Ордефлейк. Сердце-Маяк. Книга первая

Глава 1. «Незваный гость»

Дерек тогда ещё не умел читать. Ему было пять, и единственное, что он твёрдо знал о мире, — это то, что за печкой живёт домовой, а на кухне можно стащить пирожок, если мать отвернётся. Но ту ночь он запомнил на всю жизнь.

Мороз стоял такой, что даже собаки не лаяли. Дерек проснулся от того, что в доме было тихо — слишком тихо. Не скрипели половицы, не потрескивала печь. Только за окном выл ветер, и этот вой был похож на чей-то далёкий плач.

Он выбрался из постели, босиком пошёл по холодному полу и подкрался к двери. В коридоре горела свеча. Отец стоял на пороге, широко расставив ноги, будто загораживал собой весь мир. Мать была рядом, чуть выглядывая из-за его плеча, прижимала к груди шаль — ту самую, которую потом Дерек найдёт в сундуке и не сразу узнает.

На улице, за порогом, стояла женщина.

Лица он не разглядел. Только тёмный плащ, капюшон, из-под которого выбивалась прядь седых волос, как лунный свет на снегу, — подумал Дерек и сам не понял, откуда взялась эта мысль. Она держала свёрток. В свёртке спала девочка. Дерек видел только маленькую бледную ручку с крошечными пальчиками, высунувшуюся из ткани.

— Её зовут Елена, — сказала женщина. Голос у неё был тихий, но в нём было что-то, от чего у Дерека по спине побежали мурашки. — Берегите её.

Отец молчал. Мать всхлипнула и потянулась к свёртку, но женщина не отдала его сразу.

— Она не простая, — добавила она. — Но вы справитесь.

Она вложила свёрток в руки матери. Потом отступила на шаг и исчезла — просто растворилась в темноте, словно её и не было. Дерек слышал, как хрустнул снег. Хрустнуло так, будто кто-то шагнул, — но следов не осталось. Словно снег сам подал голос. Была только ровная белая гладь и запах — полыни и сладкого, как ладан в церкви. Запах, которого здесь быть не должно. Дерек тогда не знал, что полынь в этих краях не растёт. Он просто запомнил горький, чужой, словно из другого мира запах. И собака во дворе заскулила, забилась в будку и не выла всю зиму.

Отец закрыл дверь, задвинул засов и только тогда выдохнул. Мать опустилась на стул, прижимая свёрток к груди.

— Господи, — прошептала она. — Что мы теперь будем делать?

— То, что делали всегда, — сказал отец. — Растить детей.

Девочка открыла глаза. Они были серые, как небо перед снегом, и смотрели так, как если бы она знала что-то, чего не знали взрослые. Потом она беззубо, тепло улыбнулась и потянулась к материнской щеке.

Дерек тогда подумал, что это обычная девочка. Просто очень красивая и тихая.

Только много лет спустя он вспомнит, как женщина в плаще сказала «не простая», и поймёт: это было предупреждение. Но тогда он просто вернулся в постель и уснул под вой ветра.

***

Семь лет спустя

Елене было семь, когда она встретила мальчика с фонариком.

Она собирала васильки и ромашки для мамы — любимые цветы, которые та всегда ставила в кувшин на подоконнике. Солнце припекало плечи, ветер пах медом и нагретой травой. Обычное лето. Обычный день.

А потом налетел ветер. Резкий, холодный, как если бы кто-то распахнул невидимое окно. Закапал дождь, тучи закрыли солнце. Елена прижала корзинку к груди и побежала к старой беседке на опушке.

В беседке кто-то был.

Мальчик. Он нетерпеливо, приветливо махал ей рукой. Елена бросилась к нему, не раздумывая. Дождь уже барабанил по листьям, платье липло к ногам.

— Скорее! — крикнул он, отступая вглубь. — Тут сухо!

Она влетела под навес, тяжело дыша. Мальчик был странный. Одет в зелёную курточку, каких не носили в городе, и красную шапочку, из-под которой выбивалась прядь белых волос — не седых, а именно белых, как первый снег. В руках он держал крошечный фонарик, который светился сам по себе, мягким тёплым светом.

— Спасибо, — выдохнула Елена, усаживаясь на лавочку. — Я думала, промокну насквозь.

— Не за что, — он пожал плечами и сел напротив, держа фонарик на коленях. — Ты всегда гуляешь одна?

— Не всегда. Иногда с братьями. Но они сегодня помогают отцу.

— Братья? — он чуть наклонил голову, и Елена заметила, что уши у него странные — острые, торчащие из-под шапки. Она тогда подумала, что это шапка так сидит. — Сколько их?

— Двое. Они близнецы, но совсем не похожи. Дерек — сильный и ворчливый. Агей — тихий и добрый.

— А ты? — спросил мальчик. — Какая ты?

Елена задумалась. Никто раньше не спрашивал её об этом.

— Не знаю, — честно сказала она. — Наверное, обычная.

Мальчик тонко, почти незаметно улыбнулся.

— Обычных не бывает, — сказал он. — Просто некоторые не знают, что они не обычные.

Дождь барабанил по крыше, вода стекала с краёв сверкающими завесами. Елена протянула ему ромашку из корзинки.

— Хочешь? Они пахнут летом.

Он взял цветок осторожно, словно тот был сделан из стекла. Поднёс к носу, вдохнул.

— Спасибо. У нас такие не растут.

— У вас? — переспросила Елена. — А где ты живёшь?

Мальчик помолчал. Потом кивнул в сторону леса, который начинался сразу за поляной.

— Там. Глубоко.

— В лесу? Один?

— Не один, — он усмехнулся. — С семьёй. Но мы… редко выходим к людям.

Елена хотела спросить почему, но в этот момент ветер рванул сильнее. С её головы сорвало платок — тот самый, что мама связала на прошлой неделе, — и понесло к выходу из беседки. Девочка вскрикнула и потянулась за ним, но платок уже вылетел наружу.

И тогда мальчик сделал что-то странное.

Он не побежал за платком. Он просто поднял руку с фонариком и сделал короткое, резкое движение, будто чертил в воздухе невидимую линию. Струйка света метнулась из фонарика — тонкая, как нить, — обвила платок и вернула его прямо в руки изумлённой Елене. Ткань была совершенно сухой.

— Ой! — только и смогла вымолвить она. — Как ты это сделал?

Мальчик снова стал серьёзным и пожал плечами, делая вид, что смотрит на дождь.

— Так… Маленькая хитрость. Лучше не говори никому. Особенно взрослым.

— Почему?

— Потому что взрослые люди боятся того, чего не понимают, — сказал он тихо. — А когда они боятся, они делают глупости. Кричат. Хватаются за вилы. Вызывают стражу.

Елена хотела сказать, что её родители не такие. Но что-то в его голосе — усталое, слишком взрослое для мальчика его возраста — заставило её промолчать.

Они просидели в беседке ещё полчаса, пока дождь не превратился в мелкую изморозь. Мальчик потушил фонарик — свет погас, словно его и не было, — и выглянул из-под навеса.

— Пора. Проводить тебя?

— Да! — живо откликнулась Елена. — И… можешь зайти к нам? Мама сегодня пекла яблочный пирог. Она очень добрая. И папу с братьями я тебе покажу!

Тень сомнения скользнула по его лицу. Он потянул за прядь белых волос, выбивавшуюся из-под шапки.

— Люди… Взрослые люди. Они могут…

Он не договорил. Но Елена уже схватила его за руку и потянула за собой.

— Не бойся. Они у меня хорошие. Правда.

Они пошли по тропинке к дому. Мальчик заметно нервничал: его уши под шапкой подрагивали, улавливая каждый звук, взгляд беспокойно скользил по опушке леса. Когда между деревьями показался домик с дымком из трубы, он на мгновение замер.

— Ты уверена? — тихо спросил он.

— Конечно! — Елена потянула его за собой.

В доме пахло корицей, яблоками и теплом очага. Увидев дочь мокрой, но сияющей, а рядом с ней незнакомого мальчика в странном наряде, мать широко улыбнулась.

— Леночка, наконец-то! Мы волновались. А это кто?

— Мама, папа, это… — Елена запнулась. Она вдруг поняла, что не знает, как его представить. Он не назвал себя. Не сказал, кто он. Назвал только имя — Бейн. И ещё этот фонарик, и острые уши, и свет, который слушался его руки. — Это мой друг, — выпалила она наконец. — Он меня от дождя в беседке спрятал.

В комнате наступила тишина. Отец, чинивший у стола стул, медленно поднял голову. Братья перестали возиться с сетями у двери. Все пятеро уставились на гостя.

«Прогонят, — с холодом в животе подумал Бейн. — Сейчас схватят вилы или крикнут стражу. Надо бежать».

Но отец, отложив инструмент, первым нарушил тишину.

— Как зовут-то тебя, друг? — произнёс он низким голосом, вставая. Он был огромным, и его тень накрыла мальчика.

— Бейн, — тихо ответил тот.

— Бейн, — повторил отец, пробуя имя на вкус. — Странное имя. Не местное.

Он подошёл ближе и внимательно, без злобы, посмотрел на мальчика. Его взгляд задержался на шапке, на острых ушах, которые виднелись из-под ткани, на слишком гладкой, слишком бледной коже.

— Спасибо, что дочь от непогоды укрыл, — сказал он наконец. — Садись, гость будешь. Мать, доставай-ка пирог да молока тёплого.

Общее напряжение спало. Мать засуетилась у печи. Братья, сгорая от любопытства, уселись подальше, не сводя глаз с гостя.

Ужин проходил в сдержанной, но не враждебной атмосфере. Отец задавал короткие вопросы, глядя на тарелку: «Далеко живёшь?», «Родители не ждут?». Бейн отвечал односложно: «В лесу», «Справимся».

Он вёл себя скованно, ел мало и аккуратно, будто боялся пролить крошку. Его поражало простое тепло этого дома: смех братьев, толкавших друг друга под столом, заботливые руки матери, подливавшей ему молока, огонь в очаге. Это был иной мир — не дикий и свободный, как лес, а уютный и прочный. В нём было страшно и… притягательно.

Именно это смутное чувство и было разрушено неловким жестом Елены.

Когда она потянулась к его шапке — просто чтобы показать родителям, какой он необычный, — Бейн ощутил это как грубое вторжение. Срыв маски. Выставление себя напоказ. Весь хрупкий мост понимания, построенный за вечер, рухнул в одно мгновение.

Он вскочил, отпрянув, как дикий зверь, попавший в силок.

— Спасибо за ужин, но мне пора домой, — прозвучало резко и окончательно.

В его голосе не осталось и тени той робкой теплоты, что была минуту назад. Родители попытались его удержать, но для Бейна щель в двери была теперь единственной целью. Он кивнул, избегая смотреть в глаза Елене, и выскользнул в наступающие сумерки.

На следующий день Елена бегала по поляне, надеясь его найти. Но лес молчал. Лишь старый дуб у беседки шелестел листьями, словно вздыхая.

Она думала, что он просто обиделся и придёт через день-другой. Она не знала, что в ту ночь, вернувшись в свои глухие чащи, Бейн получил от старейшины строгий приказ: «Контакты с людьми — величайшая опасность. Забудь ту тропинку. Забудь тот дом». А через неделю всё их племя, спасаясь от королевских патрулей, ушло ещё глубже в непроходимые дебри, где уши Бейна не могли услышать даже отдалённый звон колоколов Гранады.

Девочка верила, что увидит его. Однако с той встречи так и не наткнулась на мальчика с фонариком.

***

Десять лет спустя

Елена выросла, ей исполнилось семнадцать. Из русой девочки с пухлыми щеками и вечной улыбкой она превратилась в тихую, серьёзную девушку. Волосы стали темнее, приобретя пепельный оттенок, но теперь она прятала их в тугой пучок или заплетала в косу, чтобы не мешали. Глаза те же серые, как небо перед снегом, смотрели на мир с той внимательностью, которая появляется у тех, кто привык наблюдать, а не участвовать.

Жизнь семьи изменилась.

Братья выросли и поступили на службу в королевскую гвардию. Дерек выбрал городской гарнизон — ему нравилась грубая, честная работа. Агей ушёл в архивную часть, где его тихий нрав и острый ум ценились куда больше, чем сила. К своим двадцати трём годам они оба уже носили мундиры с нашивками, и мать хранила их портреты на комоде рядом с фотографией отца. Они редко бывали дома, но каждый раз, приезжая, привозили Елене книги. Это стало их традицией: Дерек выбирал приключения и детективы, Агей — сказки и любовные романы.

Отец погиб три года назад. Официально — «при исполнении». На деле — никто толком не объяснил, что случилось. Мать получила бумагу с гербовой печатью, небольшую пенсию и право молчать. Она молчала. Только иногда, поздно вечером, Елена слышала, как мать плачет в подушку.

После смерти отца они начали переезжать.

Сначала — к тётке в соседний город. Потом — в общежитие при фабрике, где матери дали работу. Потом — ещё куда-то. Каждый раз новая школа, новые лица, новые попытки стать «своей». И каждый раз провал. Елена была слишком тихой для одних, слишком странной для других. Она задавала вопросы, на которые учителя не хотели отвечать: «Почему в соборе иногда пахнет полынью?», «Почему старик у моста не отражается в воде?», «Почему вы говорите, что магии нет, если я видела, как свет слушается человека?»

Её отправляли к психологам, в те годы в каждом городе открывались кабинеты «помощи трудным подросткам». Психологи писали в картах: «Склонность к фантазиям. Рекомендовано наблюдение». Мать вздыхала и говорила: «Леночка, ну зачем ты так? Люди не любят, когда им говорят, что они слепые».

Елена перестала говорить. Но не перестала видеть.

Она научилась вежливо, мягко, с улыбкой молчать. И не замечать того, чего не замечали другие. Но книги оставались её убежищем. В библиотеках она находила то, чего не было в реальности: миры, где магия была не ошибкой, а нормой. Где девочки с пшеничными волосами оказывались принцессами, а мальчики с фонариками не просто странными незнакомцами.

Сказки она любила с детства. Повзрослев, перешла на любовные романы: те самые, где героиня обязательно оказывалась не той, кем казалась. Где за тихой внешностью скрывалась сила. Где в конце её ждало что-то большее, чем тихая жизнь в провинциальном городке.

О Бейне она почти забыла. Иногда, правда, ей снился странный сон: беседка, дождь и мальчик с фонариком, но, проснувшись, она не могла вспомнить ни его лица, ни голоса. Только запах полыни, который почему-то оставался на подушке.

Она никому не рассказывала об этом сне. Даже братьям. Особенно братьям — они бы начали волноваться, а волноваться им было нельзя. У них была служба, долг, король. У неё — книги и тишина.

Когда матери наконец предложили работу в небольшом городке под названием Гранада — «хорошая школа, тихий район, приличная квартира», Елена уже не удивилась. Она привыкла к переездам. Привыкла складывать вещи в один чемодан, привыкла прощаться с библиотеками, привыкла не привязываться.

— Ну что, дочка, — сказала мать, глядя на неё с той усталой нежностью, которая появлялась всё чаще. — Попробуем ещё раз?

— Попробуем, — согласилась Елена.

Она не верила, что что-то изменится. Но это было неважно. Она уже давно научилась не ждать чудес.

Глава 2. «Первый день»

Утро в Гранаде началось с дождя.

Елена стояла у окна своей новой комнаты под самой крышей, с окном во внутренний двор, и смотрела, как капли стекают по свинцовым переплётам. Внизу среди колючих кустов белых роз, копошились воробьи. Они не пели. Просто сидели, нахохлившись, и смотрели в сторону собора.

Собор был виден отсюда: тёмный силуэт в конце улицы, с острыми шпилями, которые, казалось, царапали низкое серое небо. От него тянуло тем самым запахом полыни и ладана.

Елена поморщилась и закрыла окно.

— Доченька, ты готова? — раздался снизу голос матери. — Нам скоро выезжать!

— Ещё минуту! — отозвалась она.

Она натянула любимую синюю толстовку, собрала волосы в тугой пучок — привычка, выработанная годами переездов, — и схватила портфель. В зеркале на секунду мелькнуло отражение: бледная девушка с серыми глазами, которые смотрели на мир с тихим разочарованием. Она отвела взгляд.

Мать ждала в машине. Когда Елена села рядом, та внимательно посмотрела на неё.

— Ты собираешься так ехать в школу? Это же твой первый день!

— Мне так комфортнее, — парировала Елена. — Я поеду прямо так.

Мать вздохнула тем самым вздохом, который Елена слышала сотни раз за последние годы, и завела двигатель.

Городок был небольшим. Дорога заняла минут десять, не больше. Елена успела разглядеть живописные улочки, старые дома с черепичными крышами, булочную на углу, где пахло корицей. Обычный провинциальный город. Тихий. Скучный.

В Гранаде не растёт полынь. Елена не знала этого наверняка, но почему-то была уверена. Может, потому, что запах полыни она помнила с детства, тот самый, который остался на подушке после странного сна про беседку и мальчика с фонариком. А может, потому, что в каждом городе, куда они переезжали, она спрашивала у местных аптекарей, и те только пожимали плечами: «Полынь, милая, — это трава для чужих мест. Здесь её не бывает».

Но когда они проезжали мимо собора, она снова почувствовала этот запах. Тонкий, горьковатый, он висел в воздухе, хотя вокруг не было ни пустыря, ни заброшенного двора. Только тёмный, с острыми шпилями собор.

Елена невольно обернулась. У массивных дубовых дверей стояли люди. Они не разговаривали. Просто стояли и смотрели на дверь, точно ждали, когда она откроется. Их лица были... неправильными. Слишком спокойными. Слишком пустыми.

— Мам, а что это за люди? — тихо спросила Елена.

Мать мельком взглянула в зеркало заднего вида и пожала плечами.

— Наверное, прихожане. У них, кажется, сегодня служба.

— Они выглядят странно. И пахнет... полынью.

— Елена, — в голосе матери прозвучала знакомая усталая нотка, — не начинай. Пожалуйста. Мы только приехали. Дай мне хотя бы один день без твоих... наблюдений.

Елена промолчала. Она уже давно научилась не спорить, а наблюдать и молчать. Это было безопаснее.

Школа оказалась не очень большой. Двухэтажное здание из красного кирпича, с высокими окнами и железной оградой. В коридорах толпились ученики: у шкафчиков, расписаний, доски объявлений. Елена протиснулась к своему шкафчику, который оказался прямо возле доски. На ней висели объявления: список кружков, расписание репетиций, набор волонтёров в местную церковь.

— Волонтёры в церковь...

Елена невольно усмехнулась. Она представила, как приходит туда и говорит: «Здравствуйте, я хочу помочь. Только объясните, почему у вас пахнет полынью». Её бы выгнали в первую же минуту.

— Новенькая? — раздался рядом мягкий голос.

Елена обернулась. Перед ней стояла девочка с большими карими глазами и рыжими вьющимися волосами, в руках была стопка книг.

— У нас шкафчики рядом. Меня зовут Марфа, — она протянула свободную руку.

— Елена. Да, я новенькая.

— Привет, Елена! У нас давно не было новичков. Пойдём, покажу тебе школу.

— Мне сначала нужно к секретарю за расписанием.

— Хорошо, провожу! — Марфа быстро убрала книги в шкафчик и потянула Елену за собой.

Секретарь, миссис Гавра, женщина с усталыми глазами и стопкой папок на столе, долго изучала документы Елены. Потом подняла внимательный и оценивающий взгляд.

— Итак, ты Елена Блес, верно?

— Да.

— Тогда держи. — Она протянула расписание. — Полагаю, Марфа покажет тебе класс?

— Конечно! — Марфа снова взяла Елену под руку и увела в коридор.

— Так, что тут у нас? — она с интересом изучила расписание. — Биология в 215-й, геометрия в 306-й. И урок по выбору: современная драматургия, музыка или рисование. Могу помочь с выбором. Все преподаватели дополнительных дисциплин — истинные красавцы! Ну, что выберешь?

Они рассмеялись и, не заметив, как подошли к кабинету, зашли внутрь. Основные предметы у них совпадали.

— Наверное, выберу драматургию, — сказала Елена.

— И не пожалеешь! Мистер Ньютон чертовски красиво читает стихи. Он даже занял второе место на поэтическом конкурсе. И он молодой — представляешь? Говорят, ему всего двадцать.

— А ты, я вижу, наблюдательная, — заметила Елена. — А ты что выбрала?

— Я с детства в музыкальной школе, так что выбор был один, — усмехнулась Марфа. — И мистер Карновети тоже тот ещё красавчик.

Прозвенел звонок, и они заняли места. Елена села рядом с Марфой, потому что других знакомых у неё не было. Доставая учебники, она приготовилась слушать учителя. Основные уроки прошли быстро и оказались не такими уж скучными.

Но Елена почти не слушала.

Она смотрела в окно. За окном, через дорогу, стоял собор. И у его дверей всё ещё топтались те самые люди. Они не уходили. Просто стояли. Ждали.

«Чего они ждут?» — подумала Елена, и внутри у неё шевельнулось знакомое чувство, от которого она привыкла отмахиваться. Чувство, что мир не такой, каким кажется.

— Марфа, а что это за люди у собора? — спросила Елена, кивнув в окно.

Марфа мельком взглянула и пожала плечами.

— А, эти. Они всегда там. Говорят, ждут чуда. Или проповеди. Не знаю. Мама говорит, не надо туда ходить.

— Почему?

— Не знаю. Просто говорит. — Марфа вернулась к своим книгам, но потом добавила тише: — У нас вообще с этим собором странно. Туда ходят только... ну, такие. Тихие. Как приворожённые.

Елена хотела спросить ещё что-то, но прозвенел звонок, и им пора было расходиться: Марфе — на музыку, Елене — на драматургию.

Когда настало время урока по выбору, девушки договорились встретиться после занятий в кафе рядом со школой. Подходя к кабинету драмы, Елена заметила в дальнем углу коридора пару, которые о чём-то горячо спорили. Парень был высокий, темноволосый, с резкими чертами лица. Девушка — светловолосая, в дорогом пальто. Они говорили тихо, но Елена уловила обрывок фразы: «...она не должна была сюда приезжать». На секунду ей показалось, что речь о ней. Но она тряхнула головой и прошла мимо. Не её дело. А девушка резко обернулась, и Елена на секунду встретилась с её холодным, оценивающим взглядом. Потом пара исчезла за поворотом.

Звонок уже прозвенел, но в кабинете царила предуроковая суета. Елена, чувствуя на себе любопытные взгляды, поспешила занять первую свободную парту у окна, ведь место казалось идеальным: и свет хороший, и к доске близко. Она только достала учебник и блокнот, как над ней возникла тень.

Перед ней стояла девушка, которой место на глянцевой обложке. Безупречно прямые волосы цвета платины ниспадали на плечи, холодные голубые глаза смотрели свысока, а короткое жёлтое платье от дорогого бренда кричало о статусе так громко, что Елена машинально одёрнула свою толстовку. В углу её рта играла не улыбка, а нечто вроде брезгливой усмешки.

— Ты, видимо, не поняла, новенькая, — её голос был мелодичным, но в нём звенел стальной лёд, — но это место не твоё. Оно занято. С самого сентября.

Елена, слегка опешив от прямого натиска, подняла голову.

— Занято? Здесь же нет ничьих вещей. Я свободное место заняла.

— Вещей? — девушка фыркнула. — Милая, здесь всё работает не по твоим деревенским правилам. Есть неписаный кодекс. Моё место у окна, в первом ряду. Все это знают. — Она обвела взглядом класс, и несколько человек у задних парт неуверенно кивнули или отвели глаза.

В груди у Елены зашевелилось знакомое упрямство, которое она привыкла подавлять. То самое, из-за которого её отправляли к психологам.

— Неписаный кодекс, когда договариваются, — сказала она, и её голос, к собственному удивлению, не дрогнул. — Я с тобой не договаривалась. И пока за партой нет твоего имени или официального расписания, она свободна. Прозвенел звонок, садись, пожалуйста, на любое другое. Их полно. — Она кивнула на пустующие места в конце класса.

Щёки блондинки слегка окрасились румянцем раздражения.

— О, я вижу, ты не только новенькая, но и с претензиями на остроумие. Послушай меня внимательно. Я — Глория Фрост. Мой отец — председатель попечительского совета этой школы. Я сижу здесь. Всегда. Это даёт мне… определённые привилегии. Например, не тратить время на объяснения с теми, кто ещё вчера, судя по всему, копался в грядках. — Её голос стал тише, но от этого лишь ядовитее. — Так что собери свои… вещички и освободи «моё» место. Пока я говорю вежливо.

Тишина в классе стала гнетущей. Все ждали, чем кончится этот поединок. Елена почувствовала, как ладони стали влажными. Она ненавидела публичные скандалы. Но отступать сейчас, значило сразу обозначить своё место в новой иерархии: на самом дне.

— Привилегии твоего отца, Глория, — Елена сделала усилие, чтобы её голос не дрогнул, — касаются совета, а не рассадки в классе. У нас урок драматургии, а не урок сословного права. Преподаватель вот-вот войдёт. И я думаю, ему будет интереснее обсуждать с нами Шекспира, чем разбирать, чья это парта. Я пришла учиться, а не выяснять отношения. Я здесь остаюсь.

Она твёрдо положила руки на столешницу, демонстрируя, что сдвигаться не намерена. В её глазах горел не вызов, а спокойное, холодное упорство.

Глория замерла. Такого открытого неповиновения она, видимо, не ожидала. Её взгляд сузился, губы плотно сжались.

— Прекрасно, — прошипела она так тихо, что услышала только Елена. — Играешь в храбрость. Мило. Запомни этот момент, «копуша». Потому что ты только что сделала свою жизнь здесь очень, очень интересной. Надеюсь, тебе нравится быть в центре внимания.

Она резко развернулась, и её каблуки отчётливо простучали по полу, когда она направилась к последнему ряду. Она не села на первую попавшуюся парту, а остановилась перед двумя мальчишками, сидевшими у прохода.

— Вы. Место. Сейчас же, — бросила она, не глядя на них.

Ребята, переглянувшись, безропотно встали и перебрались на другие места. Глория грациозно опустилась на освобождённый стул, положила перед собой идеально чистый блокнот и уставилась прямо на Елену. Её взгляд был тихим, неумолимым и совершенно леденящим обещанием.

В класс вошёл мистер Ньютон.

Елена ожидала увидеть кого угодно, начиная с пожилого профессора в очках, или нервного молодого учителя, но только не его.

Он был молод. Моложе, чем она представляла. Белоснежные волосы, спадающие на плечи, как первый снег. Янтарные глаза, которые смотрели и видели каждого насквозь. Он вошёл без стука, без суеты, и воздух в классе сразу стал другим — тяжёлым, наэлектризованным.

— Добрый день, — произнёс он, и его голос был бархатным, глубоким, как виолончель. — Надеюсь, вы готовы сегодня не просто слушать, но и чувствовать.

Он прошёл к столу, и его движение было плавным, почти бесшумным. Складки чёрного смокинга колыхались тенью. Положив на стол тонкую папку, он облокотился на спинку стула и обвёл класс тем самым проникающим взглядом.

— Сегодня мы будем говорить о любви, — сказал он. — О той, что сжигает дотла. И о смерти. О той, что настигает в самый яркий миг. Мы будем говорить о вечности, уместившейся в пять дней. Мы будем говорить о «Ромео и Джульетте».

Елена почувствовала, как что-то внутри неё сжалось. Не от страха. От узнавания. Она видела этого человека впервые в жизни, но почему-то ей казалось, что она уже слышала этот голос. В каком-то сне. Или в детстве.

Она тряхнула головой, отгоняя наваждение.

Урок начался. Но Елена, сидя у окна, больше не чувствовала победы. Между лопаток сверлило. Взгляд Глории от последнего ряда, тяжёлый, как смола. И ещё один взгляд. Со стороны учителя. Янтарный, слишком долгий. И в его янтарных глазах было что-то, отчего у неё по спине пробежали мурашки.

Он знал её. Или, по крайней мере, знал о ней. А за окном, в конце улицы, у дверей собора всё ещё стояли те люди. Они не уходили. И, казалось, смотрели прямо на неё.