Ординарец бури

Глава 1

Самое обидное было то, что заказ был всего лишь на сто сорок рублей.

Сто сорок рублей. Разумеется, без чаевых. Сет роллов «Филадельфия», мисо-суп и пара бутылок колы. Обычная пятничная ночная смена.

Я крутил педали по Бухарестской, и мокрый, злой, с мелким дождём ноябрьский ветер бил в лицо так, будто я лично его обидел. Термосумка колотила по спине. Навигатор показывал семь минут до точки, а таймер в приложении — четыре до просрочки.

Четыре минуты. Семь до точки назначения. Минус одна звезда в рейтинге. Очередной штраф. В общем я везу этот грёбаный заказ себе в убыток.

Срезать через парк Интернационалистов я решил не потому, что храбрый, о нет. Храбрые люди не доставляют суши в ноябре за сто сорок рублей. Я решил срезать, потому что при минус одной звезде система начнёт кидать заказы пореже, а мне ещё за квартиру платить. Парк сэкономит мне две минуты, ну а чтобы не было скучно, приятным бонусом прилагается тёмная аллея без фонарей и корни, которые вылезают из асфальта, как щупальца из фильма ужасов.

Один из корней я не увидел.

Велик резко дёрнулся, руль резко отклонился влево, переднее колесо оторвалось от земли и устремилось в неизвестность, увлекая меня вместе с термосумкой, сетом «Филадельфия» и мисо-супом в бездну темноты.

Склон оказался длиннее, чем я ожидал. Или так мне показалось, потому что перед глазами у меня была лишь вспышка боли от удара затылком о твёрдую поверхность, а в голове пронеслась ускользающая мысль: «Клиент определённо поставит кол».

***

Я пришёл в себя от запаха.

Не того привычного запаха. Не мокрый асфальт, не бензин, не мисо-суп, который наверняка залил всё содержимое сумки. Пахло… травой. Настоящей травой, как в сельской местности. Не газонной, а густой, нагретой как в поле, хотя какая там "нагретая", на дворе же ноябрь. Трава пахла чем-то ещё. Чем-то… горелым. Не костром. Скорее как… ну, представьте, что молния ударила в дерево. Вот именно этот запах. Озон и горелая кора.

Я открыл глаза и увидел небо.

Синее. Яркое. Такое синее, какого в Питере не бывает вообще никогда. Обычно у нас небо серое, как мокрый асфальт, и это норма. Это же небо было примерно такого же цвета как на заставке Windows XP.

Я продолжал лежать на спине. Подо мной была тёплая трава. Высокая, мне по локоть, если бы я соизволил встать. Тёплая трава в ноябре ночью. И синее-пресинее небо.

Сотрясение, подумал я. Однозначно сотрясение.

Я попробовал сесть, и получилось у меня это только с третьей попытки. Мир качался, как палуба корабля, а в голове стучало тяжело и мерно, будто кто-то изнутри молотком заколачивал гвозди. Ощупав затылок и посмотрев на пальцы, я увидел кровь. Ну, хотя бы кровь была моей и точно настоящей.

Велика рядом не было. Термосумки тоже. Телефона… я похлопал по карманам куртки и по карманам джинсов. Пусто.

Без телефона я чувствовал себя как без руки, ведь в навигаторе я буквально живу. Однажды заблудился на Петроградке, потому что свернул не в ту подворотню, а там эти самые дворы-колодцы. Зайдёшь туда — и всё, ты в лабиринте, которому обзавидовался бы Минотавр.

Ладно. Подведём итоги.

Голова разбита. Признаки сотрясения. Велик и телефон пропали. Вокруг поле с травой. Тепло. Небо не то и время суток, не то. Либо я в коме и мне снится что-то подозрительно реалистичное, либо…

Где-то справа грохнуло и это был не гром. Я знаю, как звучит гром. Это было ближе и злее, как будто звук имел направление. Как будто кто-то бросил гром, а не он просто случился. Я повернул голову на звук.

На расстоянии примерно метров триста или четыреста от меня горел кусок леса. Это был не лесной пожар. Полоса огня была аккуратной, как будто кто-то провёл по деревьям гигантской зажигалкой слева направо. А над полосой, в воздухе, висели… фигуры. Люди. Люди висели в воздухе, и от их рук тянулись нити чего-то светящегося — белого, фиолетового, рыжего. И это светящееся било по земле, а земля вздрагивала, словно от землетрясения.

Я смотрел на это секунды три. Может, пять. Потом встал и побежал в другую сторону, настолько быстро, насколько мне позволяло моё здоровье.

Да, у меня много недостатков. Я бросил институт, у меня рейтинг 4.6 из 5, я три месяца не звонил маме, и я ем шаверму и всякий фастфуд чаще, чем это одобрил бы любой диетолог. Но я точно не идиот. Когда в нескольких сотен метрах от тебя летающие люди поджигают лес то лучше бежать. Разбираться буду потом.

Пока я бежал по полю, в моей раскалывающейся от боли башке проносились мысли: «Сто сорок рублей. Сто сорок грёбаных рублей. Надо было отклонить заказ».

Ещё я зачем-то подумал о том, что всё-таки надо было позвонить маме. Не сегодня, а вообще. Месяц или два назад. И что у меня дома осталась немытая тарелка с остатками гречки, которую я к тому же ещё и забыл замочить позавчера, и она, наверное, уже… Потом я чуть не навернулся, и мысль сразу пропала. Это даже хорошо, потому что, когда над головой сверкают молнии, думать о грязной посуде — это вообще крыша едет.

Земля прямо подо мной вздрогнула, и я упал лицом в траву. Мир на пару мгновений стал белым и громким, а потом кто-то схватил меня за шиворот куртки и рывком поднял на ноги.

Я увидел женское лицо. Широкое, обветренное, с перебитым носом и шрамом через бровь. Её губы двигались, она говорила что-то на языке, которого я не понимал. Быстро, отрывисто, с интонацией человека, который привык, что его слушают.

Я открыл рот, чтобы сказать что-нибудь умное. Или хотя бы хоть что-то подходящее к ситуации. Вместо этого я сказал:

— Здравствуйте.

Женщина моргнула. Потом c размаху ударила меня по лицу. Не очень сильно, но достаточно, чтобы в голове переключилось с «я умер?» на «нет, к сожалению, жив». Возможно, это было приветствие. По крайней мере, я решил считать это приветствием. После этого она схватила меня за рукав и потащила куда-то.

Я не сопротивлялся. Она была явно сильнее, да и от летающих огненных людей лучше бежать хоть с кем-то, чем одному. К тому же плана получше у меня всё равно не было.

***

Лагерь я увидел минут через десять. Вернее, сначала я увидел свет рыжих точек костров, разбросанных по низине, похожих на угольки из рассыпанного мангала. Потом я увидел палатки, тёмные на фоне неба, натянутые ровными рядами. Потом увидел людей. Женщин. Очень много женщин в одинаковых длинных плащах с широкими рукавами, которые при движении хлопали, как крылья. Чёрная ткань, и на ней — полосы. У одних оранжевые, у других красные, у третьих синие.

Мужчин я заметил не сразу. Они были где-то на периферии: у обоза, у котлов, в стороне. Тихие, неприметные, в одежде без отличительных знаков.

Женщина, которая меня тащила, была тоже одета в плащ, высоченная, на полголовы выше меня, а я метр восемьдесят один, между прочим. Она, не останавливаясь шагала через лагерь, как ледокол через лёд, и те, кто попадался ей на пути, молча расступались. Меня она волокла за собой с такой будничностью, с какой курьер тащит термосумку, привычный груз, не стоящий внимания.

Она что-то громко и много говорила. Её интонации не нуждались в переводе, это было что-то типа: «шевелись», «не тормози», «какого хрена ты вообще здесь делаешь». Я пытался вставить слово. Любое.

Она не реагировала. Иногда она оглядывалась с тем выражением, какое бывает у людей, когда собака начинает лаять на пылесос. Раздражение, смешанное с чем-то вроде жалости.

Наконец, она остановилась у большой палатки, с чем-то вроде флага на верхушке, откинула полог и толкнула меня внутрь.

Внутри было светло и это было не электричество. На столбах были какие-то штуки, светящиеся ровным белым, как LED-лампы, только без проводов и розеток. За столом, а если быть точным, не столом, а чем-то вроде наклонного большого планшета на ножках — сидела женщина.

Эта была другая. Не здоровая, не грубая. Тонкая, прямая, с лицом, на котором ничего не двигалось. Вообще. Ни одной мышцы. Как маска. Хотя нет, маска это что-то застывшее, а тут было ощущение, что за этим лицом идёт какая-то работа, просто наружу стараются ничего не выпускать. Светлые волосы, собранные в тугой хвост. Такой же чёрный плащ с оранжевыми полосами, на её плечах было что-то вроде нашивок: жёлтые металлические значки, сложные и угловатые.

Она посмотрела на женщину, которая меня притащила.

Потом она посмотрела на меня. Таким жутким и холодным взглядом, от которого я невольно отвёл глаза.

Сказала что-то тихо, всего одно слово.

Здоровая ответила ей длинно, быстро, с жестикуляцией. Несколько раз ткнула в мою сторону. Потом куда-то в сторону поля, откуда она меня притащила. Потом покрутила пальцем у виска.

Я стоял и внимательно слушал. Однако, всё, что я мог разобрать было только интонациями, я не понимал ни одного слова. Здоровая явно докладывала, а тонкая слушала. Здоровая, судя по всему, считала меня чем-то между находкой и проблемой. Тонкая… тонкая смотрела на меня брезгливо, словно на мусор.

Она задала вопрос. И этот вопрос был адресован мне, судя по направлению взгляда.

— Я не понимаю, что происходит, — сказал я. — Не. По-ни-маю. Другой язык. Другой… — я обвёл руками палатку, себя, всё вокруг, — …другое ВСЁ. Вы тут чё, кино снимаете?

Тонкая произнесла ещё одно слово. Холодное, короткое, как щелчок.

Двое женщин из-за моей спины схватили меня за руки и поставили на колени. Я даже не слышал, как они вошли, они действовали грубо и профессионально. Настолько грубо и профессионально, что я даже дёрнуться не успел — просто раз, и стою на коленях, а руки заведены за спину, и кто-то давит на плечи.

Тонкая встала из-за стола. Медленно подошла и наклонилась.

Она снова сказала что-то, но теперь медленно, раздельно, как говорят с ребёнком или с очень тупым человеком. Повторила. Ещё раз. И ещё раз.

Я покачал головой.

— Не. По-ни-маю.

Она выпрямилась и повернулась к здоровой. Сказала фразу, в которой я не понял ни слова, но тон был такой: «Ну и что мне с ним делать?»

Здоровая пожала плечами.

Тонкая вздохнула и подняла руку. Между её пальцами затрещали искры. Натуральные электрические искры, фиолетово-белые, злые, как оголённый провод. Воздух завонял озоном. Волосы на моих руках встали дыбом.

Она поднесла руку к моему лицу. Не касаясь, но так близко, что я чувствовал жар и покалывание на коже.

Она спросила что-то ещё. Спокойно, как бы между делом.

Искры стали ярче. Тонкая сузила глаза.

В этот момент я пытался думать о чём-то важном. О том, как выкрутиться. Что сказать, что сделать такого, чтобы эти дамы меня наконец-то поняли. Но мысли не шли. Вообще. В голове было пусто, хоть шаром покати, я чувствовал только тепло от её руки на лице и такой дикий животный холод внутри, от которого хотелось просто сжаться. Мне было страшно. Без шуток. Просто страшно.

И тут из-за полога палатки раздался мужской голос.

Тихий, мягкий, но настойчивый. Говорил быстро, чуть извиняющимся тоном. Я оглянулся, насколько мог, с заломленными руками, и увидел мужика. Невысокий, мягкое лицо, тёмные волосы до плеч, одежда — простая, без знаков, без плаща. В руках его было что-то тканевое. Бинты? Наверное, бинты.

Он говорил с тонкой. Мягко, но не останавливаясь, и указывал на мою голову, на затылок, где у меня до сих пор сочилась кровь. Потом показал на мои курьерские перчатки без пальцев, стёртые, с логотипом, который тут видимо не мог ничего значить. Потом на мои кроссовки и куртку.

Тонкая слушала, её лицо-маска не менялось.

Мужик сказал ещё что-то, но увереннее и жёстче. Короткая фраза. Почти требование.

Тонкая посмотрела на него. Потом на меня. И наконец убрала руку. Искры погасли, оставив лишь лёгкий запах озона.

Она сказала что-то здоровой. Та кивнула и рявкнула на тех, кто держал мои руки. Хватка ослабла, и я наконец-то смог сесть на пятки.

Мужик подошёл ко мне, присел на корточки и очень внимательно посмотрел мне в глаза. Потом осторожно развернул мою голову, осмотрел затылок. Что-то сочувственно прошептал. Вытащил из сумки какую-то тёмную и густую мазь, которая пахла хвоей и чем-то горьким, и начал осторожно мазать ею мою рану.

Он что-то говорил при этом. Тихо и успокаивающе. Как ветеринар разговаривает с испуганной кошкой.

Я не понимал слов, но понимал всё.

Некоторые вещи не нуждаются в переводе.

***

Следующие несколько часов были самыми длинными в моей жизни.

Меня не убили. Это плюс. Меня не отпустили. Это минус. Меня посадили в маленькую палатку с двумя охранницами у входа и оставили одного.

Мужик-лекарь — а это был лекарь, тут уж к гадалке не ходи — пришёл ещё раз. Принёс воду в металлической фляге и кусок чего-то. Хлеб? Что-то вроде хлеба, только серее и плотнее. Я съел. На вкус он был как подмётка, но я не помнил, когда ел в последний раз, так что жаловаться не стал.

Он пытался со мной говорить. Указывал на себя, произносил что-то. Указывал на меня и ждал.

— Кирилл, — сказал я. — Меня зовут Кирилл.

Он повторил. «Кхир.» С придыханием. Близко.

Потом указал на себя снова:

— Дэн.

Дэн. Нормальное человеческое имя. Я чуть не рассмеялся от облегчения.

— Дэн, — повторил я. — Привет, Дэн. Ты единственный тут, кто не пытался меня убить или ударить. Я это ценю. Не то чтобы ты меня понимал, но я это реально ценю.

Дэн улыбнулся. Осторожно, как человек, который не уверен, что это уместно, но не может удержаться.

Потом начал показывать. Ткнул в стену палатки, сказал слово. Ткнул в землю — другое слово. В огонь светильника — третье. В воду во фляге — четвёртое.

Судя по всему, он учил меня говорить.

Капец, подумал я. Мне двадцать шесть лет, я не доучился на истфаке, и теперь сижу в каком-то военном лагере, в непонятном мире, а мужик в средневековой одежде учит меня словам «вода», «огонь» и «земля», как будто я первоклашка.

Но делать было нечего. И я повторял. Произносил, коверкал слова, а Дэн терпеливо поправлял.

Внезапно снаружи кто-то заорал. Командный резкий голос, услышав который, Дэн замер на полуслове, прислушиваясь. Потом он встал, вроде бы извинился и вышел. Я снова остался один.

Присев на что-то, напоминающее спальный мешок, набитый чем-то сухим и хрустящим, вероятно, сеном, я попробовал проанализировать обстановку. Факты. Только сухие факты, без паники.

Я упал с велика и очнулся в поле. Здесь есть магия. Женщины — главные. Мужчины — нет. По крайней мере в этом лагере. Язык хрен знает какой. Телефона и документов нет. Дороги домой… вероятно, тоже нет.

Я провёл ладонями по лицу. Окей, бывало и хуже. Хотя кого я обманываю? На самом деле не бывало. Это самое худшее, что случалось в моей жизни. Просто жесть.

Полог палатки откинулся.

Вошла новая женщина. Не здоровая и не тонкая.

Молодая, на вид не более тридцати, примерно с меня ростом. Чёрный плащ с широкими рукавами. Оранжевые полосы. Опять нашивки, сколько именно я не успел посчитать. На плечах плаща украшения, похожие на эполеты. Чёрные высокие сапоги. Волосы у неё были собраны в хвост, примерно, как у тонкой, допрашивавшей меня. Но это был не обычный хвостик, а здоровенный, тяжёлый, как… я даже не знаю, с чем сравнить. Конский хвост в буквальном смысле слова. Тёмная густая шевелюра, перехваченная зажимом из материала, похожего на серебро, падала ниже лопаток и при каждом повороте головы хлестала по плащу как плетка. Глаза её были серые, как небо в ноябре. Шрам на левой скуле был тонким и аккуратным, явно от чего-то острого.

За ней тянулся запах озона и горелого дерева. Запах грозы. Только у тонкой он был еле заметный, а тут он был такой, словно стоишь рядом с трансформаторной будкой.

Она внимательно посмотрела на меня.

Я внимательно посмотрел на неё.

Женщина тихо сказала одну фразу. С таким количеством презрения в голосе, что всё было понятно и без перевода. Я слышал это же презрение от клиентов, которым привозил остывшую еду. Только тут ставки были повыше.

Потом она развернулась и вышла.

Здоровая, которая, оказывается, стояла за пологом, заглянула внутрь и посмотрела на меня. На её широком лице промелькнуло что-то вроде сочувствия. Или предвкушения? Она хмыкнула, покачала головой и сказала два слова, из которых я каким-то чудом понял одно. Имя.

Райна.

То, как она это сказала, с этой смесью уважения и «ну, тебе конец», подсказало мне всё, что нужно было знать.

Я лёг на спину и уставился в потолок палатки.

Похоже, у меня новый клиент.

Возможно, самый требовательный клиент в моей карьере.

Глава 2

Меня разбудило что-то большое. Сначала я думал, что это лошадь, которая решила обнюхать мою палатку и порвать её к чертям собачьим. Но потом ткань над моим лицом прогнулась под чем-то тяжёлым, я увидел контур здоровенной башки с клювом и рядом с палаткой раздался звук. Не ржание. Не карканье. Что-то среднее между урчанием кота и рычанием собаки, которая нашла чужую миску.

Я замер и закрыл глаза. Снова открыл. Клюв никуда не делся.

Снаружи заорала одна из двух охранниц, что сидели у входа. Заорала так, как орут на дворнягу, которая лезет куда не надо. Существо фыркнуло, ткань палатки распрямилась, и я услышал тяжёлые шаги. Потом хлопанье. Как будто кто-то встряхнул мокрый ковёр, только ковёр был размером с автомобиль.

Крылья. Это явно были крылья.

Я сел на своём «матрасе», от которого чесалось всё тело, и попробовал собраться с мыслями.

Вчерашние факты никуда не делись. Другой мир. Женщины в плащах, швыряющие огонь и молнии. Летающие твари с клювами. Сто сорок рублей. Последний факт был лишним, но мозг зачем-то продолжал за него цепляться, как за что-то знакомое посреди полного безумия, творящегося вокруг.

Полог откинулся и вошёл Дэн.

Выглядел он так, будто вообще не спал. Тёмные круги под глазами, волосы собраны кое-как, на рубашке свежее пятно чего-то бурого. Кровь? Мазь? Суп? Хрен его знает, я решил не уточнять. В руках у него была всё та же фляга и ещё один кусок подмёточного хлеба. А ещё был свёрток ткани.

Дэн улыбнулся и что-то сказал. В его речи я уже начинал выделять отдельные слова, хотя смысл от этого пока не появлялся. Он протянул мне еду, воду и свёрток.

Я развернул его и осмотрел содержимое. Внутри была простая одежда: серая рубашка без ворота, штаны из грубой ткани, что-то вроде жилета и кожаные сапоги. Без знаков, без цветных полос. Мужская одежда, понял я. Тут такая у мужчин. Скромная, закрытая и неприметная. Моя нынешняя одежда видимо, выглядела тут как карнавальный костюм.

Дэн ткнул пальцем в одежду, потом в меня, потом сделал жест, который на любом языке означал: «Переоденься». Потом указал на выход и произнёс слово. Потом ещё раз. Медленно.

Я не понял.

Он вздохнул, взял меня за рукав и повёл к выходу. Откинул полог, показал куда-то вправо.

Там, метрах в пятидесяти, стояла группа женщин. Плащи с оранжевыми полосами. И среди них была та самая. Тёмный тяжёлый хвост тёмных волос покачивался вдоль спины, шрам на скуле, осанка человека, которому весь мир должен.

Райна.

Дэн произнёс её имя, потом указал на меня. Потом сложил руки вместе. Либо «вы вместе», либо «соболезную».

Я сделал глубокий вдох, быстро переоделся (Дэн забрал мою старую одежду) и не спеша пошёл к ней. Ну, а что мне ещё оставалось делать?

***

Знаете, что самое странное в новой работе? Не обязанности. Не начальство. И не график. Самое странное — это первые десять минут, когда ты не знаешь, куда деть руки.

Я находился в нескольких шагах от Райны. Ближе меня не подпустила одна из магесс. Она молча оттолкнула меня плечом, и я не понимал, что делать дальше. Райна разговаривала с четырьмя женщинами в таких же чёрно-оранжевых плащах. Быстро и резко. Иногда она указывала на что-то, и тёмный тяжёлый хвост волос хлестал по её плащу: на карту, разложенную на складном столе, на лес, виднеющийся на горизонте, на небо. Женщины кивали. Одна записывала что-то на свитке.

На меня никто не обращал внимания. Абсолютно. Я как будто был частью пейзажа. Столбом или камнем каким-то.

Будучи курьером, я привык к невидимости. Ты звонишь в дверь, протягиваешь пакет, и человек смотрит сквозь тебя, как будто еда материализовалась сама. Спасибо говорит один из десяти. Здесь невидимость была другой. Принципиальной. Меня не просто не замечали — меня намеренно не видели.

Райна закончила разговор. Женщины разошлись. Она повернулась и посмотрела на меня так, будто увидела впервые.

Нет, не совсем так. Будто увидела здоровенного таракана на столе и вспомнила, что вчера забыла вызвать дезинсекцию.

Она сказала короткую фразу, звучащую как приказ.

Я стоял и слегка улыбался ей.

Она повторила громче.

Я продолжал стоять и улыбаться. Потом развёл руки и пожал плечами.

— Не по-ни-маю вас.

Райна стиснула зубы. Я заметил, как у неё на щеке, прямо под шрамом, дёрнулась мышца. Она посмотрела вправо, где стояла та здоровая, которая вчера притащила меня с поля. Райна бросила одно слово в её сторону. Что-то похожее на «Хельда». Имя, видимо. Запомним.

Райна сказала ей что-то. Хельда, усмехнувшись, подошла ко мне и, не заморачиваясь с приветствиями, схватила за плечо и так резко развернула лицом к палаткам, что я чуть не потерял равновесие. Ткнула пальцем в ближайшую. Потом изобразила: руки моют, что-то несут, что-то ставят. Потом указала на Райну.

И тут до меня наконец-то дошло. Я понял, кто я теперь. Три курса истфака не прошли даром. Ординарец. Личный помощник при офицере: принеси, подай, пошёл вон. Мальчик на побегушках. В общем тот, кто приносит заказ. Только заказ никогда не кончается, а клиент постоянно на расстоянии вытянутой руки. Хельда добавила что-то, обращаясь к моей госпоже. Судя по тону — «ну вот, я ему объяснила, не благодарите». Райна не поблагодарила. Райна отвернулась и пошла.

Я попёрся за ней следом, словно верный пёс.

Это был мой первый урок: если Райна идёт, то и ты идёшь. Если останавливается — стоишь. Если говорит… ну, слушаешь, хотя фиг ты что понимаешь. Примерно, как в приложении: принял заказ, доставил, получил оценку. Только тут не было кнопки «отклонить».

***

За первый час до меня начало доходить. Постепенно, кусками, как тормознутый интернет грузит картинки.

Ну, во-первых, лагерь был больше, чем я думал. Ночью я видел костры и палатки, однако днём стало ясно, что это практически маленький город. Ряды палаток, обоз. Настоящая кузница, с наковальней и мехами, и здоровенная баба в кожаном фартуке, лупившая молотом по чему-то раскалённому. Коновязь, только привязаны были не лошади, а те самые твари. Их было семь штук. Серо-коричневые, с мощными львиными телами и орлиными головами, и каждый размером с крупного коня. Я старался обходить их по широкой дуге. Существа провожали меня взглядами, не предвещавшими ничего хорошего. Кроме одного. Он был больше остальных, почти чёрный, с фиолетовыми перьями. Этот тип уставился на меня и заурчал. Тем же звуком, который утром разбудил меня через палатку.

Райна, проходя мимо, бросила ему слово. Существо замолкло, но смотреть на меня не перестало. Как кот, который ждёт, пока хозяин отвернётся, чтобы стащить со стола рыбу.

Ещё и магия. Магия тут была как электричество. Буквально как электричество в нашем мире. Привычная, бытовая, рабочая. Светильники на столбах, защитный периметр лагеря в виде мерцающей сетки, от которой покалывало кожу, если подойти слишком близко. Всё было магическим. Одна из магесс сушила сапоги, держа над ними руку, от которой шёл жар. Другая чинила порванный плащ, и нитка сама ползла через ткань, извиваясь как живая. Никто на это не обращал внимания. Как мы не обращаем внимания на розетки в стене.

А меня от каждого такого фокуса передёргивало. Не от страха. Скорее как будто магия вокруг была звуком, и я слышал её на частоте, которую не мог описать. Тонкий зуд где-то за ушами, покалывание в кончиках пальцев. Я списал это на стресс, недосып и травму головы.

Райна тар-Вессар, полное имя которой я подслушал из случайных разговоров, была самым невыносимым человеком из всех, кого я встречал. А я, напомню, три года общался с клиентами «Яндекс Еды» в час пик. Я начал было считать, что ещё я понял за этот час, но сбился.

За час она дала мне двадцать три приказа жестами, потому что я пока не понимал слов. Я считал. То есть, принести воды. Но не той, а другой. Этот свиток туда. Нет, не туда. Сюда. Стой здесь. Нет, вот здесь. Убери это. Чего стоишь? Иди. Стой. Пошёл отсюда.

Каждый раз, когда я делал что-то не так (а косячил я постоянно), на её лице появлялось выражение не злости и не раздражения. А просто усталости. Глубокой, настоящей усталости от того, что я вообще существую.

Я не огрызался.Кроме того, что это было рискованно, потому что эта особа могла шарахнуть в меня молнией из пальцев, это было ещё и бессмысленно. Она просто не поняла бы. Да и что я скажу? «Послушайте, я не ваш ординарец, я курьер из другого мира, как мне попасть домой»? Ага. Очень конструктивно.

Вместо этого я наблюдал. Запоминал и привыкал. Как курьер, адаптирующийся к новому району.

***

К полудню я нахватал новых слов.

«Лиэр» — вода. Дэн научил меня утром, а теперь слово пригодилось, потому что Райна рявкнула его, протянув мне пустую фляжку. Я принёс воду. Она не сказала «спасибо». Да я и не ожидал.

«Кэйр» — гроза. Или буря. Или молния. Или всё вместе. Это слово звучало вокруг постоянно: в разговорах магесс, в названиях, в командах. Кэйр-это, кэйр-то. Грозовой корпус. Грозовые магессы. Грозовые твари с клювами. Тут всё было грозовое.

«Нэй» — нет. Это слово я выучил автоматически, потому что Райна произносила его каждый раз, когда я делал что-нибудь. Что угодно. Нэй, не туда. Нэй, не так. Нэй, вообще не это. К полудню «нэй» стало моим вторым именем.

Было ещё четвёртое. Или пятое? Что-то вроде «тар» или «тэр», оно встречалось довольно часто в именах, но я всё никак не мог уловить его точное значение.

Между приказами я пытался выстроить общую картину. В отряде Райны было человек тридцать, все женщины, кроме Дэна и, теперь, меня. Из них боевых магесс где-то дюжина. Остальные были обслугой, связными, интендантами. Иерархия ощущалась физически: боевые магессы ходили по лагерю как хозяйки, а обслуга передвигалась тише и по стеночке. Дэн и ещё двое мужчин, которых я заметил у кухни, были вообще, как тени. Не поднимали глаз, когда мимо шла магесса. Говорили тихо, отходили в сторону.

Дэн хотя бы был тут при деле, у него статус лекаря, к нему обращались. А двое других… Я посмотрел, как один из них нёс котёл с водой. Он был совсем молодой, лет двадцать наверно. Мимо прошла магесса, что-то бросила на ходу. Парень остановился, опустил глаза, пробормотал что-то. Она даже не замедлила свой шаг.

Я задумался о том, как это выглядит со стороны. Затем я понял, что у нас дома происходит то же самое, но в обратном направлении. Мужик свистит вслед девушке, идущей по улице, она опускает глаза, а он даже не притормаживает.

Кстати, про обоз. У них тут телеги были на деревянных колёсах, без резины, без подшипников, без ничего. И одно колесо у ближайшей телеги скрипело. Монотонно, противно, на одной ноте. Я слушал этот скрип минуты две, наверное. Просто стоял и слушал. Не знаю зачем.

Мои мысли прервал окрик Райны и я побежал к ней, сверкая пятками.

***

Обед наступил внезапно.

Магессы расположились за длинным столом, состоящим из досок на столярных козлах, и приступили к трапезе. Еда была… просто едой. Густая каша, что-то мясное в подливе, тот же серый хлеб. Пахло неплохо. Я стоял в стороне с урчащим животом и захлёбывался слюной.

Ординарцам, видимо, полагалось есть после. А может, не полагалось вообще, ведь я не знал местных правил. Никто не предложил мне сесть. Никто не принёс миску. Я просто стоял и жадно смотрел.

Хельда, которая сидела рядом с Райной, заметила это раньше всех. Между ними явно была какая-то особая связь, как у начальника и заместителя или босса и его правой руки. Она глянула на меня, потом на Райну. С лёгкой насмешкой она сказала что-то в духе: «ваш щенок голодный, между прочим». По крайней мере, я это понял так. Райна даже не посмотрела на неё, просто ответила односложно. Хельда фыркнула, встала и пошла ко мне. Она сунула мне миску с кашей и кусок хлеба, что-то пробормотав себе под нос. Потом махнула рукой, указывая на место подальше от них, типа: «садись там и не отсвечивай».

Я сел на перевёрнутый ящик у обоза и начал есть. Каша была горячая и безвкусная, но после вчерашней подмётки она казалась блюдом из ресторана. Мясо было жёстким, жилистым, но съедобным. Я ел и смотрел на лагерь.

Неожиданно одна из магесс встала из-за стола и направилась в мою сторону. Она приблизилась ко мне с таким же вниманием и лёгким весельем, с каким посетители подходят к клетке в зоопарке. Её густые огненно-рыжие волосы с медным оттенком были аккуратно заплетены в тугую косу. Вместо оранжевых полос на плаще были ярко-красные. Видимо, другая стихия.

Она сказала что-то, быстро и заливисто. Её речь также отличалась от рубленых фраз Райны, как отличается песня от приказа. Затем протянула руку и потрогала мою рубашку, потом потрогала мою руку. Повернула ладонью вверх, посмотрела на мозоли от руля.

Я отстранился.

Она рассмеялась. Не злобно, скорее как смеются над котёнком, который шипит на свой хвост.

— Не трогай, — сказал я.

Она подняла обе ладони. Жест, который и тут, видимо, означал «всё-всё, не кусаюсь». Потом присела рядом на корточки и указала на себя.

— Тесса.

Я кивнул.

— Кир.

— Кир, — повторила она, и её зелёные глаза заблестели. Она произнесла какую-то длинную фразу, с вопросительной интонацией. Указала на лес. Потом на небо. Потом покрутила рукой. Видимо это было вопросом. Откуда ты?

Я подумал секунду. Потом показал на небо. Покрутил рукой и пожал плечами.

Тесса нахмурилась.

Я показал на небо ещё раз. Потом изобразил падение, хлопнув ладонью о ладонь.

Тесса уставилась на меня. Потом громко расхохоталась, запрокинув голову, так что коса хлестнула по спине. Несколько магесс обернулись. Тесса крикнула им что-то, показывая пальцем на небо, и засмеялось ещё человек пять.

Райна не засмеялась. Райна резко повернула голову и посмотрела на нас. Всего лишь один короткий взгляд, и Тесса сразу перестала смеяться. Она встала, кивнула мне, чуть улыбнувшись, и молча ушла.

Через минуту рядом материализовался Дэн, тоже с миской. Сел тихо, как умел только он, будто заранее извинялся за то, что занимает место в моём личном пространстве. Мы молча ели рядом.

Потом он сказал:

— Тесса — И покачал головой. Улыбнулся. Произнёс ещё что-то, из чего я разобрал одно знакомое слово — «кэйр». Гроза. Показал на Райну. Потом на Тессу. Поднял руку, растопырив пальцы, как языки пламени. Огонь.

Буря и Пламя. Разные стихии.

Дэн указал на себя и покачал рукой. Этот жест мог означать «ничего», «ноль», «никакой». Без магии. Видимо, он был без магии. Как я. Ну, насколько он знал.

Потому что вот какая штука. Я что-то чувствовал. Пока я ел эту кашу, пока Тесса трогала мою руку, пока Райна сверлила меня взглядом через весь лагерь. Я почти всё время чувствовал что-то. Какой-то зуд, что-то вроде покалывания, как будто воздух вокруг магесс был… ну, заряжен. Как перед грозой, только не совсем. Я пытаюсь подобрать точные слова и не могу. Ладно. В общем, рядом с Райной было сильнее. Рядом с Тессой иначе, будто становилось теплее. Или нет, не теплее, а… ярче? Громче? Ни одно слово не подходило. Рядом с Дэном была полная тишина, абсолютно ничего.

Я списывал это на нервы. На травму головы. На всё что угодно. Но что-то мне подсказывало, что всё было сложнее чем я думал.

***

После обеда Райна ушла куда-то вместе с тремя магессами. Я хотел последовать за ней, но Хельда остановила меня жестом. Она сделала движение рукой, будто указывая на место, куда мне нельзя. Или что-то в этом духе. Оставшись без непосредственного начальства, я наконец-то впервые за день мог осмотреться нормально. Не на бегу, не между приказами.

Лагерь стоял в неглубокой долине, прижавшись к опушке леса. С востока располагались пологие холмы, уходящие к горной гряде на горизонте. Горы были серо-синие, размытые дымкой, большие и серьёзные, как стена. И где-то там, судя по всему, был наш враг.

Я ещё не был уверен в этом, но ощущал на уровне интуиции. Я давно заметил некоторые детали. Как магессы смотрели туда. Укрепления лагеря, повёрнутые в ту сторону. Патрули, уходившие к холмам и возвращавшиеся усталые, настороженные, с глазами людей, которые видели что-то, о чём не хотят говорить.

Война. Я попал на войну.

Эта мысль, как ни странно, пугала меня меньше, чем должна была. Может, потому что я ещё не видел настоящего боя, ведь ночные вспышки с поля не считались, они были слишком далеко и казались нереальными. А может, потому что в двадцать шесть лет, когда ты три года развозил еду и вся твоя жизнь умещалась в экране смартфона, который остался в другом измерении, война казалась мне просто ещё одной проблемой из длинного списка. Где-то между «языковой барьер» и «нет зубной щётки».

У меня чесалась шея. Вот прямо невыносимо. Рубашка, которую дал Дэн, была из грубой ткани, и ворот натирал так, что я каждые две минуты дёргал его пальцами. Казалось бы мелочь. Вообще не важная. Но когда у тебя постоянно чешется шея, ты не можешь думать ни о чём другом, даже если вокруг война и магия, и ты находишься хрен знает где.

Дэн обнаружил меня рядом с обозом, где я пытался помочь двум мужикам, работавшим с котлами. Сидеть без дела не хотелось. Они смотрели на меня с опаской. Мужчина не помогает мужчинам, он помогает женщинам. Или нет? Я окончательно запутался в местных правилах и бросил.

Дэн принёс палочку и кусок коры, сел рядом и начал рисовать. После каждого выполненного рисунка он произносил слово. Палатка. Солнце. Женщина. Мужчина.

Я повторял. Снова повторял. Он поправлял.

Потом Дэн нарисовал фигуру в плаще — магесса. Произнёс слово. Нарисовал рядом фигуру поменьше, без плаща. Произнёс другое слово. Показал на себя и на меня.

Ординарец. Лекарь. Те, кто служит. Общее слово для тех, кто не маг и не боец, а просто обслуга.

Я повторил слово. Длинное и корявое. Дэн кивнул. Потом отдельно нарисовал ещё одну фигуру покрупнее, а рядом — птицу с четырьмя лапами. Это был грифон или что-то чертовски на него похожее. Слово всплыло само, из игр и книжек, и я решил, что пусть будет «грифон», пока не узнаю, как эта тварь называется здесь. И произнёс:

— Райна.

Потом провёл линию от маленькой фигурки ко мне.

— Кир.

И соединил линией большую фигуру и маленькую.

Райна и Кир. Привязаны. Вместе.

Дэн посмотрел мне в глаза. Его взгляд был серьёзным. Не сочувственным, а именно серьёзным. Он сказал фразу. Медленно и чётко, глядя прямо на меня.

Я кивнул.

Не знаю зачем. Что я мог пообещать? Я не знал местных законов, не знал языка, не знал, что от меня требуется. Но я кивнул, потому что почувствовал, что так надо. Когда тебе с таким выражением смотрят в глаза и что-то говорят, ты киваешь. Даже если понятия не имеешь, что делать.

***

Райна вернулась к вечеру. С ней была Хельда и ещё две магессы, которых я не знал.

Она была злая. Да что там, она всегда такой была — строгая, жёсткая, с такой физиономией, что улыбка на ней выглядела бы как ошибка природы. Но сейчас она злилась ещё больше, чем обычно. Что-то явно пошло не так.

Она зашла в свою большую палатку, где на навесе болтался флажок грозового корпуса и бросила что-то через полог в мою сторону. Предмет упал на землю у моих ног.

Пустая фляга. Я посмотрел на неё, потом на палатку.

Лиэр. Вода. Она хочет воды. Без сомнений.

Я подобрал фляжку и пошёл к ручью, который видел на краю лагеря. Набрал воды и вернулся. Внутрь палатки я входить почему-то не решился и поэтому я просто сунул руку за полог.

— Лиэр.

Секунда тишины. Потом рука забрала фляжку. Без слов.

Я продолжал стоять у входа.

Изнутри послышался звук, что-то вроде долгого выдоха. Как будто кто-то очень уставший наконец-то сел и позволил себе на секунду сделать небольшую паузу.

Потом ненадолго повисла тишина. Спустя где-то минуту из палатки раздался приказной голос. Пара слов, и Хельда, стоявшая рядом, посмотрела на меня и указала на расстеленный у палатки коврик. Намёк я понял.

Я сел на коврик и поморщился от жуткой боли в спине. Целый день на ногах, без привычки, в сапогах, которые болтались и натёрли пятки. Голова ещё ныла, хотя мазь Дэна вроде помогала. Мышцы гудели, шея чесалась. Но я был жив и сыт. Это, наверное, должно было утешать. И утешало, минут десять. А потом я почему-то снова подумал о маме. Что когда-нибудь она позвонит, а телефон не ответит. И что она будет звонить снова и снова. Эта мысль просто как кость в горле встала, и я долго не мог от неё отделаться. Даже мой оптимизм не помогал мне вообще никак.

Небо темнело медленно, нехотя, через синий, через фиолетовый, через цвета, которым я не мог дать названия. Звёзды появлялись по одной, и их было много. Очень много. Больше, чем я видел когда-либо в своей жизни.

Где-то далеко, на востоке, у гор, мелькнуло. Зарница. Или не зарница, чёрт её знает, может магия какая или бой. Хорошо, что это было далеко. Пока что.

Хельда молча села рядом. Достала из кармана что-то вроде куска вяленого мяса и протянула мне.

Мы сидели и ели мясо, а Хельда, обычно такая громкая и грубая, была на удивление тихой. Она смотрела на звёзды, и на её широком лице было выражение, которое я узнал. Снова усталость. Тот тип усталости, который возникает не от работы, а от того, что работа не кончается.

Она повернулась ко мне и сказала фразу, звучащую как констатация факта. Из всей фразы я разобрал два слова: «Райна» и «кэйрвальд».

Хельда посмотрела на палатку. Потом на меня. Ткнула пальцем мне в грудь.

— Кир.

Потом ткнула в сторону палатки.

— Райна.

Потом соединила ладони. Тот же жест, что и Дэн. И добавила что-то. Тихо и без обычной грубости. Почти мягко.

Я не понял слов. Но понял смысл. Тот же, что и у Дэна. Только у Хельды это звучало иначе — не как просьба, а как предупреждение.

Я посмотрел на палатку, в которой кэйрвальд грозового корпуса Райна тар-Вессар молча пила воду, которую я принёс. Командир, магесса бури и самый невыносимый клиент в моей практике.

Ладно, подумал я. Окей. Смена закончилась. Завтра ждёт новая.

Я ординарец. Я курьер. Я должен доставлять. Несмотря ни на что.

Глава 3

На третий день грифон пришёл ко мне сам.

Я сидел у обоза, чистил Райнины сапоги. Занятие, которое в прошлой жизни я счёл бы довольно унизительным, в этой считал медитативным, потому что, когда я им занимался, на меня хотя бы никто не орал. Сапоги были из чего-то вроде кожи, только плотнее и темнее, с какими-то мелкими трещинками по голенищу, и, если тереть их влажной тряпкой по кругу, получался вполне себе успокаивающий ритуал. Как мыть посуду. Или крутить педали велика по прямой. Голова выключается, а тело работает. Внезапно воздух загустел, стал плотным, почти осязаемым. Я поднял голову. Грифон стоял в трёх шагах.

Вблизи он был... ну, представьте себе льва. Хорошего такого, крупного, размером с породистого коня. А теперь замените морду на здоровенную орлиную голову, добавьте крылья, приплюсуйте когти-столовые ножи и перья, которые отливали тёмно-фиолетовым, будто их обмакнули в грозовом облаке. Ах да, ещё и эти глазища. Жёлтые, круглые, с хищническим вертикальным зрачком.

Он некоторое время смотрел на меня и от этого взгляда моё сердце лихорадочно застучало, сапог в руке стал подрагивать. Затем наклонил голову. По-птичьи, рывком, градусов на тридцать. Потом издал звук похожий не на рычание, а скорее на тот самый утренний звук, из моего первого дня здесь. Это было… урчание. Глубокое, грудное, от которого вибрировала земля под ногами. Будто вблизи дизельный генератор завёлся.

Я замер. У меня, как наверно и у любого курьера, есть набор рефлексов на такие случаи. Собака без намордника в прихожей, пьяный мужик, решивший выяснить, кто тут неправильно паркуется. Набор один и он достаточно универсален: не шевелиться, не смотреть в глаза, дышать ровно. Правда, это набор не был разработан для существ c размахом крыльев метров десять и имеющим клюв, способный раздолбить бревно.

Грифон сделал шаг. Затем ещё один. Наклонился, и его клюв оказался примерно в полуметре от моего лица. Обнюхал. Или обдул. Из ноздрей шёл тёплый воздух, пахнущий озоном и чем-то звериным, похожим на мокрую шерсть. А потом он внезапно ткнулся клювом мне в плечо. Мягко и почти нежно, если это слово вообще можно было применить к этому существу. Будто я был его старым знакомым.

Я сидел, боясь пошевелиться, с Райниным сапогом в одной руке и тряпкой в другой. У моей бабули был кот, рыжий такой, с мордой как блюдце, он тоже так тёрся, когда хотел, чтобы его почесали за ухом. Только вот кот весил кило шесть. Этот же «кот», весил, наверное, как здоровенный бычара. Несколько несопоставимые масштабы.

Позади кто-то ахнул.

Я обернулся, насколько мог обернуться, не делая резких движений. У палатки стояли две магессы из Грозового корпуса. Одна с открытым ртом. Вторая с выражением человека, который только что увидел, как кошка подружилась с мышью.

Этот грифон, как и все прочие вообще-то ненавидел мужчин. Он не подпускал к себе ни Дэна, ни тех двоих парней с кухни, ни вообще ни одного мужчину в радиусе видимости. Шипел, щёлкал клювом, распускал крылья. Применял свой полный арсенал запугивания. Конюхи-мужчины к нему не приближались в принципе, обслуживали только женщины.

А тут всё это урчание, тычки клювом. Может, через пару секунд, он попробует залезть ко мне на колени.

Из палатки вышла Райна.

Она шла быстро, и плащ с оранжевыми полосами хлопал за ней, как парус. Увидев грифона в компании со мной, она остановилась. На её лице произошло событие. Не смена выражений, у Райны лицо казалось вообще так не умело. Скорее дрогнули брови. Совсем чуть-чуть, на миллиметр. Для неё это было как для обычного человека уронить челюсть.

Она громко произнесла одно слово. Кайрах. Так его зовут, значит. Кайрах поднял взгляд, посмотрел на хозяйку, затем на меня. И с явной неохотой, как кот, которого согнали с тёплого местечка, отступил. Шагнул к Райне и сложил крылья. Райна не сводила с меня глаз, и в них работал какой-то загадочный механизм, который я видел у менеджеров, когда они прикидывают, уволить сотрудника или повыжимать его ещё квартал.

Она сказала что-то, указав пальцем на меня, затем на грифона. Я показал на Кайраха и изобразил свой стандартный жест: пожал плечами, развёл руки.

Райна повернулась к двум магессам, которые всё ещё торчали у палатки. Сказала фразу, короткую и холодную, со стальной ноткой в голосе. Те мгновенно испарились. Потом повернулась ко мне и подошла ещё ближе, наклонилась, и я увидел её глаза вблизи. Они были вполне человеческие, серые, и совсем не пустые. Она подняла руку к моему плечу, туда, куда ткнулся клювом Кайрах. Провела ладонью в сантиметре от ткани, не касаясь. Её пальцы дрогнули, и она, выпрямившись отдёрнула руку. Произнесла два слова, «работай» и «забудь», как я узнаю позже, развернулась и ушла.

Кайрах, уходя за ней, обернулся на меня. Я отвёл взгляд первым, потому что хватит уже гляделок с существами, которые тяжелее меня в десятки раз. Посмотрел на сапог в своей руке и продолжил его чистку. Руки продолжали трястись.

***

Четвёртый и пятый дни я продолжал учиться своему новому ритму.

Подъём был на рассвете. Через минуту лагерь буквально взрывался: команды, топот, лязг. Я должен был торчать у палатки Райны к моменту, когда она выйдет. Как минимум с водой и чистыми перчатками. С куском серого хлеба, который я научился выпрашивать у кухни жестами. Кухарки ко мне относились как к бездомному коту, повадившемуся шляться у чёрного хода. Не гнали, но и не особо радовались.

Завтрак Райна ела на ходу. Буквально: шла по лагерю, проверяла посты, между фразами откусывала хлеб, который я ей сунул. Однажды в своих раздумьях она забыла про еду, и я бегал за ней с этим куском в руке, как официант с подносом.

К пятому дню я заметил кое-что. Она сильно устала. Не как «после тяжёлого дня». Устала как человек, который видимо нормально не отдыхал целыми месяцами. Под глазами были тени, глубокие, как трещины в старой штукатурке. Она всегда старалась держать спину ровно, как столб, и только к вечеру я замечал, что её плечи чуть-чуть опускались, будто с них снимали тяжелый груз.

А ещё колесо у обозной телеги чудовищно и раздражающе скрипело. Каждое утро, каждый вечер: одно и то же монотонное «и-и-и-и-и», от которого сводило зубы. Никто не смазывал, никому не было дела. Я дважды подходил к телеге и пялился на колесо, прикидывая, чем бы его смазать, и оба раза меня почему-то отгоняли. Не моё дело видимо. Но этот скрип всё равно засел в голове, как назойливая мелодия из рекламы, которую невозможно забыть. Вот так примерно выглядели сейчас мои трудовые будни. Но я не жаловался, ведь я пока был жив и это главное.

***

На пятый вечер я впервые увидел, как тренируются магессы. Хельда молча указала мне место за линией камней, приблизительно метрах в пятидесяти, ткнула пальцем: сиди тут и не лезь.

Первая пара вышла в круг. Секунда тишины, и вдруг воздух взорвался. Не фигурально. Хлопок, как от большой петарды, и от руки одной магессы протянулась ослепительная белая нить, и с треском ударила в щит второй. Щит я не видел, только воздух перед ней сгустился и нить раскололась, брызнув искрами.

В играх это выглядело красиво. Спецэффекты, настройки графики на полную. В реальности же было жутковато. За каждым разрядом следовал звук, от которого закладывало уши, и сильный жар, который, несмотря на расстояние, я чувствовал на своей коже. Тем не менее, у меня также было понимание, что это всего лишь тренировка, и они явно не выкладывались на полную.

Тесса выступала третьей. От её рук потекло что-то оранжевое, не нить, а поток, живой, текучий, как расплавленный металл. Он завернулся в спираль и ударил в землю. Грунт вспучился и задымил. Её оппонент ответила ветром, закрутившим пламя в воронку. Тесса перехватила собственный огонь голыми руками. Она просто схватила его, сжала и погасила. И при этом она рассмеялась!

А я сидел за линией камней, обалдевая от всего происходящего и чувствовал. Каждое заклинание. Каждый разряд. Не глазами, а чем-то другим. Тем зудом, тем самым покалыванием, которое я ощущал с первого дня. Только теперь это был не совсем зуд. Молния ощущалась резким импульсом, холодным, острым. Огонь — медленной горячей волной. Ветер ощущался рябью, как круги на воде. И самое удивительное: я чувствовал каждое заклинание буквально за секунду до того, как оно срабатывало. За мгновение до хлопка, до вспышки, я уже знал, откуда прилетит. Это примерно, как вратарь иногда знает, куда полетит мяч, по тому, как бьющий ставит ногу. Только тут я не видел ногу. Я чувствовал что-то, чему у меня не было названия, и это что-то подсказывало мне ответ раньше, чем звучал сам вопрос. Стресс, повторял я себе. Адреналин. Удар по голове при падении. Я перебирал объяснения, как карты в колоде, и каждое было хуже предыдущего, потому что ни одно не объясняло, почему я знаю, что вон та рыжая сейчас ударит влево.

Тренировка закончилась где-то через час. Райна подошла последней. Остановилась рядом со мной, глядя куда-то в сторону леса. И что-то тихо произнесла. Я опять не понял слов, но заметил, что голос у неё впервые был не приказной. Скорее задумчивый, как будто она говорила сама с собой. После её ухода покалывание в моих пальцах медленно утихло.

***

На шестой день я сжёг её плащ.

Не целиком, нет. Только левый рукав. Для Райны это было примерно, как для нормального человека проснуться и обнаружить, что кто-то гвоздём поцарапал его машину. Нарочно и по всей длине.

Случилось это так. Наступило утро. Плащ был в грязи после вчерашнего дождя. Логика была простая: плащ грязный, надо почистить. На кухне есть котёл с горячей водой. Горячая вода плюс тряпка равно чистый плащ. Элементарно же.

Я не учёл одного. Плащи магесс это не просто ткань, это магическая ткань. Но откуда мне было знать? У меня не было инструкции, не было FAQ, не было гугла или яндекса, в которые я мог бы вбить «как не сжечь при стирке магический плащ».

Горячая вода активировала что-то в ткани и плащ зашипел. Рукав начал искрить мелкими, злыми разрядами, как статическое электричество, только в сто раз мощнее. Я выдернул плащ из воды, но уронил его. Рукав вспыхнул оранжевым, и я, не думая, наступил на него ногой.

Огонь-то погас. А вот на рукаве осталась дыра размером с ладонь. Чёрные края, запах палёной шерсти, и грязный след от моего сапога в качестве добавки. Я просто стоял и молча пялился на эту чёрную дыру с обгоревшими краями, где чётко виднелся отпечаток сапога. Это, блин, как раз про мою жизнь тут. Всё, к чему я прикасался, либо горело, либо ломалось, либо начинало шипеть на меня какими-то непонятными словами.

Райна вышла из палатки, увидела плащ, который я честно держал его перед собой, дырой вперёд, словно флаг капитуляции, и замолчала.

Молчание длилось секунд пять. Пять секунд молчания Райны это примерно, как пять минут крика обычного человека. Воздух вокруг неё как будто застыл. Я почувствовал, тем самым шестым чувством, которого у меня «нет», как магия внутри неё вздрогнула, поднялась волной. Молния не ударила. Хотя я несколько секунд был полностью уверен, что ударит, и моя песенка спета.

Райна выхватила плащ и осмотрела дыру. Провела пальцем по обгоревшему краю. Медленно закрыла глаза и не спеша открыла. Сказала одно слово. «Нэй». Нет. Только оно было произнесено с такой интонацией, с таким чувством, что теперь оно означало вовсе не «нет». Оно означало: «За что мне всё это?». Потом повернулась к Хельде, которая наблюдала из-за соседней палатки. Бросила ей короткую фразу.

Хельда кивнула и подошла ко мне. Посмотрела на моё лицо, покрутила пальцем у виска. А потом ткнула пальцем в сторону грифоньей коновязи. И произнесла длинную фразу, из которой я понял два слова: «чистить» и «всё».

Только не это!

Хельда ухмыльнулась и показала, как будто держит лопату и сгребает что-то, а потом несет. Потом показала на грифонов. Грифоны. Семь штук. У каждого когти, клюв и отвращение к мужчинам.

Знаете, что самое мерзкое в грифонах? Не когти, не клюв, не злобные жёлтые глаза. Самое мерзкое это то, что они жрут много сырого мяса. И всё, что грифон съел, рано или поздно выходит с другого конца, и вот это вот «вышедшее» мне предстояло убрать. У всех семерых.

Лопата была деревянная, тяжёлая, с коротким черенком, приходилось нагибаться так, что спина начала ныть через десять минут. Вёдра без крышек конечно же. Аромат стоял просто незабываемый.

Первый грифон, серо-бурый, помельче остальных, шипел и щёлкал клювом, пока здешний конюх придерживала его. Я зашёл с другой стороны и начал убирать, стараясь делать это быстро. Представил себе всё это как заказ, который надо доставить за четыре минуты. Думать не надо, нужно просто делать. Второй оказался спокойнее. Третий попытался меня клюнуть и промахнулся на несколько сантиметров, и я почувствовал, как воздух свистнул у виска. После третьего я вообще перестал думать. Лопата, ведро, отнести, вернуться. Лопата, ведро, отнести. В какой-то момент мир сузился до этого ритма, и я поймал себя на том, что бормочу под нос считалку, которую мне пели в детстве, раз-два-три-четыре-пять, вышел зайчик погулять, и мне стало от этого почему-то очень паршиво, гораздо паршивее, чем от запаха. Кайрах был пятым. Когда я подошёл, он не шипел. Не щёлкал клювом. Просто посмотрел, потом боком, аккуратно, будто понимал, отошёл. Пока я чистил его стойло, эта большая многотонная махина просто стояла и урчала надо мной, как пылесос.

— Спасибо, — сказал я ему тихо. — Хоть ты тут нормальный.

Конюх, та самая молчаливая баба, остановилась рядом. Внимательно посмотрела на меня и Кайраха, после чего она произнесла слово, показав на него пальцем:

— Грахт.

Не «грифон». Грахт. Так они тут называли этих тварей. Коротко и по делу.

— Грахт, — повторил я.

Конюх кивнула. Кайрах заурчал громче, будто бы одобрял.

Закончил я где-то часа через три. Может, четыре, без телефона время превращалось в кашу. Спина не разгибалась. От меня воняло так, что даже мухи, по-моему, держались на расстоянии.

Я сел на землю рядом с пустым ведром, привалился спиной к столбу коновязи и какое-то время просто сидел. Не думал, не планировал, не строил каких-то стратегий выживания. Сидел и слушал, как Кайрах за спиной ворочается и чистит перья, и звук был такой, будто кто-то перебирает крупные бусины. Мне просто хотелось домой. Не в свою съемную квартиру, не к велику и термосумке. К чему-то знакомому. К любому месту, где я понимаю правила, где можно открыть телефон и посмотреть, который час, позвонить маме или кому-то знакомому, и сказать им, что всё нормально. Даже если всё идёт не совсем нормально.

Хельда ждала у обоза. Посмотрела на меня без улыбки, после чего достала откуда-то жёсткую деревянную щётку, похожую на обувную, и показала: по ткани, сухой, без воды. Вот так оказывается чистят эти плащи. Я взял щётку и молча кивнул.

***

На седьмой день Райна дала мне новое задание. Отнести свиток в палатку связи, на другом конце лагеря. Хельда показала направление. Иди и не потеряйся. Я кивнул и пошёл.

Проблема была вовсе не в ориентировании на местности, а в женщине-незнакомке, с которой я столкнулся по дороге.

Высокая, худенькая, словно клинок, но не хрупкая. Яркие каштановые волосы убраны в тугой узел, ни одного выбившегося волоска. Чёрно-алая фуражка с жёстким козырьком и металлической эмблемой пламени. Знакомый чёрный плащ с эполетами и полосами цвета стихии огня, только этот выглядел так, будто война была где-то далеко и его не касалась. Ни складки, ни пятнышка. Тонкие кожаные перчатки, тёмная застёжка с гербом на воротнике, сапоги начищены до блеска. На эполетах — значки, маленькие, металлические, вшитые в ткань. У магесс Бури они были в виде молний, у Пламени — язычков огня. Я сам усвоил, что чем больше значков, тем выше ранг. Просто смотрел, кто кому кланяется, и все стало ясно. У этой их было шесть. У Райны четыре.

Лицо её было красивым. Не как у Райны, у которой красота была скорее случайной, замаскированной шрамом и вечным недовольством. Тут красота была намеренная, ухоженная, как инструмент. Она шла навстречу, и рядом с ней шли ещё две магессы пламени. Они двигались чуть позади и немного по бокам, как телохранители.

Мне нужно было просто пройти мимо, не привлекая внимания. Вместо этого я посторонился. Не просто посторонился, а отступил на шаг и чуть наклонил голову. Вежливо пропустил, как привык пропускать людей на узком тротуаре. А ещё я по привычке поднял глаза. Просто поднял, на секунду, потому что у нас, когда пропускаешь человека, ты на него смотришь. Нормально смотришь, в лицо.

Алая остановилась.

Окинула меня взглядом с головы до ног. Глаза карие, светлые, почти золотые. И абсолютно холодные. Она произнесла фразу. Длинную, с вопросительной интонацией. Одна из её подруг хихикнула.

Разумеется я не понял ни слова и просто стоял как истукан. Алая сказала ещё что-то, обращаясь к своей свите. Те засмеялись уже открыто. Она улыбнулась. Аккуратно так, медленно. Потом протянула руку в тонкой кожаной перчатке и коснулась указательным пальцем моей груди. Там, где у ординарцев обычно нашит знак отряда, у меня не было ничего. Ноль. Пустое место. Она сказала ещё что-то, усмехнувшись, и её компания опять засмеялась.

Я понял не слово, а саму ситуацию, в которой оказался. Мужчина-ординарец без хозяйки поблизости, да ещё и ведущий себя странно, шатается по лагерю один, как собака без поводка. С её стороны, наверное, это выглядело забавным и смешным.

Внутри что-то сжалось. Не страх, я уже привык бояться, тут всё вызывало страх. Чувство, которое я испытывал было какое-то знакомое. Это был из тех моментов, когда клиент вместо «спасибо» говорит «да я бы и сам быстрее сбегал», ты стоишь с натянутой улыбкой и молча проглатываешь.

Вдруг за моей спиной, так близко, что я ощутил движение воздуха, раздался голос.

Райна.

Она негромко произнесла что-то, и алая убрала палец с моей груди. Не мгновенно, а медленно, изящно, намеренно демонстративно.

Алая ответила ей. Длинно и вежливо, с улыбкой, которая не затрагивала глаз. Райна ответила коротко. Между ними повисло что-то натянутое, звенящее, как струна. Я стоял между ними и думал: если сейчас что-то начнётся, я даже не пойму, кто в кого кинет заклинанием первой.

Но ничего не началось. Алая кивнула, чуть-чуть, на миллиметр, как бы между прочим, и пошла дальше. Свита потянулась за ней.

Райна повернулась ко мне.

В этот момент я ждал от неё чего угодно. Крика, приказа, может, пощёчины, хотя она казалась не из тех, кто тратит энергию на пощёчины. Райна просто протянула руку, ладонью вверх. Свиток. Она хотела свиток, который я должен был доставить в палатку связи и не доставил. Потому что стоял тут, как пень, и игрался в вежливость с алой и её спутницами.

Я отдал свиток.

Райна забрала. Посмотрела на меня, и на лице опять была усталость. Та самая, которую я замечал по вечерам. Только сейчас она была на поверхности, и она не скрывала её. Она произнесла два слова. Тихо и без какой-либо злости. Я их не понял, но запомнил и чуть позже выучил у Дэна.

«Всё в порядке. Иди.» Свиток она понесла сама, быстрым шагом, в сторону палатки связи.

***

Вечером, у костра, Дэн разложил перед собой кусок коры и палочку. Наш учебник. Он нарисовал фигурки. Столбик фигурок снизу вверх, от маленькой к большой. Семь штук. Ткнул в нижнюю:

— Кэйрэсс.

Самая зелёная. Понятно. Ткнул в верхнюю:

— Архонт.

Между ними — ещё пять ступеней. Дэн указал на четвёртую снизу, потом на Райну:

— Кэйрвальд.

Четвёртая из семи. Середина лестницы, но с весом. Дэн сделал жест, выражающий уважение и серьёзность. Названия остальных ступеней я услышал, но они проскочили мимо. Запомнил три: низ, верх и Райна. Для первого вечера хватит.

Если переводить на нормальный всё выглядело примерно так: курсант, рядовой, сержант, капитан, майор, полковник, генерал. Плюс-минус магия.

Потом Дэн нарисовал вторую колонку. Вместо молнии он изобразил язык пламени. Те же семь ступеней. Указал на шестую снизу. Нарисовал рядом фигурку и ткнул в сторону штабных палаток. Я не сразу понял, но потом дошло. Та самая алая.

— Лиэнна тар-Оэс. Аштэрр.

Аштэрр. «Аш» — огонь. Как «кэйр» — буря. Принцип похож, только префикс другой. Шестая из семи. На две ступени выше Райны. И из другой колонки — Пламя, не Буря. Дэн провёл пальцем от фигурки Лиэнны к фигурке Райны. Две руки столкнулись друг с другом. Я кивнул. Судя по всему, между этими двумя были какие-то тёрки.

Ещё две колонки: волнистая линия — вода, горка — земля. Везде те же семь ступеней, Архонт наверху. Единая система на все четыре стихии. Четыре направления, одна лестница. Выглядело вполне логично. Даже как-то подозрительно логично для мира, где люди кидаются молниями.

Но потом Дэн сделал то, чего я не ожидал. Вернулся к первой колонке, к Буре, и рядом с молнией нарисовал завиток. Ветер. Указал на Райну: молния и завиток. Указал на Хельду, которая храпела в трёх палатках от нас: только молния. Потом ткнул в Тессу у соседней палатки. В колонке Пламени — язык огня и что-то вроде солнца. Вспышка?

Ага, значит «Буря» — это не одна штука. Внутри — ветки: молния отдельно, ветер отдельно, и каждая магесса владеет чем-то своим. Райна — и молния, и ветер. Хельда — только молния. Тесса — огонь плюс вспышка. Не просто «какая-то стихия», а «что именно внутри этой стихии ты умеешь». Это примерно, как хирург и терапевт: оба врачи, но если терапевт попробует вырезать аппендикс, то будет весело.

Дэн заметил, что я врубился, и добавил фигурку с двумя символами, показал четыре пальца. Четвёртый ранг. Фигурку с одним — два пальца. Второй ранг. Похоже, что большинство работают с одной веткой, а две уже редкость, командирский уровень. Поэтому Райна и кэйрвальд.

Потом Дэн нарисовал мужскую фигурку и молнию рядом. Мужчина-маг? Посмотрел на меня, убедился, что я слежу. И медленно провёл пальцем по горлу. Меня как холодной водой окатило.

Дэн стёр рисунок. Быстро, ладонью, как будто даже само изображение было опасным. Потом сделал ещё кое-что. Указал на меня, затем на мою грудь. На фигурку Райны. И нарисовал: фигурка рядом с магессой. Женская, с длинными волосами. Потом перечёркнутая. Ещё одна, и снова перечёркнутая. Два ординарца до меня. Обе мёртвые. Дэн поднял три пальца. Потом указал на меня. Третий.

Я сглотнул и показал на перечёркнутые фигурки. Развёл руки. «Как?». Дэн кивнул на восток, где виднелись высокие горы. Всё стало очевидно. Война. Меня видимо сунули на их место, потому что мужчину-ординарца не жалко если что, он просто расходник. Дэн смотрел на меня очень серьёзно, без привычной улыбки. Cвоим взглядом он как бы говорил мне, предупреждал: «Постарайся не сдохнуть». Я кивнул. Дэн кивнул мне в ответ. Потом, как будто выключатель щёлкнул, его лицо смягчилось, вернулась осторожная улыбка, и он указал на новый рисунок. Палатка с костром и луной. Ночь. Мы продолжили наш урок.

***

На восьмой день случилось нечто значимое.

Обычное утро. Я стоял у палатки с водой и хлебом. Райна вышла. Забрала фляжку, откусила хлеб. Начала говорить что-то Хельде. И повернулась ко мне. Произнесла приказ. Я слушал и мой мозг усердно работал. Вычленил знакомые слова: «палатка», «связь», «свиток», «иди». Плюс незнакомое, по контексту «быстро».

Палатка связи. Свиток. Иди быстро.

Я понял весь смысл, целиком, с первого раза! Без Хельды, жестов и рисунков Дэна на коре. Прогресс налицо!

Райна ждала.

— Да, — сказал я. На местном. — Да. Иду.

Пара секунд тишины.

Потом Райна, на долю секунды, так быстро, что, если бы я моргнул, пропустил бы, приподняла левую бровь, ту, что над шрамом. Я уже начинал привыкать к этому. Это видимо в переводе с Райны на человеческий, было: «Надо же. Заговорил». Потом она отвернулась и продолжила разговор с Хельдой. Я взял свиток и пошёл. Быстро, без остановок. Без новых столкновений с аштэррами. Доставил за несколько минут. Связистка забрала свиток, кивнула. Без слов. Кивнула, и всё. Я шёл обратно, и внутри, там, где живёт то глупое, не поддающееся логике чувство, было тепло. Это была маленькая победа. Нет, скорее череда побед. Понятая целиком фраза, выполненный приказ без провалов, одна приподнятая бровь. После восьми дней катастроф это было примерно, как пять звёзд за успешно выполненный заказ.

Однако вечером, уже лёжа на своём коврике, когда лагерь затих, моя недолгая радость улетучилась. Я думал про алую. Про эту Лиэнну тар-Оэс. Палец в перчатке, ткнувшийся мне в грудь. Золотые глаза, в которых я был как мебель. Смех её свиты. И то, как она убрала руку, когда за спиной у меня встала Райна. Медленно и показательно. Не потому, что испугалась, а потому что ей видимо просто наскучило забавляться со мной. Я ощущал себя примерно, как курьер, который застрял между двумя клиентами, каждый из которых уверен, что заказ его. Покалывание в пальцах не давало уснуть. Или это скорее был мандраж от того, как она на меня посмотрела, когда уходила. Этот взгляд, который она бросила через плечо. Взгляд, который я не забуду.

Глава 4

Вельгарт просыпался в тумане.

Каждое утро одинаково: сначала залив выдыхал белую муть, густую, пахнущую солью и гнилыми водорослями. Потом загорались эрмасы, один за другим, от Портовой набережной вверх, к Серой Цитадели. Медленно, нехотя, как будто город сопротивлялся свету. Узкие каменные мосты, тёмные от сырости, с чугунными перилами, почерневшими от соли и времени. Шпили Имперской академии магии торчали из белёсой мглы, как обломки костей. Красиво, если не знать, что за красотой.

Лиэнна тар-Оэс стояла у окна и ненавидела каждый камень этого города. Нет, она презирала не сам город, а то, каким он пытался казаться. Он жил так, как будто никакой войны не было. Спокойный, величественный, вечный. Три года войны на востоке, а в столице все еще горят эрмасы, ходят паромы, и девочки из Академии тренируются над заливом, выпуская учебные молнии в воду. Брызги разлетаются веером, а люди на набережной аплодируют. Зрелище. Забава для тех, кому не на фронт. А на перевалах пепел и кровь.

Лиэнна отвернулась от окна. Комната на четвёртом этаже особняка тар-Оэс в Верхнем городе, с видом на залив, была обставлена строго: письменный стол чёрного дерева, кресло, зеркало в полный рост, платяной шкаф. Никаких безделушек, никаких цветов, никаких портретов, никаких книг, кроме служебных. Она не любила вещи, которые пылятся.

Три документа лежали на столе. Два донесения с фронта, прошедшие через штаб Восточного округа. Одно личное, от её человека в корпусе Бури.

Лиэнна села. Расправила юбку, длинную, тёмно-бордовую, без узоров, без вышивки. Только ткань и крой. Мундир аштэрр она надевала на официальные мероприятия. На завтрак нет.

Донесение первое: потери за декаду. Семьдесят девять магесс убито, более полутораста ранены. Два грахта потеряны, штормовой и огненный. Нэрты: двести с лишним. Фронт: без изменений. Крепость Дэйр-Наль: удержана. Южный сектор: стычки.

Цифры. За каждой магессой имя, лицо, чья-то дочь, чья-то мать. Двести с лишним нэртов шли отдельной строкой, без имён.

Донесение второе: запрос генерала Ирсы тар-Каэдрон на пополнение. Приписка рукой Ирсы, размашистой, как удар саблей: «Если не пришлёте людей, пришлите хотя бы честный ответ, сколько ещё нашей земли вы готовы отдать».

Генерал никогда не умела быть дипломатичной. Кэйртэрр, командующая фронтом, но пишет Совету так, будто отчитывает нерадивую подчинённую, а не тех, кто решает её судьбу. Впрочем, именно поэтому её держали на востоке, а не в столице. Воевать умеет. Говорить нет.

Третий документ был личным.

Лиэнна развернула его медленнее. Почерк мелкий, осторожный. Писала Кайла, аштэсс, приставленная к грозовому корпусу как «наблюдатель от штаба». Официально координация между стихиями. Неофициально глаза и уши Лиэнны.

«…кэйрвальд тар-Вессар получила нового ординарца. Ведёт себя странно: не знает базовых вещей, не умеет нормально обращаться с лошадьми. Почти не говорит на языке. Формально назначен как замена двум погибшим. Неофициально никто не хотел отдавать женщину-ординарца тар-Вессар после двух потерь. Главное же в другом: грахт тар-Вессар, Кайрах, к нему необъяснимо благосклонен. Подпускает близко, не проявляет агрессии. Я лично наблюдала, как грахт позволил ему стоять рядом, хотя обычно не терпит чужих. Тар-Вессар раздражена, но не отказалась от ординарца. Подробности следуют».

Лиэнна вспомнила. Она видела его в лагере, во время инспекции. Нескладный, растерянный, забавный в своей полной непригодности. Она забыла о нём почти сразу.

«Грахт… к нему необъяснимо благосклонен. Подпускает близко».

Лиэнна прочитала дважды. Потом третий раз, один абзац.

Вот это уже было интересно.

Штормовые грахты магически привязаны к хозяйке. Это было известно любой первокурснице Академии. Грахт, благосклонный к постороннему, это либо ошибка наблюдателя, либо… нечто, о чём Лиэнна пока не хотела думать вслух.

Она сложила письмо, убрала в ящик стола и заперла.

Завтрак подал Эмир, её камердинер, молчаливый и безукоризненный. Яйцо, хлеб, кэльм, горячий травяной напиток: чашка тёплая, всегда, ровно столько, сколько нужно. Лиэнна не благодарила. Эмир не ждал благодарности. Они понимали друг друга давно, без лишних слов, как часовой механизм понимает свои шестерёнки.

— Совет в девятом часе, госпожа, — сказал Эмир, не поднимая глаз.

— Я знаю.

— Карета подана.

— Я знаю.

Эмир поклонился и тихо вышел, как тень.

***

Серая Цитадель стояла на чёрной отвесной скале, выступающей из западного мыса залива, как кулак, занесённый над водой. Цитадель строили четыреста лет, каждое поколение добавляло башню, стену, контрфорс. Получилось нечто среднее между крепостью и кафедральным собором: тяжёлые базальтовые стены внизу, стрельчатые окна наверху, узкие, как бойницы, забранные свинцовым стеклом. Шпили увенчаны медными громоотводами, которые гудели в грозу, как камертоны. По карнизам сидели каменные грахты, выточенные из того же чёрного базальта, с раскрытыми клювами, обращёнными к морю.

Карета поднималась по серпантину, вырубленному прямо в скале. Стены сужались, нависали, давили сверху. Казармы гарнизона с узкими окнами-щелями, конюшни, вольеры для грахтов (пустые, грахтов в столице почти не осталось, все на фронте), тренировочные площадки, вмурованные в камень, где курсантки отрабатывали построения. Зал Костей, где заседал трибунал. Библиотека Четырёх Стихий с галереями, уходящими вниз, в скалу, где старухи-архивариусы берегли свитки, которым тысячи лет.

Лиэнна не смотрела в окно. Она знала Цитадель наизусть. Каждый камень, каждую лестницу, каждый тёмный коридор, каждый сквозняк. Она провела здесь четыре года: сначала курсанткой, затем аштаан, потом, после войны с Береговыми пиратами, аштвальд. Аштэрр она получила три года назад, когда началась война с Дорхагом. За то, что выстроила логистику снабжения Восточного округа за шесть недель, систему, которая до сих пор работала.

Ей было тридцать четыре. Без мужа, без наследницы, без единого человека, который ждал бы её дома. Зато с правом голоса в Совете и фамилией, которая пока ещё что-то значила.

Карета остановилась. Лиэнна вышла: прямая, собранная, в идеально чистом мундире. Чёрно-алый плащ, полный комплект шевронов на эполетах, фуражка с эмблемой Пламени. Ветер с залива ударил в лицо, мокрый, холодный, с привкусом соли. Она не поморщилась.

В вестибюле ждала эр-Сильва, архонт Потока, дольше всех заседающая в нынешнем составе Совета, грузная, с лицом, которое когда-то было властным, а теперь было просто старым. Эр-Сильва была из старой аристократии, из тех семей, где девочки рождались с каплей магии в крови и фамильным гербом над колыбелью. Она заседала в Совете двадцать лет и за двадцать лет не приняла ни одного решения, которое не было бы выгодно лично ей.

Полезный человек, если знать, с какой стороны подойти.

— Тар-Оэс, — эр-Сильва протянула руку, увешанную кольцами. — Рада видеть. Вы бледны, не спали?

— Читала донесения с фронта, — сказала Лиэнна. — Там не до сна.

Эр-Сильва поджала губы. Фронт. Неприятная тема. Война это расходы, расходы это налоги, налоги это недовольство торговых гильдий, а торговые гильдии это деньги, которые текут в карманы Совета. Замкнутый круг.

— Бедные девочки, — сказала эр-Сильва. — Мой внук молится за них каждый вечер.

Лиэнна кивнула. Эр-Сильва упомянула внука: мужчину, молитвы, домашнее благочестие. Показала, что война для неё существует. Просто издалека. На безопасном расстоянии, через внука и молитвы.

— Как настроение Совета? — спросила Лиэнна, когда они шли по коридору, длинному, каменному, с гобеленами, изображающими битвы прошлых столетий.

— Её Величество будет просить деньги, — эр-Сильва понизила голос. Не потому, что кто-то мог подслушать, стены Цитадели защищены заклинаниями, а потому что понижать голос при разговоре о деньгах было рефлексом. — Финансирование фронта. Опять.

— И?

— И Совет опять скажет «нет». Казна не бездонная. Три года войны это три года повышенных налогов, мобилизации, а также отсутствия торговых караванов через восточные перевалы. Гильдии уже ропщут. Академия недобирает курсанток, девочки не хотят на фронт.

— Девочки не хотят умирать, — поправила Лиэнна. — Это разные вещи.

Эр-Сильва посмотрела на неё. С интересом, холодным, оценивающим.

— Вы будете выступать?

— Если Совет позволит.

— Совет позволит. Вы аштэрр, голос у вас есть. Вопрос только в том, что вы скажете.

Лиэнна улыбнулась. Коротко, одними губами.

— Правду.

Зал Совета Архонтов располагался на верхнем ярусе Цитадели: круглый, с куполом из стекла и металла, через который было видно небо. В ясные дни синее. В грозу чёрное, с вспышками, и тогда молнии били в громоотводы на шпилях, и весь зал гудел, как колокол.

Двенадцать кресел по кругу. Четыре для Архонтов: по одному на стихию, высший ранг, вершина пирамиды. Кресло Корня пустовало: архонт Корня, старая эр-Найра, умерла год назад, замену пока не выбрали.

Остальные восемь кресел: тэрр от стихий, по два от каждой, имеющие право голоса. Тэрр Корня сидели на своих местах, но без Архонта над ними выглядели сиротами, два свободных голоса, за которые дрались все остальные фракции. Лиэнна сидела по правую руку от своего архонта, как и полагалось тэрр. Через кресло — Нара тар-Каэлл, протеже Архонта Бури, молодая и амбициозная. Нара нервничала, дёргала перчатку, поправляла фуражку. Первое заседание.

И отдельно, на возвышении, в кресле из чёрного мрамора, Императрица.

Аэлла II. Худая, с тёмными кругами под глазами, которые не скрывала пудра. Закрытое платье тёмно-серого шёлка, высокий ворот, длинные рукава, на шее — тонкая серебряная цепь с имперской печатью, на пальцах — два кольца, обручальное и родовое, и больше ничего. Корона, узкий серебряный обруч с четырьмя драгоценными камнями, сидела на голове так, будто была тяжелее, чем выглядела. Лицо могло принадлежать женщине и тридцати пяти, и пятидесяти — война старит, а власть старит ещё быстрее.

— Двести тридцать семь, — сказала Аэлла. Голос ровный, без надрыва, без пафоса. — Двести тридцать семь магесс погибли за последние три декады на Восточном фронте. Сорок на прошлой неделе. Восемь из них выпускницы Академии, выпуск этого года. Самой младшей было девятнадцать.

Пауза.

— Генерал Каэдрон просит подкрепления. Две роты Бури, одна Корня. Провиант, снаряжение, медикаменты. Стоимость: сто двадцать тысяч сильтов.

— Ваше Величество, — перебила архонт эр-Ведда, Буря, седая, с лицом, словно вырезанным из камня, — казна Восточного округа…

— Пуста, — закончила Аэлла. — Как и казна Северного, Южного и столичного гарнизона. Три года войны. Я не открываю вам тайну, эр-Ведда. Я прошу вас открыть казну Совета.

Повисла тишина. В куполе сверкнула молния, достаточно близко, и зал вздрогнул. Громоотводы загудели.

Казна Совета, отдельная статья. Деньги, которые Архонты контролировали напрямую, минуя корону. Формально на «стратегические нужды». Реально на всё: от содержания Академии до финансирования «лояльных» торговых домов.

— Сто двадцать тысяч, — повторила архонт эр-Илль, Пламя, — это бюджет Академии на полгода. Или бюджет столицы на весь зимний сезон. Не забывайте про финансирование торгового флота, который везёт зерно с Вольных Островов, без которого столица будет голодать к весне. Вы предлагаете выбрать?

— Я предлагаю найти, — сказала Аэлла.

— Где?

Тишина.

Аэлла смотрела на эр-Илль. Никто не двигался. Императрица попросила — Совет ответил вопросом, на который не было ответа. Лиэнна видела этот танец уже который год. Всегда одинаковый и с одним и тем же итогом.

— Позвольте, — она подняла руку. Жест плавный, точный, без лишнего движения. Все повернулись к ней.

— Тар-Оэс, — кивнула эр-Ведда. — Говорите.

Лиэнна встала.

— Я не стану спорить с цифрами. Казна конечна, это факт. Деньги нужны, тоже факт. Позвольте предложить не вопрос «где найти», а вопрос «как тратить».

Пауза. Рассчитанная, ровно столько, чтобы зал вслушался.

— Три года назад я выстроила систему снабжения Восточного округа. Она работает, однако работает в рамках, которые задал штаб округа, а штаб подчиняется генералу Каэдрон. С уважением к генералу, она воюет блестяще. Воевать и управлять, однако, разные вещи. Я готовлю отчёт по эффективности расходов на фронте. Черновой итог: до тридцати процентов ресурсов используются нерационально. Дублирование поставок, устаревшие маршруты, недостаточная координация между корпусами стихий.

Это была полуправда. Отчёт существовал, Лиэнна работала над ним два месяца. Цифры были реальные. Выводы нет. Тридцать процентов, преувеличение: на практике от силы десять. Десять процентов не звучит. Тридцать звучит.

— Вы предлагаете аудит? — спросила эр-Ведда.

— Я предлагаю инспекцию, — сказала Лиэнна. — С полномочиями Совета. Проверка расходов, оптимизация логистики. Если мы найдём эти тридцать процентов, а я уверена, что мы найдём, Восточный округ получит ресурсы без дополнительных затрат из казны. Если нет, у Совета будут данные для обоснованного решения.

Лиэнна не хотела спасать фронт. Она хотела на фронт с полномочиями. С правом проверять, задавать вопросы, заглядывать туда, куда обычно не заглядывают штабные инспекторы. Отчёт по расходам был лишь поводом. Настоящая цель носила звание кэйрвальд и фамилию, которую ещё несколько лет назад никто в столице не слышал.

И теперь ещё странный мужчина-ординарец. Грахт, который его не рвёт.

Странности имели привычку превращаться в оружие. Лиэнна предпочитала оружие в своих руках.

— Кого вы видите во главе инспекции? — спросила эр-Илль.

— Себя, — ответила Лиэнна. Без ложной скромности. Скромность привилегия тех, кто может себе её позволить.

Совет переглядывался. Эр-Сильва слегка кивнула, едва заметно. Нара тар-Каэлл дёрнула перчатку и уставилась в пол.

Аэлла молчала. Пальцы левой руки лежали на подлокотнике, ровно, без движения. Только указательный, чуть дрогнул, всего один раз.

— Совет рассмотрит предложение, — сказала эр-Ведда.

Что означало: решение будет через неделю. Может, две. Совет не торопился. Совет никогда не торопился. На востоке льётся кровь, а в столице голосуют.

***

После заседания Лиэнна не поехала домой.

Она спустилась к набережной пешком, через Нижний город, мимо рынка на Медной площади. Нужен был воздух. Нужно было подумать.

Над площадью, между крышами, тянулись верёвки с фонарями-эрмасами, тусклыми при дневном свете, бесполезными. Торговцы, в основном мужчины, раскладывали товар под тяжёлыми каменными аркадами: рыба с утреннего улова, хлеб из магических печей, тёплый, с хрустящей коркой, заговорённый не черстветь до вечера, ткани, пряности, посуда. Голоса гулко отскакивали от стен. Мальчишка лет десяти тащил корзину с яблоками, уворачиваясь от ног прохожих.

У ворот Академии стоял стол. За столом — вербовщица в форме, перед ней очередь. Девочки. Лет пятнадцать-шестнадцать, не старше. Одна толкала подругу локтем и хихикала. Другая поправляла волосы, приглаживала, словно шла не записываться на войну, а на первое свидание. Досрочный набор: фронту не хватало людей, и Академия снизила возраст на год. Лиэнна знала статистику ускоренного выпуска. Из десяти через год на фронте останутся шесть. Она прошла мимо. Девочка у стола подняла руку, и между пальцами сверкнула крошечная искра. Вербовщица кивнула, записала имя.

Та, что хихикала, повернулась. Тёмные волосы, длинная шея, улыбка во все зубы. Совсем как…

Лиэнна отвернулась и ускорила шаг. На полсекунды. Потом выровняла.

Кофейня на углу, в полуподвале с низкими сводчатыми потолками. Весьма популярное место, практически всегда полное. Кэльм в чашках не остывал до последнего глотка, даже если ты просидел над ним час. Внутри студентки Академии, форменные мундиры расстёгнуты, фуражки на столах. Смеялись. Одна рисовала что-то в тетради, другая играла с учебным разрядом: крошечная голубая молния между пальцами. Подруга тушила её щелчком и хохотала. Свет эрмасов ложился на их лица снизу, и тени ползли по сводам.

Девятнадцать лет. Самой младшей погибшей девятнадцать.

Лиэнна прошла мимо, не замедлив шага.

У причала, под каменным навесом с выщербленными колоннами, двое мужчин, рыбаки, в фартуках, чинили сеть. Нэрты, как говорили в армии. Тэйры, как говорили вежливо. Разговаривали негромко, спокойно. Тот, что моложе, широкоплечий. На левой руке — траурная белая повязка. Год ношения, жена погибла на фронте. Он едва поднял голову, увидел мундир и тут же отвёл глаза. Быстро. Привычно. Второй положил ему руку на плечо, коротко, молча, и оба вернулись к сети.

Лиэнна этого не замечала. Она выросла в мире, где мужчины отводили глаза. Это было нормально. Это был естественный порядок вещей.

Она остановилась на мосту через канал Теней. Чугунные перила, холодные даже сквозь перчатку. Внизу вода, тёмная, с дрожащими отражениями эрмасов. Над заливом были тучи: гроза, настоящая, не магическая, шла с запада. Ветер усиливался.

Райна тар-Вессар. Мужчина-ординарец. Грахт.

По отдельности — ничего. Вместе — зацепка.

Лиэнна не знала, что именно она ищет. Нарушение устава? Возможно. Райна наверняка нарушала дюжину правил, все фронтовые командиры нарушали, иначе не выжить. Нарушение устава, впрочем, мелко. Выговор, понижение в ранге, максимум перевод. Райна это переживёт. Генерал Ирса её прикроет.

Нужно что-то крупнее.

Мужчина. Не знает языка, не умеет обращаться с лошадьми. И при этом Кайрах — штормовой грахт, боевой зверь, привязанный к хозяйке магической нитью, — подпускает его к себе.

Грахты чувствуют магию.

Лиэнна стояла на мосту и смотрела на воду. Мысль ходила кругами, не складываясь в слова, но и не отпуская.

Год назад, когда пришло письмо с фронта, она простояла на этом мосту до рассвета.

Мужчина-маг. Невозможно. Почти невозможно. Раз в несколько поколений, и тех находили в детстве. О том, что с ними делали потом, не говорили даже в Совете. Взрослый мужчина со способностями — такого не было уже многие десятилетия. Может столетия.

Если это правда, это не нарушение устава. Это государственная измена. Укрывательство мужчины-мага, статья, по которой ломали карьеры, отбирали титулы, отправляли в Каменные Ямы. И никакая генерал Ирса не прикроет.

Если это, конечно, правда.

Лиэнна постояла ещё минуту. Гроза подходила, первые капли упали на перила, тяжёлые, крупные. Гром прокатился над заливом.

Она улыбнулась, совсем чуть-чуть, без толики тепла.

Потом развернулась и пошла к карете. Ровным шагом, прямая, как клинок. Дождь бил по плечам мундира, стекал по козырьку фуражки, заливал эполеты. Капли разбивались о камень мостовой, и каждая вспыхивала на мгновение отражённым светом, словно мелкие золотые искры под ногами, будто кто-то рассыпал монеты.

Инспекция. Полномочия Совета. Восточный фронт.

И нелепый мужчина-ординарец, которого кэйрвальд тар-Вессар почему-то не выгнала.

Эрмасы на набережной мерцали сквозь пелену воды, размытые, тусклые. На Медной площади закрывались лавки, торговцы стаскивали навесы, и голый камень аркад чернел от влаги. Студентки из кофейни выбежали на улицу, раскрыли зонты и побежали к Академии, визжа и смеясь. Тэйры у причала спрятали сети и ушли под навес. Мальчишка с яблоками нырнул в переулок. У ворот Академии вербовщица складывала стол. Список имён она убрала в планшет и прижала к груди, прикрывая от дождя. Столица этого не замечала, она засыпала сытая и равнодушная, как и всегда. На востоке горели перевалы. А между ними была тысяча тальтов дорог, и на каждом тальте кто-то принимал решение, от которого зависела чужая жизнь.

Лиэнна тар-Оэс к чужим жизням относилась практично. Они были как инструмент. Как деньги или донесения. Словно аккуратно сложенное письмо в запертом ящике стола.

Карета тронулась. Дождь перешёл в ливень.

Гроза над Вельгартом, обычная, осенняя, была красивой.

Лиэнна не смотрела.

Глава 5

Утром я опять узнал новое слово.

Хельда разбудила меня пинком по сапогу со всей дури и сказала фразу, из которой я выхватил знакомые «вставай» и «быстро», а между ними было что-то незнакомое. Короткое, лающее, с твёрдым «р» в середине. Она повторила, ткнув пальцем за лагерь, в сторону холмов. Потом изобразила движение: вперёд, глаза щурятся, смотрит по сторонам. Разведка? Дозор?

— Все... идут? — спросил я на местном. Получилось коряво, но Хельда поняла.

— Нэй. — Она показала на пальцах. — Четыре. Пять. Ты.

Потом хлопнула меня по плечу и ушла. Хлопок у Хельды был как у нормального человека удар, но я уже привык. Это была её форма нежности.

Я встал, размял шею, и внутри шевельнулось странное ощущение. Не то чтобы страх. Скорее предчувствие, как когда стоишь в очереди на собеседование и знаешь, что через пятнадцать минут твоя жизнь либо станет чуть лучше, либо нет. Только тут вместо собеседования был дозор у горного хребта, откуда третий год летели молнии и огонь. Несопоставимые масштабы, как говорится.

Я наполнил фляжку Райны. Почистил ей сапоги, привычно, за десять минут. Разложил перчатки. Когда Райна вышла из палатки, всё было на месте. Она забрала молча, как всегда. Но за те восемь дней, что мы провели бок о бок, я начал различать оттенки её молчания. Было молчание «ты меня бесишь». Было молчание «мне плевать на твоё существование». И было вот это, утреннее, когда она забирала воду и перчатки. Оно означало что-то вроде: «Ты на месте, и это нормально». Не благодарность, упаси боже. Скорее отсутствие раздражения. Для Райны это был комплимент.

***

Мы вышли из лагеря около полудня. Пять магесс, Хельда старшая, плюс я и ещё двое нэртов. Нэрт — это такое местное словечко, обозначающее лиц мужского пола, не обладающих магией. Служебный персонал, обоз, кухня, подай-принеси. Дэн мне объяснил на пятый день, нарисовал на коре фигурку без плаща и ткнул в меня. Приятно, конечно, когда для твоего социального статуса есть отдельное слово, и слово это звучит примерно, как звук, с которым падает на пол мокрая тряпка. Одного из двоих я знал. Вернее, я знал его лицо: молодой, широкоплечий, тот самый парень с кухни, который таскал котлы и опускал глаза, когда мимо шла магесса. Второй был постарше, жилистый, с обветренным лицом и длинными руками, которые всё время что-то делали: поправляли ремень, проверяли лямку, трогали рукоять ножа на поясе.

Парень с кухни, как и я, нёс мешок с припасами. Он взглянул на меня, и я поймал в его взгляде что-то знакомое. Что-то, чего хватало, чтобы на секунду пересечься глазами и молча кивнуть друг другу.

Мы шли по тропе, огибавшей лес, в сторону восточных холмов. Колесо обозной телеги, оставшейся в лагере, скрипело за спиной, и звук тянулся за нами долго, как привязанный. А потом его не стало слышно, и я обнаружил, что без этого скрипа стало как-то непривычно тихо. Здесь была другая тишина. Ветер в траве, птицы где-то высоко, и больше ничего. Вообще ничего, и от этого ничего внутри что-то скручивалось.

Хельда шла рядом с одной из магесс, коротко переговариваясь. Я прислушивался. За все эти дни мой мозг отлично научился цепляться за знакомые слова, как карабин за выступ скалы. «Дозор». «Дорхи». «Перевал». Что-то про «следы». Потом слово, которое я слышал часто, но не мог перевести. Что-то вроде «давно» или «вчера».

— Хельда, — позвал я тихо, когда она оказалась рядом.

Она посмотрела через плечо.

— Дорхи... там? — я показал на холмы.

Хельда пожала плечами. Потом подумала и ответила медленно, чтобы я понял:

— Может быть. Может нет. Смотрим.

Пауза. Она добавила что-то, из чего я выловил «тихо» и «глаза». Потом ткнула пальцем мне в грудь:

— Ты. Сзади. Всегда.

Я кивнул. Мне не нужно было переводить. Держись позади, не лезь, не мешай. Стандартная инструкция для гражданского на военном объекте. Или для курьера, который случайно заехал в закрытый двор: стой тут, не трогай ничего, сейчас разберёмся.

Некоторое время мы поднимались по склону. Тропа петляла между камнями и низким кустарником, жёстким, колючим, с мелкими листьями, которые царапали руки. Сапоги, которые Дэн мне выдал, были на размер больше, и правый натирал пятку. Я к этому привык ещё на первой неделе, и теперь просто не обращал внимания. На моей предыдущей работе было примерно так же: первые два часа смены ноги гудят, а потом отключаются. Тело умнее головы, оно знает, когда жаловаться бесполезно.

Воздух изменился.

Я не знаю, как это объяснить. Примерно на полпути вверх что-то стало другим. Как когда входишь в квартиру и чувствуешь, что здесь только что ругались: вроде тихо, вроде ничего не видно, а воздух гудит. Покалывание в пальцах, которое я старательно игнорировал последнюю неделю, усилилось. Не в кончиках, а глубже, в ладонях, как будто кто-то пропускал через них слабый ток.

Магессы тоже это почувствовали. Хельда подняла руку, и все остановились. Она сказала что-то. Тихо, одними губами. Магесса справа от неё кивнула и сделала движение рукой, после которого воздух перед ней чуть задрожал. Щит? Наверное, щит.

Но потом я ощутил кое-что конкретное. Слева, метрах в ста пятидесяти, за грядой камней. Горячее, нарастающее, как будто кто-то медленно открывал заслонку в печи. Я это знал. Не головой, а тем местом в груди, где покалывание было сильнее всего. Чужая магия, и она собиралась ударить.

— Слева, — сказал я.

Хельда обернулась.

— Слева! — повторил я, громче, и в этот момент мир треснул.

Первый удар пришелся именно оттуда, откуда я и ожидал. Оранжевая полоса, яркая, как сварочная дуга, прочертила воздух и врезалась в землю метрах в десяти от нас. Грунт вспучился, полетели куски камня, жар ударил в лицо так, что я инстинктивно закрылся руками. Кто-то крикнул. Земля дрожала. Второй удар, третий, и каждый ближе, как будто кто-то пристреливался. Оранжевое и белое смешалось с пылью и дымом, и на секунду я перестал видеть что-либо вообще.

Хельда рявкнула команду. Магессы разошлись, быстро, как зубья расчёски, и каждая вскинула руки. Воздух наполнился треском. С их ладоней потянулись белые и фиолетовые нити, бьющие в сторону камней, откуда летел огонь. Одна нить ушла резко вправо, ударила в валун, и валун разлетелся. За ним стояли люди.

Человек восемь. Может, десять. Плащи другого кроя, тёмно-бордовые. Руки подняты, и от рук текло рыжее, густое, злое. Дорхи.

Хельда кричала. Магессы отвечали огнём. Но дорхи ударили снова, сконцентрированно, в одну точку, и щит крайней магессы лопнул с хлопком, как воздушный шар. Она отлетела, покатилась по камням. Поднялась, но левая рука висела плетью.

Жилистый, дёрнул меня за рубашку вниз, за камень. Я упал на четвереньки. Парень с кухни уже был там, прижавшись спиной к валуну, и лицо у него было такого цвета, которого я раньше не видел на живых людях. Серое, как тот хлеб, которым нас кормили. Он смотрел на меня и дышал часто, рвано. Мешок с припасами лежал рядом, и он вцепился в лямку так, что костяшки побелели. Я хотел сказать ему что-нибудь, хоть что-нибудь, но тут над нами пролетело что-то фиолетовое, горячее, и я просто вжал голову в плечи.

Потом сверху упала тень.

Кайрах возник из ниоткуда, как грозовое облако, внезапно обретшее когти и крылья. Чёрный, огромный, с распахнутыми крыльями, которые закрыли кусок неба. На его спине сидела Райна.

Я видел её в лагере каждый день. Строгую, уставшую, с вечным выражением «за что мне всё это» на лице. Женщину, которой я носил воду и чистил сапоги.

Это была не та Райна.

Она стояла в стременах, одной рукой вцепившись в поводья, другую вытянула вперёд, и от её ладони до неба протянулась линия. Белая, толщиной с руку, ослепительная. Она не кричала. Не произносила заклинания. Она просто опустила руку вниз, как дирижёр, и молния упала с неба.

Нет. «Упала» — неправильное слово. Молния ударила, как молот. Земля подпрыгнула, и на том месте, где стояли трое дорхов, осталась яма. Не воронка, а именно яма, с оплавленными краями. От людей, которые там были секунду назад, не осталось ничего, что напоминало бы людей.

Кайрах развернулся, рваный, злой разворот, от которого с крыльев сорвались фиолетовые искры. Райна ударила второй раз. Потом третий. Каждый разряд бил с таким звуком, что у меня закладывало уши, и после каждого оставался запах. Озон и что-то ещё. Горелое. Сладковатое. Мерзкое.

Я лежал за камнем и смотрел.

На тренировке это выглядело как впечатляющий, громкий фокус. Тут фокуса не было. Был грохот, и дым, и крики, обрывавшиеся на полуслове, горячая земля, от которой шёл пар, магесса с повисшей рукой, которая всё равно стояла и била молниями. И Райна наверху, на чёрном грахте, как всадница Апокалипсиса. Без пафоса, без эффектных поз, она была сосредоточена и страшна. Она убивала людей с тем же выражением лица, с которым утром забирала у меня фляжку с водой.

Что-то ударило в камень, за которым мы прятались. Осколок, кусок чего-то острого. Жилистый охнул и схватился за плечо. Кровь потекла сквозь пальцы, быстро, много, и он зажал рану другой рукой. Парень с кухни вскрикнул, дёрнулся, начал подниматься. Куда, зачем, я не знаю. Паника, наверное.

— Нэй! — крикнул я и схватил его за одежду. — Нэй! Сиди!

Он посмотрел на меня дикими глазами.

— Сиди, — повторил я. На местном, с чудовищным акцентом, но он услышал. Или услышал интонацию. Замер. Сел обратно.

Бой закончился буквально через пару минут после того, как прилетела Райна. Без часов время расплывалось, как акварель на мокрой бумаге. Дорхов не осталось, ни одного, за камнями дымилась земля, и несколько деревьев на гребне горели. Хельда перекрикивалась с магессами, пересчитывая своих.

Я выдохнул и огляделся, но дым ел глаза, и я не видел дальше десяти шагов. Рядом никого не было. Парень с кухни, который сидел у камня, куда-то делся. В пальцах всё дрожало, и я сжал кулаки, чтобы это прекратить, но не помогло.

Жилистый рядом тихо матерился на местном сквозь зубы, зажимая плечо. Кровь просачивалась, но он был жив, и рана выглядела терпимо. Или мне так казалось, потому что я ни черта не понимал в ранах.

Кайрах приземлился тяжело, вмяв когтями грунт. Райна спрыгнула. Лицо как камень, ни одной эмоции. Подошла к Хельде, та коротко доложила. Посмотрела на раненую магессу, сказала что-то, от чего та выпрямилась и кивнула. Потом Райна повернулась в нашу сторону.

Ко мне.

Окинула взглядом и отвернулась.

***

Обратная дорога. Я шёл и считал шаги. Не знаю зачем. Где-то на двести тридцать седьмом сбился и начал заново. Жилистый шёл где-то позади, он отставал, и я слышал, как кто-то из магесс окликает его, но не оборачивался.

Кайрах летел над нами, тёмная точка в небе. Внутри меня гудело. Покалывание в ладонях не утихло, а наоборот, усилилось, и к нему добавилось что-то новое: послевкусие. Как после грозы, когда воздух пахнет чем-то свежим. Тут свежести не было. Был озон и горелое мясо.

Я думал о том, как молния ударила в тех троих. О яме с оплавленными краями. О том, что секунду назад там были живые люди, а потом их не стало. Вообще. Ни тела, ни останков, вообще ничего. Пустое место, от которого шёл пар.

Ещё я думал о том, что у меня дома, в Питере, на тумбочке в комнате лежат новенькие смарт часы, которые я так и не распаковал. Такая мелочь, такая дурацкая, бессмысленная мелочь, и я стоял посреди горного склона, от которого несло гарью, и думал про эти часы. Может, мозг так защищается. Может, он специально подкидывает что-нибудь тупое, чтобы ты не съехал с катушек. А может, я просто дурак.

На подходе к лагерю Хельда притормозила и оказалась рядом со мной. Посмотрела. Не с сочувствием, она вообще не умела делать сочувственные лица. Скорее оценивающе, как инструктор, который проверяет, не потерял ли новичок сознание.

— Кир. — Пауза. — Живой?

Я хотел ответить «да», но язык был как деревянный.

— Да, — выдавил.

Хельда кивнула. Помолчала. Потом ткнула себя в грудь и показала один палец.

— Мой первый бой. Я ... — она поискала слово попроще, — ...не ела. Два дня.

Потом пожала плечами, и на её широком лице мелькнуло что-то похожее на воспоминание. Коротко, мгновенно, как тень от птицы.

Она отвернулась и молча пошла вперёд, не сказав больше ничего.

***

В лагере я узнал, что потеряли двоих.

Магесса, у которой лопнул щит, была жива, но рука сломана в двух местах. Дэн занимался ей, и я видел через приоткрытый полог палатки, как он осторожно накладывает шину, а мазь, та самая, хвойная и горькая, которой он мазал мою голову в первый день, блестела на его пальцах. Девушка не стонала, просто дышала короткими рваными вдохами.

Но некоторые вернулись не своими ногами.

Одна из тех, кого я видел только мельком, совсем молодая, со светлыми волосами. И парень с кухни.

Его принёс жилистый, тот, раненый в плечо, он нёс его на себе всю обратную дорогу, от самого склона. Я этого не видел, потому что они шли позади, а я считал свои дурацкие шаги и смотрел в землю. Осколок камня, разнесённого магией, попал парню в шею. Дэн сказал потом, что он умер быстро. Не знаю, правда или нет. Не знаю, что хуже: правда или если Дэн соврал, чтобы мне стало легче.

Его положили у обоза и накрыли тканью. Магессу тоже. Они лежали рядом, но не вместе. Два тела на расстоянии пары метров друг от друга, и между ними та же дистанция, которая была между ними при жизни: магесса здесь, нэрт там. Я стоял и смотрел на ткань, под которой лежал человек, чьего имени я даже не знал.

Мне нужно было узнать, как его зовут. Не сейчас, утром. Когда он ещё нёс свой мешок, когда опускал глаза перед проходящей магессой, когда кивал мне. Секунда, одно слово, «как зовут», «имя», я знал достаточно слов для этого.

Я сел на землю рядом с обозом. Ноги не держали. Не от ран, я не был ранен, ни царапины. Ноги просто отказали, как будто кто-то вынул из них кости. Мышцы тряслись, все разом, от икр до плеч, мелкой вибрацией, которую я не мог остановить. Руки тряслись. Я положил их на колени и смотрел, как пальцы подрагивают. Сердце колотилось, тяжело, быстро, и я не мог его успокоить. К горлу подкатило, и я согнулся пополам, упёрся ладонями в землю. Не вырвало, но было близко. Несколько секунд я просто дышал, уставившись в сухую траву между пальцами, и ждал, пока желудок успокоится. Во рту стоял привкус железа, хотя я не прикусывал язык.

Рядом появился Дэн. Молча сел на землю. Он выглядел уставшим, ещё хуже, чем обычно, и на его рубашке было свежее бурое пятно, которое я больше не мог списать на суп или мазь. Какое-то время мы просто сидели молча.

— Дэн, — сказал я. Голос был чужой, сиплый.

Он повернулся.

— Тот... — я показал на обоз, на тело под тканью. — Тот парень. Как... — я поискал слово, — ...имя? Его имя?

Дэн понял. На его лице что-то дрогнуло. Он ответил:

— Тарен.

Тарен. Обычное местное имя, два слога, ничего особенного. Тарен таскал котлы. Тарен опускал глаза. Тарен утром кивнул мне и взял мешок с припасами.

— Сколько... ему было? — спросил я.

Дэн кивнул.

— Двадцать два, — тихо ответил Дэн. И добавил фразу, из которой я разобрал «семья» и «далеко». Потом помолчал и сказал ещё что-то, медленнее, подбирая простые слова, которые я мог понять: — У него осталась... сестра. В городе.

Сестра… Сестра, которая ещё не знает, что её брата больше нет. Меня качнуло. Не физически, внутри.

Дэн достал фляжку, протянул мне, и я отпил. Вода была тёплая и отдавала кожей, это было единственное нормальное ощущение за весь день.

***

Похороны начались на закате. Точнее, начались две разные церемонии. Я это не сразу понял, а когда понял, то что-то внутри сжалось так, что стало трудно дышать.

Магессу хоронили на холме, за лагерем. Весь отряд Райны стоял полукругом, плащи с оранжевыми полосами хлопали на ветру. Кто-то из магесс пел. Не песню, а скорее речитатив, низкий, гортанный, от которого по спине бежали мурашки. Тело лежало на каменном постаменте, наспех сложенном из плоских валунов. Небо темнело, и тучи наползали с запада, тяжёлые, набухшие, с фиолетовым подбрюшьем.

Райна стояла впереди. Она сняла перчатки, подняла правую руку с тонкими бледными пальцами, и я почувствовал, как воздух вокруг неё изменился. Не загустел, а задрожал, тонко, на грани слышимости. Магия поднималась от неё медленно, не как в бою, не резкая и не злая, а как прилив. Тёплая волна, которая заполняла пространство.

Гроза подошла. Когда молния ударила в постамент, она была другой. Не оружие, не молот. Белая, чистая, тихая, если молния вообще может быть тихой. Вспышка длилась секунду, может две, и когда я проморгался, на камнях не было тела. Ничего не было. Только тёплый камень и запах, не озон на этот раз, а что-то другое. Чистое. Почти красивое.

Магессы стояли молча. Потом Райна опустила руку и речитатив затих. Кто-то из магесс сделал жест: четыре пальца ко лбу, по одному. Четыре Начала. Дэн мне показывал этот жест, а я тогда не понял зачем. Теперь понял. Дэн тоже сделал этот жест, стоя чуть позади, у самого края полукруга.

Потом магессы разошлись. Медленно, тихо. Хельда задержалась, положила что-то на камень. Маленькое, металлическое. Нашивку? Значок? Я не разглядел.

Тарена хоронили внизу, у ручья. Без холма, без полукруга, без речитатива. Жилистый и ещё один мужчина из обоза вырыли яму. Тело опустили, завернув в ту же серую ткань. Дэн сказал несколько слов. Тихо, почти шёпотом, и я стоял рядом и слышал, как его голос дрожит. Яму засыпали. Камень сверху, плоский, без надписи. Жилистый утоптал землю сапогом. Всё. Магессу провожала гроза, весь отряд и молния с неба. Тарена провожали четверо мужчин, лопата и камень без имени.

Я стоял у ручья и слушал, как вода бежит по камням. Сверху, с холма, доносились далёкие голоса. Лагерь жил дальше. Ужин, костры, смена караула. На востоке за горами мелькали зарницы: бой, далёкий, чужой, но завтра, может, наш.

Подошла Райна.

Я не слышал шагов. Она двигалась бесшумно, когда этого хотела, что меня всегда в ней удивляло. Остановилась в двух шагах, посмотрела на камень, на засыпанную яму, затем на меня.

Её лицо было таким же, как всегда: непроницаемым и спокойным. Но глаза задержались на мне чуть дольше, чем обычно. На секунду, может, на две. Она перевела взгляд на камень. Плоский, без надписи. И я вдруг подумал: она ведь спустилась сюда. Не осталась у костров, среди своих, где пахло едой и было тепло. Пришла к ручью, к яме, которую засыпали за десять минут. Не знаю, зачем. Может, так положено. А может, и нет.

— Ты не ранен. Это хорошо. Иди отдыхай.

Голос ровный и приказной, как всегда. Но между «это хорошо» и «иди отдыхай» была пауза. Маленькая, в полвдоха. Как будто она собиралась сказать что-то ещё и передумала. Потом она ушла, вверх по склону, к лагерю, и тяжёлый хвост тёмных волос хлестал по плащу при каждом шаге.

Я остался у ручья. Ветер тянул с востока, и вместе с ним тянуло гарью.

Тарен. Двадцать два года. Сестра в городе. Камень без имени.

У меня тряслись руки, и я не мог это остановить.

Глава 6

Донесение мне всучили сразу после завтрака.

Хельда поймала меня у палатки связи, куда я относил пустые фляжки. Держала в руке свёрнутый в трубку свиток, перетянутый чёрным шнуром с печатью, и смотрела на меня тем особым взглядом, который я уже научился распознавать. Взгляд «я сейчас поручу тебе что-то неприятное и мне будет весело наблюдать».

— Кир. — Она ткнула свитком мне в грудь. — Отнести. Пост Ирсы. Знаешь где?

Я знал. Пост генерала Ирсы тар-Каэдрон, командующей фронтом, находился в четырёх часах ходу от нашего лагеря, если по тропе. Я однажды видел, как туда уходил связной, и он вернулся через день с таким видом, будто его жевала и выплёвывала сама гора.

— Знаю, — сказал я на местном. Получилось так себе, но Хельда давно привыкла к тому, что я говорю, как малолетний ребёнок, изучающий речь.

— Хорошо. — Хельда подняла два пальца. — Два часа. Успеть.

Два часа. Четыре часа пути, нужно уложиться в два. Нормальный связной бы рассмеялся. Я тоже хотел рассмеяться, но посмотрел на Хельду и передумал.

— Тропа… опасно? — спросил я.

Хельда пожала плечами. Это было её универсальное «может да, может нет, какая разница, иди уже».

— Дорхи… были. Вчера.

Ну, прекрасно. Доставка по незнакомому маршруту, возможно с противником на пути. Два часа. Без велика, без навигатора, без кнопки «связаться с поддержкой».

Знаете, что забавно? Мой организм не запаниковал. Он, кажется, услышал «доставка, два часа, сложный маршрут» и включил режим, который я на прошлой работе называл «пятница, одиннадцать вечера, три заказа одновременно». Режим, при котором мозг отключает всё лишнее и оставляет только маршрут, время и ноги. Три года на велике по Питеру в дождь, в снег, в гололёд, по проспектам, которые перекрыты из-за очередного матча на «Газпром Арене». Ты не думаешь. Ты двигаешься.

Я забрал свиток и пошёл.

***

Тропу я не знал. Но тропу мне и не нужно было знать.

Вот чего не понимают люди, которые никогда не работали курьером: маршрут не начинается с карты. Маршрут начинается с ног. С того, как земля лежит, куда стекает вода, где грунт утоптан, а где рыхлый. Когда ты три года подряд каждый день ищешь короткий путь через незнакомые дворы, подворотни и пустыри, у тебя развивается чутьё. Не магическое, а обычное, человеческое. Просто опыт и привычка. Тело начинает чувствовать, где дорога короче, раньше, чем глаза это видят.

Примерно на десятой-двадцатой минуте пути, когда лагерь остался позади, а вокруг меня были лишь камни, кусты и тишина, меня накрыло. Я один. Впервые с того дня, как очнулся в этом мире, я был по-настоящему один. Никакой Хельды, никакой Райны с её рентгеновским взглядом, никаких магесс. Тропа шла на юг, и по ней можно было идти дальше, мимо поста Ирсы, мимо всего — куда-нибудь. Куда угодно. Мысль была короткая, яркая, как вспышка: уйти. Просто развернуться и пойти в другую сторону. Свиток бросить в кусты. Я не солдат, не подданный этой страны. Меня никто не вербовал, присягу я не давал. По любым меркам я тут случайный человек, которого можно пожалеть, а можно и не заметить.

Мысль продержалась секунд пятнадцать. Потом включился мозг. Ладно, допустим, я ушёл. И что? Языка я толком не знаю. Денег нет. Еды тоже, только фляга воды и ничего больше. Карты нет. Я понятия не имею, где ближайший город и есть ли он вообще. На дорогах дорхи, в лесу хрен знает что, а моя суперспособность — покалывание в ладонях, которое предупреждает об опасности примерно так же полезно, как сигнализация машины, у которой нет колёс. Предупредить предупредит, а дальше что? В лагере меня кормят, иногда лечат и уже не так часто бьют. Дэн учит всё новым и новым словам. Хельда пока не пришибла. Райна… ну, Райна терпит. По здешним меркам это, кажется, вполне можно считать гостеприимством.

Я вздохнул и пошёл дальше по тропе, к посту Ирсы, и постарался не думать о том, что решение «остаться» я принял не из храбрости, а из расчёта. Курьерский инстинкт: не бросай заказ на полпути, если не знаешь, куда ехать без навигатора.

Тропа огибала скальный выступ широкой петлёй, потому что когда-то по ней ходили обозы с телегами, а телегам нужен пологий подъём. Мне не нужен был пологий подъём. Мне нужен был быстрый.

Склон был крутой, метров сто по вертикали. Камни, корни какого-то кустарника с жёсткими ветками, которые хлестали по рукам. Сапоги скользили на влажном грунте, и один раз я чуть не уехал вниз на заднице, но удержался, вцепившись в корень. Корень был мокрый и гладкий, рука соскользнула, и я повис на одном колене, упёршись другой рукой в камень. Внизу было метров двадцать обрыва. Не смертельный, но и не оздоровительный. Я подтянулся, перехватился и полез дальше.

Сердце долбило, ноги горели, но я поднимался быстро. Тело работало само, и я вдруг поймал себя на том, что мне это нравится. Не удовольствие, нет. Скорее узнавание. На велике по Лиговскому, против ветра, с термосумкой за спиной было хуже. Там ещё и машины сигналили. Тут хотя бы машин не было.

Где-то на середине подъёма я остановился, прижавшись к камню, и минуту просто дышал. Запах тут был другой, не как внизу. Суше, резче, с привкусом чего-то каменного, минерального. Как в метро на станции «Площадь Александра Невского», где стены пахнут известняком, если принюхаться.

На гребне я остановился отдышаться и посмотрел вниз. Тропа петляла далеко внизу, как серая лента, брошенная на траву. Связной, который пошёл бы по ней, сейчас был бы примерно вон у того поворота. Я сэкономил минут двадцать. Может, тридцать.

И тут я увидел дорхов.

Не близко. Далеко, на противоположном склоне долины, метрах в пятистах. Может, семистах, без бинокля расстояние не определить, и я никогда не умел это делать на глаз.

Семь фигурок. Может, восемь. Тёмные силуэты на фоне серого камня, практически неразличимые, если не знать, куда смотреть. Они стояли вдоль кромки скального гребня, через равные интервалы, и не двигались. Дозор. Или наблюдательный пост.

Покалывание в ладонях вернулось, слабое, на самом краю восприятия. Далеко. Но я их чувствовал. Каждого. Семь тусклых точек тепла, похожих на угольки, которые ещё не потухли.

Я присел за камень и стал смотреть. Не потому, что планировал что-то сделать. Я курьер, а не разведчик. Но пока я смотрел, мозг зацепился за что-то. За картинку, за расстановку фигур на гребне.

На втором курсе истфака у нас был семинар по средневековым горным войнам. Профессор Палазюк, лысый дядька с усами моржа, два часа рисовал на доске схемы горных укреплений. Швейцарские наёмники против бургундцев, баварская пехота на альпийских перевалах. Я тогда почти заснул, потому что был после ночной смены. Но кое-что запомнилось. Палазюк рисовал стандартное горное построение: дозорная цепь на гребне, основные силы ниже, в скальном «кармане», невидимые снизу. Дозор не воюет. Дозор смотрит и, если что, задерживает, пока снизу подтянутся основные.

Эти семеро стояли ровно так. Цепью на гребне, через равные промежутки, контролируя обе стороны долины. Учебник. Вот буквально. Построение из учебника по истории горных войн, который я листал между парами, сидя на подоконнике в коридоре СПбГУ, пока ждал, когда зарядится телефон.

Мысль мелькнула и ушла. Что мне с этого? Я даже не знал, кому это рассказать и какими словами. Мой местный пока ограничивался фразами вроде «вода», «да», «нет», «дорхи», «слева» и «я не понимаю». Впрочем, последнюю я произносил всё реже и реже.

Я запомнил их расположение. Просто так, по привычке. Курьер запоминает улицы, повороты, адреса. Номера домов, цвет парадных, какая кнопка на домофоне залипает. Этот навык не спрашивает разрешения, он работает сам. Семь точек на гребне, интервал примерно одинаковый, крайний левый стоит выше, на скальном выступе, обзор на обе стороны. Обыкновенная позиция наблюдателя, если верить Палазюку и его моржовым усам.

Ещё я заметил, что ниже по склону, метрах в ста от дозорной цепи, из-за камней поднимался дым. Тонкий, едва видный, быстро растворяющийся в сером небе. Костёр. Кто-то готовил еду или грелся. Основные силы? Лагерь? Или просто ещё один пост?

Неважно. Не моё дело. Я курьер, а не генерал. Моё дело доставить свиток и вернуться живым. Я тихо спустился с камня и двинулся дальше, обходя долину по верхней кромке, подальше от дорхагского дозора. Двигался медленно, низко, стараясь не выходить на гребень. Камни тут были горячие от солнца, и ладони покалывало не только от магии, но и от нагретой поверхности.

***

Пост генерала Ирсы выглядел так, как должен выглядеть штаб человека, который не терпит дураков и декорации: палатки побольше наших, обнесённые каменной стеной в рост, три грахта на привязи, и один из них был такой, которого я раньше не видел: серо-зелёный, весь покрытый костяными наростами, как будто кто-то облепил зверя кусками породы. Наросты шли по хребту, по бокам, по массивной башке — рельефные, тяжёлые, похожие на природную броню. Между пластинами проглядывала тёмная кожа, и всё это вместе выглядело так, будто грахт вырос из скалы и не до конца от неё отделился. Грахт Корня, наверное. Или чей бы он ни был. Я старался не смотреть в его сторону, потому что животное косилось на меня с выражением, от которого захотелось вежливо развернуться и пойти в другую сторону.

Часовая у входа посмотрела на свиток, на печать, потом на меня. Спросила что-то.

— От Райны тар-Вессар, — сказал я. — Донесение.

Она забрала свиток и ушла. Я остался стоять у стены. Сел на камень, потому что ноги дрожали от подъёма. Нащупал флягу на поясе. Вода была тёплая и отдавала кожей, как обычно. Я пил, смотрел на горы, и мне вдруг подумалось, что я сижу на камне где-то на краю чужого мира, без телефона, без документов, без понятного будущего, и пью тёплую воду из кожаной фляги, и это почему-то нормально. Не хорошо, не плохо. Нормально. Как будто мой внутренний термостат перекалибровался, и теперь «нормально» включает в себя магию, горы и вероятность погибнуть в любой момент.

Часовая вернулась, кивнула. Забрали. Всё. Доставка выполнена.

***

Обратный путь занял чуть больше, потому что я обходил дорхагский дозор ещё шире. Покалывание в ладонях работало как антенна: я чувствовал их присутствие и двигался по дуге, как пешеход обходит стройку. Не герой, не разведчик. Курьер, который знает, что самый быстрый маршрут не всегда самый короткий. Иногда быстрее обойти квартал, чем лезть через двор, в котором сидят два ротвейлера.

На спуске к нашему лагерю, когда покалывание наконец ослабло и я перестал каждые тридцать секунд оборачиваться, ноги напомнили о себе. Колени вдруг начали подламываться на каждом шаге, как будто кто-то выкрутил винт из шарнира. Я хватался за ветки, скользил по камням и под конец просто сполз по склону на своей пятой точке, подняв облако пыли. Красиво. Героически. Хорошо, что никто не видел.

В лагерь я вернулся, по моим прикидкам, часа через два с лишним. Точного времени я не знал, потому что часов у меня тут, понятное дело, не было. Но Дэн ещё на второй день научил меня считать по солнцу: кулак на вытянутой руке между солнцем и горизонтом — примерно час. Когда я уходил, солнце было в четырёх кулаках над восточным хребтом. Когда вернулся — чуть меньше двух. Грубая арифметика, но для курьера сойдёт. Получалось что-то около двух часов сорока минут. Опоздал я где-то на сорок минут. По меркам «Яндекс Еды» это штраф и минус к рейтингу. По меркам военного лагеря, как выяснилось, это было быстро.

Хельда стояла у палатки связи. Увидела меня, подняла бровь.

— Уже?

Я кивнул, пытаясь не показать, что у меня подкашиваются ноги. Потом вспомнил про дозор. Начал подбирать слова, и вышло не очень, но я старался:

— Дорхи. Там, — я ткнул в сторону восточного гребня. — Семь. На… — я не знал слова «гребень» и показал рукой зигзаг. — Наверху. Стоят. Ровно. Не двигаются. И внизу… — я изобразил дым, поднимающийся вверх.

Хельда слушала. Лицо не изменилось, но она чуть наклонила голову, как делала, когда действительно обращала внимание, а не просто терпела мою болтовню.

— Сколько внизу?

— Не знаю. Дым. Один огонь. Может… много?

Хельда кивнула. Бросила взгляд в сторону палатки Райны. Потом фыркнула, и в этом фырканье было что-то новое. Не её обычное «ну ты и клоун». Скорее «хм». Просто «хм», и ничего больше. Она пошла к палатке Райны. Я пошёл к обозу, потому что мне нужно было сесть, иначе я бы упал. Ноги гудели так, что я чувствовал вибрацию в зубах. Бёдра горели. Колени ныли. Было ощущение, что мои ноги прошли марафон, о котором я их не предупредил, и теперь они требовали объяснений.

Я сидел на ящике и пил воду, когда Райна прошла мимо. Она шла к палатке связи, и плащ хлопал за ней, как обычно. Не остановилась. Не посмотрела. Но на полшаге замедлилась, и я услышал два слова, брошенных в воздух, негромко, как монету в фонтан.

Два слова. Первое я не разобрал. Второе было «бесполезен». «Почти бесполезен»? «Всё ещё бесполезен»?

Позже Дэн перевёл. «Не бесполезен».

Четыре звезды из пяти. Без чаевых, но хотя бы без жалобы.

***

К вечеру лагерь притих. Не по какой-то конкретной причине, а просто так, как бывает, когда воздух тяжелеет перед грозой, и люди начинают говорить тише, будто боятся что-то спугнуть. Хельда ушла проверять посты, прихватив с собой двух магесс. Перед уходом она задержалась рядом с Райной и что-то ей сказала, тихо, и я поймал два слова: «дозор» и «дорхи». Потом показала рукой в сторону гребня. Мой доклад, видимо, передали. Райна кивнула, и на её лице промелькнуло что-то, чего я не разобрал. Не раздражение, не беспокойство. Что-то рабочее, как у человека, который получил данные и раскладывает их по полочкам.

Тесса сидела у костра, и рядом с ней, свернувшись на камне, лежала Иш-кэра — её боевой фамильяр. Я про себя звал зверя Искрой, потому что «Иш-кэра» моему языку не давалось, а «Искра» ложилась на звук и на смысл. Зверюга была размером с крупную собаку, поджарая, рыжая, с тёмными подпалинами вдоль хребта, а на ушах торчали кисточки, прямо как у рыси. Они тлели на кончиках, словно фитили. Тесса бросала ей кусочки чего-то сушёного, Искра ловила их на лету, и из её пасти при каждом щелчке челюстей сыпались мелкие оранжевые искорки, как от бенгальского огня. Эти фамильяры тут были настоящим оружием, а не просто приятной компанией для вечеров у камина. Я видел, как Искра на тренировке выплёвывала струю пламени метра на четыре, и после этого смотрел на неё с тем уважением, с каким смотришь кота, который только что на твоих глазах разорвал крысу. Тесса заметила мой взгляд, и помахала мне рукой, крикнув что-то вроде «иди сюда». Я улыбнулся и покачал головой. Ноги не хотели никуда идти. Они хотели лежать, желательно горизонтально, и чтобы их никто не трогал до утра.

Дэн лечил магессу, ту самую, со сломанной рукой после дозора. Она сидела на ящике, лицо белое, губы стиснуты, и не издавала ни звука, пока Дэн менял шину. Он работал быстро и аккуратно, руки двигались сами, как у часовщика, и на его тихом лице было сосредоточенное спокойствие, которое я видел у хирургов в сериалах. В сериалах хирурги потом пили виски и рефлексировали. Дэн пил кэльм (что-то вроде местного аналога кофе) и рефлексировал со мной вечером, рисуя слова на коре.

Потом Дэн ушёл. Забрал сумку, сказал мне что-то, из чего я разобрал «пост» и «до утра», и ушёл за Хельдой к внешним дозорам. Магесса со сломанной рукой потянулась следом, придерживая шину здоровой рукой. Лагерь пустел.

Я посидел ещё минут десять, допил воду, и ноги наконец перестали гудеть настолько, что можно было встать без ощущения, что колени сейчас сложатся в обратную сторону. Нужно было чем-то заняться, иначе я бы просто уснул на этом ящике, а засыпать посреди лагеря — верный способ проснуться с чьим-нибудь сапогом в рёбрах. Я пошёл к палатке Райны, потому что это была моя работа, и потому что работу проще делать, пока хозяйки нет.

Я убирал палатку Райны. Точнее, перекладывал вещи с одного места на другое, потому что у Райны в палатке был свой порядок, который я постепенно начинал понимать. Карты слева, свитки справа, фляга на крючке у входа, перчатки на стойке для сапог, а не на столе. Первую неделю я тратил по часу, раскладывая всё не туда. Теперь укладывался в пятнадцать минут, и ни одного «нэй» за всё утро. Прогресс. Медленный, тупой, механический, но прогресс.

Я как раз складывал карту, когда услышал шаги снаружи. Тяжёлые, неровные. Не Хельда, у той шаг как метроном, ровный и тяжёлый. Эти были другие. Кто-то шёл, и шёл неправильно, с перекосом, как будто одна нога работала хуже другой.

Полог откинулся, и вошла Райна.

Она была не такой, как вчера. Мне показалось, что она хромает, ещё когда она была шагах в пяти от палатки, но хромота была такая, какую скрывают. Едва заметная, если не знать, куда смотреть. Я знал. Курьеры знают, как выглядит человек, который притворяется, что всё в порядке, потому что мы сами так ходим после десятичасовой смены.

Она вошла и села. Не за стол, а на спальное место, что было необычно. Райна никогда не сидела на лежанке при мне. Она села, и я услышал, как она выдохнула. Коротко, сквозь зубы.

Левый рукав плаща потемнел. Не от грязи. Темнее, гуще. Мокрое пятно, расплывающееся по ткани от локтя к запястью.

Кровь.

— Райна, — сказал я.

Она подняла голову. Лицо было обычное, непроницаемое. Глаза серые, холодные. Но кожа вокруг рта побелела, и это я тоже знал. Так белеет кожа, когда человек терпит боль и старается, чтобы это было незаметно.

— Уходи, — сказала она. Или что-то похожее. К тому моменту я уже понимал половину её коротких фраз, и «уходи» было одним из первых слов, которые я выучил, потому что она повторяла его часто.

Я не ушёл. Вместо этого я подошёл к стойке, где висела аптечная сумка Дэна. Он оставлял запасную в палатке Райны, на случай если понадобится. Я видел, как он доставал из неё мазь, бинты, какие-то склянки. Я достал бинт и мазь. Ту самую, которой он мазал мою рану в первый день.

— Уходи, — повторила Райна, но голос был тише, и в нём не было приказа. Было что-то другое. Усталость, наверное. Или что-то, для чего у меня не хватало словаря.

Я присел рядом. Медленно, без резких движений, как Дэн приседал рядом со мной в первый день, когда я ещё не знал ни одного слова. Показал на её руку, потом на бинт.

Райна посмотрела на меня пару секунд. Потом молча закатала рукав.

Порез шёл от локтя почти до запястья. Не глубокий, но длинный, с ровными краями, как от ножа или от осколка камня. Кровь сочилась медленно, густо, она уже подсохла местами, и ткань плаща прилипла к ране. Райна сидела неподвижно, пока я осматривал порез, и единственное, что выдавало боль, это напряжение в челюсти. Мышца под скулой, рядом со шрамом, подрагивала.

Я начал промывать. Осторожно, водой из фляги. Потом мазь. Она была холодная и пахла хвоей, и Райна чуть дёрнулась, когда я начал её наносить. Пальцы у меня были не такие ловкие, как у нашего лекаря, и слой мази местами получался толще. Но я старался.

Когда я наносил мазь, мои пальцы слегка касались её кожи. Без этого было никак. Но я не подумал об этом заранее. Я просто делал то, что видел у Дэна, то, что казалось правильным: промыть, намазать, перевязать. Обычная последовательность. Обычное движение.

Райна замерла.

Не отдёрнула руку. Не сказала «нэй». Замерла, и я почувствовал, как мышцы её предплечья окаменели под моими пальцами. Я поднял глаза. Она смотрела на мои руки. На то место, где мои пальцы лежали на её коже, придерживая бинт. Её лицо было неподвижным, как всегда, но в глазах произошло что-то, чему я не мог подобрать слова. Мужчина не касается магессы без разрешения. Дэн объяснял мне это где-то на третий день, и я запомнил, потому что его лицо при этом было очень серьёзным. Не касается. Вообще. Ни при каких обстоятельствах. Это как… я даже не знаю, с чем сравнить. Это было фундаментальное, глубокое, вшитое в здешнюю культуру на уровне рефлекса. Мужчина не трогает магессу без разрешения. Точка.

Я это уже знал, но не подумал. Мои руки были заняты бинтом, мысли заняты тем, чтобы повязка легла ровно, и я просто забыл. Хотя нет, не совсем так. Я из другого мира. У нас, если человек ранен, ты помогаешь. Без согласий, без протоколов, без разрешений. Помогаешь и всё.

Я украдкой посмотрел ей в глаза и впервые увидел на её лице выражение, которое не смог классифицировать. Не злость, не усталость, не презрение. Что-то, для чего у меня не было ни слова на местном, ни слова на русском.

Замотав бинт до конца, я его завязал и убрал руки.

Райна опустила рукав, поднялась и вышла, не сказав ни слова.

Полог палатки качнулся и замер.

Я сидел на полу, с мазью на пальцах, хвойным запахом в носу, и слушал, как снаружи тихо, очень тихо, уходят шаги.

Глава 7

За две недели я выучил новый язык лучше, чем за все года английского в школе и два года в универе.

Правда, тут была мотивация получше, чем постоянно напоминающее о себе приложение с зелёной совой в телефоне. Тут, если не поймёшь приказ, можешь остаться без руки. Или без головы. Или чистить стойло не того грахта, а не тот грахт, между прочим, здоровенная серо-зелёная тварь из соседнего отряда, которая однажды откусила нэрту ухо за то, что тот подошёл слишком близко. Мотивация, знаете ли, творит чудеса. А может, у меня просто всё-таки была способность к новым языкам, о которой я не подозревал? Дэн всегда приходил на помощь. Он писал слова на коре деревьев, показывал жестами, а если я не понимал слова «марн» и «марна», он спокойно объяснял мне, не проявляя ни малейшего раздражения. Первое означало «клятва», а второе, как выяснилось позже, «женские панталоны». Хельда не объясняла. Хельда ржала. Тесса ржала вместе с ней. Кайрах просто смотрел с выражением вселенского снисхождения.

К концу второй недели я понимал почти всё, что мне говорили. Говорил сам, с ошибками, разумеется, с акцентом, который Хельда описала как «будто у тебя камень за щекой и этот камень обижен на жизнь». Но функционально. Мог попросить, ответить, доложить, выругаться. Выругаться, кстати, выучил первым. Естественный приоритет любого живого языка.

А ещё за эти две недели меня раз двадцать спросили, откуда я. Райна не спрашивала, Райна отдавала приказы. Спрашивали остальные. Магессы из соседних палаток, нэрты на кухне, даже один кузнец из обоза, который чинил мне пряжку на ремне и между ударами молотка поинтересовался, из какой я провинции.

Я говорил, что не помню.

Это было удобно. Удар по голове (настоящий, шрам на затылке до сих пор чесался) объяснял и потерю памяти, и незнание языка, и общую мою неприспособленность ко всему на свете. Дэн подтверждал: да, травма, да, амнезия, да, бывает. Хельда подтверждала по-своему: «Нашли в поле, башкой стукнутый, радуйтесь, что живой». Никто не копал глубже. На войне хватает собственных проблем, чтобы ещё разбираться в чужих.

Иногда я ловил на себе взгляды. Долгие, внимательные, из тех, что говорят «я тебе не верю, но мне нет дела». Один раз пожилая магесса из отряда корня, проходя мимо, сказала кому-то: «Из Дикого предела, наверное. Там все немного... такие». Покрутила пальцем у виска. Меня это устроило. Лучше «такой» из Дикого предела, чем правда, в которую всё равно никто не поверит.

Правда, Дэн иногда смотрел на меня так, будто хотел спросить что-то ещё. Не спрашивал. Может, ждал, что я расскажу сам. Может, боялся ответа.

Я тоже боялся.

А Райна... Райна после той перевязки (той самой, о которой мы оба молчали) стала проходить мимо меня, как мимо столба. Не как раньше, с выражением «мужчина, зачем ты существуешь», и это была бы хоть какая-то реакция. Нет: столб. Функциональный предмет. Глаза вперёд, плечи расправлены, плащ застёгнут на все пуговицы. День, два, пять. Я приносил ей свитки, воду, отчёты, и она забирала молча. Я стоял с чашкой кэльма и вспоминал, как однажды привёз заказ не по тому адресу, и клиентка открыла дверь, и мы оба поняли ошибку, и потом стояли в полнейшем молчании, потому что она уже распаковала роллы, а я уже отметил доставку. Та же энергия. Роллов нет, ошибка серьёзнее.

Кэйрах, впрочем, был другого мнения о субординации. Каждое утро подходил, тыкался клювом мне в бок (тяжело, у него нет режима «осторожно») и урчал, пока я не почесал ему складку за ушным гребнем. Магессы у коновязи смотрели на это с лицами людей, наблюдающих фокус, которому не находят объяснения. Я их понимал. Я тоже не находил.

К концу второй недели Райна слегка оттаяла. Не до прежнего уровня презрения, но до вполне себе рабочего.

***

А потом пришла Хельда.

— Собирайся. Арн-Валлас.

Я поставил ящик с наконечниками.

— Что?

— Арн-Валлас. Перевал. Приказ из штаба, весь отряд выдвигается завтра на рассвете. — Она посмотрела на меня, прищурив один глаз, как делала, когда прикидывала, стоит ли говорить правду. — Дорхи зашевелились. Тот дозор, который ты тогда видел на гребне, — не дозор. Разведка. Ирса перебрасывает три отряда к горам.

Дорхагский дозор. Семь фигур, дым за склоном.

— Ясно, — сказал я.

— «Ясно», — передразнила Хельда. — Тебе ничего не ясно, нэрт. Горы это тебе не равнина. Холодно, тропы узкие, грахты нервничают. Кайрах тоже будет нервничать, так что не забудь шерстяной чехол на когти, иначе будет скользить на камнях и три дня потом дуться.

Шерстяной чехол на когти. Для существа размером с крупную лошадь. Я открыл рот, закрыл, решил не уточнять.

— Где его взять?

— У Дэна. Он хранит всё. — Хельда почесала переносицу там, где нос был когда-то сломан. — И вот ещё. Она перед маршем — сама не своя. Не лезь под руку. Делай, что скажет, и не болтай.

***

Вечером, в последний вечер на позициях, которые за две недели стали чем-то вроде дома (а это, если подумать, странно: две недели, и грязная палатка с дырой уже «дом», но у меня в Питере съёмная студия тоже стала домом примерно за столько же, так что, может, дело не в месте, а в том, что человеку нужно удивительно мало, чтобы привыкнуть).

Мы сидели у костра. Хельда, Дэн, Тесса и я.

Тесса кормила Искру сушёным мясом. Рысь хватала куски на лету, и каждый раз между её зубами проскакивали оранжевые искры, а Тесса смеялась и говорила «ай, горячо», хотя не было горячо, просто ей нравилось это говорить. Мне же было не весело, не спокойно, просто хорошо. Как бывает, когда после длинной смены садишься и ноги гудят, но уже сидишь, и больше никуда не надо.

Хельда пила из фляжки что-то, от чего у неё краснел нос. Предложила мне. Я отхлебнул и чуть не выплюнул: обжигающая гадость, жидкий пожар до самого желудка.

— Что это?

— Ларг. Варим из чего попало. — Хельда усмехнулась. — Хорошо идёт перед маршем. Плохо идёт после. Но мы всё равно пьём.

Дэн сидел чуть поодаль и записывал что-то в свой дневник, толстую тетрадь в кожаной обложке, куда заносил всё: какие зелья варил, какие раны лечил, при какой луне что собирал. Я однажды заглянул: почерк мелкий, аккуратный, на каждой странице маленькие рисунки листьев. Так мог бы вести инстаграм средневековый ботаник, если бы инстаграм существовал и средневековым ботаникам было не всё равно.

Он рассказывал про горы. Про старые крепости на перевалах, про башни, которые стоят сотни лет, и никто не знает, кто их строил. Про камни с непонятными знаками, и это была не стихийная магия, что-то другое, древнее. Про места, где грахты нервничают без причины, а растения и живность ведут себя странно.

— Мой дед рассказывал, — сказал он, не поднимая глаз от дневника, — что в горах есть места, где мир тоньше. Он так и говорил: «тоньше». Где границы — не такие твёрдые. Где старая магия всё ещё дышит.

Я сделал глоток кэльма. Медленно.

— Что за старая магия?

— До Четырёх Начал. До системы стихий. Дед говорил, что тогда магия была... другая. Без классификации, без рангов. — Дэн улыбнулся, как человек, который пересказывает сказку и сам в неё не верит, но любит. — Детские истории. Никто серьёзно к ним не относится.

Я кивнул. Сказал «интересно». Не стал спрашивать дальше, потому что если спросить «а можно ли через такое тонкое место пройти куда-нибудь совсем в другое место, например, на Московский проспект», то даже амнезия не спасёт от вопросов.

Места, где мир тоньше. Я убрал это на свою полку в голове, где лежало всё непонятное: дыра между мирами в парке Интернационалистов, покалывание в ладонях, Кайрах. Полка была уже довольно полная и скоро может понадобится стеллаж.

Тесса сказала что-то про звёзды, что сегодня они ярче чем обычно, и перед маршем это хороший знак. Хельда ответила, что хороший знак перед маршем, это когда командир не в духе, потому что тогда она идёт быстро и все быстрее доходят. Дэн улыбнулся. Искра свернулась у ног Тессы и тихо светилась, как ночник.

Я смотрел на них. И вот что я подумал: это мои люди. Не друзья (рано), не семья (глупо). Просто те, рядом с кем молчание не давит. Последний раз такое было на первом курсе, когда мы с Лёхой и Катей пили дешёвое вино на крыше общаги, и город внизу блестел, и казалось, что всё будет. Потом Лёха перевёлся, Катя уехала в Москву, и оказалось, что ничего не будет. Но ощущение я примерно запомнил.

Где-то на востоке, за холмами, за линией фронта, за горами, к которым мы завтра начнём идти, были дорхи. И то, о чём я пока не знал, но, возможно, совсем скоро узнаю.

***

Зеркальный дворец принимал гостей.

Три яруса окон горели тёплым светом эрмасов, и отражение ложилось на канал двойной полосой: золотой по воде, золотой по мокрому камню набережной. Вечер был сырой, осенний. Вельгарт в это время года кутался в туманы, которые ползли с залива и оседали на мостах, на шпилях Академии, на бронзовых фигурах у входа в Цитадель. Сезон тумана, так значилось в городском календаре. Аристократия называла иначе: сезон приёмов.

Лиэнна тар-Оэс поднялась по лестнице, не задерживаясь у зеркал.

Она знала, как выглядит: мундир пошит три дня назад, алая полоса Пламени на плече, каштановые волосы в тугом узле, серьги фамильные, два рубина в старом золоте. Зеркала были для тех, кому требовалось подтверждение.

Зал был полон. Мундиры, платья, шёлк и нашивки. У дальней стены, на помосте, мужской хор выстроился полукругом: двадцать голосов, белые рубашки, опущенные глаза. Капельмейстерша подняла руку.

Голоса поднялись под своды, низкие, чистые, переплетённые в аккорд, от которого в зале на секунду стало тише. Третий тенор слева, мальчишка лет двадцати, тонкое лицо, руки сложены перед собой, пел красиво. Это была его функция. Мужской хор на приёме в Зеркальном дворце, традиция пяти столетий. Украшение вечера. Где-то между цветами на столах и канделябрами.

Лиэнна отвернулась от хора и двинулась через зал.

Эр-Ведда стояла у колонны, с бокалом, который не пила. Архонт Бури, семьдесят лет, хотя на вид не дашь больше пятидесяти пяти, седые волосы коротко стрижены, лицо резкое, сухое, контролировала пространство, даже когда пространство было всего лишь светским приёмом.

— Тар-Оэс. — Кивок без улыбки. — Слышала, Совет рассмотрел ваш запрос.

— Рассмотрел, — подтвердила Лиэнна. Ни интонацией, ни жестом не выдала, что пришла ради этого разговора.

— Инспекция Восточного фронта. Полномочия Совета. — Эр-Ведда сделала первый глоток за вечер. — Амбициозно. Двенадцать кресел не единогласны.

— Двенадцать кресел редко единогласны, Архонт. Для утверждения достаточно семи.

— У вас есть семь?

Лиэнна перечислила мысленно: эр-Илль (давно), тар-Мейне и тар-Совара (на прошлой неделе), тар-Далла (обещала, но тар-Далла обещала всем). Эр-Сильва пока нет, но голосует с победителем. Два голоса после вакуума эр-Найры висели в воздухе.

— Почти.

— «Почти» не проходит голосование.

— Не проходит. Но вечер длинный.

Эр-Ведда посмотрела на неё, тяжело, оценивающе. Лиэнна выдержала взгляд ровно. Пусть Архонт видит амбициозную тэрр. Амбиция, подкреплённая аргументами, не порок, а инструмент.

— Тридцать процентов нерациональных расходов, — сказала эр-Ведда. Цитата из доклада.

— Если расходы рациональны — инспекция это подтвердит. Если нет — Совет узнает.

Хор сменил тональность: минор, текучий, тёмный. Голоса обвивали друг друга. Лиэнна не слушала.

— Каэдрон не отдаст фронт чужому контролю, — сказала эр-Ведда.

— Каэдрон не отдаёт. Совет назначает. Это разные глаголы.

Пауза. Эр-Ведда допила бокал, поставила на столик.

— Я дам вам голос, тар-Оэс. Но отчёт — лично мне. Не через канцелярию.

— Разумеется, Архонт.

— И, если ваши тридцать процентов окажутся вымыслом — я это запомню.

Лиэнна кивнула. Улыбка дозированная: благодарность без подобострастия. Шесть голосов. Оставался один.

Она пересекла зал, остановилась у окна. Внизу горели эрмасы, их свет дрожал в тумане, размытые жёлтые пятна, как утопленные монеты. Где-то в этом городе, в казённом архиве, лежало письмо, которое она так и не вскрыла. Соболезнования семье. Её семье.

Лиэнна сжала кулаки так сильно, что побелели костяшки. На ладонях появились полумесяцы. Перед глазами всплыло лицо сестры, словно с портрета, который висел у неё дома. Единственного портрета, который она так и не смогла убрать. Тар-Вессар. Мерзкая тварь.

Медленно поправив рукав мундира, Лиэнна отпустила руки. Хор смолк. Аплодисменты. Мальчишка-тенор поклонился, и его лицо было пустым, профессионально, как фасад здания, в котором никто не живёт.

Лиэнна двинулась к эр-Сильве.

***

Медяк сидел на подоконнике и смотрел на дождь.

Алвин сидел за столом и смотрел на него. Кот был рыжий, толстый и абсолютно равнодушный к политическому кризису империи, что, вероятно, делало его самым здоровым существом в этой квартире.

Квартира была маленькая, всего две комнаты над красильней на канале Теней. Пахло краской, сыростью и кошачьей шерстью. Печатный станок стоял в углу, накрытый тканью: старая модель, буквы набирались вручную, и после каждого номера у Алвина болели пальцы. Сорок копий «Другого голоса». Раз в две недели. Четвёртый месяц. Никто пока не пришёл. То ли не замечали, то ли не считали угрозой. Сорок копий.

Шэйла, сестра, писала с фронта всё реже. Последнее письмо пришло два месяца назад: «Всё хорошо, не волнуйся, корми кота». Алвин кормил. Кот жирел. Письма не приходили.

Он раскрыл блокнот. Маленький, с разбухшими от сырости страницами, карандаш привязан к корешку шнурком, потому что карандаши терялись в момент, когда были нужнее всего. На развороте лежали заметки с сегодняшнего дня. Алвин провёл утро в порту, разговаривая с вдовцом. Мужчина, бывший плотник, трое детей, жена погибла на Восточном фронте четыре месяца назад. Говорил тихо, не жаловался. Старшая дочь, девяти лет, стояла рядом и держала его за рукав. Мужчина сказал: «Пособие задерживают. Второй месяц». Алвин записал. Вот это и есть материал для следующего номера.

В дверь постучали.

Алвин замер. Стук повторился: два удара, пауза, один. Он выдохнул и открыл.

Мира. Семнадцать лет, тёмные волосы под платком, руки красные от стирки. Работала подёнщицей при Академии: стирка, уборка, поднеси-унеси. Они познакомились три месяца назад, когда Алвин расклеивал «Другой голос» у мастерских на Медном канале. Мира прочитала, догнала, спросила: «Это ты пишешь?» Её отец был солдатом. Был.

С тех пор она приходила и рассказывала, что слышала в академических коридорах, пока мыла полы. Алвин не просил. Она просто приходила.

— Входи.

Мира села на край табуретки. Посмотрела на Медяка, но тот проигнорировал.

— Слышала сегодня. Две наставницы разговаривали после занятий. Думали, что одни.

— О чём?

— О тар-Оэс. Она получает инспекцию фронта. С полномочиями от Совета. Завтра голосование, но одна из наставниц знает секретаря эр-Ведды. Говорит, Архонт уже «за».

Алвин записал. Тар-Оэс. Инспекция. Фронт.

— И ещё, — Мира помялась. — Это не от наставниц. Я сама видела. В канцелярии, на прошлой неделе. Женщина приносила запрос — на ординарца из Грозового корпуса. Странный мужчина, при кэйрвальде тар-Вессар. Нашли в поле, контуженый. Говорят, память потерял. Ни языка не знал, ни обычаев. Но... — она понизила голос, — грахт кэйрвальда к нему ластится. А грахты к мужчинам не ластятся. Вообще.

Алвин перестал писать.

— Кто запрашивал?

— Не знаю. Женщина без нашивок. Забрала копию и ушла.

Женщина без нашивок. Запрос на ординарца. Это могла быть кто угодно, от секретаря Ирсы до человека тар-Оэс. Или кого-то повыше.

Мира ушла через десять минут. Алвин запер дверь, вернулся к столу. Медяк перебрался с подоконника на стопку бумаги и лёг, придавив рыжим боком черновик прошлого номера.

Алвин смотрел в блокнот.

Странный ординарец. Контуженый. Потерял память. И грахт, который ведёт себя так, как грахты не ведут.

Одно из двух: либо мужчина действительно контуженый, и грахт просто с причудами (бывает, Алвин читал в библиотеке Академии про какой-то случай двухсотлетней давности). Либо мужчина не тот, за кого его выдают, и тогда вопрос: кто он на самом деле и почему кэйрвальд его прикрывает.

Материал. Пока тонкий, зыбкий, из разряда слухов. Но слухи и есть факты, которые ещё не подтвердились.

Алвин погасил лампу. За окном моросило, канал Теней блестел тускло, и Зеркальный дворец на том берегу светился тремя ярусами огней, далёкий и тёплый, как чужой праздник.

Глава 8

То, что горы меня ненавидят, я понял на второй день марша. Не абстрактно, не поэтически, а вот так, конкретно: каждый камень под ногой был расположен ровно под тем углом, чтобы нога соскальзывала. Тропа шла вверх с упорством человека, которому объяснили задачу, но не объяснили зачем. Справа обрыв уходил вниз метров на триста, и там, на дне, между валунами блестела речка. Маленькая, жёлтая от глины. Слева стена поднималась вертикально, и по ней тёк ручей, которого не было видно, но было слышно: монотонное бульканье, от которого хотелось в туалет и ни за что на свете не хотелось смотреть вниз. Воздух был другой. Не горный в красивом смысле, не чистый и звонкий, как в рекламе турбаз, а просто разрежённый, так что через час подъёма начинало колоть в рёбрах, а через два колоть переставало и начинало гудеть в висках. Ветер дул постоянно, без перерывов, ровный и холодный, как из кондиционера, который заклинило на максимуме.

Арн-Валлас, те самые горы, о которых говорила Хельда, и за всё время, проведённое в этом мире, я выучил достаточно, чтобы понимать: это единственное, что стоит между Тэрионской империей и дорхагской армией. Три недели назад я не знал ни одного из этих слов. Теперь шёл с вьюком на спине и собственным мнением по каждому камню.

Кайрах над головой ловил восходящий поток и выглядел оскорбительно довольным, а я тащил на себе запасной вьюк с шерстяными чехлами на когти (да, грахтам надевают чехлы на когти в горах, и да, это выглядит так же нелепо, как звучит) и думал о том, что в прошлой жизни я хотя бы ехал на велосипеде.

Хельда шла впереди, и по её спине было видно, что она сюда тоже не рвалась. Отряд растянулся по тропе на двести метров: магессы в середине, нэрты с вьюками по краям, грахты кто в небе, кто шагал рядом, цокая когтями по камню. Тесса шла с соседкой и болтала, будто они не в горы поднимались, а на ярмарку. Искра трусила рядом, рыжая, с тлеющими кисточками на ушах, и время от времени фыркала на камни, которые ей не нравились. Камни ей не нравились все. Райна была где-то впереди, за поворотом. Я видел её два раза за день: утром, когда забирал у Дэна перевязочную сумку, и в полдень, когда она прошла мимо колонны в обратную сторону, проверяя хвост. Прошла, посмотрела сквозь меня и пошла дальше. Нормальный режим.

Но горы делали с моей головой что-то странное. Началось всё уже в первый же день. Я списал на высоту, на разрежённый воздух, на усталость. Покалывание в ладонях, которое раньше возникало рядом с магессами, теперь не прекращалось вообще. Фоновый шум, как помехи в наушниках, когда провод отходит. Рядом с Райной шум превращался в давление, как будто кто-то медленно надувал воздушный шарик у меня внутри черепа. Рядом с Тессой теплело. Рядом с Хельдой щёлкало, сухо и резко, как статическое электричество от синтетики.

На третий день я начал различать. Не знаю, как это объяснить. Камни на тропе, обычные серые камни, которые я пинал ногами три дня подряд, вдруг обрели второе дно. Не глазами я это видел, а чем-то другим, чем-то, для чего у меня не было названия и, честно говоря, не было желания его искать. Земля под ногами пульсировала в ритме, который я почти слышал. Почти. Как мелодия из соседней комнаты, когда разбираешь отдельные ноты, но не можешь сложить их в песню. Я списал на горы.

* * *

К полудню третьего дня мы вышли к крепости.

Вернее, к тому, что от неё осталось: стены в два человеческих роста, башня без крыши, ворота, в которые можно было проехать на грахте, если грахт согнёт шею. Камень серый, старый, покрытый жёлтым лишайником до самых бойниц. Хельда скомандовала привал, и отряд расползся по руинам, как вода по трещинам.

Я скинул вьюк, сел на обломок стены и закрыл глаза. Покалывание утихло. В крепости было тише, чем на тропе, как будто стены поглощали часть этого фонового шума. Или, может, я просто устал настолько, что мозг отключил лишние каналы восприятия.

Тесса устроилась во дворе и тренировалась. Искра лежала рядом на тёплом камне, щурилась и лениво поводила ухом, кисточки на котором тлели ровным оранжевым огоньком.Тесса вытянула руку, и огненный шар размером с кулак завис в воздухе. Красивый, оранжевый, с рваными краями. Она крутила его вправо, влево, заставляла вытягиваться в ленту. Искра вскинула голову, и из её пасти вылетел собственный шарик, меньше, кривой, который полетел не туда, а прямиком в палатку.

Не в мою, к счастью. В палатку Мейры, магессы Корня, которая в этот момент была на дозоре. Ткань вспыхнула моментально. Тесса ойкнула, Искра виновато попятилась, а я рефлекторно вытянул руку в сторону огня, не знаю зачем, просто вытянул, как ловишь падающую кружку. Огонь не погас, но отклонился. На полсекунды. Язык пламени, который шёл вправо, дёрнулся влево, будто от сквозняка. Потом вернулся. Тесса залила палатку водой из фляг и повернулась ко мне.

— Что это было?

— Сквозняк, — сказал я.

Взгляд у Тессы прошёлся по мне, по дымящейся палатке, задержался на моей руке, которую я уже успел убрать за спину, и вернулся к лицу. Она кивнула — тем особым кивком, после которого слова «я тебе не верю» можно не произносить вслух.

— Сквозняк, — повторила она. — В крепости без крыши, где ветер дует в другую сторону. Ладно.

Я не стал продолжать. У меня не было объяснения, которое не звучало бы как бред.

* * *

После обеда, пока Хельда распределяла караулы, я бродил по крепости.

Не из любопытства. Из привычки. Курьерская оптика: новое место, обойти, запомнить выходы, прикинуть, куда бежать, если что. Несколько лет на велике по Питеру, и привычка вросла так, что я уже не замечал, как это делаю.

Крепость была старой. Не «старой» по меркам этого мира, где всё выглядит как средневековая реконструкция, а старой по-настоящему. Камни не просто стояли, они вросли в землю, как зубы. Лишайник на стенах рос слоями, один поверх другого, будто ему несколько сотен лет. А в дальнем углу, в нише под обвалившимся потолком, на стене была резьба.

Я бы прошёл мимо, если бы не покалывание. Оно усилилось. Не плавно, а рывком, как когда заходишь в зону вайфая и телефон хватает сигнал. Ладони загудели. Я остановился, повернулся к стене, и увидел камень.

Кусок стены, вросший в кладку. Или наоборот: кладка выросла вокруг него. Резьба на поверхности: линии, кривые, что-то похожее на руны, но не руны. У магесс я видел их символику, и это было другое. Проще и древнее, как если бы кто-то пытался записать звук линиями.

Я протянул руку. Здравый смысл сказал «не трогай», но я не смог удержаться.

Камень был тёплый. Не от солнца, солнце сюда не доставало. Тёплый изнутри, как кружка с чаем, и под пальцами он пульсировал. Тот же ритм, что я ловил на тропе последние два дня, но в десять раз отчётливее.

И тогда мир расширился. На секунду, может, меньше, я почувствовал всё. Четыре слоя, наложенных друг на друга, как фильтры в фотошопе. Холодное-электрическое: молнии, ветер, Райна где-то впереди, Хельда у ворот, разряды в тучах над горами. Горячее-плотное: огонь, тепло, Тесса во дворе, Искра рядом, кузнечный горн в обозе. Текучее-скользкое: вода в ручье под крепостью, влага в воздухе, что-то тягучее и холодное, чему я не мог подобрать сравнение. Тяжёлое-медленное: камень, земля, корни, основа — всё, что держит мир на месте. Четыре слоя одновременно, как оркестр, где слышишь каждый инструмент по отдельности.

Секунда, и схлопнулось. Голову прошило болью, как будто кто-то воткнул отвёртку за правым глазом. Я выдернул руку, сделал шаг назад и согнулся пополам. Во рту стало кисло. Мир плыл.

Я постоял, подышал, вытер слюну с подбородка. Камень в стене выглядел обычным камнем. Покалывание вернулось к фоновому уровню. Но что-то изменилось: фон стал другим. Раньше я чувствовал магию как единое целое: давление, тепло, рябь. Теперь я различал слои. Не так чётко, как в ту секунду, когда держал камень, но достаточно, чтобы понять: Хельда это один тип, Тесса другой, а то, что течёт в ручье под крепостью, третий.

Я убрал руки от камня и пошёл к выходу. На полпути остановился и оглянулся. Камень. Стена. Вспомнились рассказы Дэна у костра, про «места, где мир тоньше». Про деда Дэна, который говорил о старой магии. Я вновь положил эту мысль на полку к остальным непонятным вещам. Бедная полка уже прогибалась.

* * *

Вечером отряд снялся. Хельда хотела пройти узкий участок тропы до темноты. Впереди был каменный коридор между двумя скалами, место, где удобно устраивать засаду и неудобно обороняться. Логика проста: проскочить засветло, встать лагерем на той стороне.

Мы вышли из крепости колонной. Небо над горами наливалось сизым, и Кайрах, который весь привал просидел на башне, спустился к Райне. Она шла впереди, с двумя магессами Бури по бокам. Тесса с Искрой в середине. Я ближе к хвосту, рядом с вьючными.

И тогда я почувствовал дыру. Не физическую, не видимую. Дыру в фоне. Слева, за камнями, метрах в пятидесяти, может, семидесяти, был участок, где не было ничего. Совсем ничего. Как мёртвый пиксель на экране. Вокруг фон: горячее-плотное в земле, холодное-электрическое в воздухе, нормальный рабочий шум горного пейзажа. А там тишина. Чёрный прямоугольник на карте.

Маскировка. Я не знал этого слова, но я знал, что это такое. Кто-то прятался, и этот кто-то вычищал за собой магический след так тщательно, что оставил пустоту вместо нормального фона. Как человек, который слишком старательно отмыл пятно на ковре, и чистое пятно видно лучше грязного. Несколько секунд. У меня было всего несколько секунд, чтобы крикнуть, и я их использовал.

— Засада! Слева, за камнями!

Мой голос ещё висел в воздухе, когда мир взорвался. Стена огня, жёлто-красная, тяжёлая, как расплавленный металл, прочертила линию поперёк колонны. Не удар, а отсечка: хирургическая, точная. Огонь встал стеной, и колонна разорвалась на две части. Райна, Хельда, основной отряд по ту сторону. Тесса, я, две магессы по эту.

За камнями начали подниматься фигуры в тёмно-бордовых плащах. Много. Я считал и бросил где-то на седьмой, потому что появлялись ещё и ещё. Дорхи.

Тесса среагировала первой. Огненный хлыст прочертил дугу и бросил ближайшую фигуру на камни. Искра метнулась вперёд, рыжей молнией по валунам, и выдохнула пламя веером, накрывая площадку перед нами дрожащей оранжевой плёнкой. Две магессы вскинули руки, выставляя щиты, но их сбивали быстрее, чем они успевали ставить новые.

Я присел за камень. Не героически, не тактически. Просто присел, потому что всё вокруг горело, летело и взрывалось, и единственным разумным решением было стать как можно меньше.

Слева ударили чем-то тяжёлым: кусок скалы, оторванный магией, влетел в валун рядом с нами, и от него с визгом отлетели осколки. Одна из магесс упала, зажимая плечо. Я бросился к ней, схватил за ворот, потащил за валун. Тесса крикнула что-то, но я не разобрал, потому что в этот момент грохнуло так, что в ушах зазвенело и не перестало.

Дорхов было слишком много. Тесса держалась, Искра держалась, но стена огня между нами и остальным отрядом не гасла, а из-за камней выбирались новые фигуры. Засада была спланирована не на «потрепать и уйти», а на «отсечь и добить».

И тогда сверху пришла Райна. Кайрах выбил с неба, как снаряд, и Райна стояла в стременах, одна рука вытянута, черный хвост волос, развевающийся по ветру. Глаза белые от молнии. Я видел это даже с такого расстояния. Она опустила руку, и молния ударила.

Не как в прошлый раз, не одиночный удар. Серия: раз, два, три, белые столбы с неба в камни, в позиции дорхов, в землю. Ослепительно, оглушающе, от грома сжались внутренности. Кайрах заложил круг, и Райна ударила ещё раз, направленный разряд, точечный, между двумя скалами. Вспышка, потом тишина, и между скалами повис дым.

В стене огня зияла дыра. Райна пробила брешь. За ней метались фигуры отряда, кто-то кричал команды.

Тесса рванула к бреши, и я рванул следом, таща раненую. Вторая магесса бежала сама, прижимая руку к груди. Мы были в пятнадцати метрах от бреши, когда из-за скал справа вышли ещё дорхи.

Не случайность. План. Первая волна слева, отвлечение. Вторая справа, капкан. Как будто кто-то из командования дорхов знал, что Райна пробьёт стену, и ждал момента, когда мы побежим к бреши.

Огненный шар летел мне в лицо. Я видел его чётко: красно-оранжевый, размером с арбуз, с тёмным ядром. Новый радар показывал его структуру: горячее-плотное, вращение, давление внутри. Времени не было. Ни на мысль, ни на план, ни на «что я делаю».

Я поднял руки.

Огонь замер. В десяти сантиметрах от моих ладоней он остановился, и я почувствовал его изнутри: жар, ярость, чужую волю, которая его направила. Чужой огонь. Знакомый и незнакомый одновременно. И под моими руками он начал менять цвет. Оранжевый выцвел, как краска на солнце, и на его место пришёл синий. Холодный, глубокий синий, от которого мне самому стало не по себе. Полсекунды я держал чужой огонь и не знал, что с ним делать.

Потом он сорвался. Вниз, в землю, как вода в слив. Удар. Камень под ногами треснул, и из трещин потянулись... я не знаю, как назвать. Каменные щупальца? Корни? Земля дёрнулась, будто проснулась, и двоих дорхов отбросило в стороны. В глазах потемнело, из носа пошла кровь и я покачнулся. Тесса стояла в пяти метрах от меня и ошалело смотрела на всё это.

— Беги! — заорал я, и голос был чужой, хриплый, будто связки обожгло.

Она побежала. Через брешь, к отряду. Я видел, как Хельда подхватила её, как кто-то принял раненую. Краем зрения я видел Кайраха в небе, Райну на нём, и Райна смотрела вниз, на меня, на трещины в камне, на синее свечение, которое ещё не погасло.

А потом из-за скал вышли ещё. И ещё. Слишком много для нашего хвоста, слишком организованно для случайной стычки. Меня зажали. Руки тряслись, ноги подгибались, кровь из носа текла на подбородок. Синий огонь погас. Трещины в камне затянулись, как будто камень вспомнил, что он камень.

Кто-то ударил меня по затылку. Мир качнулся.

Последнее, что я увидел — Кайрах в небе. Он вертел головой, пытаясь разглядеть меня в дыму. И звук — его крик, протяжный и дикий, как будто у него вырвали что-то живое.

* * *

Я пришёл в себя от того, что мне было холодно.

Руки за спиной. Цепи. Запястья горели, и не от холода. Металл был тёплым, с еле уловимой вибрацией. Цепи эти были необычные, если это вообще были цепи. Магия в них чувствовалась как тупая зубная боль — постоянная, ноющая, отупляющая. Новый радар, который только что показывал четыре слоя мира, сжался до узкого луча: я чувствовал цепи, и больше ничего.

Некоторое время меня вели по тропе — двое впереди, двое позади, бордовые плащи, в абсолютном молчании. Не толкали, не пинали. Просто вели, как вещь, которую нужно доставить целой.

Курьер доставляет. Теперь же доставляют курьера. Ирония была настолько очевидной, что я бы посмеялся, если бы не тошнота и кровь, засохшая на верхней губе.

Вскоре мы остановились. К конвою подошла офицер, невысокая, с татуировкой на виске и коротко стриженными волосами. На ней был тёмно-бордовый мундир с высоким воротом, перетянутый широким поясом из вощёной кожи, на поясе медные пластины с гравировкой. Плащ короче, чем у тэрионских магесс, до колена, и не чёрный, а бурый, с тусклой красной каймой по краю. Конвойные были одеты так же, разве что без пластин на поясе, зато с нашивками на рукавах: стилизованное пламя, грубо вышитое медной нитью. Она осмотрела меня, как осматривают трофей, в котором сомневаешься. Обыскали. Ничего при себе: ни оружия, ни свитков, ни амулетов. Бывший курьер из Питера в стоптанных сапогах и серой одежде с чужой кровью.

Офицер отошла в сторону. Я не слышал всего, что она говорила. Звук был далеким, тихим, в ушах до сих пор звенело от молний. Но общий смысл я понял: кому-то обо мне уже доложили. Офицер вернулась, посмотрела на меня оценивающе, потом на конвойных и произнесла, медленно, чтобы я понял:

— Синий огонь — его собственный. Ничего при себе. Готовьте отдельную камеру. Ашира ждёт.

Она ушла. Конвой двинулся дальше. Тропа забирала вниз, к дорхагским позициям, и оттуда пахло дымом, горячим металлом и чем-то сладковатым, приторным, от чего желудок сжался.

Меня вели вниз. По ту сторону гор, по ту сторону линии фронта, по ту сторону всего, что я успел назвать своим за эти недели. Хельда, Дэн, Тесса. Кайрах. Райна.

Ноги шли сами. Мозг работал в режиме экономии: шаг, ещё шаг, камень, тропа, не упасть. Не думать. Шаг. Ещё шаг.

Глава 9

Камера была вырублена в скале: следы инструмента на стенах, грубые, косые, как будто долбили в спешке. Пол каменный, холодный даже через сапоги. Потолок низкий, я мог коснуться его ладонью, если поднимал руку. Окна не было. Света тоже не было, если не считать красноватое свечение от контура на полу.

Контур. Полоса шириной в ладонь, вырезанная в камне и залитая чем-то, что светилось тускло-красным. Замкнутый круг вдоль стен камеры, я сидел внутри этого круга, и цепи на запястьях были частью контура, потому что свечение пульсировало в том же ритме, что и тупая боль в руках. Магия. Не стихийная, не такая, какую я чувствовал у наших. Другая. Густая, маслянистая, с привкусом, который ощущался не языком, а где-то за рёбрами.

Радар сжался до размеров камеры. Я чувствовал контур, чувствовал цепи, чувствовал стену за спиной. Больше ничего. Как если бы мне залепили уши ватой и надели на глаза повязку, но не совсем: я знал, что мир за стенами существует, просто не мог до него дотянуться.

Первые часы я считал. Не время, а вдохи. Вдох, выдох, вдох, выдох. Где-то после тысячи сбился и перестал. Потом просто сидел и отрешённо смотрел то на стены, то на потолок.

* * *

Когда они пришли за мной, я наверняка не знал, утро сейчас или нет. В камере без окон «утро» определяется тем, что кто-то открывает дверь.

Две женщины в бордовых мундирах втолкнули меня в коридор. Коридор был вырублен в той же скале, но шире, и по стенам горели лампы: не огонь, а стеклянные колбы с красноватой жидкостью, которая светилась сама по себе. Пахло дымом и чем-то сладковатым, тем самым, что я учуял ещё на тропе. Здесь запах был сильнее. Густой, тяжёлый, он оседал на языке, и от него подташнивало.

Меня провели через зал. Большой, со сводчатым потолком. По периметру стояли каменные столбы с теми же красными контурами. Ниши в стенах, по пояс глубиной, как спальные полки в поезде. В каждой нише лежал мужчина. Или сидел. Или находился в позе, для которой у меня не было слова. Тела были подключены к контурам: линии от пола уходили в ниши, обвивали руки, ноги, грудь. Мужчины не двигались. Некоторые дышали, я видел, как поднимаются рёбра. Некоторые нет. У одного глаза были открыты и смотрели в потолок. Пустые, как у витринного манекена.

Я насчитал одиннадцать ниш в этом зале. Может, были ещё, за поворотом, я не успел посмотреть. Конвойные вели быстро. Но мне хватило и одиннадцати.

Однажды я ночевал в каком-то странном хостеле, когда потерял ключи от квартиры. Капсульный: ниши в стенах, по пояс глубиной, как спальные полки. Я лежал в нише и думал, что это самое унизительное место для сна. Вот. Теперь не самое.

Мысль была глупая, неуместная, и я за неё ухватился, потому что альтернативой было думать о том, что я только что видел, а я этого вовсе не хотел.

Меня привели в другой зал, поменьше. Каменный стол. Два стула, тоже каменные. На столе свитки, какие-то предметы под тканью, глиняная лампа. Конвойные усадили меня на стул, проверили цепи и вышли.

Я ждал. Контур на полу здесь тоже был, но тоньше, почти декоративный. Радар чуть отпустило: я ощущал коридор за дверью, движение, два или три источника магии, удалявшихся. И один, приближавшийся.

Сначала я услышал звук. Тихий, мелкий перезвон, как будто кто-то нёс связку ключей. Или горсть мелочи в кармане. Звук приближался, и вместе с ним приближался запах: дым, но не костровый, а другой, плотный, въевшийся в ткань, как табачный в куртку курильщика.

Дверь открылась, и вошла женщина.

Я ожидал кого-то вроде Райны. Жёсткую, холодную, с тем военным выражением лица, которое говорит «ты грязь под моим сапогом» без единого слова. Или кого-то вроде Лиэнны, которую я видел один раз и запомнил ухоженную красоту, от которой хочется отойти на два шага.

Эта была другой.

Первое, что я увидел, были косы. Десятки тонких чёрных кос, и в каждую вплетены медные кольца, бусины из тёмного стекла, красные нити. Косы лежали на плечах и спускались ниже лопаток, и при каждом шаге звенели. Вот что за звук. Не ключи, не мелочь. Медь в волосах.

Потом лицо. Кожа цвета кофе с молоком, золотистая, с медным отливом. Высокие скулы, широкий нос, полные губы. Красивая. Не холодной красотой Райны и не отточенной красотой Лиэнны, а чем-то тёплым, ярким, как огонь в печи, на который смотришь и не можешь отвести глаза, хотя знаешь, что обожжёшься. На висках, на шее, на тыльной стороне ладоней у неё были татуировки. Красно-коричневые линии и точки, какой-то ритуальный узор, уходящий за ворот мундира. Мой радар, даже сжатый и придавленный контуром, почувствовал: татуировки фонят, тихо, ровно, как второй пульс.

Мундир ярко-красный, длинный, до щиколоток. По вороту и рукавам золотая вышивка, мелкая, плотная, как чешуя. На груди медальон размером с кулак: тёмное стекло в медной оправе. Сапоги тёмно-красные, до колена, с медными застёжками. Рядом с бурыми мундирами конвойных она выглядела так, как если бы кто-то бросил рубин в кучу щебня.

Она села напротив. Положила руки на стол, ладонями вниз. Руки тонкие, сильные, в старых ожогах. Посмотрела на меня. Тёмно-карие, почти чёрные глаза, с янтарным ободком вокруг зрачка. Тёплые и внимательные. Глаза человека, который смотрит на тебя и видит. Не сквозь, как Райна. Не мимо, как Лиэнна. Просто видит. И от этого хотелось сжаться, потому что я не знал, что именно она видит.

Она улыбнулась. Улыбка была хорошая. Настоящая. И от неё мне стало холоднее, чем от каменного пола.

Ашира. Это была она. Конвойные стояли перед ней так, как стоят перед человеком, который может закончить твою карьеру одним словом и не заметить этого.

— Синий огонь, — сказала она. Голос ровный, негромкий, с мягкими согласными. Она говорила чисто, но мягче, чем я привык: гласные тянула, согласные сглаживала. Дорхагский выговор. — Камень треснул. Две стихии. Ты знаешь, что это значит?

Я молчал.

— Это значит, что ты болен, — сказала Ашира. Наклонила голову, и косы съехали на одно плечо тяжёлой звенящей волной. — Но ты говоришь на языке Изначального Пламени. Конклав расшифровывает этот язык столетиями. А ты произносишь слова, не зная, что говоришь. Конклав может тебя научить. Или ты сгоришь, как все до тебя.

Я молчал. Не из храбрости. Я просто не знал, что сказать. «Я бывший курьер из Питера и понятия не имею, о чём вы» звучало правдиво, но вряд ли полезно.

Ашира подождала. Не торопила. Потом подвинула к себе один из свитков, развернула. Пожелтевшая кожа с символами. Не тэрионские, не те, что я видел у магесс в лагере. Другие. И мой радар, задавленный, приглушённый, вздрогнул. Символы на свитке чем-то были похожи на резьбу с камня в заброшенной крепости.

— Коснись, — сказала Ашира.

Я не стал. Она не настаивала. Записала что-то на отдельном листке, свернула свиток.

— Ты среагировал, — сказала она. — Зрачки расширились. Мышцы рук напряглись. Тело хотело коснуться, даже если разум сказал «нет». Это нормально. Язык узнаёт своего носителя. — Она встала. Косы звякнули. — Скоро мы продолжим.

И вышла. Перезвон в коридоре, тише, тише, тишина.

Я сидел за каменным столом и смотрел на свои руки в цепях. Она была права. Тело хотело коснуться свитка. Пальцы дёрнулись сами, и я их остановил, но она заметила. Она всё заметила.

* * *

Меня вернули в камеру. Другую, не ту, где я провёл ночь: побольше, с двумя нишами в стенах вместо голого пола. Ниши были застелены чем-то вроде грубой мешковины. Контур на полу такой же, как и красное свечение.

Во второй нише лежал человек.

Я не сразу понял, что он живой. Худой настолько, что рёбра просвечивали через рубашку. Кожа серая, нездоровая. Волосы длинные, спутанные, непонятного цвета. Руки вдоль тела, и на запястьях следы контуров: не цепи, а вросшие линии, как шрамы от ожогов, но геометрически правильные. Линии уходили под рукава.

Потом он открыл глаза. Мутные, серо-зелёные. Посмотрел на меня и поморгал. Облизал потрескавшиеся губы.

— Ещё один, — сказал он. Голос тихий, сиплый, как у человека, который давно не разговаривал вслух. — Из Тэриона. Ладно, мне плевать.

Я сел на свою нишу. Мешковина пахла чужим потом и дымом.

— Кир, — сказал я.

Он смотрел на меня, и что-то в его взгляде медленно фокусировалось, как у человека, который просыпается после наркоза.

— Нохар, — сказал он. Помолчал. — Тебя она уже... тестировала? Ашира?

— Свиток показывала. Просила потрогать.

Нохар закрыл глаза. Открыл. На его лице появилось что-то, что, может быть, когда-то было усмешкой.

— Не показывай всё, — сказал он. Медленно, как будто каждое слово стоило физического усилия. — Одну стихию. Максимум две. Тебя просто зациклят. — Он постучал себя по виску. — Это плохо. Но... относительно терпимо.

— Что значит «зациклят»? — спросил я.

Нохар повернул голову к стене. Потом обратно ко мне.

— Ты же уже видел ниши в зале. — Я кивнул. — Вот это и значит.

Тишина. Красное свечение контура пульсировало, и я вдруг понял, что пульсирует оно в ритме. В чьём-то ритме. Словно чьё-то огромное живое сердце где-то в стене качало эту красную дрянь по контурам, и я сидел в ней, и Нохар сидел в ней, мужчины в нишах лежали в ней, и весь этот чёртов лагерь как будто работал на чьей-то крови.

— Они так себя не ведут с хизарами, — сказал Нохар. Тихо, одними губами.

— С чем?

— Хизары. — Он кивнул в сторону стены, за которой был зал с нишами. — Те, в контурах. Ашира не показывает свитки хизарам. Им показывают только контур и цепи.

Нохар закрыл глаза. Разговор закончился. Не потому, что ему нечего было сказать, а потому что силы кончились, как заряд батареи, и от этого сравнения мне стало плохо.

* * *

Иногда в щель под дверью просовывали миску. Что-то серое, густое, без вкуса. Я ел, потому что тело требовало, а не потому, что хотелось. Где-то через день, или через два (в камере без окон время теряет форму, расползается, как тесто на столе) меня вывели наружу.

Дорхагский лагерь. Я увидел его при свете дня и пожалел об этом.

Лагерь стоял в ущелье между двумя хребтами. Скалы с обеих сторон, красноватые, с прожилками чёрного камня. Палатки, шатры, каменные постройки, врубленные в склон. Всё серо-бурое, пыльное, и посередине этого серого, как рана, красный шатёр Аширы. Его было видно с любой точки лагеря.

Мне дали пройтись под конвоем. Не из доброты. Видимо Ашира хотела, чтобы я увидел всё сам. Я это понял позже, а тогда просто смотрел.

Мужчины. Много мужчин, больше, чем в тэрионском лагере. Но здесь они были совершенно другими. На шеях ошейники, не железные, а кожаные, с медными пластинами, от которых тянулись тонкие линии контуров. Ошейники светились тем же тусклым красным, что и контуры в моей камере. Мужчины работали: таскали камни, рубили дрова, чинили повозки. Молча. Без лишних движений. Некоторые были клеймёные: на предплечье выжженный символ, стилизованное пламя.

Мимо прошёл мальчишка. Лет десять, может, одиннадцать. Тащил ведро воды, которое было ему велико, и вода плескала на ноги при каждом шаге. На шее ошейник. Кожа под ним красная, натёртая. Мальчишка не плакал, не жаловался, не смотрел по сторонам. Шёл и нёс ведро. Привык.

Я остановился. Конвойная ткнула меня в спину, и я пошёл дальше.

Магессы. Или скорее всего жрицы, я точно не знаю. Красные мундиры разных оттенков, от тёмно-бордового у рядовых до яркого алого у старших. Татуировки на лицах, на руках. Они двигались по лагерю иначе, чем тэрионские: спокойнее, увереннее, как люди, которые знают, что всё вокруг принадлежит им не по праву рождения, а по праву веры. Тэрионские магессы носили свою власть как форму. Дорхагские жрицы носили свою как кожу.

Один из мужчин у повозки поднял голову, когда я проходил мимо. Посмотрел на мои цепи, на конвойных. Я ожидал увидеть сочувствие, злость, хоть что-нибудь. Он просто пожал плечами и вернулся к работе. На обратном пути я услышал, как двое мужчин у дровяного склада разговаривали. Негромко, буднично.

— Ещё одного привели. Видал?

— Видал. Опять дикий, видно по глазам.

— Зациклят.

— А что ещё. Лучше ошейник, чем сгореть заживо.

Спокойные голоса. Они не шутили. Они не злились. Они констатировали. Видимо, для них ошейник был нормой, как для меня когда-то были пробки на дорогах: неприятно, но что поделать, жизнь такая.

И вот это было хуже всего. Не цепи, не контуры, не ниши с телами в зале. А то, что люди привыкли. Что мальчишка с натёртой шеей нёс ведро и не плакал, потому что плакать было не о чем. Потому что, видимо, другого он не знал.

Меня вернули в камеру. Нохар спал, или делал вид, что спал. Я лёг на мешковину, уставился в потолок. Красное свечение пульсировало, словно чьё-то сердце.

Лежал и думал о мальчишке с ведром. Больше ни о чём думать не получалось.

* * *

Примерно через пару дней Ашира пришла снова. С ней была помощница, молодая жрица с бритым виском и татуировкой, покрывавшей всю левую сторону лица. Помощница несла деревянный ящик, обитый медью.

Ашира села на свой стул. Тот же перезвон кос. Тот же запах дыма. Тот же взгляд: тёплый, внимательный, от которого я чувствовал себя насекомым под стеклом.

— Ты не коснулся свитка, — сказала она. — Это разумно. Но бесполезно. Я вижу, как ты реагируешь. Контур в камере передаёт мне твои колебания. Когда ты спишь, защита падает, и я читаю тебя, как открытую книгу.

Она могла врать. Могла не врать. Я не знал. Контур на полу камеры пульсировал ночью сильнее, это я заметил, но что из этого следовало, понятия не имел.

Помощница открыла ящик и достала предметы. Камни. Пять штук, разного размера, разного цвета. Выложила на стол в ряд.

— Коснись каждого, — сказала Ашира. — По очереди. Левой рукой.

Я не двигался.

— Можешь не касаться, — сказала она. — Я всё равно увижу реакцию. Тело не умеет врать так, как врёт разум. Но если коснёшься сам, я буду знать, что ты готов к разговору. Если нет, мы будем продолжать так.

Она имела в виду: будем продолжать с камерой, контуром, красным свечением и нишами за стеной. И, может быть, вскоре к этому добавится что-нибудь ещё. Это была не угроза. Просто констатация. Как расписание. «Если не придёшь на приём к врачу добровольно, мы запишем тебя принудительно.»

Я коснулся первого камня. Серый, гладкий, тёплый. Ничего. Второй, красноватый с прожилками. Ничего. Третий, чёрный, с маслянистым блеском. Ничего. Четвёртый, белый, полупрозрачный, похожий на кварц. Снова ничего. Ашира записывала после каждого, лицо ровное, но я заметил, как она чуть сильнее нажала писчей палочкой на четвёртом.

Пятый. Маленький, невзрачный, тёмно-зелёный. Я коснулся, и мир качнулся. Не так сильно, как с камнем в крепости, но похоже: секундная вспышка, четыре слоя проступили сквозь красный туман контура, и я увидел (почувствовал, услышал, ощутил кожей) структуру зала. Контуры на полу, контуры в стенах, ниши с людьми за двумя поворотами коридора, Ашира напротив меня, горячая, яркая, как печка, и её татуировки, каждая линия как отдельный провод в электрической схеме.

Секунда. Может, две. Я убрал руку. Голова не болела, как в крепости, но во рту стало кисло.

Ашира смотрела на меня и долго молчала. Это было впервые. Помощница замерла с писчей палочкой над листком.

— Пятый камень, — наконец сказала Ашира тихо. — Инертный. Конклав использует его как контрольный образец. Он не содержит магии. В нём нечему резонировать.

Пауза.

— В нём нечему резонировать, — повторила она. — А ты резонировал.

Она встала. Медленно, как будто боялась спугнуть что-то. Косы не звякнули, она двигалась так осторожно, что медные кольца не коснулись друг друга. Подошла к двери. Остановилась спиной ко мне.

— Продолжим завтра, — сказала она. Голос был ровный. Но я заметил, что её пальцы на дверной ручке сжались так, что побелели костяшки.

Они ушли. Я остался за каменным столом, с пятью камнями перед собой, и пятый, маленький и зелёный, лежал левее остальных, как изгой. Как я.

* * *

Вечером, или ночью (в камере без окон это одно и то же), Нохар заговорил сам.

— Пятый камень, — сказал он из своей ниши. Лежал лицом к стене, и голос звучал глухо, отражённый от камня. — Она дала тебе пятый?

— Откуда знаешь?

— Стены тонкие. Контуры передают. Не слова. Вибрации. — Он помолчал. — Пятый камень пустой. Для проверки. Если на пустой камень реагируешь, значит, магия идёт не от камня. Идёт от тебя.

— И что это значит?

Нохар перевернулся. Посмотрел на меня. В красном свечении его лицо выглядело ещё хуже: впалые щёки, тёмные круги, выступающие скулы.

— Значит, притворяться бесполезно, — сказал он. — Показывай одну стихию. Две. Не больше. Одна-две стихии и ты для них обычный хизар. Зациклят, да. — Он помолчал, собираясь с силами. — Но хизаров много. Десятки. За всеми не уследишь. Они ломаются, их списывают. Иногда даже теряют. Понимаешь? А все четыре... Это гораздо хуже. Четыре стихии, и ты для них не хизар. Ты... — Он сказал незнакомое, гортанное слово которого я не разобрал, очень тихо, словно боясь произносить. — Ашира тебя не зациклит. Ашира будет тебя изучать. Годами. Самыми разными методами. Пока ты не сдохнешь. Она не отпустит. Никогда. Спрячь.

— А ты? — спросил я. — Ты показал все четыре? Как спрятать?! Я не понимаю!

Нохар ничего не сказал. Поднял руку. Линии на его запястьях, те самые, вросшие, геометрически правильные, тускло вспыхнули красным и погасли. Как напоминание. Как предупреждение.

Он отвернулся к стене. Разговор закончился.

Красное свечение пульсировало. В стене за моей спиной, в нишах, лежали мужчины, подключённые к контурам, и кто-то из них, может быть, когда-то тоже был новенький, и кто-то тоже говорил ему «спрячь, иначе цепи навсегда», и он не спрятал, или спрятал недостаточно, и теперь лежал в нише с открытыми пустыми глазами. Думать об этом было невозможно. Не думать тоже. Мозг прокручивал одно и то же, как заевшую пластинку: мальчишка с ведром, ниши в стене, пальцы Аширы на дверной ручке, побелевшие костяшки. Звон кос в коридоре.

Я лёг на мешковину, закрыл глаза и какое-то время лежал так. Потом, наверное, уснул, потому что перестал слышать пульсацию контура. Или, может, не уснул, а просто разум сдался и отключил лишнее. Разница небольшая.

Глава 10

Хельда возвращалась с восточного дозора и шла через лагерь долгой дорогой, мимо коновязи. Делала это уже третье утро подряд, и сама себе не говорила почему. Просто крюк в две сотни шагов.

Кайраха поставили под отдельным навесом в стороне от остальных. Ещё на марше его подведёшь к стае, и стая шипит. Грахты знают раньше людей. Если один в стае ломается, остальные его сторонятся, не из жестокости, а инстинктом: больной заражает, слабый тянет вниз. К чужим грахтам они враждебны вообще без причин. К своему сломанному спокойно враждебны, что хуже.

Под навесом Кайрах стоял, опустив голову почти до земли. Крылья сложены неплотно, на плече торчало перо, которое у здорового грахта легло бы на место. У ног лежала миска с сырым мясом. Нетронутая, уже обветренная сверху.

Рядом стояла Мейса. Лицо как кора, руки в шрамах от клювов. Она заметила Хельду и даже не повернулась. Грахты не любят резких движений рядом.

— Третий день, — сказала Хельда, не подходя ближе.

— Видела.

— Можно что-то…

— Ничего нельзя. — Мейса говорила тихо, вполголоса, как с грахтом. — Жди. Грахт сам решит. Или начнёт есть, или нет.

— А если нет?

Мейса помолчала.

— Бывает, и нет. Один раз видела за восемнадцать лет. Ничего хорошего это не сулит.

Хельда постояла ещё минуту. Кайрах поднял голову. Глаза жёлтые, мутные. Посмотрел на неё, как будто не узнал. И снова отвёл взгляд.

К Райне Хельда пошла, не торопясь.

* * *

Райна сидела над картой. Карта была та же, что лежала тут четвёртый день: горный коридор за засадой, перевал, позиции дорхов по последним донесениям. На карте булавки, синие, красные, одна чёрная. Чёрная стояла там, где была засада.

Она не подняла головы, когда Хельда вошла. Это уже о многом говорило.

— Кайрах не ест, — сказала Хельда. — Мейса говорит, не от еды.

— Знаю.

— Ты с ним не была с позавчера.

Хельда ждала. Ждала, пока Райна что-нибудь добавит, скажет, когда пойдёт, или попросит принести мяса, или отошлёт её. Не добавила. Перьевая палочка лежала на карте, поверх чёрной булавки. Рука Райны лежала рядом с палочкой.

На столе, левее карты, лежал свиток. Свежий, наполовину свёрнутый. Хельда успела увидеть строку: «...о потере ординарца Кира из Грозового корпуса при кэйрвальде тар-Вессар, обстоятельства засады прилагаю...» Всё. Сухой рапорт о потере, под подпись. Положение дел не изменить, даже если бы Райна попросила о подкреплении. Прошение Ирса в любом бы случае отклонила. Этот свиток ничего не просил. Райна писала его не для Ирсы. Райна писала его, чтобы сделать единственное, что она ещё могла сделать в этой ситуации: просто оформить документ.

— Ирса всё равно его прочитает, — сказала Хельда осторожно.

— Прочитает. Скажет «принято к сведению».

— Тогда зачем?

Райна наконец подняла глаза. И вот тут Хельда поняла, что зря пришла именно сейчас.

Райна была злая. По-настоящему, той самой злостью, какую Хельда видела за шесть лет службы рядом с ней всего несколько раз. Это была не злость на Хельду, не на генерала Ирсу, и не на дорхов. Это была злость человека, который умеет считать, и считает, и в каждом подсчёте получает один и тот же результат.

— Затем, что я примерно знаю, где он может быть, — сказала Райна. Голос ровный, что было ещё хуже. — Примерно. Второй хребет за перевалом. Шесть дней конного марша. Через позиции, на которых сейчас стоят как минимум восемнадцать дорхагских магесс с поддержкой. С кем идти, Хельда? С Тессой? С двумя ранеными из последнего боя? С сорока бойцами, из которых половина заняты в патрулях?

Хельда молчала. Отвечать тут было нечего. Райна сама себе уже всё ответила, и не один раз.

— Если идти за ним, — продолжала Райна, — это потеря отряда. Не «возможная», а гарантированная. Мы не дойдём. А даже если каким-то чудом и дойдём, Кир будет либо мёртв, либо уже такой, какого вытаскивать уже бессмысленно. Вполне возможно, что сейчас он может быть уже вообще не там. Ты это понимаешь не хуже меня.

— Понимаю.

— А не идти, это писать вот это. — Она ткнула палочкой в свиток. — И ничего не делать. Потому что мы просто ничего и не можем сделать!

Тишина. За палаткой кто-то тащил по земле бревно, и слышно было ровный скрип.

Хельда хотела сказать: «Он уже почти три дня там. Если ещё цел, продержится». Или: «Он не дурак, что-то придумает». Но это были пустые слова, и Райна их услышала бы как пустые.

Поэтому сказала другое:

— Тесса с засады не сказала ни слова. Почти ничего не ест. Плохо спит. Она видела что-то. С Киром, в крепости, не знаю. Что-то она точно видела, и теперь молчит. Тесса сейчас как ходячий рапорт, если кто-то спросит её правильно.

Райна на секунду закрыла глаза. Потом медленно открыла.

— Запрети ей разговоры. Любые. С чужими, с лагерными. Не отходи от неё ни на шаг, пусть ходит за тобой, как хвост.

— Сделаю.

— И проследи, чтобы Кайраху продолжали нормально давать еду. Раз не ест с руки, пусть Мейса попробует через клетку. Если совсем не будет есть, то я попробую кормить его сама. Я не допущу чтобы он... — Райна прервалась на полуслове.

— Будет исполнено.

— И ещё.

Райна бросила на Хельду такой пронзительный взгляд, что у той по спине пробежал холодок.

— Тесса. Ровно в девять часов вечера. В моей палатке. Нам есть о чём поговорить.

Постояв ещё секунду, Хельда кивнула, взглянула на свиток, затем опять на своего командира. Райна снова сидела над картой, глаза опущены, лицо ровное, Та же поза, в которой сидела, когда Хельда вошла. Как будто весь разговор был не разговор, а длинная пауза, после которой Райна продолжила то, чем занималась, как ни в чем не бывало.

Хельда вышла. Снаружи было серо, ветер с перевала чуть усилился. Она постояла у палатки, глядя в сторону гор. За Киром никто не пойдёт. Это было понятно окончательно. Верное и тактически правильное решение, что делало его ещё более болезненным.

* * *

Утро в камере без окон — это когда в коридоре за дверью начинают топать чаще. Раньше я бы сказал: «когда светает». Но я провёл тут уже не знаю сколько ночей без света вообще, и формулу пришлось менять.

Лежал на мешковине, смотрел в потолок и слушал коридор. Две пары сапог прошли мимо двери налево. Потом, минут через десять, одна пара обратно. Ещё минут через пятнадцать снова две налево. Смена караула. Где-то у себя в голове я её отметил мысленным крестиком. Четыре смены за то, что решил считать ночью. Если каждая часа три, получается двенадцать часов. Полночи. Или ночь целиком. Или ни то ни другое, потому что здесь в любую минуту могут взять и поменять расписание, никто мне не сообщит.

Считать вдохи было бессмысленно, я попробовал в первые часы, и к тысячному сбился и лёг. Считать шаги в коридоре имело хоть какой-то смысл.

Нохар в своей нише не спал. Это стало понятно, когда он перевернулся на спину без звука. Человек, который спит, дышит иначе. Человек, который просыпается, подтягивает ноги и коротко вздыхает. Нохар просто поменял положение, тихо, как будто и не двигался. Потом замер.

— Который час, — сказал он. Не вопросом, а так, как говорят «понедельник» или «холодно».

— Откуда я знаю.

— Я знаю. — Он не объяснил, откуда. — Скоро принесут.

Через некоторое время действительно принесли. Под дверью зашуршало, в щель просунулась плоская деревянная лопаточка, на ней две миски. Серая каша в обеих, по одной ложке. У меня в миске ложка была из светлого дерева, свежая, углы ещё острые. У Нохара из рога, тёмная, стёртая до гладкости. Видимо, новеньким полагалось дерево, а тем, кто уже освоился, рог. Мелочь, а системность. Ашира, кажется, из тех, кто размечает цветами карандаши в пенале.

Ели молча. Каша была ни на что не похожа. Такая серая, что даже есть не хотелось, а ел всё равно, потому что выбора не было. На вкус, как если бы варили бумагу.

Нохар ел медленно, как будто рассчитывал силы на каждую ложку отдельно. Я смотрел на него и изо всех сил старался не сравнивать.

— Она сегодня не придёт, — сказал он, когда ложка стукнула по дну миски. — И завтра, может, тоже.

Я поднял голову.

— Она сказала «продолжим завтра».

— Сказала. — Нохар поставил миску рядом с нишей, аккуратно, чтобы не опрокинуть. — А ты сиди и жди. Это тоже тест.

— Тест?

Он долго не отвечал. Я уже решил, что разговор кончился, у Нохара разговоры заканчивались внезапно и не всегда на точке, но он всё-таки ответил.

— У них есть два типа жриц, кто допрашивает. Быстрые и медленные. Быстрая торопится, гонит через тесты, хочет отчёт сдать. Они грубо работают, пытки и всё в таком духе. — Нохар закрыл глаза. Под ними залегли тёмные круги. — Медленная другое. Медленная ждёт, пока ты сам начнёшь думать, как она. Долго ждёт, они никуда не торопятся. Они ломают не тело, а твой разум. Постепенно, шаг за шагом.

— И Ашира…

— Медленная. — Он помолчал. — Самая медленная из всех, кого я видел. И поверь мне, это гораздо хуже.

— И сколько это «долго»?

— У неё бывает неделя. Потом приходит, спрашивает что-нибудь пустяковое. Потом ещё неделя. — Снова пауза. — У меня было так. Первый год.

Вдруг стало понятно, что больше ничего спрашивать не хочется.

* * *

Время, о котором Нохар говорил «долго», в камере без окон ощущалось странно. Сказать, что оно тянулось, нельзя; скорее распадалось на куски и переставало быть последовательным. Помнились отдельные моменты: как ели, как приходила молодая жрица с бритым виском и проверяла контур вдоль стены чем-то вроде палочки, как Нохар один раз сел и долго смотрел в пол, а я не решался спросить, о чём он думает. А между этими моментами время как будто провисало. Между двумя мисками серой каши вроде бы прошла вечность. И с равной уверенностью можно было сказать, что полчаса. И то, и другое звучало правдиво.

В курьерской работе есть такое состояние. Едешь по городу, у тебя десять заказов подряд, к четвёртому заказ сливается в общий поток: подъезд, звонок, лестница, дверь, спасибо, обратно. Смотришь в навигатор, а там уже восьмой, а куда делись пятый, шестой, седьмой, без понятия. Мозг экономит силы, выкидывает то, что не нужно запоминать. Раньше я думал, что это плохо. Оказалось, защита.

В камере он делал то же самое. Выкидывал часы. Оставлял только то, от чего нельзя было отвернуться.

Я старался не позволять ему. Потому что если выкидывать часы, то перестану понимать, сколько здесь был, а это уже начало того пути, в конце которого ниша в стене и открытые глаза в потолок. Продолжал считать шаги патруля. Запоминал, как звучит дверь в соседнюю камеру, когда её открывают. Тяжёлая, с коротким стуком железа о камень внизу. Отмечал, что примерно через четыре-пять смен караула (сутки? больше?) контур пульсировал сильнее, а ещё через две-три смены слабее, как будто что-то в стене уставало и отдыхало. И главное, запоминал лица конвойных. Две старшие были постоянные, и я начал их различать. Одну про себя назвал Медной: у неё на виске была круглая медная пластинка, вплавленная, наверное, в кожу. Вторую Длинной, потому что она была на голову выше меня и сутулилась, чтобы войти в коридор. Младшие менялись, а старшие всегда те же.

Курьерская привычка, ничего с этим не поделать. Странно и спокойно было осознавать, что несколько лет на велике по Питеру оказались самой полезной тренировкой моей жизни. Кто знал, что так будет.

* * *

На второй день, или на третий, теперь в этом не уверен, за мной снова пришли. Не Ашира. Молодая жрица с бритым виском и та, которую назвал Длинной. Длинная несла верёвочный пустой короб.

— Вставай, — сказала жрица. Говорила быстро, глотая окончания, и потребовалась секунда, чтобы понять.

Поднялся. Цепи звякнули глухо, потому что часть звона поглощал красный контур. Нохар в своей нише не открыл глаз, веки у него подрагивали. Слушал.

Меня вывели. Другим коридором, не тем, которым вели в первый день. Этот был короче и заканчивался железной дверью с засовом в руку толщиной. За дверью двор.

Двор оказался небольшой, внутренний, со всех сторон скалы. Над головой полоса неба. Небо цвета старой простыни, серое, плотное, без намёков на солнце. Запах сильный: дым, что-то горелое, навоз, и ещё то самое сладкое, которое я учуял ещё в первый день, плотное, густое, осевшее на всём, чего касался воздух.

Во дворе стояли повозки. Две большие, с железными обручами, из тех, какие тэрионские возили на фронте. Одна повозка раскрыта, и из неё выгружали мешки. Мужчины в ошейниках таскали мешки внутрь, к низкой арке в скале, видимо, склад.

Меня подвели к крайней повозке. Длинная показала на мешки.

— Грузи. Туда. — Пальцем ткнула в арку.

Вот оно что. Рабочая сила.

Взял первый мешок. Тяжёлый, килограмм сорок, сыпучее внутри, крупа, наверное, или мука. Закинул на плечо. Ноги слабые, это почувствовал сразу, но держали. Контур цепей работал только внутри камеры, во дворе цепи были просто цепями. Вибрация тише. Радар чуть отпустило, не настолько, чтобы я снова чувствовал мир, но настолько, чтобы чувствовал границы двора, повозки, арку, движение дыхания соседнего мужчины. Я пошёл к арке. Мешок на плече, шаг ровный, дыхание через нос, курьерская техника для лестниц с тяжёлым. Мужчины вокруг таскали молча. Никто не смотрел на меня, никто не проверял, иду я или лёг. Молчание было такое, что слышно было скрип колеса одной из повозок. Разгрузил первый мешок. Второй. Третий.

На четвёртом увидел мальчишку.

Тот самый, с первого дня. Сейчас он нёс не ведро, а маленькую связку веток, для растопки, наверное. Шёл мимо арки. Не смотрел на меня, не смотрел вообще ни на что, шёл, как ходят, когда цель впереди и ничего между собой и целью замечать не надо.

Я остановился на секунду. Потом пошёл дальше с мешком.

На обратном пути мальчишка опять пересёк мне дорогу. Сбросил связку у костра, повернул за водой. И тут, одна секунда, поднял голову и посмотрел на меня. Не со страхом. Не с любопытством. Просто посмотрел, как смотрят на камень на дороге. И пошёл дальше.

В кармане у меня лежал кусок хлеба. Не доел за завтраком, спрятал, не знаю зачем. Просто привык, что какая-никакая заначка всегда при себе. Думал: оставлю на камне. Мальчишка потом подберёт. В итоге я этого не сделал. Его за это высекут. Или меня. Или никого, и мальчишка просто возьмёт, а я никогда не узнаю, что из этого вышло, потому что я здесь сижу в клетке, а его жизнь идёт где-то дальше, без меня, с ведром и ошейником.

В итоге хлеб я засунул обратно в карман. Руки дрожали, дрожали от мешков, я себе так сказал. От мешков. Ну и пусть. Я разгрузил остальные мешки. Молча, как и все.

* * *

Когда меня вернули в камеру, Нохар лежал в той же позе.

— Сколько мешков, — сказал он.

— Не считал.

Это была неправда. Восемнадцать. Мозг считал сам, без меня, на автомате, как на разгрузке у пиццерии.

Нохар повернул голову. Посмотрел на меня без выражения.

— Ну и хорошо, что не считал, — сказал он. — Считать вслух не надо. Особенно при них.

— Почему?

— Потому что они смотрят, кто как себя ведёт. Кто устал, кто упал, кто сел отдохнуть, с кем заговорил. Любая мелочь. Поэтому старайся быть как все. Иначе они это заметят. И запишут.

Я сел на мешковину. Руки гудели. Плечи гудели. В правой ладони стёртая мозоль, старая, ещё с последнего велосипеда. От мешка натёрло заново, прямо в то же место. Тело помнит всё. Сидел и какое-то время просто смотрел в пол. Красный контур пульсировал в том же ритме, в котором уже привык слышать чьё-то, мне нельзя было думать чьё, сердце. Старался не думать, что сердце это, возможно, сейчас лежит в соседнем зале, с открытыми глазами в потолок. Получалось плохо.

* * *

Ночью (решил, что это ночь, потому что в коридоре стало тише и смены стали длиннее) я впервые за всё это время попробовал почувствовать то, что сидело во мне.

Не знаю, зачем. Бесполезно, цепи и контур давили так, что и чувствовать-то было нечего, а попробовать всё-таки стоило. Лёг на спину, закрыл глаза, положил ладони на каменный пол рядом с нишей. Камень был холодный. Контур светился в метре от руки.

Я не знал, как это делается. До сих пор всё приходило само: огонь в крепости отклонился, потому что машинально вытянул руку, синее пламя вспыхнуло в засаде, потому что иначе смерть. Никогда не пытался специально. Я вообще не очень понимал, что у меня есть. Но в темноте, в красном свечении, под звуки чужих шагов за стеной, мне подумалось: у меня забрали всё. Язык, имя, свободу, людей, которых я успел назвать своими. Если есть хоть что-то ещё моё, это именно оно. Я закрыл глаза и попытался нащупать то, что почувствовал тогда, в крепости, от камня. Четыре слоя. Холодное-электрическое, горячее-плотное, текучее-скользкое, тяжёлое-медленное. Первые три были вычищены до нуля, контуры их давили. Холодного нет. Горячего нет. Текучего нет.

А вот тяжёлое и медленное было.

Очень глубоко. Очень далеко. Не камень в стене и не цепи. Камень в стене был ближе, и он был мёртвый, обработанный. А под всем этим лагерем, под скалой, на которой он стоял, под фундаментом горы, было что-то очень старое и очень медленное, и оно дышало. Не пульсировало, как контур. Дышало. Ровно, без спешки, так, как дышит гора в течение века.

Я держал руки на полу и прислушивался к этому ощущению минуту, две. Что с этим делать, не знал. Это было не «сила», не «оружие», не что-то, что можно схватить и использовать. Просто присутствие. Как если бы я знал, что глубоко-глубоко внизу есть океан, и мог до него дотянуться, не зная, как в нём плавать. Или даже сколько в нём воды.

Лежал с открытыми глазами в красной полутьме и думал: они не могут до него достать. Не знают. Или знают, но не могут. Все их контуры, цепи, ниши, зацикленные мужчины, всё это поверхность. Плёнка на воде. А вода под ней своя.

Не знаю, зачем мне эта мысль. Она ничего не меняла, но от неё стало чуть легче, и я позволил себе заснуть.

* * *

Ашира появилась утром. Но не для допроса. Просто пришла. Без камней, без свитков. Одна, даже без помощницы. Конвойная открыла дверь, впустила её и закрыла. Ашира села на край моей ниши, не подходя близко, в полутора метрах. Между нами лежал контур на полу, полоса красного света, тонкая, как ленточка. Я сел. Цепи звякнули. Нохар в своей нише лежал не шевелясь.

Она молчала. Смотрела на меня так же, как в первый раз, тепло, внимательно, и от этого взгляда было тем холоднее, чем дольше он длился.

В руках у неё была глиняная чашка. Ставить её не стала, просто держала. Пар поднимался тонкий, и пах незнакомым запахом, не травяным, не хвойным, а чем-то ещё, сухим и горьким, как степная трава, которой тут не могло быть.

Она медленно сделала глоток, посмотрела в стену над моим плечом, затем перевела взгляд на меня.

— Ты вчера сидел вот так же, — сказала она наконец. — Спина прямая. Руки на коленях. Подбородок чуть вверх.

Я не понял, к чему она и промолчал.

— У большинства через два дня в цепях плечи опускаются сами, — продолжила Ашира тем же ровным голосом, как будто рассказывала о погоде. — Голова идёт вперёд. Ладони ложатся на пол. Это тело делает само, разум не вмешивается. Хорошо различимый знак.

Она снова отпила из чашки.

— А ты сидишь так, как будто кого-то или что-то ждёшь. Как будто у тебя ещё есть, что беречь.

Это сказано было без нажима. Скорее как наблюдение исследователя над поведением животного, любопытного животного, которое неожиданно повело себя не по таблице.

Я молчал и ничего не говорил, но почему-то почувствовал, как сильнее напряглись плечи, и это было хуже, чем если бы я ответил.

Ашира заметила. Не указала, что заметила. Просто чуть наклонила голову, и косы съехали на одно плечо тяжёлой звенящей волной.

— Я не буду приходить часто, — сказала она. Говорила ровно, без нажима, как объясняют ребёнку расписание. — Ты будешь ждать. Ожидание — это часть пути. Ты должен сам дойти до вопросов, которые я хочу тебе задать. Если задам их я, ответишь то, что ты считаешь правильным ответом. Мне не нужен правильный ответ. Мне нужен настоящий.

Она поднялась. Перезвон кос звякнул один раз, тихо, одной нотой.

— До завтра, — сказала Ашира.

— В тот раз вы тоже сказали «до завтра». И не пришли.

Она чуть улыбнулась. Уголками губ, не глазами.

— Да. Вот видишь? Ты уже думаешь.

И вышла.

Дверь закрылась. Нохар долго молчал, потом сказал в стену, не поворачиваясь:

— Она тебя учит. Прямо сейчас.

— Чему?

— Что время здесь принадлежит ей. И никому больше.

В голове было очень тихо. Я устроился на мешковине и некоторое время наблюдал за дрожащим отражением красного контура на потолке. Не злился. Не боялся. Не надеялся. Просто запоминал, как Ашира встала, как в какой руке была чашка, с какой стороны висели косы, куда смотрела дверь, когда дверь закрывалась. Мало что можно было предпринять, но кое-что всё же возможно. Например, составлять карту.

Глава 11

Тесса вышла из своей палатки без четверти девять.

В лагере уже зажигали вечерние огни. Костры Пламенного крыла горели по своему расписанию, медные жаровни — по-своему, и над всем этим поднимался ровный тёплый воздух, в котором висели запахи варёного зерна, конской упряжи и дыма от мокрых дров. Знакомый запах, который Тесса знала на память: он был один и тот же в полевых лагерях с самого первого её выхода в третий курс. С тем отличием, что сейчас она шла по нему, не чувствуя ни тёплого воздуха, ни запахов. Шла по холоду внутри.

Дорога до палатки командира занимала минут пять. Если медленно — семь. Тесса шла медленно. Ей казалось, что, если идти медленно, можно успеть собрать всё, что в ней рассыпалось за прошедший день, в какой-то порядок. К моменту, как она подошла бы к палатке, у неё были бы готовы ответы. Один на каждый возможный вопрос. И ещё запасные на случай вопросов, которые она не предусмотрела.

Не получалось. Внутри было пусто и одновременно слишком много — то самое сочетание, при котором у пациента, как объясняла ей наставница Энла, начинается то, что называли в учебнике «тревожной разреженностью». Симптом простой: голова забита, а взяться не за что. Тесса вспомнила это слово на середине пути и почему-то рассмеялась — коротко, в нос, без звука. Вот о чём она думает сейчас. Об учебнике.

У неё было ощущение, что её лицо со стороны выглядит нормально — ровное, спокойное, чуть-чуть усталое, как у любой магессы после длинного дня. Изнутри лицо казалось чужим, как будто она надела маску из тонкой кожи, и эта маска двигалась, когда нужно, кивала, когда нужно, и, может быть, даже улыбалась, если бы Тесса вспомнила, как.

Рядом с палаткой командира она остановилась. Не сразу зашла. Постояла секунду, глядя на тёплый красноватый свет, выходящий из-под полога. У Райны в палатке всегда горели две лампы — одна над картой, вторая над койкой. Сейчас горели обе, означавшие, что она работает, а не отдыхает. Тесса знала эти лампы наизусть. Заходила сюда сто раз — отчитываться, докладывать, подносить отвар, забирать отвар, передавать сообщения. Сегодня она заходила первый раз с тех пор, как у неё внутри поселился чужой человек.

Чужой человек был свидетель. Конкретно свидетель того, что мужчина-ординарец Райны умеет делать вещи, которые мужчинам делать не положено по самой основе мира. Свидетель молча сидел внутри Тессы, и каждый раз, когда она открывала рот, чтобы сказать что-то простое — «передай соль», «подержи бинты», — свидетель тоже как будто открывал рот, чтобы что-то сказать, и Тесса с ужасом ждала, что он скажет. Пока он не говорил. Тесса понимала, что вечно он молчать не будет. Свидетели всегда говорят. Их обычное свойство.

Она глубоко вдохнула. Потом ещё раз. Потом она поняла, что глубокое дыхание перед входом к командиру —вообще не то, чему её учили. Её учили дышать ровно и неглубоко, как раз чтобы не выдать лицом ничего лишнего.

Тесса вошла в палатку ровно в девять. Она готовилась ко всему, кроме того, что увидела. Готовилась к крику или угрозе. Готовилась к тому, что её спросят прямо: «Что ты видела?» — и она должна будет либо солгать, либо сказать правду, и оба варианта она прокручивала в голове весь день, но эти оба варианта были одинаково плохие. Готовилась даже к удару — Грозовой корпус славился тем, что командиры здесь иногда забывали, что не на тренировочной площадке.

Райна сидела над картой и не даже подняла головы.

— Сядь.

Тесса села. Стул был тот же низкий деревянный стул, на котором обычно сидели во время рапорта старшие. От пола несло холодом, и она поджала ноги. Полы плаща легли вокруг лодыжек, как у курсантки на построении, и Тесса успела за это себя возненавидеть. Райна не торопилась. Она вообще никогда не торопилась, Тесса знала, и всё равно тишина в палатке тянулась, и Тесса начинала замечать вещи, которых раньше не замечала. Что фитиль масляной лампы в углу обугленный. Что сапоги Райны у входа начищены не Райной, плохо, остался след на голенище, как от тряпки, которую не выкрутили. Что на столе, у локтя командира, стоит фляжка: плоская, тёмная, незакрытая.

Райна положила перьевую палочку на карту, поверх синей булавки.

— Слушай меня внимательно. Повторять не буду.

Голос ровный. Не злой. Не тёплый. Никакой.

— Если из тебя выйдет хоть слово, — сказала Райна, — мне придётся сделать следующее. Сначала отстранение от боевых задач до выяснения. Не наказание, просто стандартная процедура. Дальше рапорт по статье о халатности при сопровождении высшего ранга в боевой обстановке. У меня будут свидетельства Хельды о твоём поведении после засады: молчишь, плохо ешь, плохо спишь, не отвечаешь на простые вопросы. Типичный диагноз. Боевой невроз. С таким диагнозом тебя переводят в тыл. Восьмой госпиталь, Керра. Или дальше, на побережье. Формально лечение, а по факту конец службы в Грозовом корпусе. Через год ты — аштаан в обычной гарнизонной роте, считающая печные дрова и пишущая пятисотый рапорт о том, что у новобранцев кашель.

Райна впервые подняла на неё глаза.

Серые. Тесса слышала, как у неё стучит в висках.

— Это не угроза, а результат, — уточнила Райна. Я не злюсь. Просто перечисляю, что произойдёт, если откроешь рот. Чтобы ты понимала, какую цену все мы заплатим.

«Все мы», — отметила Тесса.

— Понимаю.

— Хорошо. — Райна снова опустила взгляд на карту. — Теперь второе. Ты не «случайно знала». Ты «вместе со мной приняла решение». Уже другой статус, и тебе придётся к нему привыкнуть. Ты не свидетель. Ты участник.

Райна сделала паузу. Подняла фляжку. Сделала глоток. Поставила обратно. Рука осталась лежать рядом с фляжкой на секунду дольше, чем было нужно. Тесса заметила. Не подала виду.

— То, что ты видела в засаде, — продолжила Райна, — мы будем называть «ничего». Если кто-то спросит, ответишь, что в том участке было слишком много дыма и вспышек, и ты не успела увидеть, кто и что делал. Не ложь полностью. Просто пересмотр приоритета внимания. Ты не врёшь, а выбираешь, что именно считать значимым.

— Ясно.

Райна заговорила снова, не поднимая глаз от карты.

— И ещё. Как ты, наверное, уже поняла, я всё видела с Кайраха. Не так близко, но достаточно. Синий огонь, трещины в камне — сверху видно лучше, чем ты можешь подумать. Свидетелей в отряде двое. Ты и я. Хельда была за брешью, у неё там свой бой шёл. Дэна рядом вообще не было. Если что-то утечёт, утечёт либо от тебя, либо от меня. Третьего варианта нет. Поэтому я с тобой и говорю так. Я тебя не допрашиваю. Мы просто обсуждаем ситуацию, как два очевидца. Абсолютно разные подходы. Если кто-то начнёт давить — сразу ко мне. Не к Хельде, не к Дэну. Ко мне. — Райна снова посмотрела на неё. — Дальше. О Кире. Его в лагере сейчас нет. Ты по нему скучаешь, беспокоишься. Совершенно нормальные чувства. Есть только одна граница, за которую ты не пройдёшь. Ты не будешь обсуждать ни с кем, что конкретно сделал Кир. Включая своих подруг из Пламенного крыла. Особенно с ними.

— Я и так не…

— Знаю. Повторяю, на всякий случай. Не недооценивай, как хорошо умеют слушать на солдатских кухнях.

Тишина.

— Это всё? — спросила Тесса.

— Нет. Последнее. — Райна выпрямилась впервые за разговор. — Если тебе будет тяжело, скажешь мне. Не Хельде. Мне. Я знаю, как это выглядит изнутри. Я не оставлю тебя, если и ты не оставишь меня одну. Иди.

Тесса встала. Ноги слушались плохо, но всё же.

— Командир, — сказала она у выхода. Сама не знала, зачем.

Райна не ответила. Сидела над картой. Перьевая палочка лежала там же, где Райна её положила, поверх синей булавки.

Тесса вышла из палатки и поежилась от холода. Снаружи был сильный ветер, и звёзды стояли низко над хребтом. Палаточный городок жил тихим вечерним движением: где-то смеялись, кто-то ругался. Всё было ровно, как было вчера, и позавчера, за неделю до. Только Тесса была другой.

Она постояла секунду, прижав ладонь к стене палатки, и пошла к огням Пламенного крыла. У неё дрожали колени. Она не испугалась, что стало для неё неожиданностью. Просто почувствовала дрожь, как если бы наблюдала её у пациента. Не от того, что Райна не наказала. От другого. Райна признала то, что она видела. Это пугало сильнее всего.

* * *

Карту я начал составлять не от хорошей жизни. Карта у курьера — рабочий инструмент, как у плотника молоток. Без неё ты не курьер, а человек, который таскает по городу непонятно что и непонятно куда, и ему даже не доплачивают за непонимание.

Бумаги у меня, естественно, не было. И царапать на стене не хотелось, потому что нашли бы при ближайшем досмотре, который случался каждый раз, когда меня заводили обратно. Карта была в голове. Я её там и держал, поверх той карты Питера, которую возил с собой в телефоне и помнил практически наизусть, вплоть до отдельных подъездов с домофонами без кода.

Сначала я обвёл то, что точно знал. Камеру. Коридор за дверью. Зал, через который меня вели на первый допрос. Маленький зал со столом и двумя каменными стульями, где сидела Ашира. Двор с верёвочными коробами и арочным складом. Скалу со стороны входа во двор. Полосу серого неба над двором.

Потом обвёл то, что предполагал. Кухню где-то слева, потому что серая каша шла оттуда и пахло варёным. Склад за арочным проходом во дворе. Жилой блок жриц — куда-то в восточную часть, судя по тому, в какую сторону уходили косы Аширы после допросов. Где-то там же, видимо, и стойла дорхагских грахтов: я один раз услышал клёкот в той стороне, низкий, не похожий на звуки наших.

Дальше шла большая зона ничего. Дороги из ущелья. Ближайший пост. Патрули. Граница лагеря. Тэрионская сторона. Куда смотреть, я представлял. Что увижу, нет.

Было больше похоже не на карту, конечно, а так, на рисунок ребёнка, который видел три комнаты и теперь утверждает, что нарисовал свой дом. Зато он был мой. И я работал над ним каждый раз, когда меня выводили.

* * *

Нохар, скорее всего, догадался, что я делаю, на второй день.

Я был не совсем уверен. Он не говорил. Лежал на своём месте то лицом к стене, то к потолку, и какие у него были мысли, понять было нельзя. Я научился отличать, когда он спит и когда нет. Когда нет, веки чуть подрагивают, дыхание идёт ровнее, чем у спящего. И иногда он шевелит пальцами, как будто перебирает что-то в воздухе.

На второй день он перевернулся и сказал в потолок:

— Ходи везде, где разрешат. И считай шаги.

Я уже считал. Поэтому только кивнул.

— Считай не углы, — добавил он, помолчав. — А людей. Кто стоит, где стоит. На какой смене. С кем смена меняется. Полезнее, чем углы.

— Понял.

Он повернул ко мне голову впервые за разговор. Серо-зелёные глаза в красном свете контура были почти чёрными.

—Думаешь, что понял. — И опять отвернулся. — Но это не так. Через неделю поймёшь.

Злился я на него секунд тридцать. Потом сообразил, что он прав. Я считал углы и двери, потому что меня так учил курьерский опыт: лестницы, площадки, парадные. Но в курьерке у тебя одна задача — донести и уйти. Однако в текущей ситуации задачи были иными, и люди значили больше, чем углы. Я переключился на подсчет людей.

* * *

Ашира пришла снова на четвёртый день. Или на пятый, тут счёт уже становился вопросом веры.

Помощница была другая. Не та, с бритым виском и татуировкой на половину лица, а постарше, с серыми волосами, собранными в тугой узел, и с некрасивым спокойным лицом, какое бывает у медсестёр, которые тридцать лет колют детей и научились не смотреть им в глаза. Помощница несла короб. Поменьше первого, без меди, простой, деревянный.

Меня привели в тот же маленький зал с двумя каменными стульями. Ашира уже сидела, ладонями вниз, как в первый раз.

— Сегодня тесты, — сказала она без предисловия. — Не больно. Нам нужно знать, как ты реагируешь.

Помощница расставила на столе четыре предмета. Штуки, сделанные людьми, маленькие, тяжёлые на вид, каждая в своей коробочке без крышки. Не камни. Один был похож на оплавленный кусок металла, у которого сердцевина чуть дымилась. Второй на стекло, в которое вмёрзла капля чёрной жидкости. Третий на узел из медной проволоки, где проволоки пересекались в местах, где пересекаться им было неоткуда. Четвёртый на простой серый камешек размером с ноготь, но я уже знал, что простые серые камешки далеко не такие простые, как кажутся на вид.

— Ты знаешь, что это такое? — спросила Ашира.

— Нет.

— Контейнеры. Маленькие, для одной стихии. Конклав делает их для обучения, чтобы курсантки могли упражняться, не вызывая магию из себя. — Она кивнула помощнице. — Активируй первый.

Помощница положила два пальца на оплавленный кусок металла. Что-то тихо щёлкнуло, и в воздухе над столом, в полуладони от моих рук в цепях, пошла волна. Тёплая, плотная, с тем самым горячим-плотным ощущением, которое я выучил как Пламя ещё рядом с Тессой.

Я знал, что должен реагировать. Не реагировать было бы хуже, чем реагировать слишком сильно. Если Ашира видит, как я реагирую на свиток, который я даже не трогал, она увидит и то, как я не реагирую на огонь у носа. Я пустил его внутрь. Чуть-чуть. Открыл что-то у себя в груди, и тёплое-плотное вошло, и я почувствовал, как лёгкие на секунду наполнились густым тёплым воздухом, и в горле у меня что-то слегка щёлкнуло. Глаза, наверное, расширились. Пульс точно ускорился, потому что цепи у меня под рукавами вибрировали в новом, торопливом ритме.

— Хорошо, — сказала Ашира тихо. Помощница записывала. — Теперь второй.

Стекло с чёрной каплей. Помощница положила пальцы туда. Волна была другая: холодная, текучая, как если ткнуть рукой в проточную воду в декабре. Поток.

Поток я не пустил. Закрылся, как закрывают входную дверь в тамбуре, чтобы тепло не уходило. Закрылся очень аккуратно, потому что радар, придавленный контуром, всё равно дрожал, и Ашира могла видеть. Тело я заставил сделать вид. Шумно вдохнул, ёрзнул, чуть вздрогнул плечом, как от холода. На уровне кожи получалось правдоподобно: мать в детстве так пугалась, когда я дёргался во сне. На уровне магии было пусто, но я надеялся, что её приборы, или что у неё там было, измерят тело, а не сам отзвук.

— Хм, — сказала Ашира. Записала что-то.

Третий, медный узел. Холодное-электрическое. Буря.

С бурей было хуже. Буря, как я успел заметить ещё в лагере, у меня сидела ближе к коже, чем остальные стихии. Может, потому что я прибился к Райне и Хельде, и каждое их заклинание неделями проходило через мой радар как вспышка. Я её знал лучше всего. От меня требовалось не закрыться, а сделать вид, что чуть-чуть отозвался. Чуть-чуть, не больше. Я приоткрыл, тут же закрыл, выдержал паузу и медленно выдохнул, как человек, у которого что-то прошло перед глазами, но он сам не знает, что именно.

— И ещё, — сказала Ашира. Голос ничего не выдавал. — Четвёртый.

Серый камешек. Корень. Тяжёлое, медленное, глубокое.

Я дал ему пройти, как Пламени. Открылся, впустил, опустил голову, чуть кашлянул, как будто на меня дунуло пылью. Тело само попыталось выдать больше, отозваться сильнее, и мне пришлось его придержать, как поводок. Было сложно, потому что Корень меня тянул сильнее остальных, и я знал, отчего. Под скалой было то, что я нащупал ночью. Большое и старое. Корень во мне рвался к нему, как кошка к окну, за которым птица.

— Хорошо, — повторила Ашира. Помощница расставила контейнеры обратно в коробочки.

Ашира не двигалась. Смотрела на меня, и я уже начал к этому привыкать. К температуре её взгляда я подобрал какое-то внутреннее одеяло.

— Пламя и Корень, — сказала она наконец. — Как и тогда. Редкое сочетание. Раньше я такого не видела.

— Я не понимаю, о чём вы, — сказал я. Голос прозвучал хрипло, и хрипел он по-настоящему.

Она улыбнулась. Одними уголками губ.

— Всё ты понимаешь. — И помолчала. — Но учишься говорить, что не понимаешь. Тоже хороший навык.

Они ушли. Я остался за столом, между мной и закрытой дверью лежал контур, тонкий, почти декоративный, и мне впервые за всё пребывание здесь было приятно за что-то. Не за то, что выжил. За то, что обманул.

Хорошее чувство. По-настоящему курьерское.

* * *

В камере Нохар лежал, повернувшись лицом ко мне. Глаза открытые. Слушал.

— Сколько контейнеров, — сказал он.

— Четыре.

— Какие.

Я перечислил. Он слушал, не двигаясь.

— И?

— Пламя, Корень — пустил. Поток, Буря — закрыл.

Он на секунду закрыл глаза. На лице у него что-то двинулось, очень маленькое, в углу рта, лишь отдаленно похожее на улыбку.

— Хитро. Но плохо.

— В смысле?

— Тело так не делает. Тело либо реагирует, либо нет. Если у тебя горит огонь, земля гудит, а воды и молнии нет, то это сразу заметно. Она почувствует, как фальшивую ноту.

Я задумался. Получалось, что она уже почувствовала.

— Так что делать-то? Ты говорил, одну-две стихии. Я так и делаю.

— Правильно, говорил. Не больше двух. — Нохар облизал губы. Серые губы, потрескавшиеся, как пол в моей бывшей коммуналке, где зимой треснула плитка. — У хизара одна-две стихии. Так природа сделала. Это плохо. Хизара ставят на контур и кладут в нишу.

Он повернул голову.

— А если она увидит четыре, ты уже не хизар. Ты непонятно что. Непонятно что в нишу не кладут. Непонятно что держат живым и работают с ним. Годами. Пока не разберутся. Дошло наконец?

— Да.

— Пусть будет ниша. Из ниши есть небольшой шанс выбраться. Из «непонятно что» — нет. Ты на тесте показал две и столько же спрятал. Вполне нормально. Плохо в том, как именно ты прячешь. Чисто прячешь. Ноль и ноль. Так нельзя.

Он медленно поднял руку, ткнул пальцем в воздух.

— Когда чужая Буря у тебя под носом, у любого человека волоски на коже встают. У хизара, у меня, у тебя, дорхагской жрицы. Не магия, а инстинкт. Если ты даже не вздрогнул, значит, ты его подавил изнутри. А зачем здоровому обычному хизару внутри что-то подавлять? Не за чем. Ты её подавил, потому что она у тебя есть.

— И что мне теперь делать?

— В следующий раз не запирай. Пусть кожа отреагирует, как и у всех. Никакой магии. Просто кожа. С Потоком то же самое: рот хочет сглотнуть. Сглотни. Не скрывай. Мелочь, которая у любого человека есть, должна остаться. — Он прикрыл глаза. — Прятать надо именно магию, не тело. Если запрёшь и тело, она всё увидит. Понятно?

— Понятно.

— Только, пожалуйста, не спрашивай опять, откуда я знаю. Знаю. Тебе достаётся бесплатно. Радуйся.

Он криво улыбнулся, и впервые за всё время нашего знакомства я увидел в нём не сломленного человека, а того, кем он был раньше. Но мелькнуло лишь на мгновение.

Я лёг на свою мешковину. Контур пульсировал. Где-то в стене работало то самое непонятное мне сердце, которое снабжало лагерь тем, чем оно его снабжало, и я не хотел знать, чьё оно. Знание тут не помогало. Запоминал я и без знания.

* * *

На следующий день, или через день после следующего, меня снова вывели. Не на двор. В зал.

В тот самый. С нишами.

Меня вели не быстро, как в первый раз, а медленно. Ашира хотела, чтобы я смотрел.

Конвойная Длинная придерживала меня за плечо. Не сильно. Просто чтобы я не торопился. Я смотрел.

Зал был тот же. Каменный, со сводчатым потолком. Контуры в полу, тёплые, тёплые красным, как только что выпеченный кирпич, который с виду не светится, а ты его трогаешь и обжигаешься. Ниши в стенах, по пояс глубиной. Я уже знал. И в них люди.

На сей раз в зале было чуть светлее. Может, добавили жидкости в стеклянные колбы, а может, я просто научился видеть. Лица я различал лучше.

В первой нише лежал человек постарше Нохара, лет сорока. Седая щетина, провалившиеся виски. Рёбра, как стиральная доска. Глаза закрыты. Дышал, я видел.

Во второй лежал помоложе. Лет двадцать пять, не больше. Худой, как Нохар, но лицо не такое серое, и я подумал, может, его недавно подключили. Глаза тоже закрыты. Одна рука сорвалась с подставки и свисала. Мне почему-то очень хотелось эту руку поднять. Не из жалости. Из аккуратности, как поправляешь занавеску, которая криво легла. Я понимал, что глупо, не подойти и не поправить, и в то же время мысль не отпускала.

В третьей сидел.

Сидел, я говорю, потому что ниша была узкая и тело там скорее опиралось, чем лежало. Худой, чёрные волосы, спутанные. Лицо в тени. Контуры на запястьях вросшие, такие же, как у Нохара. И он пел.

Я не сразу разобрал пение. Думал — хрипит или бормочет в полусне. Потом услышал мелодию. Очень тихую. Она была простая и кривая, как любая колыбельная, которую поют не профессионально, а на ходу, через зубы, чтобы убаюкать ребёнка, когда уже нет ни сил, ни голоса.

Слова я не разобрал. Дорхагский акцент я понимал не очень хорошо, но это была не та речь. Может, вообще был не дорхагский. Может, какой-то язык, на котором он говорил до того, как попал сюда.

Длинная стояла рядом и не торопила.

Внутри у меня было ровно. Не было ужаса, не было гнева, не было слёз. Что-то очень тонко хрустнуло, тихо, как ломается косточка в индейке, когда её тянешь за крылышко на тарелке. Дальше мозг ничего не делал. Просто слушал колыбельную.

Он пел не себе. Он пел туда, в потолок. Кого-то баюкал. У него или был ребёнок до того, как его засунули сюда, или он баюкал себя как ребёнка, потому что ничего другого делать не получалось. Я не знал. Думать дальше не стал. Мысль закончилась.

Длинная тихонько потянула меня за плечо. Мы пошли дальше.

В коридоре было прохладно. Я заметил, что дышу неровно. Восстановил дыхание через нос, как на лестнице с тяжёлым заказом. Восстановилось.

* * *

Когда меня привели обратно в камеру, я лёг на мешковину и какое-то время лежал. Не думал о колыбельной. Старался не думать. Думал о том, какие у Длинной были сапоги. Старые, потёртые, с медной пряжкой, где было прорезано солнце с лучами. Считал лучи. Восемь.

Потом думал о том, что у бабушки на даче был колокольчик, который при дверях звенел, когда заходишь. Бабушка повесила его, чтобы знать, кто пришёл, а не вздрагивать каждый раз. Колокольчик звенел медью. Звук был один в один с косами Аширы, и я долго лежал и пытался понять, как такое совпадение вообще возможно.

Не понимал.

Нохар сел. Это случалось довольно редко. Когда он садился, у него уходило минуты две: сначала рука на край, потом плечо, потом перевалиться, потом подтянуть ноги. Я не помогал. Знал, что предлагать помощь — обижать. У меня в Питере был сосед, дед с третьего этажа, у которого левая нога не сгибалась. Если ему предлагали помочь донести сумку, он молча шёл мимо. Если не предлагали, он просто доносил.

Нохар сел и посмотрел на меня.

— Ты слышал, — сказал он.

— Да.

Он медленно кивнул.

—Его специально включают перед новыми. Не каждый раз. Когда хотят, чтобы новый осознал, что не самое страшное здесь — умереть.

В камере стало тихо. Дальше он ничего не сказал. Я тоже.

* * *

Через неизвестное время — карта в голове говорила, шесть смен караула, может, семь — Ашира пришла снова. С теми же контейнерами. Плюс свиток, тот самый, с жёлтой кожей и символами, похожими на резьбу с камня в крепости.

Тесты повторились. Я старался следовать советам Нохара. Пламя — открыто, как было. Корень — тоже открыто, но чуть кривее, как будто я до него тянусь, а оно не сразу даётся. А вот с Потоком и Бурей я уже действовал иначе. Использовал тело. Когда помощница активировала медный узел, я позволил коже отозваться так, как отзывается у любого нормального человека на молнию: волоски на руках встали, плечи дёрнулись, дыхание сбилось на полтакта. Никакой магии внутри. Только кожа. Когда был Поток, я сглотнул, и ладони стали холодными, как становятся холодными у любого, на кого плеснули воды. И всё. Ашира писала. Помощница, снова та, с бритым виском, тоже писала. Я смотрел не на их руки, а в стену над плечом Аширы и старался не думать ни о чём лишнем.

Когда контейнеры убрали, Ашира медленно подвинула ко мне свиток. Положила перед моими руками в цепях. Не стала подталкивать к касанию. Просто положила.

— Прочти, — сказала она.

— Я не умею читать на языке, которого не знаю.

— Не глазами. Кожей.

Я молчал.

Ашира наклонилась. Косы скользнули вперёд, медь звякнула. Запах дыма у неё на одежде стал ближе.

— Я не прошу тебя что-то рассказать мне, — сказала она. — Я прошу тебя коснуться. Только коснуться. Дальше я ничего не буду делать. Если хочешь, оставлю свиток и выйду. Касание займёт секунду.

Я смотрел на свиток. Линии и точки. Они не шевелились, я не слышал гула, не было никакого киношного эффекта. Просто старая кожа с символами. И в то же время в груди у меня что-то дёрнулось, как будто внутри был магнит, а под столом пронесли железку.

Тело хотело коснуться. С первой минуты, как она положила свиток, тело хотело коснуться. Как если бы я месяц не пил, а передо мной поставили стакан воды и сказали: «Не пей».

Я положил руки в цепях на колени. Под столом. Как мог дальше от свитка.

— Не сегодня, — сказал я. Голос не дрогнул, я отметил.

Ашира выпрямилась. Медленно.

— Хорошо, — сказала она. — Я слышу тебя. Ты сегодня ещё не готов.

Она забрала свиток, осторожно свернула, отдала помощнице. Они встали. У двери Ашира остановилась.

— Но знаешь что? Хизары никогда не отказывают, — сказала она спиной ко мне. — Когда отказывает кто-то у меня в зале, я обращаю внимание. Значит, у него есть что-то еще. Что-то очень интересное.

И ушла. Перезвон в коридоре всё тише и тише. Тишина. Я уже знал эту последовательность наизусть.

* * *

Вечером я лежал и слушал лагерь.

Через стенку, очень далеко, шёл какой-то ровный гул. Сначала я списал на ветер в коридоре. Потом сообразил. Голоса. Много голосов, в один слог, ровно. Молитва, наверное. Где-то у жриц шла вечерняя служба. Гул был тёплый, спокойный. Если не знать, что в гуле, можно было подумать, о очень старой и красивой церкви. Я знал, что в нём, и красивым он не был.

Нохар шевельнулся.

— Они прямо сейчас благодарят своего бога, — сказал он тихо. — За хизаров. За то, что Конклав нашёл способ их спасать.

— Спасать?!

— Для них зацикливание — милосердие. Раньше просто убивали. Сейчас «спасают». Они так и говорят. Каждый вечер.

Я лежал и слушал гул.

— Самое противное, — сказал Нохар, — что они не врут. В какой-то части. Они правда думают, что так лучше.

— Лучше для кого?

— Второй вопрос. У них до второго не доходит.

Гул шёл и шёл, и вместе с ним в стене работало то, что я уже не мог называть никак, кроме как «чьё-то сердце».

Через какое-то время я сказал, не Нохару, а скорее в потолок:

— Можешь считать меня сумасшедшим. Сбрендившим, спятившим, без разницы. Но продолжать оставаться здесь, ничего не делать и просто ждать что со мной будет, я не собираюсь.

Эта фраза прозвучала почти комично, как будто ребёнок в детском саду заявил, что станет космонавтом. Вырваться из зала с нишами, проскользнуть мимо двух конвойных, пересечь главный двор, миновать арку склада, преодолеть ущелье с патрулями, спуститься со скал и пересечь линию фронта. И всё это с цепями на запястьях и контурами в стене. С Аширой, которая, как сказал Нохар, ждёт неделями и никуда не торопится. Очень разумный план.

Нохар какое-то время не отвечал. Я был уверен, что он меня не услышал. Однако потом я уловил едва заметное движение.

— Я знаю, — сказал он. — Знаю, как.

Я повернул голову. В красной полутьме его лицо было плоским и тёмным, я не разобрал выражения.

— Ты знаешь?

— Очевидно, что ты хочешь. Видел тысячу раз. Как они меняются, закрывают, примерный маршрут охраны. Но у меня нет сил. Руки еле работают. Они выжали из меня почти всё — Он медленно показал свои запястья с вросшими линиями. — У тебя руки есть. Они будут и моими тоже. Даже если ты умрешь, пытаясь, это лучше, чем медленно гнить здесь.

Было уже слишком много для одного дня. Колыбельная, свиток, молитвенный гул. Мозг отказывался обрабатывать. Обработаю завтра. Сейчас ничего.

— Я не сказал «когда».

— Скоро, — отозвался Нохар. — Не тяни. Тянуть сейчас плохая идея. Особенно в твоём случае.

— Особенно?

Он долго не отвечал. И когда я уже подумал, что снова отключился, как у него часто, бывало, он сказал, почти беззвучно:

— Чем дольше Ашира будет с тобой работать, тем меньше будет тебя самого. Она ещё даже толком не начала. Поначалу ты не заметишь. Но рано или поздно обязательно наступит момент, после которого обратной дороги уже не будет.

Я лежал. Гул молитвы за стеной шёл тише, спадал. Контур пульсировал ровно.

В голове у меня была карта. Серая, кривая, с большими белыми пятнами. И в карте появилось что-то новое: маленькая стрелочка, ведущая наружу. Куда именно — я ещё не знал. Но направление уже видел.

Глава 12

В этот раз они пришли за мной не совсем в обычное время.

Расписание камеры я к тому моменту знал на ощупь. Завтрак приносили после второй смены караула. Если случались допросы или работа во дворе, шли они после третьей. Между третьей и пятой стояла тишина, время Аширы. Серую кашу, которую они называли обедом, протискивали под дверь пятой сменой. И так по кругу, без больших отклонений. В Конклаве, видимо, расписание уважали.

А тут шла четвёртая смена, и мы с Нохаром только что закончили обсуждать колено Длинной. Колено у неё хрустело при повороте, и Нохар сказал: запоминай. На неё лучше заходить справа, она там медленнее. Я кивнул, и тут в коридоре послышался перезвон.

Не два хрустящих сапога. Перезвон.

Я приподнялся на локте. Нохар, который перед этим сидел, медленно лёг лицом к стене. Он умел становиться неподвижным быстрее, чем человек обычно успевает зевнуть.

Дверь открылась. Помощница, на сей раз снова с бритым виском, остановилась в проёме и кивнула мне, мол, поднимайся. За её плечом, в коридоре, стояла Ашира. На сей раз без чашки и без коробов. И не в рабочем красном, а в чём-то более длинном, со складками, и косы у неё были собраны в одну тяжёлую пряжу через плечо. Подобный вид у неё был, видимо, для особых случаев.

Пока я поднимался, понял, что сегодняшний случай подходит под это определение.

— Идём, — сказала Ашира. Голос ровный. — Я хочу тебе кое-что показать.

* * *

Меня вели не тем коридором, что обычно. И не вторым, тем самым, который выводил во двор. Третьим. О его существовании я догадывался, но точно нанести его на карту в голове до сих пор не получалось: каждый раз, когда меня переводили, я считал шаги и углы, но третий коридор от моей камеры лежал в стороне, и шансов пройти по нему без сопровождения раньше у меня не было.

Сорок два шага, поворот налево. Десять, лестница вниз, четырнадцать ступеней. Воздух сразу стал плотнее и сырее: какой-то сладковатый и чуть более плотный, въевшийся.

Ашира шла впереди. Помощница за моей спиной. Длинной сегодня не было: значит, дело не из тех, где нужны лишние свидетели. У помощницы сапоги были новые, без хруста.

Я считал и запоминал. Запоминал стены, в которых менялся материал: верхний ярус был в той же красноватой скале, что и моя камера, а тут пошёл камень другой, серый, более старый, и обработан он был грубее, как будто здесь сначала рубили подвалы, а уже потом, поверх, ставили нормальные камеры. Хорошая мысль, но неприятная. Значит, под нами были коридоры, которыми пользоваться можно было только в одну сторону. Если из верхней камеры спустить в нижнюю, а нижнюю запереть, она, считай, могилой станет. Я попытался оттолкнуть мысль, и не особо получилось.

Где-то сбоку, за поворотом, пронесли стопку плоских деревянных коробов. Я успел заметить медные углы и услышать запах, которого не ожидал в подвале: тёплый, печёный, почти домашний. Где-то рядом готовили. Видимо, кухня жриц лежала в той же стороне. Курьер во мне отметил автоматически без меня: куда идёт хлеб, туда же по утрам идут люди. А значит, в той стороне всегда движение, всегда пути и лишние взгляды. Я прибавил очередную деталь к карте в голове и пошёл дальше.

Свернули ещё раз. Перед нами оказался коридор покороче, тупиковый, с двумя дверями: одна сбоку, другая в торце. На каждой из них горел свой контур, и контуры пульсировали слабее, чем в моей камере, как будто внутри них горело меньше ламп.

Ашира остановилась у дальней двери. Помощница подошла и повернула в стене медное кольцо. Что-то щёлкнуло. Контур мигнул и погас. Ашира толкнула дверь.

— Заходи, — сказала она мне.

Камера, или комнатка, я ещё не подобрал ей правильного слова. По размеру меньше моей. Одна ниша в стене, не две. Контур по полу, но узкий, вдвое тоньше, чем у меня. И один светильник в углу, тусклый, на той же красной жидкости, что и везде.

В нише был человек.

Сначала я увидел руки. Они лежали вдоль тела, ладонями вверх, и пальцы у них чуть подрагивали. Не дрожь от холода, какая у меня бывала на велике где-нибудь в ноябре. Дрожь иная, размеренная, как у телефона на беззвучном режиме, когда приходит уведомление. Только уведомление не заканчивалось. Потом рёбра. Их я увидел, потому что рубашки на нём не было, только серая холщовая повязка от пояса. Рёбра выступали, считались по одному. Кожа жёлтая. Лицо. Глаза открытые, но смотрели не в потолок, не на меня, и не в сторону. Они смотрели внутрь. Я не знаю, как иначе сказать. У него были глаза, в которых ещё кто-то был, но этот кто-то находился очень, очень далеко.

От его тела к стене и к полу уходили линии контура. Не цепи. Линии, которые росли из его запястий, шеи, вдоль рёбер, как у Нохара, только не зажившие, а свежие, ещё с краснотой по краям. Эти линии под кожей пульсировали в том же ритме, что и большой контур в стене. Который, в свою очередь, пульсировал в ритме чьего-то сердца. Я уже однажды решил не думать о том, чьё сердце, и решение продолжал держать.

Помощница встала у двери. Ашира прошла мимо меня, остановилась у изножья ниши.

— Имар, — сказала она тихо, скорее в сторону пола, чем мне. — Нашли в прошлом году. Достаточно сильный.

Замолчала.

— Сегодня он в третьем зале, — сказала она. — Мы перенесли его сюда специально для тебя. Чтобы ты сам увидел, что мы умеем.

Я молчал, так как во рту стало слишком сухо, чтобы что-то говорить.

Ашира кивнула помощнице. Помощница подошла к стене за нишей и положила пальцы на медный узел. Узел был достаточно большой, и ладонь у неё, когда она его коснулась, чуть напряглась.

Что-то в стене щёлкнуло и линии под кожей мужчины потускнели.

Я думал, он сделает вдох. Так обычно бывает в кино: человек, которого приводят в чувство, делает большой шумный вдох, и вот, он снова с нами. Так не было.

Сначала пальцы на руках перестали подрагивать. Просто остановились. Между мной и ним повисла тишина, и я понял, что до того момента вокруг был тихий, едва слышный гул, а теперь его нет, и я только сейчас сообразил, что он вообще был. Потом задрожал подбородок. Совсем чуть-чуть, как у человека, которого выводят с холода в тёплую комнату. Глаза закрылись. Открылись. Закрылись. Открылись. Когда он открыл их в третий раз, в них уже кто-то был. Не близко к поверхности, ещё далеко, но ближе, чем минуту назад. Он смотрел в потолок, и я видел, как его взгляд медленно переползает с одной точки на другую, как будто собирает обратно мозаику окружающего мира.

Наконец у него задрожала губа.

Я понял, что он пытается дышать самостоятельно. Лёгкие, наверное, отвыкли. Возможно, они получали воздух через контур, и теперь, когда воздух нужно было вдохнуть телом, оно вспоминало, как.

Первый его вдох был неровный, со всхлипом. Второй ровнее. Третий уже походил на то, как дышит человек.

Глаза у него повернулись. Сначала к потолку. Потом, с задержкой, к стене. Потом к Ашире. И тут он впервые за всё время моргнул, и было видно, что он её узнаёт.

Лицо у него почти не изменилось. Видимо, забыл, как это делать.

— Имар, — мягко сказала Ашира. — Можешь говорить?

Он попытался. Звук, который у него вышел, не был словом. Скорее, как если бы кто-то медленно открывал ржавую дверь. Глоточный, сухой, ничего не значащий.

Ашира кивнула, как будто ровно того и ждала.

— Ничего. Пройдёт.

Она наклонилась ниже. Косы повисли тяжёлой пряжей.

— Ты сейчас в безопасности. Не говори, если не хочешь. Просто полежи.

Имар, мужчина, у которого теперь было имя, и от которого мне стало хуже, посмотрел в потолок. Из правого глаза у него скатилась слеза. Слеза человека, который не помнит, как плакать, и тело сделало первое, что вспомнило.

Ашира выпрямилась и повернулась ко мне.

— Видишь, — сказала она. — Он живой. Дышит. Ему сейчас не больно. У него болят суставы и спина, а в остальном он чувствует себя так, как может чувствовать человек, у которого долго не было своего тела. Завтра ему будет легче. Через неделю он сможет говорить. Через месяц вспомнит большую часть своей жизни. Не всю. Часть мы, к сожалению, всегда теряем. Но я смогу стабилизировать его состояние. У меня есть жрицы, которые умеют ухаживать. У нас есть еда, тёплая комната, лекарства.

Помолчала.

— Но я могу вернуть его обратно в контур, — повторила она. Голос ровный, без нажима, как объясняют расписание. — Третий зал ждёт его обратно. Завтра, послезавтра, на следующей неделе. Это зависит от тебя. От того, прочитаешь ли ты со мной всего несколько текстов.

Я взглянул на неё. Потом на Имара. Ждал условия. Чего-нибудь жёсткого. «Расскажи всё». «Покажи всё». «Сдай Тэрион». А она просила прочитать с ней тексты. Просто прочитать тексты. Меньше, чем порой требовали мои клиенты в приложении. В чём, как я понимал, и был самый страшный фокус.

В груди у меня что-то начало работать неправильно. Часть меня, та, которая несколько лет развозила роллы в холодный осенний дождь, та, которой клиент с пятого этажа без лифта ныл по телефону «вы где», и я сначала отвечал «уже почти», а потом просто шёл, потому что человеку нужно поесть, эта часть меня всё ясно понимала. Перед ней лежал «клиент». Мой «клиент». Конкретный, живой, с именем. Имар. Нужно было просто «доставить».

Доставка стоила «прочитать тексты». Хорошая цена. По-курьерски очень хорошая цена.

Глаза у Имара потихоньку фокусировались. Он, кажется, начал понимать, где находится, и понимание, видимо, было очень тяжёлым: мышцы лица пытались сделать выражение, но не получалось, потому что давно не работали в нужных сочетаниях.

И в то же время другая часть меня, та, которая тут была не курьером, а тем, кто видел весь третий зал, помнила про ниши. Одиннадцать в одном зале. Сколько в других, я не знал. Сколько по всему Дорхагу, не знал тем более. Тех, кого мне не показали, было гораздо больше тех, кого показали. Имар один. Те, кого я видел в первый день, с пустыми глазами в потолок, тоже когда-то были «один». До них тоже стояли над нишей, наклонялись, говорили: «Я могу держать его так».

Доставить одного. Любой ценой.

Я знал, что значит «любой ценой». Стать частью контура. Не магического, а другого, гораздо сложнее устроенного. После «прочитать тексты» будет «коснись свитка ещё раз». После касания «ответь на вопросы». После вопросов «попробуй сделать вот это». Наступит момент, когда будет трудно определить, когда же я перестал быть собой.

Курьер во мне говорил: один заказ. Всего один. Но я знал, что одного заказа для Аширы никогда не будет достаточно.

Курьер во мне продолжал говорить. Курьер во мне был, оказывается, упрямой скотиной. Он напоминал про один давний вечер, когда мужчина с восьмого этажа в Колпино перезванивал четыре раза, потому что у него температура сорок и больной ребёнок. В аптеке не оказалось сиропа. Объехал тогда три аптеки в окрестностях, потерял на доставке сорок минут, заказчик начал бранить, а я просто привёз. Курьер во мне говорил: вот это ты помнишь, как хорошее. Вот это в тебе и есть. А сейчас перед тобой человек хуже, чем больной ребёнок, и доставка дешевле. Ты что, забыл?

Я не забыл. Я как раз помнил. Помнил настолько, что ладони чесались. Но всё равно стоял и не мог рот открыть, чтобы отказать. Потому что, если открою рот, скажу «да», и Имар будет жить.

Тишина в комнате стояла такая, что я слышал, как потрескивает фитиль светильника.

Не знаю, сколько я простоял. Может, минуту. Может, две. По меркам обычного разговора долго, по меркам той ситуации, видимо, недолго: Ашира никуда не торопилась, и помощница тоже стояла, как стенной столб.

Имар в нише снова моргнул. Поднял палец. Мизинец. Согнул и разогнул. Видимо, проверял, что палец слушается.

Я смотрел на палец и думал: если не отвечу, она вернёт его обратно. Не потому, что злая. Потому что у неё есть своё расписание, и в расписании Имар в третьем зале на восьмом контуре, под него выделено столько-то энергии и внимания, и вынуть его из расписания просто так, без обмена, нельзя.

Мой рот слегка приоткрылся. Воздух прошёл, в отличие от слов.

Но Ашира не торопила. Она как будто вообще никогда не торопилась, это я уже знал. Стояла у изножья ниши, спокойная, ровная, и я чувствовал, что в её спокойствии есть большое уважение к тому, что во мне сейчас происходит. Не давила. Просто ждала, потому что моё внутреннее «да» было ценнее моего внешнего «да». Если скажу сам, буду помнить, что сказал сам, и в том будет первый камешек в долгом пути, в конце которого окажется ниша.

Имар во второй раз согнул и разогнул палец. Мне показалось, что он сам того не заметил.

Я смотрел на палец и старался вспомнить, что отвечает курьер, когда клиент предлагает чаевые наличными мимо приложения. По-хорошему, берёт. По-честному, должен сказать «через приложение, пожалуйста». Я обычно говорил «через приложение». Не потому, что святой. Потому что слишком ленивый, чтобы потом разбираться, если что.

Дурацкая мысль почему-то помогла. Я закрыл рот плотнее. Опустил подбородок. Медленно, чтобы не выглядело отказом. Не мог себе позволить, чтобы это выглядело отказом, потому что отказ был бы ответом, а его я ей сегодня давать не собирался.

Ашира некоторое время смотрела на меня. Долго. Глаза тёплые, внимательные, без обиды.

И сделала шаг назад. Помощница уже шла к медному узлу в стене, и я понял, что сейчас будет.

— Подождите, — сказал я. Хрипло, не своим голосом.

Помощница остановилась с пальцами на узле. Ашира повернула голову.

— Да?

В груди буквально орало то самое курьерское «доставь, доставь, ну доставь же». А вслух у меня выходило молчание.

— Я…

Ашира ждала. Очень спокойно. Невероятно терпеливо.

— Я подумаю, — вырвалось у меня наконец. Слова, наверное, были самые подлые в моей жизни, и их выбор был сознательным.

Ашира кивнула.

— Подумай, — повторила она. И помощнице: — Возвращай.

Помощница повернула медное кольцо. Что-то в стене щёлкнуло обратно. Линии под кожей Имара начали проявляться снова, светлее, потом темнее. Дыхание у него сбилось. Глаза снова поплыли куда-то внутрь. Палец, который только что слушался, замер. Не вернулся в положение, в котором был. Просто остался поднятым. Ашира посмотрела на палец. На секунду замешкалась, как замешкается человек у двери, заметив, что одна штора висит криво. Шагнула, аккуратно, не задевая контур, наклонилась и согнула Имару палец, как сгибают палец у спящего ребёнка, когда поправляют одеяло. Палец остался согнутым. Имар ничего не заметил. Он уже был не здесь. Ашира выпрямилась и просто пошла к двери, даже не взглянув на меня.

* * *

Меня вели обратно тем же третьим коридором. Я считал шаги, потому что иначе мозг начинал работать в сторону, в которую сейчас работать ему было нельзя. Сорок два шага, поворот, лестница вверх, четырнадцать ступеней. В точности симметрично пути туда. С симметрией здесь было очень хорошо.

Помощница открыла мне дверь. Ашира за моей спиной ничего не сказала. Я услышал, как её перезвон удаляется по коридору, потом затих.

Дверь закрылась. Я остался стоять у двери.

Нохар, как обычно, лежал в своей нише. По выражению его лица я понял, что он догадался по чему-то, что я могу пропустить. По запаху, наверное, или по тому, как у меня вели плечи. Он не сказал ни слова.

Я доплёлся до своей мешковины. Сел. Не лёг. Сидеть в тот момент было важно. Лечь означало, что ноги наконец перестали держать, а к такому я ещё не был готов. Сидел и смотрел в пол. Контур пульсировал в том же ритме. Я подумал: вот сейчас ритм идёт через Имара тоже. Имар стал частью пульсации обратно. И во мне что-то очень тонкое в ответ продолжало кричать «иди, скажи да, успеется», а я медленно, мысль за мыслью, заставлял крик замолчать.

* * *

Через какое-то время Нохар сказал, не поворачиваясь:

— Сколько он смотрел на тебя?

— Кто?

— Тот, в нише. Ашира всегда выбирает того, кто ещё может на тебя смотреть. Молодого. Кто только начал. Кто вспомнит.

— Не знаю.

— Врёшь.

Я считал. Но мне не хотелось признаваться. Не хотел даже мысленно складывать минуты, потому что складывать их означало признать, что я их складывал, пока в груди всё орало.

— Минут десять, — сказал я.

Нохар закрыл глаза.

— Хорошо.

— Что хорошего?

— Десять минут. Не пять. Не одна. Десять. Значит, ты подумал. — Он помолчал. — Кто бы что ни говорил, десять минут на такое, считай, много.

— Я почти сказал «да».

— Знаю. Слышу по твоему голосу.

— Откуда ты можешь знать?

— По тому, как ты идёшь. По тому, как сидишь сейчас. — Он медленно открыл один глаз. — На меня ты не смотришь. Если бы сказал «нет» сразу, ты бы сейчас на меня смотрел и смотрел зло. А если бы сказал «да», ты бы лежал. Ты сидишь и в пол смотришь. Значит, ничего не сказал и сам себе не простил.

Правда настолько точная, что я даже не нашёлся, что ответить. Какое-то время мы оба молчали. Потом Нохар сказал:

— Слушай меня. Один раз скажу, потом не буду.

Я поднял голову.

— Их старый приём, — сказал Нохар. — Они всегда показывают одного живого. Никогда десять. Потому что десять не помещается в голове. Десять, считай, число. Один — человек. Как там она его назвала?

— Имар.

— Имар. — Нохар повторил, как будто хотел запомнить. — Она его таскает за собой. Может, не всегда его. Может, у неё есть несколько на выбор. Но всегда одного. Всегда того, кто может моргнуть, поднять палец, заплакать. Никогда того, у кого рот свело и зубы видно. Тот не работает. Тот, наоборот, отталкивает.

Помолчал.

— Ты не уйдёшь от той комнаты в чистом виде. Я тебя предупреждал, что Ашира медленная. Говорил, что она ломает разум. Сейчас тебе говорю про другую часть того же самого.

— Какую?

— У каждого есть цена. У всех. Была у меня. Есть теперь у тебя. Увидел — и хорошо. Кто себе врёт, что её нет, тот первый и ломается.

Он закрыл глаза.

— Готовься. Она ещё придёт. С другим лицом, с другим именем. Каждый раз будет говорить, что просит самую малость. Никогда не верь ей.

Впервые за всё наше знакомство я услышал в его голосе что-то другое, не предупреждение. Скорее старая боль, которую человек не разрешает себе вспоминать каждый день, потому что иначе не доживёт. Я не стал спрашивать, кого ему когда-то показали. Спрашивать тут было нельзя.

* * *

Я лёг и думал о том, что у меня теперь есть своя цена. Мысль была новая. Некрасивая. Я её крутил в голове и так, и эдак, пытался уложить в какие-то рамки, в которых она была бы не такой ужасной. Не получалось.

Раньше сказал бы, что у меня как у курьера цена есть на любой заказ: пара сотен рублей, бонус за дождь, тариф на лестницу без лифта. Только цена была за движение. За действие. А цена, которую мне сегодня показали, была за то, чтобы я согласился стать инструментом. Цены разные. Первая не унижает. А вторая унижает с того самого момента, как ты её услышал и не ответил «нет» в ту же секунду. Я не ответил «нет» в ту же секунду. И теперь всегда буду помнить. Каждый раз, когда буду думать об Имаре, я буду помнить, что в первую минуту мысленно уже представлял, как буду читать с ней тексты. Уже подбирал, с какого можно начать, чтобы дать поменьше, и какие можно потом «не понять». Курьер во мне продолжал работать, и я его слышал. Самое противное в том, что курьер во мне не был злодеем. Он искренне хотел доставить.

Где-то в стене работало то, что я уже привык не называть. Кто-то такой же, как Имар, или близкий к нему сейчас лежал с закрытыми глазами и выдавал в контур ровный тёплый ток. Возможно, даже сам Имар, который полчаса назад моргал и поднимал палец.

Я сел резко.

— Нохар.

— Да.

— Я не подумаю. Я уже подумал.

Он не открыл глаза.

— Хорошо, — сказал он. — Только ей не говори. Пусть считает, что ты ещё не решил. Это даст тебе немного времени.

— Сколько именно?

— Меньше, чем тебе кажется. Но больше, чем без её «подумай».

Я кивнул в темноту, понимая, что он не видит.

В голове, поверх старой кривой карты с белыми пятнами и маленькой стрелочкой наружу, я нарисовал ещё одну отметку. Маленькую. Чёрную. На третьем коридоре, за лестницей, на тупиковой комнатке с одной нишей. Я не знал, что буду делать с этой отметкой. Но забыть её больше не мог.

Контур продолжал свою пульсацию. Я слушал. Знал, что где-то очень глубоко, под скалой, под фундаментом горы, под всем лагерем, медленно, как дыхание века, дышало то, что им не принадлежало. Я положил ладонь на каменный пол рядом с мешковиной. Просто положил. Не пытался ничего сделать. Хотел убедиться, что оно ещё там. И оно было там. В первый раз за всё время в плену оно отозвалось. Не сильно. Так, как отзывается далёкая вода под рукой, когда плывёшь над ней на спине: воды ты не касаешься, но она тебя чует. Под ладонью что-то очень медленно потянулось вверх, к моей руке. Раз. Я замер. Отдёрнул. Больше пробовать не стал.

Нохар сел.

Сел медленно, но сразу, без раскачки, как человек, которого ткнули в бок. Я понял, что он почувствовал то же. Не глазами. Кожей. И понял, что я делаю.

— Не сейчас! — сказал он. Тихо. Очень резко. — И не здесь.

— Я только…

— Знаю. Хватит. Если дотянешься, контур запомнит. Эта вещь видит всё. Утром она уже будет знать.

Я лежал и какое-то время не дышал.

— Сколько у нас времени?

Нохар какое-то время молчал. Я уже подумал, что он ничего не скажет, как часто, бывало, но он ответил.

— Две ночи, — сказал он. — Может, три. Не больше. Завтра следишь за Длинной и Медной ещё раз, очень внимательно. Послезавтра я тебе скажу.

— Что скажешь?

— Когда наступит подходящий момент.

Я кивнул в темноту, понимая, что он не видит. Заснуть не получалось, но кости устали достаточно, чтобы лежать тихо.

И тогда в коридоре послышались сапоги. Не хруст Длинной, не тяжёлая поступь Медной. Шаг был лёгкий, быстрый, я никогда раньше его в нашем коридоре не слышал. Шаги дошли до моей двери и остановились. Я не дышал. Нохар рядом не дышал тоже. За дверью кто-то стоял. Несколько секунд. Потом раздался тихий звук. Что-то маленькое, тонкое, как будто кто-то с той стороны прислонил к двери ладонь, на которой было кольцо, и оно стукнуло о камень.

Шаги пошли дальше. В сторону третьего коридора. Перезвона не было. Именно поэтому мне так не нравился этот шаг: лёгкий, быстрый и без перезвона. Не Ашира. Кто-то другой.

Глава 13

Следующую ночь я не спал. Со сном у меня в камере вообще не складывалось, спал урывками, и в эту ночь я снова просто лежал и считал удары контура. На четырёх сотнях сбился и начал заново. Считать было незачем, просто голове нужно хоть какое-то занятие, так уж она устроена. Считал до тех пор, пока не услышал звук шагов. Лёгкие, быстрые, без перезвона. Те самые, их ни с чем не спутаешь. Теперь этот звук снова дошёл до моей двери. Наступила небольшая пауза.

И засов на двери скрипнул. Сам, без голоса, без приказа. Его звук обычно значил ровно одно: сейчас войдут. Но никто не вошёл. Шаги двинулись дальше по коридору, и стало тихо.

Я лежал и боялся пошевелиться. В голове крутилось: ловушка. Однозначно. Открыли и ждут, ты высунешься, и вот тебе повод. С них сталось бы. За месяц я усвоил про этих людей простую вещь: даром здесь не делается ничего. Если что-то само идёт тебе навстречу, первым делом ищи, где крючок с наживкой.

Некоторое время я внимательно слушал. Обычный ночной лагерь: где-то капает, где-то потрескивает светильник, контур в стене держит свой ритм. И в соседней нише не дышит Нохар. Не дышит, в смысле затаился. Он тоже всё прекрасно слышал.

— Дверь, — сказал я тихо, в темноту.

— Знаю. — Голос сухой, едва слышный. — Толкни. Проверь.

Я встал. Постоял, держась за стену, пока в коленях не отпустило, и толкнул дверь.

Дверь подалась.

За месяц с лишним она ни разу не поддалась мне изнутри, я пробовал, хоть это и казалось глупым. А тут пошла, тихо, и в лицо дохнуло коридором: сырой камень, дым, та сладковатая дрянь, которой пропах весь лагерь. Я высунулся. Пусто. Колбы горели вполнакала, и в обе стороны, насколько хватало их света, не было никого.

Цепи на запястьях загудели, как всегда, за порогом. Только тише положенного. В коридоре они обычно давили так, что ныли зубы, а тут гудели вполсилы, будто силу поля кто-то приубавил и забыл вернуть на место. Разбираться, что это значит, я не стал. Не до того было.

А на стене напротив двери стояло повёрнутым медное кольцо.

Кольцо я знал. Когда приходила Ашира, помощница первым делом поворачивала его и только потом отпирала камеру. Зачем, я не понимал, просто запомнил: таков порядок. И в этот раз порядок был нарушен.

* * *

— Там кольцо, — сказал я, вернувшись в темноту камеры. — На стене. Повёрнуто.

Нохар молчал долго. Слышно было, как он дышит, с присвистом.

— Кольцо держит контур, — сказал он наконец. — Коридорный. Повёрнуто, значит, поля в коридоре нет. Как твои цепи? Молчат?

Я прислушался к ощущениям в запястьях.

— Тише стали.

— Кто-то отключил коридор. — Пауза. Потом, медленно, по слову: — Похоже, что нам заботливо открыли дорогу. Возможно, наружу.

Я не понял сначала.

— Кто?

— Не знаю. — Он закашлялся, тихо, в кулак. — И знать не хочу. Открыли явно не из любви. Кому-то надо, чтобы ты ушёл. Зачем — разбираться будем потом. Встаём и идём, пока этот кто-то не передумал.

Лёгкий шаг без перезвона. Кольцо. Пустой коридор в час, когда там положено стоять посту. Кто-то прошёл перед нами и прибрал нам дорогу. Тихо, без лишнего шума. Не показался, не сказал ни слова, ничего не попросил взамен.

Мне стало нехорошо. Одно дело бежать, когда знаешь, от кого и куда. Совсем другое дело идти по тропинке, которую тебе расчистил незнакомец с непонятной целью. Я бы предпочёл драться. В драке хотя бы ясно, где чей кулак.

Выбора, впрочем, не просматривалось. Открытая дверь долго не простоит, и тот, кто её открыл, ждать тоже не станет. Либо сейчас, либо оставаться, а остаться означало рано или поздно лечь в нишу, как все здесь рано или поздно ложатся. В нишу я точно не хотел. Пусть лучше неизвестно кто ведёт меня неизвестно куда, чем лежать с трубками под кожей и по капле отдавать собственную жизнь.

Я наклонился к нише Нохара.

* * *

Сам он встать не мог, это я знал заранее. Я взял его под мышки и потянул. Он подался легко, страшно легко, будто внутри у него убрали половину того, из чего сделаны люди. Ногами он пытался помогать, но выходило плохо. Кое-как выпрямился, повис у меня на плече, и какое-то время мы просто стояли и дышали, оба, как после подъёма, которого ещё не было.

— Идти можешь? — спросил я.

— Висеть на тебе могу. Показывать. — Он собрался с дыханием. — Слушай меня. Не сворачивай, куда сам надумаешь. Лагерь ты не знаешь. Я знаю. Где живой пост, где нет. Где в стене тонко. Понял?

— Понял.

— Тогда вперёд. Направо до конца, потом вниз.

Я закинул его руку себе на шею, обхватил поперёк и пошёл, наполовину неся, наполовину ведя. Тяжело стало сразу, и к концу коридора я взмок.

Коридор был пуст до самого поворота. Там, где, по словам Нохара, всегда стоял пост, не оказалось никого. Пустое место я почувствовал тем своим слухом, который вернулся вместе со снятым полем: живой человек на этом слухе — тёплая точка, дыхание, ритм. Тут не было ничего. Пост сняли. Увели дозорную, отослали, или она ушла сама. Нам расчистили и здесь.

Я нёс Нохара, слушал стены, и с каждым пустым местом, с каждым отодвинутым с дороги постом мне делалось не легче, а тяжелее. В драке хотя бы понимаешь правила. Здесь кто-то невидимый шёл впереди и убирал препятствия одно за другим, а я не знал про него ничего: ни лица, ни цели, ни того, во что он меня этим втягивает. Нохар дышал с присвистом мне в ухо и изредка ронял слово. Налево. Тут прямо. Не сюда. Он экономил силы даже на словах. Я шёл, куда сказано, и думал, что мы сейчас один калека на двоих: у него голова и память, у меня руки и ноги, и целого человека из нас двоих всё равно не собрать.

— Нет поста, — шепнул я на повороте.

— Я же сказал. — Выдох мне в плечо. — Не наш побег. Просто иди дальше.

* * *

Очередную лестницу вниз я пересчитал ногами. Четырнадцать ступеней, всё, как всегда, у Конклава с постоянством хорошо. В третьем коридоре воздух стал гуще, и сладкая дрянь надавила на горло. Нохар повёл меня не туда, где лежал зал с нишами, а в другую сторону, к задворкам. И где-то на втором повороте я её увидел.

Поперечный проход уходил вправо, длинный, шагов на тридцать, и в дальнем его конце, у двери, стояла женщина в красном. Не в бордовом, как конвой. В красном, жреческом, только короче того, что носила Ашира, примерно до колена. Голова была под капюшоном. С такого расстояния, в полумраке, я бы и родную мать не разобрал, а тут и разбирать было нечего: силуэт, красное, капюшон. И вокруг силуэта будто неправильная, плотная тишина, какой не бывает вокруг обычного человека. Не спрашивайте, чем я её слышал. Слышал, и всё.

Я замер. Нохар на плече окаменел, даже сипеть перестал.

Она смотрела на нас. Лица под капюшоном не было, был тёмный провал, и всё равно я чувствовал чужой взгляд. Крикни она, и через минуту здесь будет весь лагерь. А ей и кричать незачем. Она жрица Конклава, а я — отвыкший от собственных рук доходяга с калекой на плече. Со снятым полем, без снятого поля, ей на такое, наверное, и рук поднимать не надо.

Она не крикнула. Не двинулась. Стояла, сколько-то ударов сердца, неподвижная, и за эти удары я успел передумать всё разом: сейчас позовёт, сейчас ударит, сейчас из бокового прохода выйдет конвой. Ничего не случилось. Она стояла в своём дальнем конце и смотрела, как мы стоим, двое еле живых, один на другом, как на ладони.

И я понял, с холодной ясностью, от которой по затылку что-то закололо. Вот. Та, кто открыл дверь. Кто повернул кольцо и снял пост. Она не помешать нам вышла. Она пришла убедиться, что мы уходим.

Потом она повернулась и толкнула ладонью дверь возле себя. В тишине коротко стукнуло, камешек о камень. Кольцо на её руке. Тот самый звук, который однажды ночью я слышал у собственной двери. Дверь за ней закрылась, лёгкий шаг истаял за стеной, и проход опять стоял пустой, будто я всё это выдумал.

— Она нас видела, — сказал я тихо. — Видела и просто ушла.

— Видела. — Голос Нохара был ровный, только сам он весь подобрался у меня под рукой. — Теперь знаю точно. Открыла она. Пришла проверить, что мы уходим. Не думай о ней. Кто она, зачем — не наша забота. Наша забота — выйти. Идём.

Я пошёл. Легче не стало. Всё во мне стояло натянутое, как перед ударом, про который не знаешь, откуда прилетит. Что хуже, когда тебя ловят или когда тебя зачем-то выпускают и не говорят зачем, я так для себя и не решил.

* * *

Лагерь начал просыпаться, когда мы были уже у задней стены.

Может, та, в красном, уходя, сделала что-то, чтобы поднять остальных, когда мы отойдём достаточно далеко. Может, просто пришла настоящая смена и нашла пустой пост и отпертую камеру. Так или иначе, наверху, в башенке, ударил колокол. Тяжёлый, низкий. Лагерь зашевелился, как большой дом, в котором среди ночи что-то грохнуло: один голос, топот, потом голосов стало много.

Нохар довёл меня мимо складов до глухой стены на заднем дворе.

— Здесь, — выдохнул он, оседая у камня. — Старая кладка. Ломали проход, заложили кое-как. Тонко. Сможешь?

Я прислонил его к стене и приложил к камню ладонь. Постучал костяшками. За стеной отозвалось гулко и пусто: не толща, а проход, и дальше склон. Корень.

До него я доставал даже под остатками поля, потому что шёл он не сверху и не из воздуха, а снизу, из той тяжёлой медленной темноты, что дышит под горой. Я тянулся к нему несколько недель по ночам, воровато, на самую малость, и так толком и не научился: он пугал меня самого. Другого варианта всё равно не было. Буря спала где-то на дне, Пламя я ни разу толком не зажёг. Оставался камень.

Я положил обе ладони на кладку и попросил. Не словами, словами он не отзывается. Я вообще не знаю, чем я его прошу. Весом, наверное. Толкнул в стену то немногое, чем доставал до глубины, и стена помедлила, будто решала, пошла трещинами, и кусок кладки нехотя вывалился наружу, в темноту. Пролом вышел мне по грудь.

И меня повело. Сильнее, чем я ждал. В глазах потемнело до черноты с искрами, ноги и спину налило чем-то твёрдым, как будто их разом залили остывающим металлом. Я осел на колено рядом с Нохаром, упёрся ладонью в землю, чтобы не завалиться совсем. Корень всегда брал плату сразу, не в долг, это я усвоил. Раньше я и тянул-то по чуть-чуть. А тут выломал целую стену, и тело считало теперь по своему счёту, и счёт выходил тяжёлый.

— На той стороне отдышишься, — сказал Нохар. — Лезь. Я за тобой.

Я протиснулся в пролом, ободрав плечо о камень, развернулся и стал тащить его. Лёгкий, я уже говорил, страшно лёгкий, и всё равно я едва справился: руки после Корня тряслись и не держали. Он помогал, чем мог, отталкивался локтями, цеплялся за край. Почти весь его вес всё равно пришёлся на меня. Потом мы оба лежали на холодных камнях с той стороны и дышали.

Первое, что я увидел, было небо.

Не знаю, сколько дней подряд у меня над головой был потолок. Красноватая скала, копоть, контур. Я и забыл, что бывает что-то выше. А выше стояла ночь, высокая, ясная, и звёзд в ней оказалось столько, что первая моя связная мысль вышла редкой глупостью: что их слишком много, кто-то явно пересыпал.

Насмотреться мне не дали. Внизу чернело ущелье, за ним склон поднимался к гребню, и туда нам и надо было. А за спиной, в лагере, бил колокол, и вместе с ним в голову била простая арифметика: тишина вокруг нас не тишина, а несколько минут, пока погоня ещё нас не настигла. И я знал, что именно несколько. Не больше.

* * *

Мы успели спуститься на дно ущелья и подняться, может, на треть склона, когда снизу, из темноты, докатился звук. Не вой и не рёв. Низкий, ровный, скрежещущий рык, будто где-то в глубине волокли камень по камню и не собирались останавливаться. Дорхагских грахтов я слышал в лагере, из стойл: клёкот, злой и живой. Это был не он.

И глубже слуха меня достало другое. По нашему следу шло что-то тяжёлое, плотное, медленное. Живое на моём слухе всегда тепло: точка, дыхание. Здесь тепла не было совсем. Была тяжесть, тот же медленный ход, что у Корня, к которому я тянулся все эти ночи, только эта тяжесть двигалась. И двигалась за нами.

Я тащил Нохара вверх, к гребню. Подъём был крутой, осыпь ползла под ногами, каждый шаг отдавался в ногах, налитых после Корня чем-то неживым. Нохар почти не помогал, висел как тряпка, я волок его, обхватив поперёк, и сам не понимал, откуда беру силы. Силы кончились ещё у пролома. Дальше шло что-то другое, чему я названия не знаю.

— Не оглядывайся, — шептал он. — Иди дальше.

Я шёл. И что-то нас догоняло. Ровно, без спешки, и от этой ровности было хуже, чем от любой погони: так идёт тот, кто знает, что ты никуда не денешься.

Зверь настиг нас на середине подъёма, на голом каменном плато, где не то, что спрятаться, присесть было не за чем. Слева оно обрывалось в жёлоб осыпи, который уходил вниз, в черноту ущелья.

Низкий, широкий, приземистый. Четыре короткие лапы. Весь будто вырубленный из одного куска серого камня, шкура из спёкшейся каменной крошки, тускло блестевшая, как мокрый щебень. По бокам, в швах между плитами шкуры, тлело чем-то красным. Тем самым красным. Так светились контуры у меня в камере, так пульсировали линии под кожей у людей в нишах.

От этой твари, в отличие от грахтов, не шло ничего живого вообще. Грахт орёт, дышит, ненавидит. Кайрах у Райны был гром и перья, от него издалека несло грозой, и злился он по-настоящему, всем телом. Тут же не было ни тепла, ни дыхания, ни злости. Морда без глаз, абсолютно гладкая, с небольшими прорезями по бокам. Глаза ему были не нужны. Он читал след, а след — вот он я.

— Гончая Конклава, — прохрипел Нохар. — Внутри контур. — Он набрал воздуха и договорил: — Идёт по тому, что ты сделал со стеной. Корень помнит. И контур запомнил.

Я опустил его на камни. Он, едва держась, всё равно попробовал заслонить меня собой, выставил перед собой руку, и вышло это так бессильно и так не по его силам, что у меня внутри что-то сжалось.

Зверь наступал всё ближе. Каменная плита под ним качнулась, каменные когти проскребли, нашли упор. Повёл безглазой мордой низко, у самой земли, как собака над следом, и двинулся к нам. Красное в швах затлело ярче. Он не торопился, словно зная, что мы в ловушке.

— Тяжёлый, — выдохнул Нохар. — Весь вес на лапах. Не в него бей. Под него. — Пальцы его вцепились мне в рукав. — У тебя только одна попытка. Одна.

Не бить, на удар меня бы всё равно не хватило. Убрать камень из-под лап.

Зверь пошёл быстрее, тяжело набирая ход, и камень под нами задрожал. Я потянулся к Корню в последний раз. Он шёл тяжело, через темень в глазах, через звон, но шёл. Плита, по которой ступал зверь, лежала краем над жёлобом. Я не поднимал её и не ломал. Я взялся за этот край всем, что во мне оставалось, и рванул. Вбок и вниз.

Плита ушла из-под его передних лап и зверь сорвался. Заскрёб когтями по голому камню, высекая искры, не нашёл, за что взяться, завалился набок и пошёл вниз по жёлобу, переворачиваясь, утаскивая за собой щебень и пыль. Я слышал, как он бьётся о камни. Как ровный тяжёлый рык его ломается, лезет вверх, делается тонким, захлёбывающимся, почти птичьим. Крик уходил вниз, в темноту ущелья, и долго, очень долго не затихал.

Он не сразу разбился. Хуже всего вышло именно это. Он падал и кричал по-своему, а я стоял наверху, держась за Нохара не столько чтобы держать его, сколько чтобы стоять самому, и слушал. Не слушать не получалось.

Потом внизу стихло.

Ноги у меня подкосились, и я сел на камень там же, где и стоял. В ушах звенело, и сквозь звон всё ещё шёл тот крик, хотя внизу давно было тихо. Я раньше думал, что убивать страшно как-то иначе. Тяжелее, торжественнее, с какой-то большой мыслью внутри. А оказалось вот так: сидишь на ветру, в голове ни одной мысли, и только уходящий вниз крик, который ты теперь, похоже, будешь слышать всегда. Даже если то, что кричало, никогда не было живым. Может, как раз поэтому.

Нохар держал меня за плечо. Молчал. Когда я смог подняться, сказал тихо:

— Идём. За гребнем нас до утра не достанут.

* * *

Гребень мы перевалили в серой предрассветной мути.

На самом верху я один раз всё-таки оглянулся, что бы там Нохар ни говорил. Внизу лежал лагерь: горсть красноватых огней, ровных и аккуратных, как угли в прогоревшей печке. Долгое время он был весь мой мир. Отсюда его можно было накрыть ладонью. Звук колокола доходил уже еле-еле.

За гребнем начался лес. Кривые горные деревья, похожие на наши сосны, между ними что-то вроде тропы. На крайней сосне у тропы кто-то когда-то срезал кору и нацарапал ножом знак. Линии и точки. Я провёл по ним пальцами, машинально, и на самом краю гудящего пустого сознания шевельнулось: похожее я уже видел. На камне в той крепости, перед засадой. И у Аширы на свитке, который она передо мной разворачивала.

— Что это за знак? — спросил я. Язык еле ворочался.

Нохар посмотрел на сосну. Долго, дольше, чем я ждал.

— Дорога, — сказал он наконец. — Старая. Не наша и не их. Тех, кто был до.

Кто такие «те, кто был до», он объяснять не стал, а я не стал спрашивать. Сил не было, да и не ответил бы он.

Мы спустились в лес, нашли под корнями вывороченной сосны яму, заваленную лапником, и забились туда. Нохар почти сразу обмяк, привалился к земляной стенке. Я подержал ладонь у него на груди. Сердце шло. Редко, с перебоями, но шло.

Светало. Не по-настоящему, мир ещё лежал в темноте, просто небо в той стороне, где полагалось быть своим, отпустило черноту и стало мутно-серым. До своих, если я правильно помнил карты, которые видел до плена, было дня три по горам. Три дня. С человеком, который дышит через раз, и с моими ногами, которые еле держали меня одного. Я прикинул шансы, понял, что прикидывать тут нечего, и бросил. Пойду всё равно. Не потому, что верю, что дойду. Потому что больше делать нечего.

Меня знобило, и по кругу в голове шёл крик зверя, уходящий вниз. Не женщина в красном, которая смотрела, как мы уходим. Не сам зверь. Крик. Я попробовал понять, почему застрял именно он, и понял неприятное: потому что его я, сам не зная зачем, дослушал до конца. До самого низа.

Нохар приоткрыл глаза. В полутьме ямы я его лицо не столько видел, сколько угадывал.

— Нас выпустили, — сказал я. Тихо. Не вопросом, ответ я и так знал, просто надо было произнести вслух. — Та, в капюшоне. Я не понимаю зачем.

— И не поймёшь. Пока. — Он долго собирал воздух на следующие слова. — У них там своя грызня. Наверху. Жрица против жрицы, ступень против ступени. Аширу любят далеко не все. — Пауза, присвист. — Мы для них не люди. Вещи. Груз. Кому-то ты здесь, снаружи, нужнее, чем у Аширы в зале. Вот и всё.

— Нужнее для чего?

— Да мне-то откуда знать?! — Тихий кашель. — Может, чтоб вернулся к своим и навредил Конклаву. Может, чтоб Аширу дурой выставить, у которой уплыл ценный пленник. Может, третье, чего мы с тобой и не выдумаем. У них головы не так собраны, как у нас. — Он перевёл дыхание и следующее выговорил медленно, по слову, как самое важное: — Но ты не радуйся, что выпустили. Я слишком много времени провёл здесь. Знаю. Груз не спрашивают, куда его несут, у него нет своего мнения. Это просто предмет. Кто вынес раз, вынесет и второй, когда понадобится. Так что вот мой совет. Просто запомни Её. Когда-нибудь тебе это пригодится.

Он замолчал, вымотанный этими словами досуха. Отвечать мне было нечего. Я просто привалился спиной к земляной стенке, и всё.

Когда рассветёт сильнее, надо будет вставать и идти. До первой сосны. Потом до следующей. Потом до камня, которого пока не видно.

Меня трясло. От холода или оттого, что тело наконец сообразило, через что прошло за ночь, и выставило счёт. Руки не слушались. Под рёбрами стоял тугой ком, и я знал: дай ему волю, он выйдет слезами, а слёз сейчас нельзя, потому что если начну, то уже не встану и не пойду. Я загнал его обратно. Не время. Потом. Если будет потом.

Пока можно было сидеть. Я закрыл глаза и слушал, как дышит Нохар и как далеко за гребнем, всё тише, бьёт лагерный колокол.

Глава 14

Колокол за гребнем замолчал перед самым рассветом. Я ждал, что от этого станет легче, а вышло наоборот: пока он бил, я хотя бы знал, чем они там заняты. Тишина могла значить что угодно, от «плюнули» до «за нами уже вышли», и выбирать между этими вариантами можно было до вечера. Я просто перестал выбирать.

Нохар очнулся, когда совсем посерело. Долго смотрел на меня из-под лапника, и как будто долго вспоминал, кто я такой и почему у него надо головой небо вместо потолка. Потом взгляд собрался.

— Цепи, — сказал он. — Сними. Лишний шум нам ни к чему.

Про цепи я и сам думал с ночи. Поле осталось за гребнем, оковы больше не гудели, висели просто железом. Только железо было приметным: дорхагская ковка, контурные насечки и звон на каждом шаге. Ходить с таким перезвоном по горам, где тебя ищут, означало сильно упростить работу тем, кто ищет.

— Чем? У меня даже ножа нет.

— Штифт. — Он показал подбородком на моё запястье. — В скобе. Медный. Мягкий. Камнем выбей.

Штифт я нашёл не сразу: маленькая медная заклёпка, утопленная в железо почти вровень. Я положил руку на плоский валун, приставил к заклёпке острый камешек и стал бить по нему вторым камнем, как зубилом. С третьего удара попал себе по пальцам. С шестого опять по пальцам. Где-то к двадцатому медь пошла, вылезла с обратной стороны кривым червяком, и скоба раскрылась.

Под ней была полоса. Белая, мятая кожа, на вид не моя. Граница между мной и тем, что со мной делали где-то месяц с лишним. Я потрогал её пальцем. Палец сказал: твоё. Верить ему я не спешил.

Со второй скобой дело пошло быстрее, рука уже знала. Потом я взвесил оба браслета на ладони и размахнулся, чтобы отправить их в ущелье, до дна которого они летели бы долго и приятно.

— Оставь, — сказал Нохар.

— Зачем?

— Покажешь своим. Слова забудут. Железо — весомый довод.

Я подумал и понял. Рассказу оборванца про плен цена одна, а дорхагским оковам, снятым с его рук, совсем другая. Я оторвал полосу от подкладки, замотал цепи, чтобы не звякали, и сунул свёрток за пазуху. Тяжесть была мерзкая, знакомая. Таскать её дальше не хотелось до тошноты, и именно поэтому Нохар был прав.

Потом я его поднимал. Расписывать не буду: долго, неловко, с двумя передышками, и под конец мы оба дышали так, будто уже сходили на гребень и обратно. Я связал его запястья обрывком рукава и надел эту петлю себе через голову, на грудь, чтобы он держался у меня на спине даже тогда, когда сам держаться не может. Придумал не я. Так носят раненых. Я видел однажды, как это делала Хельда, и ещё тогда решил, что запомню. Пригодилось. Скоб на его запястьях, кстати, не было. Дорхагское железо в него будто вросло, тонкими тёмными линиями под кожу, и снималось такое, я думаю, разве что вместе с кожей.

— Знаки, — сказал Нохар мне в ухо, когда я выпрямился под его весом. — Держись знаков. Выведут.

— Куда?

— Мимо. — Он помолчал, собирая дыхание. — Постов. Мимо.

Первый знак ждал на той самой сосне у тропы. Три черты и две точки, глубоко, по старому срезу коры. Я кивнул ему, как знакомому, и пошёл.

* * *

Шли мы так: делали примерно сто шагов и стоим. Не из тактики, просто на большее меня не хватало. На стоянках я спускал Нохара на камень, тряс руками, чтобы вернуть в них кровь, и слушал горы.

Слух, тот, который не ушами, я теперь держал открытым постоянно. После месяца под землёй это было как вынырнуть из глубины: у всего вокруг снова появилось второе дно. Камень лежал тяжело и медленно, ветер тянул холодным и колким, живое светилось тёплыми точками. Тёплых точек в горах хватало: птицы, мелочь в камнях, один раз что-то крупное, козье, ушло от нас вверх по осыпи. А далеко слева, там, где по всем картам полагалось быть перевалу, теплилась ровная гроздь. Штук шесть. Не козы. Козы не стоят часами на одном месте парами.

Знаки вели правее. Всегда правее, ниже, в обход, по таким местам, где дорогу нипочём не заподозришь: сухое русло, полка под скальным лбом, распадок, заваленный старыми глыбами так удачно, что между ними всю дорогу оставался проход шириной ровно в человека с ношей. Кто бы ни резал эти черты, он ходил здесь много и очень не хотел, чтобы его видели. Мы с ним совпадали по всем пунктам.

Одно мне в этой дороге не нравилось. Резьба была старая, серая, края у линий сгладились, а сами линии стояли чистые. Лишайник заливал камни сплошь, но знаки обходил по контуру, аккуратно, будто ему запретили. Я тёр эти черты пальцем на каждой стоянке и никак не мог решить. То ли дорогой до сих пор пользовались, то ли дорога сама за собой следила, и я честно не знал, какой из двух вариантов мне нравится меньше.

К Корню я не тянулся. Хотелось: он лежал под всеми этими горами, знакомый, медленный, и от одного его хода становилось спокойнее. Я вспоминал зверя. Гончая шла по тому, что я сделал со стеной, так сказал Нохар, и выяснять, помнит ли здешний камень мои руки, я не собирался. Так и шёл: слушать слушал, трогать не трогал.

С Нохаром я разговаривал. Не потому, что он отвечал. Проговаривал вслух, что вижу: знак, ещё знак, вода. У воды мы один раз напились из ручья, такого ледяного, что заломило зубы и лоб, и я долго поил Нохара с ладони, по глотку. Пил он послушно, как ребёнок, и от этой послушности делалось хуже, чем от его молчания.

* * *

Ночь взяла своё быстро. Солнце ушло, из камней полез холод, ровный, терпеливый, из тех, что не щиплет, а просто забирает. Я нашёл нам щель под наклонной плитой, натаскал лапника с корявой сосны, уложил Нохара, лёг рядом, прижался. Не помогло. Через час его начало трясти. Ещё через час губы у него стали цвета камня, и трясти перестало, а вот это было уже по-настоящему плохо. Я знал, что бывает после того, как замерзающего перестаёт трясти.

Костёр отпадал. Свет в этих горах виден на полперехода, сухого всё равно не было, и высекать огонь мне было нечем. Оставалось то, о чём я старался не думать весь день.

Пламя.

Я его боялся. Не как стихии, как слова. Пламенем тут называлось всё худшее разом: Конклав, красные линии в контурах у людей в нишах. За месяц слово прикипело к красному намертво. А выбора не просматривалось, и я сел над Нохаром, положил ладони ему на грудь и попробовал.

Сначала я пробовал как дурак: тянул из горячего слоя, как тянут головню из костра. Слой был, я его чувствовал, плотный, тяжёлый жар за изнанкой вещей. Он не давался. Один раз обжёг мне пальцы изнутри, коротко, зло, и ушёл. Я сидел, по-глупому дул на обожжённые изнутри пальцы и злился, а Нохар остывал.

Потом я вспомнил стену. Камень я тогда не брал и не ломал, я его попросил. Весом, не словами. И я перестал хватать. Просто держал ладони у него на груди и хотел одного: чтобы под ними стало тепло. Тупо, по-детски, как хотят, когда больше ничего не умеют.

И тепло пошло.

Через меня. Из меня. От локтей к ладоням, ровно, тонко, и между пальцами встала плёнка света. Синяя, слабая, слабее свечи. Тот самый синий цвет, мой. Я видел его один раз, в засаде, и сейчас впервые был ему рад, ведь он был не красный. Света плёнка почти не давала, снаружи щели нас бы никто не разглядел. А тепло давала. Нохар перестал каменеть, задышал глубже, потом его отпустило совсем, и он пробормотал что-то коротко, во сне.

А потом пришёл счёт.

Холод начался не снаружи. Снаружи он стоял весь день, к нему я притерпелся. Этот шёл изнутри, из костей наружу, будто внутри меня открыли дверь на мороз. Меня заколотило так, что застучали зубы, и я стиснул челюсть, чтобы не будить Нохара этой дробью. Сидел, обхватив себя руками, и пережидал.

Мёрз я в этих горах уже не первый раз. На марше к Арн-Валласу ветер продувал до костей, ночёвки на камнях были одна другой хуже, и я тогда решил, что узнал про здешний холод всё. Оказалось, не всё. Тот холод приходил снаружи, от него можно было закрыться, сесть спиной к чужой спине и переждать. Этот был мой собственный. Я сам создал его, своими руками, и закрыться от него было нечем.

Честная штука, подумал я, когда зубы позволили думать. Ничего даром: камень берёт ноги, тепло берёт тепло. Счёт короткий, и торговаться не с кем. Трясло меня около часа и лишь потом понемногу отпустило

За ночь я грел Нохара ещё дважды и оба раза платил по тому же счёту. К утру наловчился засыпать между ознобами, урывками, не до конца. Как — не знаю до сих пор.

* * *

Второй день был длинный.

Ноги после Корня так толком и не отошли, а теперь к ним прибавились ночные расчёты за тепло, и к полудню я шёл, как ходят на чужих ногах: смотришь вниз, отдаёшь команду, нога выполняет с задержкой. Нохар молчал. Утром он ещё выговорил «знак левее», а дальше висел и дышал, и я на каждой стоянке прикладывал ухо к его груди, слушал перебои и шёл дальше.

Где-то на третьей сотне шагов у меня начала отходить подмётка на левом сапоге. Хлопала на каждом шагу. Я перевязал её полосой всё от той же подкладки и потом полдня думал про этот сапог: выдержит, не выдержит, надо было мотать крест-накрест. За спиной остался лагерь, впереди сидели посты, у меня на спине умирал человек, а голова выбрала себе сапог и работала над ним, как над главным вопросом дня. Голове не прикажешь. Может, оно и к лучшему.

Грахтов я услышал раньше ушей. Сначала в холодном слое потянуло сверху, с севера, живым и злым, и только потом по ущелью раскатился клёкот. Я свалился с Нохаром под ближайший каменный козырёк, и свёрток с цепями выскользнул из-за пазухи и звякнул о камень.

Тело дёрнулось раньше, чем голова успела объяснить, что это мои собственные цепи, снятые, мёртвые. Просто звяк, а я уже стоял на коленях лицом в камень, с сердцем в горле. Голова догнала через два удара. Спасибо, сказал я телу. Тело не ответило. Тело ждало шагов.

Грахтов было два. Они прошли высоко, вдоль гребня, две тёмные точки на сером, покружили над перевалом и утянулись на север. Я переждал, пока живое и злое совсем не ушло из холодного слоя, и полез дальше.

К середине дня знаки упёрлись в стену.

Скальный лоб, гладкий, ростов в десять, ни полки, ни трещины, и очередные три черты с точками сидели прямо на нём, у самой земли, повёрнутые набок. Я стоял перед этой стеной и тихо закипал. Столько верить дороге, чтобы она привела в тупик. Потом я понял, что знак лежит не просто так, а как стрелка, и я двинулся вдоль стены, куда он показывал. Через полсотни шагов стена обманула меня второй раз, теперь в хорошую сторону: издали сплошной камень, а вплотную — шов, косая щель, которой гору когда-то будто разрезали и сдвинули. Внутри было темно, тесно, и шла полка. Проходимая. С человеком на спине еле-еле, и всё-таки проходимая.

Щель вывела нас под перевал. Не на седловину, а ниже, за гряду зубцов, и вот тут я услышал пост вплотную: четыре тёплые точки наверху, на зубцах, дым, голоса. Говорили по-дорхагски, буднично, со смехом. Одна жаловалась. «Смена» и «опять» я в лагере выучить успел. Другая гремела котелком. Пахло дымом и кашей, и от этого запаха рот у меня наполнился слюной мгновенно, до ломоты под скулами.

Мы ползли под ними шагов двести. Я волок Нохара на себе, следил за каждым камнем под коленями, а наверху смеялись и стучали ложкой о котёл. Обычные люди на скучном посту. Война, как я уже успел выяснить, по большей части состоит из скуки, которую изредка рвёт ужасом.

Дальше дорога пошла вниз, и знаки стали попадаться реже, будто резавший их считал: отсюда сами разберётесь.

За перевалом горы начали нас отпускать. Склон пошёл вниз длинными языками, между камнями появилась трава, потом кривые сосны, потом сосны прямые, и воздух сделался гуще и теплее, его снова можно было пить, а не грызть. Один раз распадок открылся на запад весь, до края: хребты стояли рядами, каждый ниже предыдущего, и самый дальний был уже не серый, а синий, тонул в дымке. Где-то за той дымкой должны были быть свои. Я постоял, посмотрел и пошёл, потому что смотреть — это ещё не идти.

Про тех, кто резал знаки, я за день так ничего и не придумал. От них не осталось ни имени, ни языка, ни, наверное, костей, а дорога осталась и работала: вела через горы двух оборванцев, которых её хозяева знать не знали.

К сумеркам я нашёл пещеру. Настоящую, с поворотом, с сухим песком в глубине. У входа камень был закопчён, давно, копоть вросла в стену. Разглядывать я не стал. Втащил Нохара за поворот, где нас не было видно снаружи, и сел.

* * *

Тепло во вторую ночь пошло легче. Я уже знал, где эта дверь и как в неё стучат, и синяя плёнка встала между пальцами почти сразу. Счёт тоже пришёл сразу и вышел длиннее вчерашнего: отдавать мне было почти нечего. Я трясся, обняв колени, и смотрел, как Нохару возвращается лицо.

Он открыл глаза, когда меня отпустило. Взгляд у него был не такой, как все эти дни. Собранный. Ближний.

— Синее, — сказал он.

— Синее, — согласился я.

Он долго смотрел на мои руки. Потом заговорил, медленно, с расстановкой, как человек, который знает, что на второй заход сил не будет.

— Во мне тоже была сила. Конечно, не такая как у тебя. Но своя, живая. — Пауза, присвист на вдохе. — Конклав её обрезал. Оставил одну маленькую жилу, узкую, чтобы понемногу выкачивать. Остальное выжег. Так делают у всех.

Я молчал. Перебить его сейчас было бы преступлением.

— А в тебе не просто сила. Все четыре стихии, целые. — Он замолчал, и пауза тянулась, тянулась. Потом договорил: — Конклав ищет таких как ты уже очень давно. Через контуры, через кровь.

— Погоди. — Голова отказывалась брать это целиком. — То есть всё, что они делают? Ритуалы, контуры, весь их лагерь, — я повёл подбородком на восток, — это просто попытка добраться до того, что во мне есть и использовать это в каких-то своих целях? Так?

— Все их ритуалы — это плохой перевод, — сказал Нохар. — С языка, на котором ты говоришь.

— Я на нём не говорю. Я даже не знаю, что это за язык.

— Никто не знает. Он старше Конклава. Много старше. — Голос уходил, Нохар тратил последнее и знал это. — Они учат его по обрывкам. Зубрят. Режут в камень. А ты, — он шевельнул пальцами в сторону моих ладоней, — просто говоришь на нём. Сам. Это как инстинкт у животных.

Больше он про это не сказал ничего, и я не давил. Спросил про другое, про что молчал два дня.

— Кто она? Та, в красном. Которая открыла.

— Ты уже задавал этот вопрос. Я не знаю.

— Она нас вывела. Я хочу знать, кому я должен.

Нохар молчал так долго, что я решил: уснул. Потом в темноте прозвучало, ровно и трезво, каждое слово отдельно:

— Тебя выпустила одна из них. Ничего хорошего в этом нет. Этот долг рано или поздно обойдётся тебе дороже плена. — И раньше, чем я открыл рот: — Всё. Больше не спрашивай про неё.

Я не стал спорить. Нохар отвернул голову и ушёл в свой рваный сон, а я сидел и слушал ночь. Ветер снаружи ходил кругами, заглядывал в пещеру, трогал старую копоть на стенах и уходил ни с чем. Из-за поворота был виден срез входа, а над ним кусок неба с тремя звёздами. За ночь они медленно съехали вбок, все три, строем. Где-то далеко внизу, под камнем, под корнями этих гор, ворочался Корень, живой и старый, и я слушал его, не касаясь, как слушают реку подо льдом.

Странная штука. Месяц назад я бы отдал что угодно за такую тишину: чтобы никто не шёл по коридору, не замирал у нашей двери, не дышал за ней. Теперь тишина была, вся моя, целые горы тишины, а мне в ней не сиделось. Хотелось звука. Любого. Хоть капли, хоть ветки под ногой.

Звук нашёлся. Через какое-то время я поймал себя на том, что у меня шевелятся губы. Я шептал. Числа. Сто сорок два. Сто сорок три. Как в камере, где счёт был единственным занятием, которое не требовало разрешения. Я велел себе замолчать. Замолчал не сразу.

Под утро я грел его ещё раз. Про числа старался не думать, и понятно, как это работало.

* * *

Третий день я помню кусками.

Помню, что рассказывал Нохару про отряд, вслух, подробно. Про Хельду, которая ругается так, что вянут уши и теплеет на душе. Про Дэна. Про Тессу. Про Кайраха, который урчал мне в ухо, хотя грахты так не делают, никогда и ни с кем. Нохар ни разу не ответил, а я всё равно рассказывал, потому что, пока я рассказывал, я шёл, и ещё потому, что мне хотелось, чтобы он дошёл до этих людей живым и сам проверил, что я не вру. Помню, что к полудню перед глазами появились чёрные мошки, которых не было в природе.

И помню седловину, на которой дорога от нас ушла.

Знаки до неё вели ровно, а на ней развернулись: очередные черты лежали остриём на юг, вдоль хребта, в глубину гор, туда, где на моём слухе не было ничего, кроме камня и холодного ветра. На запад, вниз, куда было надо мне, не вело ни одной метки. Дорога сворачивала. У неё были свои дела, у меня свои.

Я постоял у последнего камня. Потрогал резьбу, по привычке, наработанной за три дня. Говорить камню «спасибо» было бы глупо даже по моим нынешним меркам, так что я просто подержал на нём ладонь чуть дольше нужного и пошёл вниз. Без знаков, по солнцу и по памяти.

А внизу, на самом краю слуха, уже стояло то, ради чего всё это было. Холодное, колкое, электрическое, много, вперемешку с тёплыми точками. Так фонит Буря. Так фонило вокруг Райны, когда я ещё не знал, что это называется Буря.

* * *

К вечеру слух у меня сел, как садится голос. Обнаружилось это просто: три тёплые точки поднялись из камней в тридцати шагах от меня, а узнал я о них не слухом, а из чужого крика.

— Стоять!

Я встал. Стоять, если честно, было единственным, что я ещё умел делать хорошо.

Их было трое, в чёрном с оранжевым, и воздух вокруг старшей уже загустел так, что у меня зазвенело в зубах. Знакомо, по-грозовому. У второй из-под плаща шёл алый кант, и на этом алом меня на полсекунды скрутило, раньше, чем голова успела объяснить: форма. Просто форма. Пламя, своя.

— Руки!

— Руки заняты, — сказал я. Голос за три дня сел вместе со слухом и выдал что-то воронье. — Человек. Живой. Кладу.

Я стянул петлю через голову и опустился на колени медленно, всем телом показывая, что резких движений от меня не будет, и уже укладывал Нохара на камни, когда воздух рядом треснул. Коротко, зло, в валун левее меня, и по распадку покатилось эхо. Валун остался с подпалиной. Предупреждение я понял.

— Не дёргаться! Кто такие?

— Кир. Ординарец кэйрвальда Райны тар-Вессар, Грозовой корпус. — Слова я собирал по одному, акцент к вечеру стал хуже, чем был. — Взят в плен при Арн-Валласе. Это Нохар. Мы бежали. Из Дорхага.

Третья, самая молодая, на слове «Дорхаг» быстро поднесла четыре пальца ко лбу, поймала взгляд старшей и сделала вид, что поправляет капюшон. Старшая, с двумя нашивками на плече, смотрела на меня долго, и я видел, как у неё за глазами идёт работа: оборванец с той стороны, второй оборванец без сознания, у первого запястья в белых полосах и выговор нездешний. На шпиона я не тянул. На наживку тянул вполне.

— Проверь второго, — сказала она, не поворачивая головы.

Молодая присела над Нохаром, подержала ладонь у его рта и кивнула: дышит. От её плаща пахло дымом и настоящим, человеческим супом, и мой живот высказался про это вслух, длинно и позорно. На меня даже не посмотрели.

— У кэйрвальда тар-Вессар был ординарец, — сказала старшая наконец, ровно, как читают сводку. — Мужчина. Про него тут каждый слышал. Он пропал без вести при Арн-Валласе. Больше месяца назад. Считается погибшим. Списки приходили.

Под моей ладонью с перебоями шло сердце Нохара. Над валуном ещё поднимался дымок. Два еле живых человека дошли до своих, и выяснилось, что одного из них месяц с лишним не существует. Даже в бумагах.

— Значит, у вас хорошие новости, — сказал я. — Одним пропавшим меньше.

— Или одним подарком Конклава больше, — ровно сказала старшая. По её знаку вторая с молодой разошлись и зашли к нам с боков. — Мёртвые из-за хребта своими ногами не приходят. Второго — на плащ, к лекарю. Этого — вязать. Руки.

Про плен, про знаки, про старую дорогу можно было рассказывать до ночи. Слова с той стороны здесь ничего не весили, это я уже понял. Я протянул руки.

Верёвка легла на запястья точно по белым полосам. Как по мерке.

Глава 15

Вязали меня, надо отдать должное, аккуратно. Не как врага и не как вещь. Так упаковывают посылку, насчёт которой ещё не решили: вручить адресату или вернуть отправителю.

Шли вниз долго. Старшая впереди, вторая сбоку от меня, молодая замыкала. Нохара несли на плаще двое нэртов, поднявшихся с поста, и я всю дорогу косился на этот плащ. Каждый раз, когда ткань проседала над камнями, внутри у меня дёргало: уронят. Не уронили. Несли ровно, привычно, как носят люди, которым приходится носить раненых часто.

Сначала я решил, что нас ведут на какую-нибудь заставу, но тропа легла ниже, обогнула гряду, и к сумеркам впереди выросла знакомая каменная стена в человеческий рост. Пост генерала Ирсы. Я тут уже бывал. Стоял вон у того камня, пил тёплую воду из фляги и чувствовал себя почти человеком, потому что свиток доставлен и никто по дороге меня не убил. Хорошее было время. Я тогда не знал, что оно хорошее. В этом главная подлость хороших времён: узнаёшь задним числом.

Серо-зелёный грахт в костяных наростах был на месте. Повернул тяжёлую башку и посмотрел на меня так же, как в прошлый раз: с ленивым интересом существа, которое прикидывает, стоишь ли ты усилий. Я на всякий случай опять решил, что не стою.

Дальше всё пошло быстро и без разговоров. Нохара унесли влево, к палаткам с белым пологом, и я успел крикнуть вслед, что у него сердце с перебоями. Одна из носильщиц оглянулась. Кивнула. И всё, плащ уплыл за угол, а меня повели направо, вдоль стены, к приземистой каменной пристройке, вросшей в склон.

Внутри пристройка оказалась погребом. Обычным погребом: холод, темнота, у стены топчан с соломой, под потолком отдушина в ладонь шириной. Дверь из толстых жердей, засов снаружи, охранница снаружи. Замок, судя по звуку, простой, амбарный.

Я сел на топчан и поймал себя на том, что оцениваю. У меня за время заключения этот навык отточился до автоматизма. Контура нет. Красного света нет. Стены не гудят. Охранница за дверью одна, живая, тёплая: скучает, переступает с ноги на ногу, один раз тихо напела что-то себе под нос. По меркам моего прошлого жилья это был не погреб, а номер с видом на залив. От этой мысли стало смешно, а через секунду совсем не смешно, потому что радоваться погребу — это уже диагноз.

Потом принесли еду, и вот тут меня повело. Это был суп. Настоящий: с зерном, с кусками мяса, с жиринками поверху, горячий настолько, что миска грела ладони через глину. Месяц я ел серую кашу, у которой вкуса было ровно столько, чтобы понять, что вкуса нет. Я поднёс ложку, и рука затряслась. Не от холода. Просто затряслась, сама, и пришлось поставить миску на колени и пережидать. Я сидел в темноте, держал горячую глину обеими руками, как держат птицу, и не мог начать есть. Глупо. Хорошо, что никто не видел. Потом поел. Медленно, по глотку, как Нохара поил из ладони.

Ночью я лежал и слушал. Слух, тот, что не ушами, здесь дотягивался дальше, чем в горах: усталость глушила его меньше, чем дорхагские контуры. За стеной, левее, там, где белые пологи, среди ровных тёплых точек была одна с перебоями. Тук. Пауза длиннее положенной. Тук-тук. Я слушал её, как слушают соседские часы через стенку, и уснул где-то между ударами.

***

Дознавательницу звали Морисса. Узнал я это не сразу, а к середине разговора, когда писарь обратилась к ней по имени и получила в ответ короткий взгляд: не по уставу. Аштвальд, судя по нашивкам, в нашивках я уже немного разбирался. Лет сорок, сухая, со спокойными руками и лицом человека, который слушает враньё по восемь часов в день и давно перестал принимать его на свой счёт.

На столе перед ней лежали мои цепи. Развёрнутые из тряпки, разложенные, как на витрине: две скобы, выбитые штифты отдельно, рядом мятая полоса подкладки. Дорхагская ковка, контурные насечки. Нохар был прав: на это железо здесь смотрели внимательнее, чем на меня.

Пока писарь устраивалась и раскладывала листы, я успел провести короткое собрание с самим собой. Повестка одна: что рассказывать. За месяц у Аширы я кое-чему научился. Не потому, что хотел, просто, когда тебя долго и профессионально читают, волей-неволей запоминаешь, как это делается. Тело не умеет врать, говорила она. Значит, телом врать и не надо. Врать можно составом рассказа. И ещё одно я усвоил: как правило гладко рассказывают легенду. Живой человек путается, возвращается, вспоминает не по порядку. Теперь предстояло проверить, работает ли это в обратную сторону.

Решил так: правда. Вся, кроме двух пунктов. Про то, что я делал руками в засаде и после неё, молчать. Про женщину в красном молчать. Остальное отдавать как есть, с ямами и нестыковками, потому что ямы и нестыковки — единственное, что в моей истории вообще похоже на правду.

— Имя.

— Кир. Ординарец кэйрвальда Райны тар-Вессар, Грозовой корпус.

— Ординарец кэйрвальда тар-Вессар погиб при Арн-Валласе.

— Мне уже говорили. Ваша информация, мягко говоря, устарела.

Писарь издала носом звук, который при большом желании можно было счесть кашлем. Морисса не повела и бровью.

— Рассказывай. С засады.

Я рассказал. Про стену огня поперёк колонны, про то, как нас отсекли, про удар по затылку. Про камеру с красным контуром, про цепи, которые ноют в костях, про серую кашу и деревянную ложку для новеньких. Про Аширу.

— Старшая жрица, — сказал я. — Зовут Ашира. Из тех, кто решает.

Морисса сделала пометку. Без выражения, обычным движением, и всё-таки я заметил: писчая палочка на этом имени прижалась к листу чуть сильнее.

Вопросы она задавала по кругу. Возвращалась к одному и тому же с разных сторон, меняла порядок, переспрашивала то, на что я уже отвечал, слегка перевирая мои же слова и глядя, поправлю ли. Я узнал приём. Меня месяц допрашивала специалистка посильнее, и от этого узнавания было тошно и спокойно одновременно. Тошно, потому что понятно, где я такого набрался. Спокойно, потому что правила знакомые.

— Что они от тебя хотели?

— Проверяли. — Я пожал плечами. — Камни какие-то заставляли трогать, узлы медные. Потом сказали что-то вроде «негоден». Перевели в работники. Мешки таскал, дрова и всё в таком духе.

Это было единственное место, где я врал прямо, и поэтому рассказывал его скучнее всего. Скучное не переспрашивают.

Скобы на столе звякнули друг о друга, когда Морисса сдвинула тряпку. Я отозвался на этот звяк всем телом раньше, чем сообразил, что руки мои лежат на коленях. Свободные. Морисса заметила. Ничего не сказала, и за это молчание я был ей почти благодарен.

— Побег.

Про побег я рассказал коротко, потому что рассказывать там особо нечего: шаги без перезвона, скрип засова, открытая дверь. Повёрнутое кольцо на стене напротив. Пустые коридоры там, где положено стоять постам. Мы шли, и перед нами кто-то убирал препятствия, как дворник убирает снег перед начальством.

— Нас выпустили, — сказал я. — Этого я не скрываю. Не спрашивайте кто. Не знаю.

— Зачем?

— Тоже не знаю.

— Месяц, — сказала Морисса. Ровно, как всё, что она говорила. — Конклав держал тебя месяц. Кормил. Не заклеймил, не надел ошейник, не поставил в нишу. Потом ты ушёл через открытую дверь. Как ты сам всё это объяснишь?

Вот он, вопрос на миллион. Я ждал его с самого начала и всё равно почувствовал, как плечам хочется подняться. Не разрешил. Дыхание ровное, неглубокое, руки на коленях. Ашира была бы довольна учеником. От этой мысли меня слегка замутило, и вот это скрывать я не стал: пусть видит.

— Да никак, — сказал я. — Я себе его тоже задаю. Каждую ночь примерно. Может, приманка. Может, монета в ихней грызне: Нохар говорит, у них там жрица на жрицу, ступень на ступень. Я в политике и интригах не разбираюсь. Если ваши умные люди разберутся, расскажите потом мне, ладно? Хочу услышать возможные теории.

— Очень интересно… — заметила Морисса.

— Не то слово.

Она посмотрела на меня секунды три. Потом сделала в углу листа маленькую пометку, какую, я не разглядел, и спросила про ниши.

Точнее, спросила она так:

— Ты сказал «не поставил в нишу». Что это значит?

И я рассказал.

Про зал со сводчатым потолком и одиннадцатью нишами. Про контуры, которые не надевают, а вращивают: линии уходят под кожу запястий, шеи, рёбер и пульсируют в одном ритме со стеной. Про то, что человек в нише дышит, а больше не делает ничего, и так годами. Про слово «зацикливание» и про то, что у них это называется милосердием: раньше убивали, теперь спасают, и каждый вечер они за это благодарят своё Пламя. Хором. Про ошейники с медными пластинами. Про мальчишку с ведром, лет десяти, у которого шея под ошейником натёрта докрасна и который не плачет. Не потому, что терпит. Потому что не знает, что бывает по-другому.

Рассказывал я плохо. Слов не хватало, местный у меня для такого ещё не настолько хорош, да и русский, если честно, тоже. Где-то на середине я заметил, что писарь больше не пишет. Сидит с палочкой над листом, и лицо у неё такое, с каким слушают о вещах, для которых в голове нет полки.

Морисса забрала у неё лист и дальше писала сама.

Она спрашивала цифрами: сколько ниш, в скольких залах, на какой глубине, сколько жриц, как ходят смены. Я тоже отвечал цифрами: одиннадцать, не знаю, четырнадцать ступеней вниз, смены по три часа, у старшей караульной хрустит колено, заходить лучше справа. По тому, как она записывала, я понял простую вещь: слухи здесь были. Цифр не было.

— Откуда такая память? — спросила она, не поднимая головы.

— Работа такая. Привык считать.

Она подняла на меня глаза, подержала взгляд и вернулась к листу. Уточнять не стала. Умная женщина.

Под конец, когда писарь собирала листы, я спросил про Нохара. Морисса складывала цепи обратно в тряпку и не ответила. Ответила писарь, тихо и не глядя:

— Живой. Пока что.

Что значит «пока что», я спросить не успел: меня увели.

***

Той ночью Хельда проснулась от крика.

Вскочила раньше, чем поняла: орёт не человек. Крик шёл от коновязи, высокий, рваный, и она вылетела из палатки с непристёгнутым наплечником, на ходу прикидывая, откуда напали и почему молчат посты.

Не напали. У отдельного навеса, вытянувшись всем телом на восток, стоял Кайрах и кричал в сторону гор. Крылья полураскрыты, перья дыбом, когти ушли в землю по вторую фалангу. Стая у общей коновязи не отвечала. Грахты стояли тихо, повернув головы, и слушали.

Мейса была уже там. Стояла в трёх шагах от навеса, не подходя, и держала в опущенной руке фонарь.

— Что с ним? — спросила Хельда.

— Тихо ты. — Мейса не обернулась.

Кайрах оборвал крик сам. Постоял, вслушиваясь в темноту, сложил крылья. Потом повернулся к миске, которая простояла нетронутой четвёртые сутки, и начал есть. Жадно, кусками, давясь, как едят после долгой болезни.

Хельда смотрела на это, и ей сделалось зябко, хотя ночь стояла тёплая. Она была не из пугливых. Просто есть вещи, от которых стынешь не от страха, а от понимания, что мир устроен сложнее, чем тебе докладывали.

— Грахты знают раньше людей, — сказала Мейса. Буднично, как о погоде. — Иди спи. Что знать положено, скоро узнаем.

***

Донесение привезли к полудню. Вестовая с поста Ирсы, свиток с чёрным шнуром, печать штаба. Хельда как раз стояла у палатки командира с докладом по дозорам и видела всё от начала до конца.

Райна читала стоя. Прочитала, свернула, положила на карту. Взяла со стола перьевую палочку. Потом отложила её, вынула из карты чёрную булавку, ту, что месяц стояла на месте засады, и убрала в коробку к остальным. Всё это молча, ровно, обычными движениями, какими она делала всё.

— Задержан на спуске с Арн-Валласа, — сказала она, не оборачиваясь. — Назвался ординарцем. При нём второй, без сознания. Приметы сходятся.

Хельда ждала. Сказать хотелось много чего, и всё сказанное было бы лишним.

— Седлай, поедешь на пост Ирсы, — сказала Райна. — Опознание, официально, под запись. Больше ничего. Поняла?

— А ты?

Райна повернулась. Лицо как лицо, ничего на нём не было, и Хельда за шесть лет научилась читать это «ничего» лучше, чем чужие крики.

— Кэйрвальд, срывающаяся с фронта к воскресшему ординарцу, — это подарок, — сказала Райна. — Сама знаешь кому. Таких подарков я делать не буду. — Помолчала и добавила тише: — Скажешь ему... — Не договорила. Взяла палочку, придвинула к себе чистый лист. — Нет, ничего не говори. Опознание под запись и назад.

Уже в сумерках, идя с седлом к коновязи, Хельда видела у навеса Райну. Кайрах ел у неё с ладони, кусок за куском, хотя полная миска стояла рядом. Хельда прошла мимо, не сбавив шага.

***

Хельду я узнал по шагам. Так, кроме неё, не ходит никто: земля сообщает о ней заранее, как табло о прибытии поезда.

Опознание проходило в штабной палатке, при Мориссе и писаре. Меня поставили посреди, Хельда встала напротив и осмотрела с головы до ног, как принимают лошадь после чужого ухода.

— Знаешь этого человека? — спросила Морисса.

— Знаю. Кир. Ординарец кэйрвальда тар-Вессар, Грозовой корпус. Похудел, оброс, а так он.

— Уверена?

— Такую физиономию нарочно не сделаешь.

Писарь записала. Я очень надеялся, что дословно.

Потом Морисса вышла, забрав листы, и нам оставили несколько минут. Охранница у входа не в счёт: она честно разглядывала стену. Хельда села на табурет, который под ней жалобно охнул, достала из-за пазухи плоскую фляжку и поставила на стол.

— Ларг. Хорошо идёт после.

— После чего?

— После всего.

Я отпил. Обожгло до самого желудка, глаза заслезились, и это было лучшее, что я пил за месяц, включая воду из горного ручья. Хельда забрала фляжку, приложилась сама, крякнула.

— Как там все? — спросил я. Вопрос был дурацкий, но других не нашлось.

— Живые. — Она завинтила фляжку и посмотрела на меня. — Тесса ходит смурная, с самой засады. Дэн, как узнал, три раза переспросил, а после ушёл к себе и час гремел склянками. Твой зверь этой ночью орал на всю долину, а потом жрать начал. Четверо суток не жрал, между прочим.

— Кайрах? — Внутри у меня что-то сделало кульбит.

— А у нас много твоих зверей? — Хельда хмыкнула. — Мейса говорит: грахты знают раньше людей. Я теперь тоже так говорю.

Я хотел спросить про Райну. Собирался, честно, всю дорогу от погреба до палатки складывал вопрос так, чтобы он звучал по-рабочему. Не спросил. Хельда смотрела на меня, и в её взгляде было написано, что вопрос она видит и ответа у неё нет. Вернее, есть, но такое словами вряд ли передают.

Договорить нам не дали. Морисса вошла без стука, с листом в руке, и по тому, как она держала этот лист, стало ясно: принесла не она, принесли ей.

— Опознание закончено, — сказала она Хельде. — Возвращайся в расположение. — Потом мне: — Твоё дело передано наверх. Завтра на пост прибывает инспекция Совета. Аштэрр тар-Оэс затребовала увидеть задержанного лично.

Хельда, уже поднявшаяся, застыла на полдвижении. На её лице, широком и обветренном, обычно жило три выражения: насмешка, злость и голод. Сейчас там появилось четвёртое, и оно мне не понравилось.

Тар-Оэс. Я порылся в закромах памяти и нашёл. Инспекция, ещё до гор: ухоженная женщина, от которой инстинктивно хотелось отойти на два шага и извиниться за то, что дышишь. Она посмотрела тогда сквозь меня, как смотрят сквозь мебель, и я, помню, порадовался, что мебель её в тот момент не интересовала.

Хельду увели первой. В дверях она обернулась.

— Сам как? — спросила она. Так же, как тогда, после моего первого боя.

— Нормально. Бывало и хуже — сказал я.

И на этот раз почти не соврал.

Меня отвели обратно в погреб. Суп вечером я съел спокойно, руки не тряслись: руки привыкают, они вообще привыкают быстрее головы. Потом лёг на топчан и стал ждать.

Ожидание — часть пути, сказала бы Ашира.

За стеной с перебоями, но упрямо стучало чужое сердце. Завтра сюда приедет женщина, для которой я, судя по всему, много значу.

К сожалению, по меркам моей новой жизни это была очень плохая новость.

Глава 16

Горы Лиэнна не любила. Не за холод и не за дурные дороги: за то, что горы не поддавались учёту. Равнина читалась, как ведомость: столько-то деревень, столько-то дворов, дорога вот такой разрядности, мосты в таком-то состоянии. Горы ведомостей не признавали. Тропа, значившаяся на штабной карте проезжей, обернулась осыпью; перевал, который расчётные таблицы обещали пройти за семь часов, взял одиннадцать. Лиэнна сидела в седле прямо, держала повод ровно и заносила очередной потерянный час на счёт, который вела с самого Вельгарта.

Счёт получался длинный, и почти все строки в нём начинались с одной и той же фамилии.

Нара тар-Каэлл ехала слева и на полкорпуса позади, как положено младшей. Держалась она сносно: спина уставала, но девушка этого не показывала, и Лиэнна отмечала это как достоинство. Показывать усталость — привилегия тех, кому уже ничего не нужно.

На последнем привале, Нара всё-таки спросила:

— Вы полагаете, он их агент?

Лиэнна сняла перчатки, разгладила их на колене и сложила пальцем к пальцу.

— Полагать — занятие для гадалок. Перечислите, что мы знаем на текущий момент.

Нара собралась. Она училась быстро, за это Лиэнна её и держала при себе.

— Мужчина, зачисленный ординарцем к кэйрвальду. Вопреки обычаю, хотя и не вопреки уставу. Грахт, быстро принявший чужака. Плен без клейма и без ошейника. Странный побег без погони. Возвращение... — Нара запнулась, подбирая формулировку.

— Возвращение чётко за несколько дней до прибытия инспекции Совета, — закончила Лиэнна. — Продолжайте.

— Слишком много исключений на одного человека.

— Слишком много исключений на одного человека, — согласилась Лиэнна. — Исключение — это валюта, тар-Каэлл. Редкая, дорогая, в свободном обращении не встречается. Когда вы видите человека, обвешанного исключениями, как ювелирная лавка, вопрос не в том, шпион ли он. Вопрос в том, кто им платит и какую именно покупку оформляет.

Нара кивнула и больше не спрашивала. Ещё одно достоинство: она понимала, когда разговор окончен.

Пост фронтового командования Лиэнна оценила с первого взгляда и оценку менять не стала. Стена в рост, сложенная без раствора, но сложенная умно. Часовые, которые смотрели на подъезжающую колонну, а не на грамоту с печатью Совета. Грязь, размешанная копытами до состояния строительного раствора, и поверх всей этой грязи — плотный, устоявшийся, въевшийся в самый воздух запах грахтов. Запах Лиэнна занесла в тот же счёт. Не потому, что он был неприятен. Потому что к нему здесь привыкли настолько, что перестали замечать, а место, где перестают замечать грахтов, со временем перестаёт замечать и многое другое.

Генерал Ирса тар-Каэдрон приняла её не в штабной палатке, а под открытым навесом у стены, где на козлах лежали карты и стояли два простых табурета. Выбор места Лиэнна прочла без труда: навес продувался ветром, ветер уносил слова, и никакая писарь не сидела рядом. Разговор без бумаги. Старая школа.

Сама тар-Каэдрон оказалась ниже, чем Лиэнна ожидала по портретам, и тяжелее, чем по докладам. Седая, коротко стриженная, с лицом, из которого годы убрали всё лишнее и оставили одно только устройство для смотрения. Она была из старых родов, из тех, что получали землю за кровь, а не за подпись.

— Аштэрр тар-Оэс. — Ирса не встала. — Совет далеко заглядывает.

— Совет заглядывает туда, где интересно, генерал. — Лиэнна села, не дожидаясь приглашения, которого не последовало бы. — Сейчас интересно у вас.

— У меня война. — Ирса налила воды из глиняного кувшина, себе и гостье, ровно поровну. — Интересное — это к балаганщикам.

Начало Лиэнну устроило. Люди, которые начинают с грубости, обычно уже решили, что именно отдадут, и грубостью размечают границу. Оставалось выяснить, где граница проходит.

— Копии протоколов останутся в штабе фронта, — сказала Ирса. — Источник сведений остаётся фронтовым. Совет получит всё, что положено Совету, в порядке, который определяет действующая командующая. Это я.

Лиэнна выдержала паузу ровно той длины, какая показывала, что пауза выдержана намеренно.

— Совет ценит расторопность фронта.

— Фронт заметил, — сказала Ирса.

Она смотрела спокойно, по-хозяйски, и Лиэнна с холодной аккуратностью признала: здесь, под этим навесом, на этой грязи, старуха сильнее. У неё война, у неё грахты, у неё вестовые, которые успевают за сутки. Ломать её сейчас — всё равно что разбирать несущую стену посреди осады: возможно, но глупо. Стены разбирают после победы.

— Задержанный возвращается в расположение Грозового корпуса, — сказала Лиэнна. — До выяснения. Инспекция Совета следует туда же: у меня предписание на полную ревизию частей восточного направления, Грозовой корпус в списке первый. Возражения?

Ирса разглядывала её долго, никуда не торопясь. Потом усмехнулась, одними углами губ, и усмешка эта Лиэнне не понравилась тем, что была не враждебной. Понимающей.

— Хотите смотреть на них вместе, — сказала Ирса. — Что ж. Смотрите. С вами поедет аштвальд Морисса: она вела допросы, она и продолжит. Фронтовое дознание не прерывается из-за столичного.

— Совет не возражает против общества аштвальда Мориссы.

— Совет очень любезен. — Ирса поднялась, показывая, что разговор окончен, и уже стоя добавила, буднично, как о фураже: — Тар-Оэс. Этот человек привёз мне с той стороны хребта информации больше, чем три разведроты за полгода. Но если из-за столичных игр я потеряю источник — я об этом вспомню. У меня хорошая память. Лучше, чем дороги в этих горах.

***

Протоколы Лиэнна читала ночью, при двух лампах, в отведённой ей комнате каменной пристройки, где пахло сушёной травой и чужой войной. Читала так, как привыкла: сначала насквозь, потом по слоям.

Допросы были проведены грамотно. Морисса спрашивала по кругу, меняла порядок, подставляла перевранные детали — задержанный поправлял их спокойно и без раздражения, что само по себе стоило пометки на полях. Цифры сходились между собой от допроса к допросу. История дырявая, с провалами, с «не знаю» в самых неудобных местах, и дыры эти были расставлены так неровно, что выглядели правдой. Или очень дорогой работой.

Но всё это было не то. Лиэнна отложила листы, сняла нагар с фитиля и сформулировала для себя главное: все спрашивали его о том, что он видел. Никто не спросил о том, почему он жив.

Месяц в руках Конклава. Без клейма. Без ошейника. Дорхаг, который перемалывает пленных мужчин в казённое имущество с усердием монетного двора, целый месяц кормил этого — и не тронул. Проверяли, сказал он, и признали негодным. Возможно. А потом негодного, никчёмного и пустого будто вывели за руку через открытые двери. С никчёмными так не поступают. Их либо ставят к работе, либо закапывают. Ценность же этого человека не значилась ни в одном протоколе, и именно её отсутствие Лиэнна читала между строк, как читают выскобленное место в подчищенной ведомости: самого числа не видно, но видно, что число было.

Она предполагала, какое слово стояло за этим числом. С той самой минуты в приёмной Совета, когда впервые сложила донесения аштэсс Кайлы в правильном порядке: ординарец вопреки обычаю, грахт, принявший чужака. Слово это она не произносила даже мысленно до конца, на бумагу не доверяла и Наре не называла. Такие слова предъявляют один раз, с неопровержимым доказательством в руке, или не предъявляют никогда. Но доказательств не было. Было совпадение всех линий в одной точке, а совпадение всех линий Лиэнну с детства учили называть чертежом.

Она разложила листы по порядку, выровняла стопку и погасила первую лампу. Проверить чертёж можно было единственным способом, и способ этот стоял в стойле Грозового корпуса, ел мясо и не умел лгать в силу устройства.

Вторую лампу она погасила ровно в тот час, который назначила себе с вечера.

***

Утро началось с каши, и каша была с маслом. Я к тому времени уже усвоил местную арифметику: чем лучше кормят, тем серьёзнее к тебе относятся. Серая жижа — ты никто. Каша с маслом — ты ценность. Если однажды принесут мясо на кости, надо будет всерьёз задуматься, что они собрались со мной делать.

Съел я, впрочем, всё. Гордость гордостью, а голод у меня теперь был старый, месячный, из тех, что не проходят от одной сытой недели. Он сидел где-то ниже желудка и на каждую миску смотрел как на последнюю.

Писарь пришла, когда я доедал. Та самая, молоденькая, с веснушками через переносицу, которая вчера сказала мне про Нохара. Она просунула между жердей кружку, глиняную, щербатую, и от кружки шёл пар и запах кэльма — горелый, горький, самый лучший запах на свете после запаха грозы.

— Аштвальд не велела, — сказала она, глядя мимо меня. — Но аштвальд с рассвета у столичной, а столичная приехала ночью, и теперь всем не до тебя.

— Спасибо, — сказал я. По-настоящему сказал, без всего.

Она дёрнула плечом, мол, ерунда, и не ушла. Постояла, помялась, покрутила в пальцах писчую палочку, которую таскала с собой, похоже, даже во сне.

— Тот зал, — сказала она наконец. — С нишами. Ты вправду его видел?

— Видел.

— И мальчишку с ведром?

— И мальчишку.

Она посмотрела на меня — в первый раз за оба дня посмотрела прямо, — и я увидел, что ей лет восемнадцать и что этой ночью она не спала.

— У меня брат, — сказала она. — Младший. Пропал под Тэссен-Маром прошлой осенью. В списках — «не найден». Мать до сих пор свечи ставит, за здравие, представляешь. А я ей говорю: правильно, мама, ставь. — Она сжала палочку так, что побелели пальцы. — Я вчера всю ночь думала: пусть лучше бы убили. А потом думала: а вдруг живой. И не знаю, что страшнее, вот честно, не знаю.

Я тоже не знал. Я промолчал, и это было единственное честное, что я мог сделать. Утешать я не умел даже дома, на языке, где у меня были все слова. Она постояла ещё немного, забрала пустую кружку и ушла, а я остался сидеть с этим её «вдруг живой» и со своим знанием о том, как выглядит «живой» в четырнадцати ступенях под землёй.

Кэльм, между прочим, был хороший. Крепкий. Я допил его до гущи и подумал, что в этом мире доброту почему-то всё время приносят в щербатой посуде.

За мной пришли ближе к полудню, и повели не направо, к штабной палатке, а налево — к белым пологам. Я успел испугаться всерьёз, до холода в руках: так резко меняют маршрут, когда что-то случилось. Конвойная, перехватив мой взгляд, сказала коротко:

— Твой второй буянит. Лекарки просят.

В палатке пахло варёной травой, чистым полотном и тем особым духом долгой болезни, который не выветривается никаким проветриванием. Топчаны стояли в два ряда, большинство пустые: фронт стоял тихо, госпиталь жил ожиданием. Нохар лежал в дальнем углу, за холщовой ширмой, и я услышал его раньше, чем увидел, — не голос, а что -то похожее на хрип.

Он был привязан. Широкими мягкими полосами, поперёк груди и за запястья, и по тому, как аккуратно это было сделано, я понял: не наказание. Просто иначе он срывал повязки. Старшая лекарка стояла рядом и держала плошку с чем-то тёмным.

— Не пьёт, — сказала она мне вместо приветствия. — Второй день. Воду пьёт, отвар не пьёт. Кричит, наших не подпускает. Тебя звал. «Кир-нэт», это ведь ты?

— Я.

— Ну вот и поговори с ним. — Она сунула плошку мне в руки. — Скажи ему, что там сонный корень и медовый лист, а отравы нет. Мы своих не травим.

Я сел на край топчана. Нохар повернул голову — глаза у него были ясные и совершенно безумные одновременно, такое я видел только у него и надеялся больше ни у кого не увидеть.

— Белые стены, — сказал он, быстро, шёпотом. — Не верю белым. Белым нельзя. Белые моют перед.

Перед чем — я знал. В том месте, откуда мы ушли, перед нишей человека мыли.

— Свои стены, — сказал я. — Здесь свои.

— Своих нет. — Он дёрнул запястьем, полоса натянулась. — Есть те, кто кормит. Есть те, кто считает. Все считают. Ты считаешь?

— Считаю, — сказал я. — Досчитал до дома. Мы дошли, Нохар. Оба. Перевал позади. Помнишь перевал?

Он замер. Что-то происходило у него внутри, за этими ясными безумными глазами, какая-то тяжёлая работа, и я не мешал. Потом он обмяк, разом, будто из него вынули стержень, и сказал тихо и почти внятно:

— Дошли.

— Дошли. И здесь надо пить, что дают. Это правило этой стороны. Тут поят, чтобы жил.

Я поднёс плошку. Он выпил, морщась, до дна, как ребёнок, который решил доверять и теперь доверяет со всей силы. Лекарка за моей спиной выдохнула. Я уже поднимался, когда его пальцы поймали мой рукав.

— Она приходила, — сказал он шёпотом, и глаза у него были уже сонные, плывущие. — В красном. Стояла там. — Пальцы слабо шевельнулись в сторону входа. — Во сне или нет — не знаю. Здесь всё белое, не разберёшь. Скажи ей... скажи: Нохар помнит запах.

— Это сон, — сказал я. — Здесь её нет.

— Здесь, — согласился он покладисто, уже засыпая. — Нет. Нигде нет. Она есть везде, где нет.

И уснул, оставив меня с этой фразой, как с занозой, которую не вытащить, потому что непонятно, куда она вошла.

Обратно меня вели через двор, мимо коновязи, и серо-зелёный грахт в костяных наростах проводил меня своим ленивым оценивающим взглядом. У самой пристройки конвойная придержала шаг.

— К столичной тебя после полудня, — сказала она. — Умойся, что ли. Вода в кадке.

Я умылся. Вода была ледяная, с гор, и это было кстати: смыло с меня и сонную одурь лекарской, и Нохарову занозу — не насовсем, но хотя бы на глубину, с которой она не мешала думать. Думать мне сегодня предстояло быстро.

***

Столичная приняла меня не в штабной палатке, а в каменной пристройке по другую сторону ворот, и уже это мне сказало о ней кое-что. Палатка — общая, продуваемая, в ней хозяин тот, чей пост. Комнату можно выбрать. Она выбрала: стол посередине, окно за её спиной, чтобы свет падал на моё лицо, а её оставлял в тени, табурет для меня — на два шага дальше от стола, чем удобно. Каждая вещь в этой комнате стояла не просто так, и я вошёл в неё, как входят в воду, где точно есть камни: медленно и не расслабляясь.

Лиэнна тар-Оэс оказалась ровно такой, какой я её запомнил с той инспекции: красивой той особой мёртвой красотой, какая бывает у дорогого оружия и у зимних рассветов. Волосы, убранные так гладко, что казались нарисованными. Дорожная одежда, которая стоила больше, чем всё имущество нашего отряда вместе с котлами. На столе перед ней не лежало ничего. Ни протоколов, ни моих цепей, ни письменного прибора. Пустой стол, сложенные руки. Это тоже было сказано мне и переводилось просто: всё, что о тебе написано, я уже знаю наизусть.

В углу, у стены, сидела Морисса с писарём. Присутствие фронта, как я понял. Морисса смотрела на меня без выражения, и почему-то от этого её невыражения мне было спокойнее. С ней мы хотя бы играли уже знакомую партию.

— Садитесь, — сказала тар-Оэс.

Я сел, и только потом до меня дошло. «Садитесь». На «вы». За всё время в этом мире на «вы» ко мне не обращался никто и никогда: мужчине здесь говорят «ты» ровно так же, как «ты» говорят лошади, и это даже не грубость, а грамматика жизни. «Вы» из уст аштэрр Совета было неправильным, как поклон от статуи, и предназначалось не для вежливости. Оно предназначалось, чтобы я вот так вот сидел и гадал, что оно значит. Я решил не гадать. Дешевле выйдет.

— Кир, — сказала она. Не спросила: произнесла, примеряя. — Просто Кир. Без рода, без дома, без второго имени. Человек из ниоткуда. Знаете, что самое любопытное в человеке из ниоткуда? — Она сделала паузу ровно такой длины, чтобы я успел понять: отвечать не надо. — В него можно вложить что угодно. Он как чистый лист: пиши любую букву.

— На чистом листе видно любую кляксу, — сказал я.

— Именно поэтому вы мне и интересны. — Она чуть наклонила голову. — Ни одной кляксы, представляете? Я читала протоколы. Дважды. Чисто.

— Аштвальд Морисса хорошо спрашивала.

— Аштвальд Морисса спрашивала превосходно. — Тар-Оэс даже не взглянула в угол. — О Конклаве, о живых батареях, о побеге. О важном. Меня важное не интересует: важное уже записано. Меня интересует неважное. Расскажите мне о вашей службе, Кир. Не о плене. О службе. Как проходит день ординарца кэйрвальда тар-Вессар?

И я стал рассказывать про неважное. Про воду и сапоги, про упряжь, про то, что донесения возят в свитках с чёрным шнуром и что грахтам нельзя смотреть в глаза первым. Говорил я медленно, простыми словами, с акцентом чуть гуще натурального: пусть слушает и думает, что словарь у меня короткий. Она слушала так, как я не умею: вся целиком, не перебивая, не кивая, и от этого слушания у меня понемногу намокала спина. Морисса на допросах ходила по кругу: возвращалась, петляла, заглядывала с разных сторон. Эта не ходила по кругу. Эта строила коридор. Каждый вопрос был стеной, каждый мой ответ сужал проход, и куда этот коридор ведёт, я не видел, а она видела с самого начала.

— Кто подписывал ваше зачисление?

— Не знаю. Мне не показывали. Мужчине бумаг не показывают.

— Жалованье?

— Довольствие нэрта. Кормят, одевают.

— Кто ещё из мужчин в отряде?

— Дэн, лекарь. Обозные. Конюхи.

— С кем из них вы близки?

— Дэн заново учил меня языку. После травмы головы.

— Плохо учил, — сказала она без улыбки. — Или хорошо, а вы очень способный. За такое небольшое время — от жестов до допроса без толмача. Морисса, в протоколах отмечена скорость освоения языка?

— Отмечена, — сказала Морисса из угла.

— Разумеется, отмечена. — Тар-Оэс сложила руки чуть иначе, и я понял, что коридор повернул. — Расскажите про грахта.

— Про которого?

— Про вашего.

— У ординарца не бывает своих грахтов. Это грахт кэйрвальда Райны тар Вессар. Кайрах.

— В донесениях сказано: зверь принял вас с первой недели. Грахты не принимают чужих, Кир. Грахт подпускает того, за кем признаёт право. Спросите любую наездницу: половина из них ждёт этого признания годами. Вы получили его за несколько дней. Как?

Вот он, поворот коридора, и за поворотом стена с одной-единственной дверью, и что за дверью — мы оба... все в этой комнате знали по-разному. Я пожал плечами, честно, всем телом, как пожимает человек, которому нечего предъявить, кроме недоумения.

— Я его кормил. Чистил навес, менял воду. Не боялся, наверное, неправильно: боялся, но стоял. Он привык. Звери привыкают к тем, кто рядом.

— Лошади привыкают. — Голос у неё был ровный и терпеливый. — Собаки привыкают. Грахт — не зверь при стойле, грахт выбирает. Это знает каждая девочка в империи из сказок, которые ей читали до сна. Вам сказок наверно не читали, или же вы их просто забыли после вашей так называемой травмы, поэтому я объясняю. Грахт, выбравший мужчину, — это сюжет для сказки, Кир. А я не люблю сказки. В сказках плохо с учётом.

— Тогда спросите его! — выпалил я. — Кайраха. Он выбирал, пусть он и отвечает!

Я сказал это со злости, устало, чтобы отбить подачу, и понял, что ошибся, раньше, чем договорил. По тому, как она приняла эти слова. Она их не отбила, не усмехнулась, не записала в дерзость. Она их взяла, как берут протянутую вещь.

— Спрошу, — сказала она. — Непременно.

Дурак ты, сказал я себе. Ты только что сам предложил ей то единственное, что она не могла потребовать вслух, не выдав себя. Проверку зверем. И теперь это будет выглядеть так будто я сам вызвался. В горле у меня стало сухо, и я очень постарался, чтобы сухость не дошла до голоса.

Дальше она спрашивала про плен, но вполсилы, для порядка, и один раз подставила мне перевранную мелочь — «вы говорили, что шли четыре ночи», хотя ночей было три и в протоколах стояло три. Я поправил спокойно, без нажима, как поправляют оговорку, и она приняла поправку кивком, первым за весь разговор. Не знаю, что она в него вложила. Я к тому времени уже нёс свою усталость, как полное ведро: осторожно, глядя под ноги.

А потом случилось то, чего я до сих пор не могу себе объяснить.

Она спросила про засаду. Один-единственный раз за весь разговор, коротко: что я видел до того, как потерял сознание. Я рассказал, всё как было: стена огня поперёк колонны, дым, крик со всех сторон, и как слева от меня упала молодая магесса из пополнения. Совсем девчонка. Их двоих привезли в отряд за неделю до выхода, я и имени её выучить не успел. Упала и не встала, а дальше меня ударили по затылку, и было то, что я уже дважды рассказал Мориссе. Я упомянул её вскользь, как бы между делом.

Обычный вопрос. Обычный ответ, всё это лежит в протоколах. Но когда я упомянул эту девчонку я услышал то, чего слышать не собирался: у неё сбилось сердце.

Слух этот, тот, что не ушами, я на всякий случай в комнате держал придушенным, на самом дне, только чтобы знать, где кто стоит. Её сердце шло всю дорогу ровно, мерно, как строевой шаг, я его даже не слушал отдельно — так, фон. И вдруг на ровном месте: сбой. Один удар, съеденный, и следующий чуть раньше срока, и снова ровно, ровнее прежнего, будто часовой, оступившись, нарочно печатает шаг. Лицо её не изменилось вовсе. Руки не шевельнулись. Если бы не слух, я бы поклялся, что этой женщине ровным счётом ничего не стоят чужие засады и чужие потери.

Я не понял, что это было. Спросила она сама, ответ знала заранее: потери давно подшиты в сводки. Я только запомнил место, куда вошла заноза: молодая девчонка из пополнения, упавшая в чужом бою. Что у аштэрр Совета может болеть в этом месте, я понятия не имел, но запомнил на всякий случай и это. Привычка у меня теперь такая: запоминать всё, что плохо лежит.

— Достаточно, — сказала тар-Оэс.

Она поднялась, легко и сразу, как поднимаются те, кто никогда не устаёт на глазах у других, и остановилась у окна, спиной ко мне.

— Завтра вы возвращаетесь в расположение Грозового корпуса. До выяснения. Инспекция Совета следует туда же: полная ревизия части. Аштвальд Морисса сопровождает дознание. — Она повернула голову, и я увидел её профиль на сером свету, чистый и холодный, как чекан на монете. — Вас там ждут, Кир. Живого, из мёртвых. Я хочу посмотреть, как встречают воскресших.

— Обыкновенно встречают, — сказал я. — Сначала не верят. Потом кормят.

— Вот и посмотрим, — сказала она, — чем накормят вас.

Меня увели. Уже во дворе, на воздухе, я понял, что рубаха на спине мокрая насквозь, хотя в комнате было прохладно, и что за весь разговор эта женщина ни разу не спросила меня о том, о чём спрашивали все: виновен ли я, шпион ли я, кто меня послал. Ей это было не нужно. Она пришла не за ответами.

Она пришла за чем-то другим, и я, кажется, сам подал ей недостающее звено.

***

Приказ пришёл в лагерь с вечерней вестовой, и к ужину о нём знали все, хотя официально его ещё никому не читали. Так уж устроен лагерь: бумага едет от штабной палатки до офицерских медленно, а слово летит от котла до котла быстрее грозового разряда.

Тесса услышала у водовозки, от обозной Ильмы, и услышанное пришлось переспрашивать дважды. Инспекция Совета. Полная ревизия. И — задержанный следует при инспекции.

— Какой задержанный? — спросила Тесса, уже зная какой, но ей было нужно, чтобы это сказали вслух.

— Такой, — со вкусом сказала Ильма, которая обожала знать первой. — Тот самый. Ординарец командирский, которого схоронили. Живёхонек, с гор спустился, у Ирсы на посту сидел. Завтра привезут.

И Тесса чуть не расплакалась посреди лагеря. Живой. Дурень нескладный, живой, спустился с гор. Она успела отвернуться и сделать вид, что ей попала соринка, и Ильма, кажется, поверила, потому что Ильма вообще мало что замечала, кроме новостей.

А потом, уже отойдя от водовозки с полными вёдрами, Тесса поняла вторую половину услышанного, и радость в ней осела, как пена в кружке. Инспекция Совета. Полная ревизия. И его везут — с ними, при них, «до выяснения». Не к своим возвращают. Привозят, как привозят улику к месту, где её будут прикладывать.

***

Офицеров Райна собрала после ужина, коротко, у своей палатки, без огня. Стояла как всегда: прямая, руки за спиной, лицо ровное. Говорила тоже, как всегда, будто зачитывала погоду.

— Завтра к полудню в расположение прибывает инспекция Совета. Аштэрр тар-Оэс, при ней сопровождение и дознание фронта. Ревизия полная: имущество, ведомости, личный состав. Отвечать на вопросы прямо, коротко, по своему участку. Не своего участка не касаться. — Пауза, ровно на вдох. — С инспекцией следует задержанный, опознанный как ординарец нашего отряда. Статус — до выяснения. Порядок общения с задержанным определяет дознание, не мы. Вопросы?

Вопросов не было. То есть их было у каждой, полный рот, Тесса это видела по лицам, но задавать их Райне сейчас было всё равно что спрашивать у грозовой тучи, куда она намерена ударить. Одна Кайла подала голос, гладкий, как смазанный ремень:

— Кэйрвальд, а размещение высокой инспекции? Я могла бы взять на себя...

— Возьми, — сказала Райна, не дав ей договорить, и Кайла просияла так старательно-скромно, что Тессе захотелось вылить на неё ведро. Лучше два.

Расходились молча. Тесса нарочно замешкалась, перекладывая с руки на руку жезловую сумку, и дождалась момента, когда рядом с командиром никого не осталось. Что она хотела сказать, она сама толком не знала. Наверное, ничего. Наверное, ей было надо, чтобы Райна на неё посмотрела, потому что с того разговора, страшного, тихого, после которого Тесса несколько ночей спала урывками, они не сказали друг другу ни слова сверх службы.

Райна посмотрела. Секунды две, не больше, поверх её головы, на восточные посты, а потом на неё.

— Иди спать, аштаан, — сказала она. — Завтра длинный день.

И всё. Но было в этом «иди спать» что-то от того вечера, от «я умею быть благодарной», хотя ни одного похожего слова не прозвучало, и Тесса пошла к себе почти успокоенная. Почти — потому что совсем спокойной она быть уже не умела. Разучилась за этот месяц.

У коновязи она задержалась. Кайрах стоял под своим отдельным навесом, в полосе света от дальнего эрмаса, и чистил перья. Он занимался этим, по словам дежурной, с самого полудня: перебирал клювом маховые, одно за другим, разглаживал, встряхивался всем телом и начинал заново, тщательно и сосредоточенно, как солдат перед смотром надраивает пряжку. Рядом, привалившись к столбу, стояла Мейса и смотрела на него со странным выражением, среднее между гордостью и жалостью.

— Прихорашивается, — сказала она, не оборачиваясь: шаги Тессы она знала, как знала шаги всех в лагере. — С полудня. Чует.

— Что чует? — спросила Тесса, хотя знала что.

— Своего, — сказала Мейса. — Завтра, стало быть, жди.

Кайрах на секунду перестал перебирать перья, повернул к ним голову и посмотрел — не на Мейсу, на Тессу, прямо, круглым тёмным глазом, в котором дрожала точка света от эрмаса. Смотрел долго, не мигая, и у Тессы сделалось нехорошее чувство, что зверь знает всё. Про засаду, про синий огонь, про её молчание, про то, что она видела и чего не видела. Знает — и молчит, потому что умеет молчать лучше их всех.

Она ушла к себе, легла и, конечно, не уснула. Лежала, смотрела в тёмный скат палатки и думала. Сколько человек в лагере видели засаду издали. Сколько слышали от тех, кто видел. Сколько заметили, что командир месяц не поднимала Кайраха в небо. Сколько обратили внимание, что грахт столько дней плохо ел, а этой ночью кричал в горы. Сколько из них умеет складывать одно с другим.

Получалось многовато. Тесса повернулась на бок и ещё долго не могла уснуть.

***

Выехали на рассвете, по холодку. Осень в горах начиналась сверху: перевалы уже стояли седые от инея, и трава по обочинам к утру белела, а к полудню отходила, тёмная и мокрая, будто её отпускало изнутри.

Мне отвели место в крытой повозке, между двумя конвойными, и это, как я понимаю, называлось «следует при инспекции». Колонна собралась серьёзная: впереди охрана тар-Оэс, за ней сама аштэрр верхом, при ней её помощница, молоденькая, с лицом отличницы, дальше повозки с имуществом ревизии, а замыкала всё наша, фронтовая часть — Морисса с писарем и десяток конных с поста. Морисса ехала возле самой моей повозки. Не думаю, что случайно. Старая генеральша, отдавая меня столице, привязала к делу свою верёвку, и Морисса была этой верёвкой. Выходило, что я теперь фигура сразу на двух досках, и ни на одной не ходил сам.

Нохара оставили на посту. Мне не дали проститься, но перед самым выездом, пока грузили повозки, я дотянулся слухом до белых пологов и нашёл его точку среди прочих: сердце с перебоями шло тише и ровнее вчерашнего, сонное, глубокое. Сонный корень и медовый лист. Я подержался за этот ритм, как держатся за перила, и отпустил.

Дорогу я узнавал. Вот здесь тропа обходит промоину, и повозку качнёт влево. Вот тут пахнет серой от жёлтого ручья. Вот за этой скалой откроется старый камень с выбитым знаком, у которого я когда-то отдыхал, гоня к Ирсе со свитком. Когда-то эта дорога была для меня просто длинной. Теперь она была — домой, и я ехал по ней под конвоем, между двумя вооружёнными женщинами, которым было приказано не разговаривать со мной, и разглядывал в щель между пологом и бортом самые счастливые повороты в своей жизни.

Смешно. Месяц в дорхагском подвале я мечтал об этой дороге. Представлял её по шагам, по запахам, доводил себя этой дорогой до слёз и этой же дорогой держал себя живым. В мечтах я по ней шёл. Ехать в клетке на колёсах мечты не предлагали.

Я запретил себе эту мысль додумывать. Есть мысли, которые надо резать сразу, по первому побегу, иначе к вечеру они оплетают всё.

После полудня колонна втянулась в долину, и я почуял лагерь раньше, чем увидел: дым, конский пот, отхожие рвы — весь этот густой обжитой дух, от которого у меня, стыдно сказать, свело горло.

А потом над долиной закричал грахт.

Я узнал голос сразу, как узнают голос среди тысячи: высокий, рваный, счастливый до неприличия крик, который не спутаешь ни с боевым клёкотом, ни с перекличкой стаи. Кайрах орал на весь свет, во всю глотку, так, что эхо шло от обоих склонов, и не думал останавливаться. Конвойные вскинулись, старшая привстала, высматривая небо. Морисса за бортом сказала что-то короткое своей писарю. А впереди, в голове колонны, аштэрр тар-Оэс, я уверен, слушала этот крик с большим вниманием и заносила его в свой счёт, потому что такое не заносить нельзя: колонна ещё не вошла в лагерь, никто ещё никого не увидел, а зверь уже знал и кричал, и кого он встречает, было понятно даже лошадям.

Меня объявили, подумал я. Громче некуда.

Повозка качнулась на знакомой промоине. Я сидел, смотрел в щель на приближающиеся дымы и додумывал последнюю спокойную мысль этого дня, простую и корявую, как всё, до чего я дохожу своим умом.

Там, впереди, меня ждали те люди, которым я должен был доказать, что я свой. Это было не страшно: чужим врать легко. Страшно было другое. Там меня ждали свои, которые были мне рады, — и каждый, кто мне рад, знал обо мне или мог догадаться ровно столько, сколько хватило бы, чтобы меня утопить. Радость неосторожна. Радость проговаривается, бежит навстречу, кричит на всю долину.

Опаснее всех для меня теперь были те, кто меня любил, и с этим знанием мне предстояло въехать в дом.

Глава 17

Встречали нас всем лагерем, и это было ровно то, чего я боялся всю дорогу.

Колонна ещё втягивалась в долину, а по обочине уже стояли люди. Не строем. Просто вышли и стояли: обозные, кашевары, две девчонки из пополнения, которых я не знал, дежурная смена, которой вообще-то полагалось быть на постах. Кто-то тянул шею. Кто-то махал. Над всем этим, где-то над навесами, продолжал орать Кайрах, уже сорванным голосом, и от его крика у меня в груди делалось тесно и стыдно одновременно.

Полог повозки был откинут на ладонь, не больше, и в эту ладонь я смотрел, как в дверной глазок.

— Живой! — заорала Ильма, обозная, у самой дороги. — Бабы, живой!

И вот тут я понял, что сейчас будет.

Хельда вышла из-за палаток, вытирая руки о штаны, и я услышал её раньше, чем увидел, потому что Хельду в этом лагере слышно всегда. Она встала посреди дороги, уперев кулаки в бока, и колонна аккуратно её объехала, как объезжают камень. Она проводила глазами первые повозки, нашла мою, нашла щель в пологе, нашла меня в этой щели.

Лицо у неё сделалось такое, что мне пришлось отвернуться.

— Кирушка, — сказала она куда-то в мою сторону, негромко, и это было хуже любого крика. — Ах ты ж скотина ходячая!

Конвойная слева положила руку на борт. Не на оружие, на борт: жест не угрожающий, а служебный, обозначающий, что говорить со мной не положено. Хельда его увидела и отступила на шаг. Она в армии много лет и понимает такие вещи быстрее, чем я успеваю их заметить.

А Тесса не отступила.

Она пробилась откуда-то сбоку, с полными вёдрами, потому что за водой она ходит всегда сама, сколько я её знаю, и вёдра эти так и остались у неё в руках. Стояла, смотрела и не говорила ничего. Искра крутилась у её ног, рыжая, с тлеющими кисточками, и фыркала на колёса.

Я мог бы много чего сказать. Хотел, если честно.

Вместо этого я чуть повёл подбородком в сторону — так, чтобы со стороны это выглядело как «повозку качнуло». Уйди. Не стой. Не смотри.

Она не поняла. Или поняла и не согласилась, что вероятнее, потому что Тесса устроена просто: если долго и честно смотреть на неприятность, неприятность устыдится и уйдёт. Хорошее качество. В приличном месте я бы им восхитился.

Повозка проехала мимо, и в щели остались её вёдра.

Дальше меня выгрузили у пристройки при штабе, той самой, где раньше хранили упряжь, а теперь, судя по свежим петлям на двери, хранили меня. Дверь была новая. Петли новые. Кто-то в этом лагере за последние сутки поработал руками специально под мой приезд, и мысль эта почему-то зацепилась и висела потом весь день.

Райна вышла к колонне, когда меня уже сняли с повозки.

Я стоял со связанными спереди руками, в чужой рубахе, немытый после трёх дней дороги, и смотрел, как она идёт от штабной палатки: прямая, руки за спиной, шаг короткий и ровный. За месяц она не изменилась ни на волос, и это меня почему-то обидело. Глупо, конечно. Я, наверное, ждал, что человек, которого хоронили, оставляет на других какой-то след.

Она остановилась в четырёх шагах. Посмотрела.

Слух я в тот момент держал придушенным, как приучился держать при чужих, но не удержал, и он мазнул по ней сам собой, без спроса. Сердце у неё шло ровно. Совершенно ровно, шаг в шаг, как на плацу.

— Задержанный опознан, — сказала она в сторону Мориссы. — Ординарец Кир, числился павшим при Тэйнском проходе. Опознание подтверждаю.

— Принято, — сказала Морисса.

— Порядок содержания?

— Пристройка. Караул фронтовой, сменный. Общение по разрешению дознания.

— Исполнять. — Райна перевела глаза на меня, ровно на секунду. — Кир.

— Кэйрвальд.

И всё.

Она повернулась и пошла обратно. Хвост тёмных волос качался у неё между лопаток, ровно, в такт шагу, и я смотрел на него, пока до меня доходило — медленно, толчками, как доходит холодная вода в старой трубе, — что ровное сердце — это не безразличие. Это работа. Женщина только что при инспекции Совета, при фронтовом дознании и при трёх десятках свидетелей публично не обрадовалась человеку, который месяц числился мёртвым. И для этого ей пришлось не дрогнуть ни одной мышцей на лице, а сердцу — не сбиться ни на удар.

***

Ревизия началась на следующее утро и тянулась потом столько, что дни у меня слиплись в один, как каша в котле к вечеру.

Выглядело это так. Люди тар-Оэс с рассвета сидели в штабной палатке и требовали ведомости. Все. Расход фуража, расход полотна, списание жезловых стержней, наряды на караул, рапорты о потерях, книгу довольствия за полтора года. Потом требовали объяснений по расхождениям. Расхождения находились всегда, потому что армия — это место, где бумага и жизнь встречаются два раза в год, и оба раза случайно.

Мне рассказывали об этом урывками, через дверь. Караульные менялись каждые четыре часа, скучали и разговаривали между собой, а я сидел и слушал, потому что больше делать было нечего. Так я узнал, что Хельду вызывали дважды. Что старшая обозная плакала. Что аштэсс Кайла ходит при столичной помощнице как пришитая и что кто-то из девчонок обозвал её за глаза красиво, но я не разобрал слова.

Ко мне заходили утром за посудой, в полдень с водой и вечером на проверку. Кормили нормально. Про кашу с маслом я вам уже говорил, и здесь она тоже была с маслом. Значит, ничего пока не решили.

На третий день пришёл Дэн.

Не сам по себе, конечно, — с лекарской сумкой и с бумажкой от Мориссы, и в дверях он сначала спросил разрешения у караульной, хотя караульной было лет двадцать, и она была ему по плечо. Спросил вежливо, обстоятельно, с двумя вводными словами и одним извинением. Я на это уже почти не дёргался. Почти.

Он сел, разложил свои склянки и стал молча снимать с моего плеча старую повязку. Плечо я ободрал ещё на побеге, о камень в проломе, и оно с тех пор жило своей отдельной вялой жизнью.

— Гноя нет, — сказал он наконец. — Затянется.

— Спасибо.

Он помолчал, разглядывая плечо так внимательно, как оно того не заслуживало.

— Мы тебя похоронили, — сказал он. — По-настоящему. Хельда камень положила у восточного поста. Своими руками таскала, никому не дала.

— Знаю.

— Не знаешь. — Он аккуратно завязал новую повязку. — Она тогда сказала: «Мальчишка дурной, но наш». И три дня ни с кем не разговаривала.

Я не нашёлся что ответить, и он не стал ждать, что найдусь. Собрал склянки, поднялся и уже у самой двери добавил, вполголоса, глядя в стену:

— Ты поосторожнее с ними. Со столичными.

Дверь закрылась. Я остался сидеть с этой его фразой и с новой повязкой, от которой пахло травой, и думал о камне у восточного поста. Хельда таскала камень. Не знаю почему, но именно это меня и добило, а не гроб, не поминки и не сорок дней, которых здесь, кстати, нет.

К вечеру у пристройки кто-то из обозных перекладывал ящики, и цепь на креплении звякнула. Обычная цепь, обычное крепление. Тело дёрнулось раньше, чем мозг успел объяснить телу, что мы дома.

***

Ведомость Грозового корпуса за прошлый квартал была составлена женщиной, которая не любила бумагу, но умела ей пользоваться. Лиэнна пролистала её дважды и не нашла ни воровства, ни небрежности. Расхождения были, но того качества, которое свидетельствует о войне, а не о злом умысле: списанное полотно, недостача фуража в декаду отхода, восемь жезловых стержней, разбитых при Тэйнском проходе.

Тар-Вессар вела свой корпус чисто. Лиэнна отложила это туда же, куда откладывала всё неудобное, без удовольствия и без раздражения. Чистая часть означает, что подступаться придётся не с той стороны, с какой удобно.

— Аштэсс Кайла подала ещё одно дополнение, — сказала Нара, входя с папкой. — Просит приобщить.

— Что там?

— Наблюдения по зверю. С момента прибытия колонны.

Лиэнна взяла листы. Почерк у Кайлы был мелкий, старательный и слегка искательный, как у человека, который пишет не отчёт, а прошение. Содержание, впрочем, стоило почерка.

Штормовой грахт кэйрвальда тар-Вессар не поднимался в небо тридцать один день. Не принимал корма от восьми до одиннадцати суток. Не подпускал к себе никого, кроме конюха Мейсы, и та работала с ним в защитных рукавах, чего при здоровом звере не делают. За полсуток до прибытия колонны животное начало чистить перья и продолжало это делать почти без перерыва. При входе колонны в долину подало голос, не имея визуального контакта.

— Приобщите, — сказала Лиэнна.

Нара приобщила и осталась стоять.

— Спрашивайте, тар-Каэлл.

— Аштэрр, дознание фронта уже трижды допрашивало задержанного. Мы читали протоколы. Что даст ещё один допрос?

— Ничего. — Лиэнна закрыла папку и выровняла её по краю стола. — Поэтому допроса не будет.

Она подошла к откинутому пологу. Отсюда, от штабной палатки, был виден отдельный навес у коновязи и под ним чёрная неподвижная туша, вокруг которой лагерь ходил по широкой дуге, не задумываясь о том, что ходит.

Человека можно готовить. Человека можно инструктировать, покупать, ломать и снова собирать; человек умеет молчать, лгать, ошибаться в пользу того, кто его послал. Всё, что происходило вокруг этого всё это время, было словами людей, а слова людей Лиэнна принимала так, как принимают клятву на чужом языке: звучит убедительно, проверить нечем.

Зверь не клянётся.

— Завтра в полдень, — сказала она. — Открытая площадка у коновязи. Присутствуют: дознание фронта, командование корпуса, караул. И столько личного состава, сколько поместится.

— Личный состав обязательно? — спросила Нара.

— Обязательно. — Лиэнна вернулась к столу. — То, что видит караул, называется донесением. То, что видит лагерь, называется правдой.

Возражала не тар-Вессар, как Лиэнна ожидала. Возражала Мейса — немолодая, жилистая, с руками в старых белых шрамах, и говорила она так, как говорят люди, которым служба важнее чина.

— Зверь болен, аштэрр. Он месяц не в себе. Вы ставите к нему мужчину, я не отвечаю за последствия.

— Мне не нужен ваш ответ. Мне нужен исход.

— Исход будет мокрый, — сказала Мейса. — Извините за прямоту.

— Прямота отмечена, — сказала Лиэнна. — Завтра ровно в полдень.

Тар-Вессар за всё это время не произнесла ни слова. Стояла у входа, руки за спиной, лицо ровное, и Лиэнна дважды ловила себя на желании посмотреть, что там у неё под этим лицом делается. Второй раз поймала и запретила: желание было бесполезное, а бесполезным Лиэнна не занималась.

Уже в дверях кэйрвальд обернулась.

— Аштэрр. Если зверь его убьёт, вы получите мёртвого ординарца и никакого вывода.

— Отчего же никакого, — сказала Лиэнна. — Вывод я получу в любом случае. Разница будет только в том, кого потом хоронить.

***

Про то, что будет завтра, мне сказала караульная. Не по доброте — от неловкости: она принесла ужин, посмотрела на миску, потом на меня и решила, видимо, что кормить человека и молчать про такое как-то нехорошо.

— Завтра тебя к зверю ставят, — сказала она. — В полдень. У коновязи.

— Понял, — сказал я.

Она потопталась и вышла, и я остался с миской, из которой есть уже не хотелось.

Знаете, что я почувствовал первым? Облегчение. Вот честно. Три дня я сидел за новой дверью и ждал непонятно чего, а тут появилась дата и время, и человеческая психика — штука простая: она предпочитает что-то страшное, но определённое нежели расплывчатое неизвестное. Облегчение продержалось примерно до темноты.

Потом я лёг на топчан, и меня стало разбирать по частям.

Я ведь сам это ей подсунул. Своими руками, от усталости, чтобы отбить надоевший вопрос. «Спросите его» — два слова, и вот я сижу и жду полудня. Я прокручивал тот разговор весь вечер, и каждый раз он шёл одинаково, и каждый раз я говорил эту фразу. В голове почему-то не получалось её не сказать.

Хуже было другое. Я не знал, чем всё кончится, и не мог решить, чего мне хотеть.

Если Кайрах меня порвёт — ну, это понятно и в каком-то смысле честно. Если не порвёт — а он не порвёт, я это знал так же твёрдо, как знаю собственное имя, — то весь лагерь увидит, как боевой штормовой грахт не тронул мужчину. И я не имел ни малейшего понятия, что они после этого увидят во мне.

Там, под землёй у меня была только одна забота: дожить до утра. Мне тогда казалось, что это ад. Теперь у меня было тепло, еда, чистая повязка, я лежал и завидовал самому себе месячной давности, потому что у того меня всё было понятно и очевидно.

Заснул я под утро и спал от силы минут сорок.

***

Площадку у коновязи расчистили с рассвета. Убрали телеги, отнесли в сторону сложенную упряжь, выровняли грязь. Круг обозначили просто: воткнули по кругу древки от старых копий и протянули между ними верёвку на высоте пояса. Верёвка эта, если вдуматься, не удержала бы и телёнка. Но круг был, и все понимали, где внутри и где снаружи, а это единственное, что от круга требуется.

Народу собралось столько, что задние стояли на телегах.

Их вывели, когда солнце дошло до места. Лиэнна тар-Оэс встала у самого края, где ей было лучше видно, и рядом с ней помощница с планшетом. Морисса с писарем — напротив. Райна — сбоку, ровно на границе круга, и стояла она так же, как всегда, руки за спиной, только подбородок держала чуть выше обычного, и я подумал, что это, наверное, единственное, что она себе позволила.

Мейса вывела Кайраха с той стороны.

Он шёл тяжело. За месяц он осунулся, я увидел это сразу: перья на груди лежали неровно, крылья держались низко, и на левом плече торчало то самое перо, которое у здорового легло бы на место. Мейса шла у его головы, что-то говорила ему вполголоса, ровно и монотонно, и говорила она это себе тоже, я почти уверен.

У края круга она сняла с него повод и отступила.

— Задержанный, — сказала Морисса. — Внутрь.

Я перелез через верёвку.

Дальше мне надо было пройти шагов пятнадцать по вытоптанной грязи. Я шёл и слышал, как за спиной у меня замолкает лагерь, ряд за рядом, будто кто-то поочерёдно прикручивал фитили.

Кайрах поднял голову.

Он увидел меня примерно на восьмом шаге, и я понял это по тому, как у него разом переменилось всё тело: голова пошла вперёд, крылья дёрнулись от корпуса, когти взяли грязь.

И он сорвался.

Я не побежал. Не потому, что храбрый — просто не успел, честное слово. Он взял это расстояние за два толчка, огромный, чёрный, с раскрытым клювом, и с телег кто-то закричал, коротко и высоко. Краем сознания я успел зафиксировать, что кричали не от испуга за меня, а просто от того, как это выглядело.

Он затормозил в двух шагах. Юзом, всеми четырьмя, взбив грязь.

А потом сделал ещё один шаг и ткнулся башкой мне в грудь.

Не клюнул. Не толкнул. Опустил голову и уткнулся мне в грудину той жёсткой роговой пластиной, что у грахтов идёт над клювом, и упёрся, всем весом, как упирается собака, которая полдня ждала под дверью. Меня повело назад, и я устоял только потому, что перенёс ногу.

Я положил ему руку на морду.

Клянусь, я не думал. Тело сделало само, за меня, как оно делало это сто раз много дней назад у навеса, когда никто не смотрел. Ладонь легла на тёплую пластину, пальцы нашли шов у основания клюва, где ему всегда нравилось, и Кайрах выдохнул мне куда-то под рёбра, длинно, с тем низким горловым звуком, который у грахтов вообще-то не описан ни в одном справочнике, потому что грахты так не делают.

И стало тихо.

Не образно. По-настоящему: весь лагерь одновременно перестал дышать, и в этой тишине было слышно, как в обозе скрипит несмазанное колесо и как где-то далеко, на восточных постах, лошадь бьёт копытом.

Никто не засмеялся. Я почему-то ждал, что засмеются, что кто-нибудь заорёт от облегчения, что будет свист и шум, как бывает, когда всё обошлось.

Вместо этого задний ряд отступил на шаг. Я это не увидел, я это услышал: сапоги заднего ряда сдвинулись по грязи разом, коротко, как один.

Мейса стояла с поводом в опущенной руке и не двигалась.

Морисса перестала писать. Она так и держала палочку на весу над листом, и я подумал — уже потом, ночью, — что в её протоколе просто не было графы, куда это заносят. Возможно, есть графа «опознан чужим». И «агрессия проявлена». Что-то вроде этого. А для того, что стояло сейчас посреди круга, графы наверно не придумали, потому что не было нужды.

Райна закрыла глаза. На секунду, не больше. Она единственная из всех сообразила сразу, чем это кончится, и то, что она сообразила это первой, я запомнил отдельно.

А тар-Оэс не смотрела ни на зверя, ни на меня.

Она смотрела на мою руку.

Я это увидел и понял, что убирать её теперь поздно. Убирать надо было раньше в тот первый день, когда я, дурак, полез чистить чужому боевому зверю подстилку, потому что мне велели, а я не знал, что бывает по-другому.

Кайрах стоял, уткнувшись мне в грудь, и тихонько урчал. Он был абсолютно счастлив.

Я держал ладонь у него на морде и чувствовал, как под ней ходит тёплое и живое, совершенно не понимающее, что оно только что со мной сделало.

Глава 18

Руку я так и не убрал. Сначала боялся, что Кайрах дёрнется, потом было уже поздно, а потом я увидел, как Ильма на ближней телеге поднимает руку ко лбу, и убирать стало совсем бессмысленно.

Пальцы она подносила по одному, все четыре. Четыре Начала. Этот жест я видел на холме за лагерем, когда хоронили магессу и затих речитатив, а потом у молоденькой дозорной под хребтом, едва я при ней сказал «Дорхаг». Им заслоняются от смерти и от того, что приходит с той стороны гор.

За Ильмой подняла руку обозная, сидевшая рядом. Потом кашевар, так и не выпустивший поварёшку. Потом кто-то в задних рядах, кого я не разглядел, а дальше жест пошёл по толпе, перескакивая с человека на человека, как перескакивает зевота на долгом построении: у кого-то украдкой, у кого-то в открытую, торопливо и стыдливо. На зверя уже никто не смотрел. Смотрели на меня.

Ильма, между прочим, на днях орала у дороги «живой!» так, что у повозки чуть не сорвало полог, и я её за это полюбил, хотя до того считал сплетницей, которая узнаёт новости раньше, чем они случаются. Теперь она сидела на телеге, белая, и заслонялась от меня, как заслоняются от покойника, который встал и пошёл. Самое поганое, что я её понимал. Покойник, который встал и пошёл, а потом ещё и стоит в обнимку с чужим боевым зверем, у нормального человека ничего другого не вызывает: хочется закрыться, не думая, от чего именно закрываешься.

Кайрах ничего этого не замечал. Он урчал мне в рубаху и поддавал головой, требуя, чтобы пальцы не останавливались на шве у клюва, а я чесал, потому что перестать было страшнее, чем продолжать.

Мейса подошла сама, без приказа. Повод она так и держала в опущенной руке, защитные рукава из варёной кожи были натянуты у неё до локтей и исполосованы клювом. Кайрах, не поднимая головы, зашипел на неё. На неё, на женщину, которая месяц таскала ему миски, спала, если верить караульным, на соломе у его навеса и оставалась единственной, кого он вообще к себе подпускал.

— Скажи ему, — вполголоса сказала мне Мейса. На аштэрр она не оглянулась, на дознание тоже. — Меня он сейчас не слышит. Скажи, чтоб шёл.

Я понял, о чём она просит, и понял, что будет, если я это сделаю. Боевой штормовой грахт на глазах у всего лагеря пойдёт туда, куда ему скажет мужчина. Всё, что до этой минуты ещё можно было списать на звериную дурь и на то, что зверь месяц тосковал и обознался, после этого списывать станет не на что.

Мейса ждала. Лицо у неё было как кора, в глубоких сухих складках, и в этих складках не нашлось ничего, кроме заботы о животном. Она выхаживала его всё это время, а оно прямо сейчас могло передумать и снести полкруга.

— Кайрах, — сказал я. — Иди. Иди с ней.

Он поднял голову и посмотрел на меня круглым тёмным глазом с таким обиженным недоумением, что у меня защипало в носу. Потом пошёл. Мейса надела повод, не дёргая. У края круга Кайрах оглянулся. Она переждала, пока он насмотрится, и повела его дальше.

Помощница тар-Оэс быстро писала на планшете. Судя по тому, как бегал грифель, писала много.

— Проверка окончена, — сказала Морисса. Голос у неё был прежний, служебный, без трещины. — Признаков чужого влияния на зверя не выявлено.

— Признаки выявлены, аштвальд, — сказала тар-Оэс. — Иного рода.

Она не повысила голос, ей это было не нужно: площадка молчала так, что каждое слово долетало до задних телег. Лиэнна тар-Оэс стояла у верёвки в дорожной одежде, на которой не нашлось бы ни пятнышка, хотя грязь на площадке доходила до щиколоток, и говорила так, как говорят с трибуны, если трибуна вдруг оказалась посреди коновязи.

— Задержанный передаётся в распоряжение Совета, — сказала она. — Следует в Вельгарт с колонной инспекции по окончании ревизии. Основание: предписание о лицах, представляющих особый интерес для Империи.

— Источник числится за фронтом, — сказала Морисса. — Генерал Каэдрон...

— Генерал Каэдрон получит копию предписания и мою личную благодарность за содействие.

Морисса опустила палочку на лист. Спорить с аштэрр Совета на площадке, при личном составе, она не стала, и я увидел по тому, как у неё сжался рот, чего ей это стоило. Мне Морисса, в общем, нравилась. Странно говорить такое про женщину, которая несколько суток гоняла меня по кругу и ловила на каждой запятой, но с ней шла честная игра: она спрашивала, я врал, она проверяла, я врал аккуратнее. А теперь у неё забирали дело, и забирали при всех.

Про себя я подумал, что Вельгарт далеко. Дальше Дорхага. Изучать меня там, судя по интонации, будут не по протоколу аштвальда Мориссы.

Райна перешагнула верёвку.

Взяла и перешагнула, не пригнувшись, не придержав её рукой, как переступают порог собственной палатки, и оказалась в круге, по одну сторону верёвки со мной, а все остальные остались по другую. Площадка шевельнулась. Круг, если вы помните, держался на одном уговоре: где внутри, а где снаружи. А кэйрвальд Грозового корпуса только что при свидетелях шагнула внутрь.

— Ординарец Кир состоит в личном составе Грозового корпуса, — сказала Райна. — Приказ о зачислении не отменялся.

— Ординарец Кир числился павшим, — сказала тар-Оэс.

— Павших из списков не вычёркивают до подтверждения. Подтверждения нет. Он жив. — Райна не сменила ни тона, ни позы. — Беру на поруку. До решения Совета остаётся при корпусе.

По толпе прошёл звук. Не ропот, а общий короткий выдох, какой бывает, когда у всех на глазах с воза падает бочка и почему-то не разбивается.

— Порука кэйрвальда, — медленно проговорила тар-Оэс, будто пробовала слово на зуб. — Статья старая.

— Действующая.

— Действующая, — согласилась тар-Оэс. — Тогда формулу полностью, кэйрвальд. Для протокола.

Что такое «формула» и что такое «порука кэйрвальда», я не знал. Узнал через секунду, по лицу Хельды у крайнего древка. Хельда при мне не боялась ни дорхов, ни начальства, а сейчас у неё было лицо человека, который видит, как его командир подписывает что-то не читая, и не имеет права сказать ей под руку ни слова.

— Ручаюсь именем и чином, — сказала Райна. — Его вина — моя вина.

Морисса записала. На этот раз палочка у неё не останавливалась. Тар-Оэс чуть склонила голову, и я не сразу понял, на что это похоже, а потом понял: так кивают за игорным столом, когда принимают ставку.

Слух потянулся к Райне сам, по привычке, и я его остановил. До сих пор я держал его придушенным из осторожности, чтобы не выдать себя, а тут остановил по другой причине: не хотел знать, как у неё сейчас идёт сердце. Любой ответ оказался бы хуже незнания.

Потому что я понятия не имел, что она обо мне знает. Это и крутилось у меня в голове, пока тар-Оэс принимала поруку «до ответа Совета» и сообщала, что рапорт уйдёт с утренним гонцом. Синее пламя в засаде Райна скорее всего видела. Она была тогда в небе, на Кайрахе, и смотрела вниз, прямо на меня, на трещины в камне и на свет, который ещё не погас. Этот её взгляд я в дорхагском подвале вспоминал чаще, чем мне хотелось бы. Что она из него поняла, я не знал. Почти сразу меня ударили по затылку, а когда я вернулся, между нами встали конвой и дознание. Теперь она ручалась именем и чином за ординарца, который чистил ей сапоги и однажды пропал в засаде. Этот ординарец существовал, я его не выдумал. А под ним, как под тонким слоем дёрна, лежала стена, которую я попросил расступиться, плита, которую я выдернул из-под лап Гончей, тепло, которое я ночами тянул из себя для Нохара, и ещё что-то, во что я сам до конца не заглядывал. Этого она не видела. Может, она ручалась вслепую. Может, наоборот, с открытыми глазами. Тогда было ещё хуже, потому что выходило, что она знала, во что шагает, и всё равно шагнула. С её стороны это было честно в любом случае. С моей так нечестно, что меня замутило прямо там, в круге, и я опустил глаза в грязь.

Из круга меня вывели с другой стороны, подальше от командования. Идти пришлось мимо крайних древков, мимо Хельды, и Хельда, когда я уже прошёл, сказала мне в спину, не поворачивая головы, весело до злости:

— Ну, Кирушка. Теперь за тобой весь лагерь ходить будет. Со свечками или с вилами, это уж как повезёт.

Тесса стояла у дальней телеги и держала Искру за загривок. Руку ко лбу она так и не подняла.

Конвойная толкнула меня в плечо, и я пошёл.

***

В пристройке пахло кожей и дёгтем. За эти дни я перестал замечать этот запах, а сегодня он встретил меня у порога, как встречает чужой дом. Стены остались прежние. Переменилось всё, что за ними.

Караул теперь стоял двойной. Раньше за дверью дежурили по одной, скучали, болтали со сменщицами, и через щели между плахами ко мне сквозило всё подряд: кого вызывали к столичным, кто с кем сцепился у котлов, кто кому проиграл в кости жалованье, у кого из пополнения течёт сапог. Теперь стояли вдвоём и молчали. Иногда одна говорила что-то другой так тихо, что даже я не разбирал слов, и обе снова надолго замолкали. Оказывается, мне этой их болтовни хватало, как хватает стука дождя по пологу, когда засыпаешь, и без неё тишина за дверью сделалась плотной, словно снаружи стояли не девчонки в караульных плащах, а кто-то большой, кто молча прислушивается.

Ужин принесла та же девчонка, что накануне сказала мне про полдень у коновязи. Раньше она входила, ставила миску на топчан и забирала пустую. Сегодня она приоткрыла дверь ровно настолько, чтобы просунуть руку, поставила миску на пол у порога и отдёрнула пальцы, как от горячего.

Дверь она после этого не закрыла.

Постояла в щели, половина лица в темноте, половина в жёлтом свете от эрмаса у штаба, и спросила шёпотом, каким спрашивают про запретное:

— Это правда, что он тебя выбрал?

— Кто?

— Грахт.

Ответа у меня не нашлось. «Выбрал» было не то слово, «не выбирал» тоже было не то, а подходящего, по-моему, не водилось ни в одном из двух языков, которые теперь толкались у меня в голове.

— Бабка у меня говорила, — зашептала она быстрее, пока я молчал, — кого грахт признал, тот гроза ходячая. Его слово от молнии бережёт. Скажи моё имя. Дарна. Скажи, и всё.

— Дарна, — сказал я.

Она поднесла пальцы ко лбу, по одному, и закрыла дверь. Засов лёг на место с таким стуком, будто она захлопнула за собой не дверь, а что-то стыдное.

Я сел на топчан и какое-то время смотрел на миску на полу.

Жест был тот же, что днём на площадке. Этим же жестом от меня заслонялись, а сейчас им же меня не то поблагодарили, не то отметились, как отмечаются у придорожного камня, чтобы не прогневить. Какое из значений тут главное, по-моему, не знала и сама Дарна. Меня в этом мире уже успели записать в шпионы, в покойники, в наживку и в подарки Конклава. В обереги не записывали ни разу.

Кашу я так и не съел.

То есть я честно взял миску с пола, честно зачерпнул, ложка дошла до рта, а дальше горло не открылось, сжалось изнутри, как сжимается кулак. Я сидел с полным ртом тёплой каши, которую не мог ни проглотить, ни выплюнуть: выплюнуть еду, которую тебе принесли в лагере, где каждая горсть крупы записана в ведомость, было бы уже совсем свинством. Лицо у меня горело так, будто меня при всех отхлестали по щекам, горели уши и шея, а за что, я понятия не имел, то есть имел, отлично имел, но думать это целиком было нельзя. Проглотил в конце концов. Больше не зачерпывал. Поставил миску на пол. Сидел, зажав ладони между коленями, пока дневной свет в щелях не посинел и не сошёл на нет. Осталась одна жёлтая полоска от эрмаса.

Ручаюсь именем и чином…

До сегодняшнего дня я и не знал, что у Райны есть имя в том смысле, в каком оно есть у тар-Оэс. Для меня она была Райна: сапоги, приказы, хвост тёмных волос, «работай» и «забудь», которые она бросила мне в самом начале, когда я ещё не понимал ни слова. Кэйрвальд. Грозовой корпус. А у них здесь, выходит, имя можно заложить, как закладывают дом. И она его заложила. За меня. При всём лагере и при столичной, которая, если судить по её взгляду на Райну, давно ждала повода подержать это имя в руках.

На гвозде у двери висела пряжка. Одна, без ремня, медная, позеленевшая по краю. Её, видимо, забыли, когда отсюда выносили упряжь, и я, пока свет уходил, долго пытался сообразить, от чего она. Для подпруги мелковата. Для оголовья, наоборот, тяжеловата. Может, от нагрудника? Хотя нагрудники бывают у лошадей, а у грахтов я их не видел. Или бывают и у грахтов, просто в Грозовом корпусе не носят. Так и не решил. Пряжка висела, и мне зачем-то было очень важно, от чего она. Не спрашивайте почему. Потом стало совсем неважно.

Лёг я уже в темноте.

Под топчаном, под земляным полом, под всей этой долиной лежал Корень. После гор я чувствую его всё время, так же, как чувствуешь собственные зубы: не думаешь о них, а они есть. Он был, как всегда, тяжёлый, медленный. Я лежал на нём спиной через солому и доски, как лежат на тёплой печи, и понемногу отпускал плечи.

А потом на самом краю, куда я толком и не дотягивался, Корень дрогнул. Будто где-то за восточной стеной долины кто-то волок по камню тяжёлое, останавливался, отдыхал и волок снова.

Я полежал, послушал. Тяжесть поволоклась, замерла, поволоклась. Хельда ещё на марше к Арн-Валласу говорила, что осенью горы трещат: днём камень греется, ночью мёрзнет, его рвёт, и потом по склонам до утра ползут осыпи. Вот, наверное, и ползла. Была ещё какая-то мысль, про плато и про крик, уходящий вниз, но я не дал ей подняться, повернулся на бок, лицом к стене, и стал думать о пряжке, потому что о пряжке думать было безопасно.

У коновязи коротко, зло вскрикнул грахт, и где-то дальше ему ответили. За дверью одна караульная сказала другой:

— Не спи.

— Я не сплю.

— Бабка моя говорила, где отмеченный, там и беда рядом ходит.

— Твоя бабка, Дарна, много чего говорила. Стой молча.

***

Рапорт Совету Лиэнна писала набело, без черновика. Черновики имеют привычку переживать документ, ради которого составлены, и обнаруживаться в чужих руках в самый неподходящий момент, поэтому всё, что следовало обдумать, она обдумывала до того, как брала перо.

Фразу о звере она обдумывала дольше прочих. «Проявил признаки подчинения» было неточно: зверь не подчинился, зверь пришёл. «Проявил признаки привязанности» было точно и потому опасно, такое словосочетание архонты прочтут вслух и зададут вопрос, ответа на который в рапорте быть не должно. Лиэнна остановилась на формулировке «проявил поведение, не описанное для вида». В этой сухой строке было ровно столько, сколько требовалось, чтобы эр-Сильва перечитала её дважды.

На слове «вида» перо посадило кляксу. Небольшую, на самом краю строки, такую можно было присыпать песком и не заметить. Лиэнна отложила перо, взяла чистый лист и начала рапорт заново, с шапки. Нара, сидевшая у входа над описью, подняла глаза, увидела второй лист и опустила их обратно, так ничего и не спросив.

Слова, которое стояло за всеми строками рапорта, в нём по-прежнему не было. Лиэнна не написала его и во второй раз. После полудня у неё на руках оказалось больше, чем накануне, и меньше, чем требуется: зверь, пришедший к мужчине, как к хозяину, и целый лагерь свидетелей, готовых подтвердить это под присягой. Зверь не является доказательством. Зверь является сказкой, а сказки в Совете выслушивают с интересом и голосуют против.

— Кэйрвальд тар-Вессар просит принять, — сказала Нара от полога.

— Просит?

Нара чуть помедлила.

— Стоит у входа, аштэрр.

— Пусть войдёт.

Лиэнна не поднялась и не отложила перо. Тар-Вессар вошла, остановилась у стола и встала так же, как стояла весь день у круга: руки за спиной, взгляд поверх головы собеседника, в точку на стенке палатки. Грязь с сапог она не счистила, и Лиэнна не стала решать, было ли это небрежностью или заявлением.

— Этап следует отменить, аштэрр, — сказала тар-Вессар.

— Кэйрвальд пришла просить?

— Требовать. Порука принята.

— Порука принята и занесена в протокол. — Лиэнна дописала строку и лишь после этого подняла глаза. — Порука определяет, кто ответит за задержанного, если он окажется тем, чем выглядит. Куда задержанный следует, порука не определяет. Устав вы знаете не хуже меня.

— В Вельгарте из него сделают учебное пособие.

— В Вельгарте его изучат. Это разные вещи, кэйрвальд, хотя на фронте их принято путать.

Тар-Вессар молчала. Молчать она умела так, что молчание работало вместо неё, и Лиэнна, сама владевшая этим инструментом много лет, отдавала ему должное без всякого удовольствия. В приёмных Совета этому учатся годами. На фронте молчанию быстрее придаёт вес грахт за спиной.

Грахта за спиной у тар-Вессар сегодня не было. Сегодня грахт тар-Вессар ушёл с площадки по слову её ординарца.

— В круге вы закрыли глаза, — сказала Лиэнна. — До того, как задержанный коснулся зверя. Ваш грахт сорвался с места, площадка ждала крови, а вы закрыли глаза так, как закрывают, когда исход уже известен и неприятен. Я видела, как закрывают глаза от страха, кэйрвальд. У вас было другое.

— Я знаю своего грахта.

— И своего ординарца?

Пауза вышла короткой. Лиэнна отметила бы и более короткую.

— Разрешите идти, аштэрр.

— Идите.

Тар-Вессар повернулась через левое плечо, по уставу, и вышла. Полог опустился за ней и ещё некоторое время качался.

Отказ отвечать Лиэнна приняла как ответ. Люди, которым нечего скрывать, отвечают на такой вопрос сразу и с обидой. Тар-Вессар не обиделась. Тар-Вессар попросила разрешения уйти. Она всегда уходила так. С поля тоже.

Лиэнна положила перо параллельно краю листа и выровняла его ногтем, хотя перо и без того лежало ровно. Строку о кэйрвальде она вписала в самый конец рапорта, перед подписью: «По мнению инспекции, кэйрвальд тар-Вессар располагает сведениями о задержанном, не отражёнными в протоколах». Перечитала её. Мнение инспекции доказательством не являлось, и в Совете это понимали все, включая тех, кто будет голосовать.

За пологом, со стороны коновязи, резко крикнул грахт, ему отозвались ещё голоса, вразнобой, и всё стихло. Нара подняла голову от описи.

— Звери с вечера неспокойны, аштэрр. Конюх говорит, чуют что-то в горах.

— Звери сегодня уже высказались, тар-Каэлл. Этого достаточно.

Сургуч остался на краю стола холодным. Запечатать рапорт можно было и утром, перед гонцом, а ночь, по опыту штабной работы, нередко уточняет формулировки.

***

Разбудил меня не звук.

Я спал лицом к стене, спал, кажется, по-настоящему, впервые за много ночей, без того липкого полусна, из которого выныриваешь всякий раз, как где-то стукнет. Из этого настоящего сна меня вытащило снизу, через солому и доски, прямо в спину. Тяжесть. Та самая, что вечером ползла на краю. Теперь она ползла внутри долины.

Она шла медленно, с остановками, и в остановках не отдыхала. Принюхивалась. Я лежал с открытыми глазами и уговаривал себя, что это сон, а во сне Корень всегда ведёт себя странно. Или осыпь. Горы же трещат. Пока я уговаривал, выяснилось, что я уже сижу, спустив ноги, а обе ладони у меня лежат на земляном полу, хотя я их туда не клал.

Тяжесть остановилась. Потом пошла снова, и я услышал в ней то, от чего у меня разом вымерзли пальцы: она хромала. Один шаг ложился плотно, а следующий волочился и ложился криво, как ложится нога, которую сломали и которая срослась не так.

Под навесом у коновязи закричал Кайрах.

Такого крика я от него ещё не слышал. Это был не тот рваный и счастливый, которым он встречал колонну на всю долину. Этот шёл из самого низа груди, клёкотом, с треском. В щели между плахами я увидел, как за штабной палаткой бледно, фиолетово вспыхнуло, погасло и вспыхнуло опять. Искры с перьев. Он раскрывал крылья.

Следом отозвалась стая у общей коновязи. Орали все разом, вразнобой, от их ора у меня заныли зубы, и по лагерю побежали голоса.

— Опять разорался, — сказала за дверью старшая караульная. — Мейсу буди.

— Это не он, — сказал я.

Мне не ответили. Я встал, подошёл к двери и приник к щели лицом.

— Это не Кайрах! Слышите? Это с востока идёт. Будите пост, будите кого угодно!

— Сядь, — сказала старшая. — Сядь, отмеченный, и молчи.

А потом до нас докатился рык.

Я узнал его всем телом, раньше, чем головой. Низкий, скрежещущий, камень по камню. Он тянулся тяжело и никуда не торопился, как тогда, на подъёме из ущелья, а на середине ломался: лез вверх, делался тонким, захлёбывающимся, почти птичьим, и снова падал в скрежет. На плато он сломался так один раз, когда она сорвалась. Теперь ломался сам, на ровном месте, будто то падение так и застряло у неё в горле. Тот самый звук. Звук, который уходил от меня вниз, в темноту жёлоба, пока я стоял наверху и держался за Нохара, и который я с тех пор слышал каждый раз, когда вокруг становилось достаточно тихо.

Все эти недели я думал, что он живёт у меня в голове.

Он был в долине.

Меня не затрясло. Хуже: я перестал чувствовать ноги, словно стоял на чужих, и очень ясно увидел свои пальцы на плахе, вцепившиеся, белые на костяшках. Подумал совершенно спокойно, что вот этими пальцами я той ночью взялся за край плиты. Больше я ничего не подумал. Мысли кончились, как кончается вода в ведре.

Дальше я видел кусками, когда кричал уже весь лагерь, через щель между плахами, и складывал из этих кусков то, чего не видел.

Сначала закричали на восточном посту. Коротко: крик сменился командой, а потом оборвалась и команда. Потом в темноте за палатками поднялось красное. Не пламя, у пламени свет пляшет, а этот свет стоял неподвижно и двигался только вместе с тем, что его несло: низкое широкое тление над самой землёй, как угли, которые кто-то тащит в мешке. Шло оно по прямой.

Вот этого я потом долго не мог забыть. Не того, что оно было огромное и страшное. Того, что оно шло прямо. Лагерь за месяцы расставлял палатки, коновязи, телеги обоза, котлы, колья и растяжки как придётся, и любой нормальный зверь, хоть грахт, хоть лошадь, в этой каше петлял бы. Красное не петляло. Через растяжки оно проходило, как через паутину, палатка за ним складывалась и оседала, и из неё на четвереньках выползали люди. Обозная телега оказалась у него на пути. Я услышал, как она треснула и опрокинулась, как по земле с деревянным грохотом покатились бочки. Кто-то опрокинул жаровню, а может, её опрокинуло оно. Над одной из палаток затрещал настоящий огонь, живой, рыжий, и в его свете я наконец увидел Гончую целиком.

Та же низкая широкая туша на коротких лапах. Бок у неё от плеча до задней лапы был расколот, как колют полено, и из раскола тлело ярче, чем из швов, густым больным светом. Левая передняя лапа выворачивалась наружу и ставилась на землю ребром. На гладкой безглазой морде не хватало куска, как у статуи, которую роняли. Щебень и грязь налипли на неё до самой холки: всё это время она не шла, а ползла, и ползла долго.

Та самая. Камню не больно. Она падала по жёлобу, кричала, билась о скалы, потом лежала на дне ущелья, расколотая, а контур в ней помнил, что я сделал со стеной и с плитой. Она поднялась. И пошла. Сколько она шла, я не знаю. Всё то время, пока я сидел на посту у Ирсы и ел суп, пока меня везли в повозке, пока я разглядывал новые петли на своей двери, она ползла ко мне через хребет на сломанной лапе.

По ней ударили молнией.

Ударили с земли, из-за палаток, где строились магессы, следом ещё раз, потом ещё. Каждый раз долину заливало белым, и в белом было видно всё: бегущих обозных, раскрытые рты, катящуюся бочку, Гончую, по которой разряд растекался, как вода по мокрому камню, уходя в землю. С неё полетела крошка. Тление в расколе мигнуло, погасло на один удар сердца и вспыхнуло снова. Она даже не повернула головы туда, откуда били. Шла дальше.

Потом из темноты длинно, дугой, хлестнуло рыжим, и я узнал этот хлыст, я его уже видел в засаде: Тесса. Следом за хлыстом по земле метнулась Искра и дохнула пламенем веером. Камень в огне раскалился по краям и засветился. На этом всё и кончилось, потому что камень не горит. Гончая прошла сквозь огонь, от неё пахнуло жаром и ещё тем сладковатым, въедливым, чего я не рассчитывал учуять больше никогда в жизни. Так пахло в тех подземных коридорах. Так пахло в тех залах, где в нишах лежат люди.

Пока я стоял, упираясь ладонью в плаху, до меня дошло, куда она идёт. Она ни с кем не дралась. На магесс и на огонь ей было всё равно, на людей, которые попадались под лапы, похоже, тоже: она сносила их, как сносила растяжки, и не останавливалась, чтобы добить. Она шла ко мне.

Причём не по следам. Я въехал в лагерь с юга, по дороге от Ирсы, в крытой повозке, и у восточного поста моих следов не было и быть не могло. А она пришла с востока и шла напрямую, сквозь посты и палатки, как идут по натянутой нитке. Нитка кончалась за этой новой дверью на новых петлях, которую кто-то так старательно навешивал к моему приезду. Каждую ночь я лежал на Корне спиной, как на тёплой печи, и отпускал плечи.

— Уходите от двери! — заорал я. — Слышите?! Она не за вами! Уходите!

Старшая караульная, к её чести, не ушла. Дарна тоже. Через щель я видел Дарнину спину: она стояла у двери, выставив перед собой короткий жезл, и жезл так трясся у неё в руке, что на конце у него бегала голубая искра длиной с палец. Моё слово, которое бережёт от молнии. От этой твари не берегло ничьё слово.

Гончая вышла на площадку перед штабом, в полосу света от эрмаса, повела мордой низко, у самой земли, и красное в расколе затлело ярче, как разгорается уголь, если на него подуть. Нашла. Повернулась к пристройке.

Дарна ударила. Разряд из её жезла ткнулся Гончей в морду и пропал. Старшая ударила следом, сильнее и так же без толку. Потом Гончая просто пошла на них, не ускоряясь. Старшая схватила Дарну за шиворот, отшвырнула в сторону, а сама отскочить не успела. Её задело плечом. Я услышал, с каким звуком человек падает спиной на утоптанную землю, и больше ничего, ни стона, ни крика. Слух, который я здесь всё время держал придушенным, сам рванулся к ней и нашёл тёплую точку, сбившуюся, но живую. В эту секунду в дверь ударило.

Плаху возле засова вмяло внутрь, потом она расщепилась, и в щель, широкую уже, в полруки, полезло красное, а вместе с красным в пристройку полез жар, от которого стало нечем дышать.

Корень лежал у меня под ногами.

Прямо здесь, под земляным полом, под утоптанной глиной площадки, под Гончей, которая всем весом стояла на своих лапах, на целых и на кривой. «Весь вес на лапах, — сказал тогда Нохар. — Не в него бей. Под него». Я чувствовал этот вес так, как чувствуешь того, кто наступил тебе на ладонь: давление в одну точку, а под этой точкой землю, мягкую после дождей и послушную. Попросить её расступиться было проще, чем тогда рвать плиту из-под лап. Проще, чем стену. Один раз попросить, и всё.

А весь лагерь увидел бы, как земля под Гончей Конклава расступается сама собой, в двух шагах от двери, за которой сидит мужчина, к которому пришёл зверь и за которого при всех поручилась кэйрвальд. Именем и чином. Морисса это записала. Было и второе. Нохар ведь сказал тогда ещё одну вещь: контур запомнил. Она пришла по тому, что я сделал. Сделаю ещё раз, и кто придёт следом?

Я сел на пол. Прямо в угол, за топчан. Зажал ладони под мышками, чтобы они не легли на землю сами, и сидел, смотрел, как новая крепкая дверь на свежих петлях прогибается внутрь.

Следующий удар снёс её с петель.

Красный свет залил пристройку до потолка. Гончая сунулась в проём мордой, морда в проём не прошла, упёрлась в косяки, косяки затрещали, и с потолка посыпалась труха. На расстоянии вытянутой руки я видел, как у неё в швах между плитами шкуры течёт и пульсирует тот самый красный свет, что пульсировал в стене моей камеры, и поймал себя на том, что начинаю дышать с ним в такт. Как тогда. Вдох. Выдох.

И тут в неё сбоку, с разгона, ударил Кайрах.

Как он прошёл через лагерь, я не видел. Мейса потом рассказывала, что он выдернул из земли столб коновязи вместе с привязью и волок его за собой, пока не лопнул ремень. Я увидел только, как Гончую рвануло из проёма вбок и вместе с ней вынесло полстены пристройки. В дыру над моей головой хлынула ночь, холодная, пахнущая озоном, а в этой ночи всё звенело и сверкало фиолетовым.

Выбирался я на четвереньках, через доски и солому.

Они катались по площадке. Кайрах оказывался то сверху, то снизу. Каждый раз, когда когти грахта скребли по каменной шкуре, стоял визг, как от ножа по сковороде, и сыпались искры, рыжие вперемешку с фиолетовыми. Клюв против камня годился плохо: Кайрах бил им, как бьют киркой, от шкуры отлетали куски, а Гончая этого даже не замечала. С его крыльев сходили разряды, всё сильнее, расползались по камню и уходили в землю, как те молнии, которыми по ней били магессы, а у меня на руках от них трещали волосы.

Самым страшным оказалось вот что: Гончая с ним не дралась. Она пыталась его обойти.

Она выворачивалась из-под него, упиралась своей кривой лапой и снова поворачивала безглазую морду туда, где у развороченной стены стоял я. Кайрах снова бросался между нами. Он понял, не знаю как, но понял, куда она хочет, и каждый раз кидался именно туда, всем весом, раскрыв крылья во всю ширину, чтобы закрыть меня собой. В какой-то момент она его ударила.

Ударила не так, как бьют звери. Она повела лапой вбок, не глядя, как отодвигают с дороги ветку, и каменные когти прошли по левому крылу от сгиба до края. Кайрах закричал. Я слышал, как грахты кричат от злости и как от радости. Как они кричат от боли, я не слышал ни разу, и лучше бы мне этого не слышать. На утоптанную землю посыпались длинные маховые перья, на меня брызнуло что-то тёмное и тёплое.

Кайрах завалился на бок, и Гончая пошла ко мне.

— Кир!

Это была Райна. Я её не видел, я её услышал: голос шёл слева, от штабной палатки, и это был совсем не тот голос, что днём у круга. Никакой поруки, никакой формулы. Одно имя. Следом за именем воздух вокруг меня загустел до звона, между небом и Гончей встала белая колонна, и я ослеп, а гром ударил прямо в грудь.

Когда глаза отморгались, Гончая никуда не делась. Дымилась, но шла.

Тогда я увидел Мейру.

Мейру, магессу Корня, я знал в основном по сгоревшей палатке, той самой, над которой огонь однажды дёрнулся от моей руки, а я соврал Тессе про сквозняк. Крупная, с широкими крестьянскими ладонями, она стояла позади грозовых, с жезлом в опущенной руке, и растерянно смотрела, как её товарки жгут молнии в камень, которому молнии нипочём. Я понял, что ни одна из них не сообразила, даже сама Мейра, что у неё в руках единственное, что тут сработает.

— Под лапы! — заорал я так, что сорвал горло. — Мейра! Бей не по ней, бей под неё!

Мейра повернула голову. Посмотрела на меня, на мужчину и арестанта, из-за которого у неё посреди ночи горит лагерь, и я видел по её лицу, что она никак не может понять, с какой стати ей это слушать.

— Мейра, — сказала Райна. — Делай.

И Мейра упала на колени.

Ладонями в землю, обеими, как упираются, чтобы не упасть. Корень, лежавший у меня под ногами, поехал. Не от меня, от неё: широко и грубо, без всякой просьбы, так, как, наверное, пашут. Утоптанная глина под Гончей вдруг потемнела и поплыла.

Гончая провалилась по колени. Рванулась. Кривая лапа, та, что ставилась ребром, ушла глубже прочих, тушу повело набок, Гончая заскребла когтями по жидкой грязи, не находя упора, как тогда по голому камню на плато, снова рванулась и увязла по брюхо. Рядом с Мейрой на колени рухнула ещё одна магесса, помоложе, которую я не знал, тоже ладонями в землю, и грязь пошла кругами, как вода, в которую бросили камень. Гончая закричала. Своим ломаным криком, скрежет, а следом тонкий птичий свист. Я стоял, слушал и, как тогда на плато, не мог заткнуть уши.

Грязь сомкнулась у неё над холкой.

Какое-то время на том месте ещё вспучивалось, и из трещин в глине сочилось красное. Потом красного стало меньше. Потом Мейра, серая, мокрая от пота, сжала кулаки прямо в земле, глина над Гончей схватилась, осела, и площадка перед штабом сделалась бугристой, как свежая могила.

Снизу, из-под бугров, ещё долго шло глухое упрямое царапанье, будто кто-то с той стороны скребётся в дверь, которую ему не откроют.

Тишины после этого не наступило. Наступила суета, какая бывает, когда самое страшное кончилось и все разом вспоминают про остальное. Кто-то тушил горящую палатку, обозные с вёдрами бежали цепочкой от ручья, и командовала ими, конечно, Хельда, в одной рубахе, босиком, таким голосом, что пригибались лошади. Кто-то звал лекаря. Мимо меня с сумкой пробежал Дэн, упал на колени возле старшей караульной и, ощупывая ей плечо, быстро и виновато что-то заговорил.

Посреди площадки в грязи стоял чей-то сапог. Один. Голенищем вверх, аккуратно, словно хозяйка вышла из него и пошла дальше босиком по своим делам. Я довольно долго на него смотрел. Не знаю, чей он был. Утром его уже не было.

Кайрах лежал у развороченной стены пристройки, на боку, раскинув левое крыло по земле, как брошенный плащ, и дышал так, что под ним ходила солома. Я подошёл и сел рядом. Он сразу, не открывая глаз, переложил голову мне на колени. Тяжёлую и горячую. Крыло было разорвано от сгиба почти до края, из разрыва текло. Я зажал рану рубахой, сняв её с себя, потому что больше зажимать было нечем, и сидел голый по пояс в ночном холоде, не чувствуя холода.

Мейса прибежала от коновязи с фонарём и сумкой. Опустилась на корточки в паре шагов, протянула руку к крылу. Кайрах, не поднимая головы с моих колен, приоткрыл глаз и зашипел так, что она отдёрнула пальцы.

— Меня не подпустит, — сказала Мейса. Сказала не мне, а громко, в сторону, туда, где у разбитой стены уже собирались люди с факелами. — Слышите? Меня он сейчас не подпустит. Держать будешь ты, парень. Я говорю, что делать, а держишь ты.

И я держал.

Командование подошло, когда Мейса уже шила. Узнавал я их по сапогам, потому что головы не поднимал: крыло нужно было держать развёрнутым и не дать Кайраху дёрнуться, когда входила игла. Сапоги Райны, сношенные, в глине по щиколотку, я узнал бы где угодно, я их сам столько раз чистил. Рядом с ними остановились дорожные, из хорошей кожи, те самые, что с полудня стояли у верёвки, а теперь стояли в той же грязи ночью.

Тар-Оэс, разумеется, была одета полностью. Застёгнута на все пуговицы, волосы убраны гладко. Когда она успела, я не знаю до сих пор. Может быть, она и не ложилась.

Она постояла, глядя не на меня и не на Кайраха, а через площадку, на восток. Я поднял глаза и посмотрел туда же. Через весь лагерь, из темноты до выбитой двери пристройки, тянулась полоса: сложенные палатки, порванные растяжки, опрокинутая телега, раскатившиеся бочки, горелое пятно на месте жаровни. Прямая, как по линейке, от гор до меня, Её видно было даже ночью, при факелах.

— Ординарец, — сказала тар-Оэс. — Вы крикнули магессе Корня, куда бить. Вы знали, что молния это существо не возьмёт, и знали, что возьмёт земля. Откуда?

Можно было соврать. За последние недели я, в общем, наловчился: отдавать всё, кроме двух пунктов, вместе с ямами и нестыковками. Беда в том, что орал я при всём лагере. Лагерь стоял сейчас вокруг с факелами, и половина его слышала, как арестант, которого днём обнимал зверь, ночью командовал магессой Корня. Врать было поздно. Я уже соврал, раньше, на посту у Ирсы, когда Морисса спрашивала, как мы шли через горы, а я рассказывал ей про открытую дверь, про пустые коридоры и ни словом не обмолвился про плато.

— Видел такую, — сказал я. — За хребтом. Она шла за нами, когда мы бежали.

— В протоколах нет ни слова о погоне, — сказала откуда-то сбоку Морисса.

Сказала тихо. Это «тихо» ударило меня сильнее, чем если бы она заорала. Перед ней мне стало стыднее, чем перед всем лагерем разом.

— Нет, — сказал я.

Райна ничего не сказала. Она опустилась на колени в грязь, по другую сторону от Кайраха, и положила ладонь на разорванное крыло рядом с моими руками, не касаясь их. Волосы у неё были распущены, такой я её не видел ни разу, и тёмные пряди падали ей на лицо, а она их не убирала. Кайрах на неё не зашипел. Она держала крыло вместе со мной, молча, и смотрела на шов, а не на меня. Я тоже смотрел на шов, потому что если бы поднял глаза, не знаю, что бы из этого вышло. Днём она сказала: его вина — моя вина. К ночи вины у меня прибавилось, и порука этого не отменяла.

Тар-Оэс посмотрела на её руку рядом с моими. Потом повернулась к помощнице.

— Тар-Каэлл. Присутствие задержанного создаёт прямую угрозу части. Порука кэйрвальда остаётся в силе. Выезд на рассвете, не дожидаясь ответа Совета. Рапорт я допишу в дороге.

Райна не возразила. И руки не убрала.

Когда Мейса затянула последний стежок, Кайрах дёрнулся у меня на коленях. Я прижал его голову и зашептал ему что-то, не помню что, ерунду какую-то, что всё, что уже всё. Пока шептал, почувствовал снизу, через колени и мокрую глину, что царапанье под буграми наконец-то стихло.