, когда ВЫ станете царем!
Последние слова иезуит произнес с таким жаром и убежденность, один в один повторяя собственные мысли Дмитрия Ивановича, что тому осталось лишь согласно кивнуть… И тогда брат Серпентте веско закончил:
- Но чтобы этот день настал, мой орден предлагает вам помощь.
- Помощь в чем? – негромко спросил боярин, в душе уже зная ответ.
- Я и мои люди устроим скорую встречу кесаря Михаила с Богом.
Князь немного помолчал, опустив взгляд – после чего хрипло ответил, не поднимая глаз:
- За ваши слова положена дыба.
- Все в руках Господа. – слева направо перекрестился Серхио. – Но сдается мне, что сегодня меня сия чаша минует.
- Что вы предлагаете? – Дмитрий, наконец, решился – и поднял голову, прямо посмотрев в глаза иезуиту. А тот широко улыбнулся в ответ. Змеиной, холодной улыбкой…
- Наши люди весьма сведущи в ядах – о чем, как я думаю, вам вполне известно. Однако мои умельцы-отравители, увы, не так хорошо знают язык – и не особо знакомы с обычаями московитов… Самым лучшим решением было бы направить в войско Скопина-Шуйского отряд пополнения из верных лично вам людей; среди них окажется и наш человек… В качестве немого слуги, к примеру. А заодно и несколько опытных душегубцев… Бывшими ими в прошлом – но не забывших своих полезных навыков, вступив в орден. Они знают язык и смогут представиться ратниками. А в дальнейшем или отравят пищу князя… Или ранят его смазанным ядом оружием. Ваши же воины могут ни о чем и не догадываться – главное, чтобы они помогли братьям ордена оказаться в стане кесаря, не вызвав лишних подозрений, а заодно защитили их в дороге.
Нахмурившийся боярин ответил после недолгих раздумий:
- Что же... Это можно устроить. Я… Я приму вашу помощь. Но что вы хотите взамен, брат Серхио?
Серпентте склонил голову.
- Преклоняюсь перед вашей мудростью, князь... Плата же за нашу помощь будет невысока: сдержите слово, данное еще царем Иоанном Васильевичем. И как станете царем, позвольте иезуитам и католическим миссионерам открыто проповедовать в Московии, откройте иезуитскую коллегию в Москве – ну или в Новгороде, для начала… Не препятствуйте, если некоторые православные приходы согласятся принять условия Брестской унии, и примут руку папы Римского.
Дмитрий Иванович про себя усмехнулся: история с Иваном Четвертым повторяется. Так почему бы после не повторить ее в точности, оставив иезуитов с носом?!
Но брат Серхио, словно прочитав мысли князя, неожиданно резко и холодно добавил:
- Но также я должен предостеречь вас: не стоит повторять ошибокИоанна Васильевича и Дмитрия Иоанновича, если не хотите разделить их судьбу.
Боярин дернулся словно от удара, а рука его невольно потянулась сотворить крестное знамение… Но одумавшись, Дмитрий сделал вид, что просто хочет погладить бороду.
Как?!
- Я принимаю вашу помощь – и сдержу слово. Впрочем, Господь может послать моему брату еще долгих лет жизни – а пытаться убедить его открыть коллегии иезуитов и впустить католических миссионеров в страну, когда мы воюем с ляхами да литовцами… Сейчас это опасно.
Серхио кивнул:
- Про «сейчас» никто не говорит. Господь пошлет вашему брату еще нескольких лет жизни… Если позволит здоровье. А после – после вы станете царем, Дмитрий Иванович. И исполните обещание. Верно?
- Верно... – одними губами произнес Шуйский, до которого дошел смысл этого «после», специально выделенного иезуитом голосом. Причем соглашаясь с ним, Дмитрий Иванович вдруг подумал, что только что продал душу…
- В таком случае разрешите откланяться, князь. Завтра ваш дом посетит мой человек, он сообщит, что прибыл от меня. Также он укажет место встречи моих людей с вашими… Надеюсь, вы успеете собрать отряд?
Князь ответил уже чуть более твердо:
- Успеем.
Иезуит молча кивнул – и, встав, покинул покои. Дмитрий Иванович же, немного поседев в одиночестве и молчании, громко воскликнул:
- Семен!!!
Служка влетел внутрь всего через пару мгновений – так, словно дежурил у двери.
- Слушаю, княже!
- Приведи Елисея!!!
Едва ли не всем телом дрожащего холопа, точно уловившего душевное состояние князя, буквально сдуло из палаты – и вскоре он привел под очи Дмитрия Ивановича старшего над доглядчиками, вошедшего в залу с глубоким поклоном:
- Слушаю, господин.
Князь начал без промедлений:
- У меня только что был человек, представился Серхио Серпентте. Впрочем, он говорит чисто и представиться может кем угодно… Но больно приметная у него одежда – весь в черном. Отправь за ними пару опытных наблюдателей, проследи, где остановился – а после брось все силы на этого человека. Вообще ВСЕХ! Я должен знать, с кем он виделся и общался, кому платил за еду, ночлег, лошадей… Я должен знать о нем все! А если попытается покинуть Москву – так схватить, немедленно схватить! И ко мне в застенок…
Когда Елисей покинул палаты, Дмитрий Иванович встал из-за стола, и принялся мерить залу энергичными шагами. То, что он помыслил совершить, его пугало – но еще сильнее пугало ощущение, что князь сегодня продал бессмертную душу. Подумать только, иезуит едва ли не вслух сказал, что его люди убьют Василия – и посадят Дмитрия на трон! Также, как убьют Михаила. Также, как могли бы убить его самого… Но Михаил действительно опасен, его смерть необходима – иначе сбудется «пророчество» змея о закрытых гробах для них с братом. Однако, как только племянник испустит дух, княжеские ратники перебьют отправившихся с ними иезуитов – убрав и мастера ядов! А Дмитрий Иванович, между тем, по «душам» поговорив с Серхио, установит, сколько всего иезуитов сейчас находится в царстве Московском, кто они… И когда придет время – нанесет удар.
Такой силы удар, что ни один иезуит после не решится отправиться на Русь!
…Брат Серхио, сев в поданную к самому порогу княжеского терема карету (приметная, бросающаяся в глаза роскошь!), завесил окна ее темными шторами, после чего быстро сменил одежду, из итальянского дворянина в черном превратившись в обычного фряжского купца. Когда же карета, следующая в Китай-город, на мгновение остановилась у условного проулка – столь узкого, что протиснуться можно лишь одному человеку! – Серхио стремительно распахнул дверь и нырнул в него, уходя от возможной слежки. Теперь, если хвост и есть, последует за каретой... Иезуит вовсе не был уверен в том, что позже Дмитрий Иванович, негласно возглавляющий и царские застенки, и московских доносчиков, не попытается схватить или даже убить брата Серпентте, надеясь избежать исполнения данного им слова.
Уходя темным узким проулком к постоялому двору, на конюшне которого брата-иезуита уже дожидается пара верных телохранителей, Серхио усмехнулся: князь никого и ничего не найдет. Карета арендована в немецкой слободе, о месте встречи с душегубцами и отравителем, дожидающимися людей Дмитрия Шуйского за стенами Москвы, доложит совершенно посторонний человек, также нанятый за пару золотых в немецкой слободе… Купеческий служка, дисциплинированный и исполнительный – сделает все как надо.
Ни одной реальной ниточки, что привела бы к Серпентте…
А вот когда Дмитрий не найдет никаких следов Серхио в Москве, он уже по-новому взглянет на их уговор, понимая неотвратимость кары за нарушение его условий… Впрочем, крайне сомнительно, что уговор действительно придется воплощать в жизнь. Этот трусливый олух, бездарно проигравший полякам и ворам под Болховом – как минимум вдвое превосходя их числом! – в два счета развалит войско, как только не станет Скопина-Шуйского.
И если все пойдет, как и ожидается, на престол Московского царства взойдет не очередной Рюрикович – или считающий себя таковым! – готовый взять любую помощь, но тут же предающий католических эмиссаров… А королевич Владислав – сын ярого католика Сигизмунда Ваза!
Или же сам польский король…
Все зависит от того, каким тяжелым будет поражение московского войска после смерти кесаря Михаила – да смогут ли московиты сопротивляться включению их земель под польскую корону… Или же покуда побудут еще условно независимыми – но с католиком Владиславом во главе.
Царем, уже точно не мешающим иезуитам проповедовать, интриговать, убивать, подкупать…
Для достижения благих целей – все средства хороши!
Спасибо за чтение
Вернуться к книге