Орбита Сталинских соколов.

Глава 1

Владимир Перемолотов.

«Орбита для Сталинских соколов» (Звездолет "Иосиф Сталин"- 2)

12,1 авторских листов.

САСШ. Вашингтон.

Март 1929 года.

Мистер Вандербильт ходил по кабинету от стены к окну, готовый рычать и ругаться как павиан из зоосада. Хоть зима и кончилась, а вид за окном оставался самый Рождественский – крупные снежинки планировали с серого неба, деревья в парке, укутанные снегом смотрелись как рисунки с поздравительного открытого письма, или плаката Армии Спасения, только не смотрел миллионер на заснеженную землю, не думал о младенце Христе….

Мало ему неприятностей на бирже, так еще и большевики! Вот от кого главные неприятности! Что экономическая нестабильность? Пустяки, система преодолеет их, не в первый раз, а большевики – вот главное зло!

Лезут и лезут, лезут и лезут!

Его скверные предчувствия сбылись. Большевики и впрямь не успокоились, а напротив, появились в Турции. Свершившийся факт! Не домысел! Они даже не скрывали своих намерений. Турецкие газеты писали о помощи Советов в строительстве железной дороги в этом районе. Глупая, никчемная маскировка!

Только от этого ничуть не легче. Нечем остановить красные орды! Нечем!

Установка профессора Тесла взорвалась, хорошо хоть сам изобретатель уцелел, ладит сейчас новую при щедром его финансировании, но он не Господь Бог, ему время нужно… Французы? Что ж, это вариант, спасибо Линдбергу… Только не придется ли тому также уговаривать Французского Президента, как он, Вандербильт, уговаривает своего?

А большевики ждать не собираются. У них все бегом, да с опережением графика. Хорошо было предкам в Европе лет двести назад. У каждого барона своя дружина, а он, хотя несравненно богаче любого европейского короля не имеет своей армии и ничего не может поделать.

Миллионер ударил кулаком по случившемуся по пути столу. От сотрясения телефон звякнул, словно несмело напомнил хозяину о своем существовании.

Миллионер остановился, и телефон тоже замер, словно испугался того, что сделал.

- Правильно!- сказал мистер Вандербильт, глядя на изящно изогнутую трубку с рожком микрофона. – Верно! У меня нет солдат, чтоб воевать с большевиками, но у Америки они есть! Я не смогу воевать с Турцией, но Америка сможет!

Он сорвал трубку и на память набрал телефонный номер Госсекретаря.

- Мистер Стимонс? Добрый день.. Это ... Спасибо, что узнали. Мне нужно переговорить с вами и с Президентом. И чем скорее, тем лучше… Для кого лучше? Для всех нас…

Два дня спустя, сидя в «роллс-ройсе», направляющемся в Белый Дом, мистер Вандербильт смотрел на город, невольно отмечая то, чего в нем никогда не было – очереди безработных к кухням Армии Спасения.

Жалости к этим людям он не испытывал. Отчего-то больше думалось о том, что каждый из тех, кто сейчас запорошенный снегом стоит в ожидании миски бесплатной похлебки, сжимая в бессильном отчаянии кулачонки, может взять в руки камень или револьвер и встать под красный большевистский флаг.

Возможно, Президент думает также, тогда ему будет легче.

Правда, определенности тут пока не имелось.

Газеты сообщали, что именно сейчас Конгресс изучал возможности СССР как партера по выходу из охватившего страну несчастья. Советы могли помочь САСШ удержаться и не рухнуть в финансовую пропасть, влив свое золото в обмен на заводы и технологии.

Страна стояла на развилке, и миллионер готовился бросить свою гирю на нужную чашу весов.

Решение, которое примет Президент, должно опираться на серьезные аргументы… Он погладил элегантный портфель крокодиловой кожи, в котором лежали очень серьезные аргументы.

Они встретились в Овальном кабинете. Два человека, от которых многое зависело в этом мире. Обменявшись рукопожатием, сели по разные стороны стола.

- Мистер Президент!- сказал гость, выдержав небольшую паузу. – Я буду краток и конкретен. У меня есть определенные интересы в России, и мои люди, собирающие там информацию, сообщили, что у большевиков появилось новое оружие. Точнее оружие нового типа. Я не стану много говорить, ибо опасность слишком близка. Я просто покажу вам кое-что…

Открыв портфель, он выложил на президентский стол обрезок водопроводной трубы и большевистскую «саблю». Пару секунд он, словно заправский престидижитатор, убеждающий зрителей, что нет в его действиях никакого колдовства, держал их перед глазами Президента.

- Это действующий макет. Посмотрите, что он может.

Вырастив на глазах зрителей из рукоятки «кукурузный лист» он в три движения разделал кусок железа на несколько коротких обрезков. Разогнав дым перед лицом, Президент невозмутимо подержал один из них и передал Госсекретарю. Тот вежливо покачал головой. С действием большевистского оружия миллионер ознакомил его на день раньше.

- Продолжайте, мистер Вандербильт. Вы говорило об угрозе, но пока это похоже на цирк.

- В настоящее время большевики закончили сборку установки гораздо больших размеров и большей мощности.

- Вы уверены, что это возможно?

Президент Гувер подержал в руке рукоятку от большевистской сабли.

- Не всегда большое работает так же эффективно, как и маленькое.

- Поверьте, господин президент, работает. И не менее эффективно…

Он выложил перед Президентом глянцево блестевшие фотографии, на которых Джомолунгма уменьшалась почти на треть. Черно-белые снимки показывали, как это происходило, передавая ощущение буйства стихии. Гувер раздвинул их на столешнице и вопросительно посмотрел на гостя.

- Это, господин Президент, результат действия нашей аналогичной экспериментальной установки, созданной профессором Тесла и работающей по такому же принципу. Как видите, гора, высотой около десяти километров, стала меньше почти на треть…

Президент чуть приподнял бровь и оттолкнул снимки в сторону. Мистер Вандербильт ждал чего угодно, но не такого.

- В нашей стране нет таких гор!

Он не нашелся, что ответить и оттого сказал правду.

- Конечно, господин Президент. Эта гора находится в Индии.

Гувер откинулся в кресле и посмотрел на собеседника каким-то новым взглядом.

- Вы сильно рисковали, взяв на себя решение разрушить что-то на территории Британской Империи, – медленно сказал он. – Я удивлен, что англичане еще не заявили нам протест.

Он встал из-за стола.

- Напомню вам, мистер Вандербильт, что прерогатива межгосударственных отношений закреплена нашей Конституцией за Конгрессом и Президентом САСШ!

Миллионер только дернул головой, словно лошадь, укушенная мухой, да сжал кулаки.

- Я знаю это, господин Президент и с уважением отношусь к нашим законам. Но если бы я этого не сделал, у большевиков, возможно уже сегодня имелась бы стартовая площадка для рывка в космос.…

- Почему это плохо для Америки? Объясните мне… Большевики сидят у себя и до нас им никак не добраться, даже на аэроплане! Скорее своим беспокойством вас следовало бы поделиться с Европейскими державами.

- Времена меняются, господин Президент. И очень быстро. А что касается вашей уверенности, что до большевиков далеко, то оно ошибочно. Мне известно, что у большевиков в настоящее время есть человек, немец, который предложил им создать устройство, способное летать выше и дальше всех существующих в настоящее время летательных аппаратов.

Президент и Госсекретарь переглянулись.

- Ракета? Это интересно…

- Ракета, - подтвердил миллионер.- Действие нового оружия не имеет ограничения по дальности, но оно достаточно громоздко и неповоротливо. Однако чтоб держать под прицелом установки весь мир, достаточно поднять её над Землей. Именно это и хотят сделать большевики.

Президент нахмурился.

- Постойте… Я потерял нить... При чем тут гора? Зачем большевикам гора?

Чем больше раздражался Президент, тем спокойнее становился Вандербильт. В эти секунды он чувствовал себя неизмеримо умнее Президента САСШ. Приятное, черт побери, ощущение!

- Современные ракеты не в состоянии поднять и вывести на околоземную орбиту сколько-нибудь значительный груз. Поэтому, какую бы гениальную ракету не изобрел немец, она не сможет поднять над землей несколько десятков тонн оборудования. Возникает замкнутый круг – чем больше мы хотим загрузить ракету полезным грузом, тем больше должно быть горючего. Чем больше горючего, тем тяжелее ракета, тем меньше она может взять полезного груза.

Президент кивнул. В этих словах присутствовала логика. Он её чувствовал.

- Для того чтоб разорвать этот круг, придумали ставить разгонные системы, – продолжил миллионер. – Экономя топливо, они еще на земле разгоняют ракету и подбрасывают в воздух. Соответственно, чем выше такая система поднимет ракету над землей, тем больший груз может доставить ракета на орбиту. Все просто.

Президент кивнул.

- Логично, что самое лучше место для такой системы – самая высокая гора мира. Гора Джомолунгма! Поэтому я и разрушил гору, невзирая на политические последствия.

Услышав знакомое слово, Президент сразу почувствовал себя в своей стихии. Гипноз научных фраз развеялся, улетучился.

- Не думаю, что в этом была необходимость. Британия, разумеется, ни за что не пошла бы на то, чтоб предоставить большевикам возможность что-то делать на своей территории.

Миллионер хотел возразить, что большевики в своей политике не очень-то оглядываются на окружающих, и что вся их политика сама по себе ведет к конфликтам и революциям, но сдержался. Пока они с Президентом понимали друг друга, и портить это понимание не стоило.

- Возможно… Но я предпочел решить вопрос радикально. В конце концов, что может помешать большевикам поднять восстание в Индии уже через неделю? Ничего! Англичане так обходятся с туземцами, что впору удивляться, что земля еще не горит под их ногами. А теперь это просто незачем делать…

- Стало быть, вы британцам еще и услугу оказали?

Миллионер не принял шутливого тона, вздохнул и продолжил уже тише.

- Как бы то ни было, я ошибся в расчетах… Разрушение Джомолунгмы не остановило большевиков. Они переориентировались на Турецкий Большой Арарат.

- А что остановило вас? – чуть насмешливо поинтересовался Гувер. Он все еще не верил в то, что только что услышал. – Что помешало вам обойтись с Араратом также как и с Джомолунгмой?

- Только одно, - совершенно серьезно ответил борец с мировым коммунизмом. - Аппарат, которым удалось разрушить Джомолунгму, сейчас не работоспособен. Новый аппарат будет готов не раньше, чем через полгода. А сколько времени нужно большевикам, чтоб достигнуть своих целей я не знаю. Во всяком случае сейчас они совершенно спокойно могут действовать в Турции…

- На территории другого государства? Войти туда без объявления войны? – уточнил Гувер и с сомнением покачал головой. Политический деятель оставался политическим деятелем.

- Им не зачем объявлять Турции войну. С Турцией у них есть договора и секретные протоколы к ним. Там они могут действовать совершенно легитимно. И они действуют! Если они доведут свое дело до конца, то через два-три месяца миру, нашему с вами миру, господин Президент, придет конец!

Президент сызнова пересмотрел фотографии, подержал в руке большевистский сюрприз, дотронулся до водопроводного железа. Что творилось в президентской голове, мистер Вандербильт не знал. Гувер смотрел на него, но у миллионера не возникло ощущения, что его видят. В президентской голове сталкивались мнения, возникали альянсы и соглашения, там делалась политика…

- Что вы предлагаете?- наконец спросил он. – На основании вашего рассказа объявить войну Советской России? Это смешно… Мы не станем сейчас воевать с Россией. Она нужна нам как рынок сбыта.

В его голосе гость ощутил твердость. Ту твердость, которая диктуется уверенностью в том, что все верно понято и правильно взвешено, но миллионер не мог остановиться на половине пути. Еще теплилась надежда, поколебать мнение Президента, не противореча ей, а просто чуть-чуть изменив направление президентских мыслей.

- Это экономика, а не политика.

- А наша политика и есть экономика, - усмехнулся хозяин Белого дома.- По-вашему большевики могут быть опасны…

- Они уже опасны. Их доктрина Мировой революции не пустые слова. Это предупреждение…

Челюсть президента поехала вперед, и Вандербильт опомнился.

- Тем более я не хочу никакой войны. Я хочу устранения угрозы для Америки и только…

Президент вопросительно посмотрел на него.

- Зачем воевать с Россией? - продолжил миллионер. - В этом нет никакой необходимости. Нужно только провести небольшую полицейскую операцию в Турции. Всего-навсего.

Гувер молчал, ожидая продолжения.

- Кому сейчас есть дело до Турции, - продолжил Вандербильт. Он остро ощущал, что именно в этот момент решается судьба его идеи. - Если и раньше она была краем света, местом табака, ковров и красных фесок, то теперь, когда все читают только экономические новости… Кому какое дело до того, что там произойдет?

Он словно случайно задел за обрезки трубы, и они звякнули перед носом задумавшегося Президента.

- Цивилизованный мир может вообще никогда не узнать о том, что там случиться…

Нерв разговора натягивался, натягивался, и вот-вот должно было произойти одно из двух. Он либо порвется, убив взаимопонимание, либо сдвинет их точки зрения, притянет друг к другу.

- А сделать это все можно руками британцев, - неожиданно подал голос Стимонс. И Президент, и миллионер повернулись к нему.

- Пусть все, что нужно сделают британцы, – повторил госсекретарь. - У нас нет военного присутствия в Турции – у них есть. Кроме того, они находятся гораздо ближе, а счет времени идет на дни и недели, а не на месяцы…

Вандербильт ухватился за его слова, как за последний аргумент.

- К тому же им должно быть страшнее, чем нам. Это у них большевики под боком, а не у нас…

- А мы продолжим с ними торговать, - улыбнувшись, добавил Президент.

Миллионер покидал Белый Дом с улыбкой триумфатора. У него даже возникло неодолимое желание сбежать по ступеням лестницы вниз, но он сдержался. Если уж быть героем и спасителем мира, то до самого конца. Он смог! После стольких безуспешных попыток ему все же удалось поставить на службу Западной Цивилизации силу САСШ! За одно это его должно ждать персональное место в раю!

Теперь дело пойдет! Рядом с ним на перевале встанут Президент и вся мощь военной машины САСШ.

Он не сдержался и убыстрил шаги.

Хотя…

Он задумался и чуть помрачнел.

Британия, конечно сильна, но мало ли что может произойти? Нужно как-то подстраховаться….

Жизнь давно приучила мистера Вандербильта не складывать все яйца в одну корзину.

Задумчиво глядя на дверь, за которой скрылся мистер Вандербильт, Гувер спросил:

- Вы верите в это, Генри?

- Что значит «верю - не верю»? Это не вопрос веры…

Госсекретарь подошел поближе и уселся рядом с Президентом.

- Интерес большевиков к наивысшим вершинам мира объективен. У меня есть донесения наших разведчиков. То, что оружие существует, так и это факт. Я связывался с Теславскими лабораториями. Там подтвердили все то, что рассказал мистер Вандербильт…

- И Джомолунгму?

- И Джомолунгму… Единственное слабое место тут – это мифический немецкий ученый. Пока мне ничего не удалось узнать про него.

- Не расстраивайтесь. Я кое-что знаю про этого немца.

- Вы? Откуда?

- Британский Премьер писал о нем моему предшественнику. Правда, без подробностей. Тем не менее, все, что он говорит, выглядит правдоподобно… - заметил Президент. Он смотрел на Госсекретаря с усмешкой. Тот покачал головой.

- Вы так и не поверили ему…

- Отвечу вам так же, как и вы только что ответили мне. «Это не вопрос веры». Хороший политик для достижения своих целей должен уметь пользоваться любой информацией. Правда это или нет- не важно. Правда – это то, что нам помогает. Если нам удастся убедить англичан вмешаться в это дело, то Советы рано или поздно разберутся кто им помешал и их главным противником станет Великобритания, а не мы… Пусть воюют они, а мы станем торговать!

Он энергично поднялся, приняв решения и наметив цель.

- Хорошо, Генри. Распорядитесь, чтоб меня связали по телефону с Лондоном. С резиденцией Премьер-министра.

Глава 2

СССР. Свердловск.

Март 1929 года.

…Они не пошли в ресторан, как хотели, потому что у профессора не случилось интереса к этому, а вдвоем отправились в пивную. Слушая, как шипит пиво, перетекая из бочки в кружки, как перестукиваются биллиардные шары, они пили ячменный напиток из высоких кружек и с удовольствием поглядывали по сторонам. После торжественной черноты космоса, в которой горели чужие звезды, приятно видеть что-то простое и понятное, вроде этого бильярда, графинчиков с «беленькой» да тарелками с закуской. Ощущение складывалось такое, словно в музей зашли, а не в трактир.

Все что тут имелось – было прошлым и настоящим. Неплохим прошлым и настоящим.

А они - будущим. Великолепным будущим Человечества!

С хрустом разгрызая соленую сушку, Деготь сказал:

- Прав профессор. Теперь и помирать можно. Мы и так - часть Истории! Сталинские соколы!

- Мы её секретная часть,- с сожалением сказал Федосей. – О сегодняшнем, в лучшем случае, два десятка человек в стране узнает… Да за такое дело нам всем по ордену полагается, и портреты в газетах, а ты – «помирать»! Надо сперва всего этого вот дождаться.

Федосей сдул белопенную шапку с кружки, добираясь до поверхности цвета темного янтаря.

- Мы, я думаю, себя еще не один раз в Историю-то впишем. Луна есть. Марс… Мы ведь с тобой теперь специалисты. Нас раз-два и обчелся…

- Специалисты по Великой Пустоте!

Они посмотрели друг на друга и, усмехнувшись, сдвинули кружки.

- Там проблем - в двух руках не унести! Решать и решать…. Те же пустолазы возьми. Там еще работать и работать…

- А чем тебе те, что есть, не нравятся?

- Это не костюм.. Это карцер какой-то… Не знаю как ты, а я себя устрицей почувствовал…

- Ну ты сказал.. Холод держит? Держит! Работать позволяет? Позволяет. Чего тебе еще нужно?

Агент Коминтерна хлебнул и зажмурился от удовольствия. Глядя на него, и Федосей хлебнул от души.

- Удобств бы… Ну ничего. Профессор чего-нибудь придумает.

- Это точно, - сказал Деготь уже без улыбки. – Вообще-то странно это. Чудно…

- Чего тебе чудно?

- Легко у него все как-то получается… Летали в первый раз, а откуда ему знать, что человек при невесомости испытывает?

На мгновение задумавшись, Федосей объяснил:

- Это, брат, гениальность… Ульрих Федорович из тех, кто в капле воды океан разглядит, каждую рыбинку в нем и еще посоветует как её лучше поймать, на какой крючок…

СССР. Москва.

Апрель 1929 года.

В кабинете их сидело двое, и каждый хотел предвидеть будущее. Хотя бы самое ближайшее.

Важность этого трудно было описать словами. Начатые несколько месяцев назад работы по проектированию космической станции шли не так уж быстро, но они и не могли идти быстрее. Первопроходцам приходилось сталкиваться с такими трудностями, о которых никто не мог знать. Генеральный понимал, что ему докладывали не все, но в кое- какие проблемы посвящали и его. Как, например, сделать станцию и такой, чтоб её не повредили ни холод Великой Пустоты ни жар Солнца? Чем дышать? Воздухом или только кислородом? Как решать проблемы гигиены, в конце концов? И ответ приходилось находить чаще всего опытным путем. И таких вот проблем возникало множество.

Все это отнимало время, а враги его не теряли… Они чувствовали что что-то меняется и как могли противодействовали этому. Пока, к счастью вслепую.

Но вечно скрывать нельзя ни одну тайну.

Время! Время!! Время!!! Откуда его взять?

Тухачевский стоял около карты, Сталин вполоборота к нему, читал бумаги. Перевернув последний лист, спросил:

- И что они, по-вашему, сделают?

Тухачевский взметнул указку к карте.

- С точки зрения военного аспекта проблемы, наиболее вероятным, товарищ Сталин, будет следующее развитие событий…

Он прокашлялся.

- Во-первых, англичане постараются высадить морские десанты вот тут или тут…

Указка, словно шпага, уколола Турцию в двух местах – около Трабзона и Искандеруна.

- Во-вторых…

Сталин жестом остановил его. Можно было задаться вопросом о суверенитете Турецкой республики, но вряд ли англичане будут об этом думать. Он спросил о другом.

- Сколько времени на это потребуется?

- Не менее месяца. В настоящее время по нашим сведениям у них нет кораблей в Черном море, а на Средиземноморском бассейне всего три линкора.

- Неужели этого мало?

- Они без морской пехоты, товарищ Сталин, а палубная команда…

Сталин кивнул. Понятно. Только красные моряки готовы воевать на суше, иные же – нет.

- А что-нибудь другое они могут предпринять?

- Чисто военно – нет. У них нет для этого достаточных сил. Правда, они могут попытаться решить вопрос политически, сменив правительство Турецкой республики, поставив во главе его политиков прозападной ориентации и использовать турецкую армию, но…

- Но?

- Но и на это нужно время…

- А Франция? Французов вы сбрасываете со счетов?

- И французов и американцев. Американцы далеко, а французы… Пока Леон Блюм заседает во французском парламенте я думаю, фракция социалистов сумеет провалить любое действие, направленное против СССР.

Великобритания. Лондон.

Апрель 1929 года.

… Мистер Макдональд Джеймс, британский премьер министр, ждал гостей, прохаживаясь по кабинету. Двенадцать шагов вперед, двенадцать назад. Ковер на полу скрадывал шаги, и слышались только гудки пароходов и катеров на Темзе. Вчерашний разговор с американцем заставил его испытать несколько неприятных минут.

Время и впрямь не стоит на месте.

То, что год назад виделось далекой угрозой, оказывается, не осталось в прошлом, а пришло в настоящее… Немцы, большевики, ракеты, турки….

Послышались приближающиеся шаги. Дверь кабинета отворилась, и вошли Черчилль, адмирал Тови и шеф МИ-6. Потрясая пачкой бумаг, Черчилль дошел до стола и с грохотом бросил их перед Премьером.

- Да, господа... Если все это правда – то это трагедия!

- Что «это»?

Черчилль поднял брови.

- Вы не знаете? Большевики в Турции!

- Вы правы. Боюсь, что правды тут больше чем лжи. Шеф нашей разведки ручается, по крайней мере, за три четверти.

Черчилль посмотрел на шефа МИ-6, словно ища подтверждения.

- Добрый вечер, сэр. Адмирал…

- Не такой уж он и добрый. Информация о большевиках в Турции? Она достоверна?

- Сейчас мы проверяем её. Учитывая их особые отношения с Кемалем, это не выглядит фантастичным. Пока доподлинно известно, что в районе Армянского нагорья расквартировался отряд военных советников, численностью до восьмисот человек.

- Как они там очутились?

- Через западную Армению… У них теперь это называется Закавказской республикой.

Черчилль трудно вздохнул.

- Этот вопрос был риторическим…

Адмирал Тови отодвинул тяжелое дубовое кресло.

- Самое главное, насколько я владею проблемой, это пресловутый турецкий плацдарм большевиков?

- Всё несколько сложнее,- сказал мистер Макдональд Джеймс. - Вчера я говорил с Президентом Северо-Американских Соединенных Штатов и он рассказал о планах большевиков использовать этот плацдарм для создания нового сверхоружия.

- Сверхоружия? – переспросил адмирал, недоуменно оглядывая соседей. – Что там за сверхоружие?

- Пока рано говорить об этом, - поспешил сказать Премьер. - Главное в другом. Мы не представляем что там такое, с чем придется столкнуться. Турецкую армию я в расчет не беру.

- Если то, что сказали американцы правда, то там сейчас огромная строительная площадка. Что мы можем сделать?

Адмирал кашлянул, привлекая внимание Премьера.

- Лучший выход из положения - несколько эскадрилий «Болтон-Пол-Р 29». Что бы там не устроили большевики, бомбардировщики разотрут все в пыль.

- Насколько я осведомлен их дальность действия 750 миль? – спросил разведчик.

- Вы хорошо осведомлены.

- А разве у нас в тех местах есть хотя бы одна эскадрилья ночных бомбардировщиков?

- А я и не говорил, что они есть, – проворчал адмирал. - Просто это действительно оказалось бы наилучшим выходом для всех. Пролетели, отбомбились и все…

- Странно слышать это от адмирала.

- Ничего странного. Если я вижу наилучший выход, то я его и называю.

- Он, однако, не наилучший. В окрестностях Арарата у нас нет бомбардировщиков. А что мы можем сделать силами флота?

Он перевел взгляд на адмирала.

- Когда? Обозначьте приемлемое время.

- Завтра…

Адмирал нахмурился, и Премьер сам понял, что желает невозможного. Все-таки действовать придется не на море, а на суше.

- Через неделю.

Изломанная удивлением бровь невозмутимого адмирала разгладилась.

- Практически ничего.

- Как?

- Ничего… - повторил он. – В лучшем случае мы произведем демонстрацию силы в Средиземном море.

Это стало настоящим ударом по самолюбию Премьера! Черт с ними с большевиками и турками. Но в своей собственной стране? Быть главой правительства самой сильной, самой уважаемой страны в мире и чего-то немочь. Это было оскорбительно!

- Но почему, дьявол вас раздери? Что вам мешает?

- Обстоятельства… Флот не приспособлен для действий на суше. У нас нет морской пехоты, а артиллерия флота не способна достать указанную вами цель даже главным калибром. Ближайшее место, где мы можем взять морскую пехоту – Александрия… С учетом этого – дней через пятнадцать.

Молча пыхавший сигарой Черчилль вдруг сказал.

- Прошу прощения, господа…

Все посмотрели на лорда адмиралтейства.

- Вы слышали что-нибудь о гомеопатии?

- Нам не до шуток, сэр…

- Я и не шучу. Хотел бы я пошутить, я бы… - он ухмыльнулся, проговорил про себя какую-то шутку. - Ну ладно. Я хочу предложить гомеопатический выход из положения. Русские…

- Эти чертовы русские! – в сердцах добавил адмирал.

Черчилль взмахнул рукой.

- Не «эти чертовы русские», а русские, что сейчас находятся в Турции и Болгарии. Тех, что большевики называют «белыми»… Они там всегда под руками. Они злы и умеют воевать… Насколько я знаю их там десятки тысяч боевых офицеров. Вооружите их, погрузите на корабли вместо морской пехоты.

Насколько я знаю «Русский Общевоинский Союз» реальная организация и они с радостью сделают все, чтоб досадить своим «красным» соотечественникам.

Премьер требовательно посмотрел на адмирала. Тот, скосив глаза в окно, что-то быстро подсчитал.

- В этом случае мы уложимся в неделю!

Французская республика. Париж.

Апрель 1929 года.

… Со смотровой площадки четырехногого железного монстра, поднятого над Парижем гением великого Эйфеля, в память Всемирной Выставки, город отчего-то казался спящим. Этого ощущения не исправляли ни огни рекламы, ни мчащиеся по улицам автомобили, ни даже туристы, бродившие вокруг по площадке.

Город словно притворялся веселым, а на самом деле всемирная столица мод и веселья словно позевывала в кулак, устав от легкой жизни, посматривая на гостей, радуясь, что вновь обманула их.

Возможно, это ощущение он испытывал оттого, что видал Париж и в более веселом настроении.

Жизнь становилась все тяжелее. Она брала некогда легкомысленных парижан за горло, заставляя задуматься не о шампанском, а о хлебе насущном.

А уж что говорить о невольных гостях города – русских эмигрантах?

Александр Павлович Кутепов, глава РОВС - Российского Общевоинского Союза провел рукой в перчатке по пруту металлической решетки, собирая капли влаги. Конец зимы, а тут….

Позади послышался шум подъезжающего лифта. Металлические двери с лязгом раскрылись, выпустив нескольких человек. По их заносчиво-удивленному виду сразу стало видно туристов из-за океана. Как не плохо у них там шли дела, а все-таки кого-то Кризис не затронул.

Последним из лифта выскочил человек в цивильном пальто, но в военной фуражке. Увидев Кутепова, остановился и стал дышать, хватая ртом воздух, словно не на лифте поднимался, а пробежал эти сто метров вверх своими ногами. Несколько мгновений он обмахивался ладонью, потом сказал, прерывая фразы глубокими вздохами:

- Здравствуйте, Александр Павлович… Слава Богу, нашел я вас…. Так и знал, что тут застану…

- Здравствуйте, Николай Владимирович. Что еще случилось?

- Вы срочно нужны в штаб-квартире.

- Зачем?

- Приехали англичане и хотят видеть вас по какому-то важному и секретному делу.

- Неужели настолько секретному, что и вам не сказали?

- Представьте себе…

Он усмехнулся.

- Только и мы не в сенях пальцем деланы. Скорее всего, будут склонять нас к сотрудничеству. Что-то они затевают то ли в Турции, то ли в Греции…

Александр Павлович, прикрыв глаза, припомнил какой он – Константинополь, так и не ставший Царьградом. Вспомнил летний город в потоках солнечного света, тепло, запах жареной рыбы, свежий запах моря. Открыв глаза, он увидел холодный туман внизу и передернул плечами.

- А ведь хорошо теперь в Турции...

Турецкая республика. Армянское нагорье.

Апрель 1929 года.

… Сверху, с высоты в полторы мили Армянское нагорье выглядело не Бог весть каким интересным. Под крыльями «Савойи», трехместной летающей лодки, тянулись бело-коричневые горы, изредка прерываемые то горной рекой, то дорогой. За полтора часа эта гамма еще не успела надоесть. Привычные к полетам над то голубым, то свинцово-серым морем, глаза летчиков отдыхали на снегу и камнях. Тоже, конечно однообразие, но хоть цвет другой. К тому же тут иногда встречались маленькие городки! Хоть и редко встречались, да и проносились под крыльями не оставляя возможности рассмотреть себя. Но не они сегодня были главной целью.

Сдержав зевок, пилот повернулся назад, к штурману.

- Скоро?

Из-за шума его, конечно, никто не услышал, но тот показал согнутый палец, а другой рукой повертел перед лицом ладонью, явно показывая неопределенность. Понятно. Полчаса. Примерно. Собственно можно бы и не спрашивать – горы уже поднимались на горизонте. Погода стояла – лучше не придумаешь, видимость – сто на сто и Большой Арарат уже выпирал из общей горной массы острым локтем. Говорят, что где-то там до сих пор лежат останки ковчега Праотца Ноя… Вот уж повезет тому, кто найдет… Деньги, слава…

В переговорном устройстве, перебивая шум кабины, раздался голос летчика-наблюдателя.

- Командир. Смотрите. Нас не за этим посылали?

Под крыльями промелькнули черные извилистые линии окопов и пилот, толкнув штурвал к приборной доске, направил самолет вниз. Рев мотора стал тише, словно отстал, горизонт качнулся и стал заполнять собой иллюминаторы.

Их заметили.

По снегу забегали темные фигурки. Невооруженным глазом разобрать, кто там бегает было нельзя, но в бинокль отчетливо виделось, что одеты они в турецкую военную форму. Потом показались палатки.

- Считать!

Это конечно дело наблюдателя, он сочтет и запишет, но командир и сам не поленился, насчитал двадцать одну. Их заметили…

- Стреляют!

Вспышки снизу говорили, что на их счет там, внизу, не ошибаются. Опознавательные знаки на крыльях, конечно, не нанесли, но любому ясно, что не могла быть эта летающая лодка турецкой. Заложив вираж, Пилот еще ниже прижался к земле и вывел машину из сектора обстрела.

Глава 3

СССР. Москва.

Апрель 1929 года.

…Менжинский негромко продолжил.

- Наш источник в РОВСе сообщает, что в Париж прибыли эмиссары Британского флота. Речь идет не больше - не меньше чем об участии белогвардейских офицерских частей в вооруженных действиях на территории Турецкой республики.

Сталин подошел к карте, поводил пальцем по территории Турции.

- Это они о секретных протоколах узнали… Наши войска как там?

- Заняли позиции в тридцати километрах от Арарата. Перекрыли дороги.

- То есть все по плану?

- Все по плану, товарищ Сталин.

- А строители?

- На месте.

- Хорошо…

Вождь прошелся от стола к окну, спросил:

- По вашему мнению, товарищ Менжинский, РОВС это серьёзная организация?

- Да, товарищ Сталин. Реальные враги. Они ведь не пропагандой занимаются.

Менжинскому не нужно было как-то по особенному напрягать память, чтоб вспомнить дела РОВСа и в СССР и в Европе. За боевиками Российского Общевоинского Союза тянулся длинный кровавый след. Это сейчас они как-то попритихли, все-таки операция «Синдикат» делает свое дело, а ведь всего несколько лет назад…

В феврале 1926 года покушение на советских дипкурьеров. Теодор Нетте погиб, а Иоганн Мамасталь тяжело ранен. В том же году, в июне в Париже убийство редактора советской газеты «Новая Грузия» Вешапели… 26 сентября – покушение на полномочного представителя ОГПУ в Ленинградском военном округе Станислава Мессинга. Убийца умудрился пробраться в кабинет и несколько раз выстрелить в Станислава, но… промахнулся. В июне 1927 года троица боевиков попыталась в Москве взорвать дом, в котором проживали чекисты, но там все обошлось. А вот в Ленинградском партклубе – нет… Июль – взрыв в бюро пропусков ОГПУ в Москве…

- Англичане знают, кому деньги давать…

- А сам Кутепов, значительная фигура?

- Да, товарищ Сталин. Значительная. Бывший командир лейб-гвардии Преображенского полка. Дрался с нами до последнего. Ушел из Крыма вместе с бароном Врангелем… Враг. Матерый вражина.

Сталин коснулся мундштуком трубки щеки.

- Это хорошо, товарищ Менжинский, что вы так наших врагов знаете… Хорошо….

Он вернулся к карте, посмотрел на Арарат, в котором торчал красный флажок.

- Без этого белого генерала британцам сложнее будет поднять эмигрантов на борьбу с нами?

- Думаю да, товарищ Сталин… Кутепов – это знамя.

- В таком случае незачем нам его в Париже оставлять. У нас там и без него врагов хватает… Как вы полагаете?

Вождь повернулся.

- Согласен, товарищ Сталин. Возможности в Париже у нас есть. Можно похитить генерала хоть завтра.

Сталин сделал протестующий жест рукой.

- Ну, прямо завтра не надо. Пусть они там с англичанами еще немножечко поговорят, посмотрим, до чего договорятся, а вот недельки через две…

СССР. Свердловск.

Апрель 1929 года.

… То, что с профессором что-то неладно Федосей почувствовал еще в понедельник.

Тогда он застал его с коробкой конфет в руках. Коробка простая, конфеты, правда, шоколадные – начали такие выпускать последнее время в Москве, на фабрике «Красный Октябрь» вот он и привез в подарок одну для немца. Ульрих Федорович смотрел на изображение Кремля на крышке, словно старался различить что-то скрытно изображенное художником.

Деготь тогда окликнул профессора и тот вроде как очнулся, даже пошутил что-то о Кремле…

А в среду оно и случилось.

Аппаратов теперь при лаборатории числилось четыре и Малюков с Дегтем обкатывали каждый свой. Дёготь – «Емельяна Пугачёва», а Федосей – «Степана Разина». До собранного позавчера «Пролетария» пока руки не доходили и он, готовый уже подняться в небо, стоял в лаборатории, дожидаясь пилота.

Когда Федосей первый вернулся из испытательного полета, Ульрих Федорович сидел перед окном и смотрел в графин. Не на графин, а именно сквозь него, словно перепутал с аквариумом. На подоконнике за ним ничего существенного не стояло только несколько карандашей да листков, на которых профессор делал свои вычисления, да коробка из-под конфет, пустая уже, в которую Ульрих Федорович начал с немецкой аккуратностью складывать письменные принадлежности.

Федосей вошел, поздоровался, ожидая услышать обычное «добрый день», но профессор не отозвался.

Прошло с полминуты, пока Федосей не сообразил, что что-то не так и не подошел поближе.

Солнечные лучи пронизывали хрустальный граненый шар, пестря на подоконнике всеми цветами радуги. Казалось, эти разводы интересовали профессора больше всего остального мира. Федосей заглянул немцу в лицо.

На профессорской физиономии, разукрашенной всеми цветами спектра, отпечаталось странное выражение недоумения. Он мучился, что-то то ли вспоминая, то ли свыкаясь с какой-то неприятной мыслью.

- Что с вами, Ульрих Федорович? Нехорошо?

Малюков плеснул из графина в стакан, протянул его профессору. Едва радужные разводы пропали с его лица, немец встрепенулся и стал крутить головой.

- Нехорошо? – повторил Федосей, поднося стакан к его губам. – Выпейте, профессор… Эх, коньячку бы!

Профессор глотнул, взгляд его стал осмысленным. Откинувшись назад, он вжался в стену, словно не знал чего ждать от старого товарища. Не меньше минуты он, стараясь не спускать взгляд с Малюкова, украдкой водил глазами по сторонам. Взгляд его показался Малюкову таким диким, что он отступил назад.

-Ульрих Фё….

- Вы кто?

Выпученные глаза, постепенно приходящие в нормальный, человеческий вид и голос… Чужой, не профессорский голос.

- Это я, Федосей, - ощущая уже не столько беспокойство, сколько глупость ситуации сказал Федосей.

- А я кто?

- Вы уж меня не пугайте, Ульрих Федорович…

- Ульрих Федорович?

Профессор смотрел серьезно, без улыбки в глазах. Взгляд чужой или, во всяком случае, нездешний. Федосей нашарил стул позади себя и сел.

- Что случилось, профессор? Объясните.

- Где я? – хрипло спросил немец.

- В лаборатории…

- К черту… Страну назовите!

- Союз Советских Социалистических Республик…

Профессор дернулся, и Малюков почувствовал, как тот хотел спросить что-то еще, но не решился. Его глаза заметались по углам, отыскивая ответ на незаданный вопрос.

Федосей растерянно смотрел на профессора, не зная, что предпринять. Окажись профессор ранен – тогда все ясно – жгут, бинт, йод… А тут… Но за эту мысль он ухватился.

- Может быть врача вам?

Тяжело тянутся секунды размышления. Профессор что-то соображал, решал про себя.

- Нет, нет… Спасибо... Сейчас пройдет… Воды, будьте добры…

Федосей облегченно вздохнул, сунул в руку профессору стакан и тот на нетвердых ногах пошел к двери.

Немец шел как-то странно, и дело было даже не в нетвердости походки. Через секунду Федосей сообразил. Так мог бы идти только совершенно чужой тут человек, человек, впервые попавший в лабораторию. Стараясь быть естественным, Ульрих Федорович переходил от стола к столу, от прибора к прибору, но это-то старание как раз и выдавало его.

Федосей отчего-то вспомнил детство, когда по большим праздникам выходил на улицу в обновке и одновременно испытывал желание любоваться новой вещью и быть незаметным.

Перед портретом Сталина немец остановился и, покачиваясь с пятки на носок, стоял почти минуту.

Малюков хмыкнул, но промолчал. Раньше такой вот нарочитой почтительности за профессором не замечалось.

Чекист стянул с головы летный шлем, бросил его на полку, а когда обернулся, профессора уже не увидел, зато заметил, как закрывается дверь аппарата. Он не подумал ничего плохого - мало ли какие дела у него могут найтись внутри «Пролетария», но когда скрипнули створки люка, прижимаемые друг к другу винтами, он крикнул:

- Эй, профессор! Ульрих Федорович!

Ничего… Тишина….

А спустя несколько секунд аппарат вздрогнул.

Федосей понял, что сейчас произойдет. Звук этот он узнал бы из тысячи – началась подача горючего в камеру сгорания. Понимал, но не мог сдвинуться с места. Не верил…

Грохот сбил с Малюкова оторопь, и когда волна неземного жара докатилась до него, он уже не мозгом ведомый, а какими-то животными чувствами бросился под защиту кирпичной стены. Вой нарастал, становясь нестерпимым. Волна жара окатила, коснулась кожи. За его завесой беззвучно рассыпался стеклянный потолок и яйцо, победно фыркнув лиловым факелом, взмыло в небо.

… Валентин Спиридонович Бахарев, в благословенном прошлом настоятель Московского храма Всех Святых на Кулишиках, смотрел в окно на разноцветные дымы, пятнающие небо и вспоминал имение на Тамбовщине. В начале весны о лете думалось особенно хорошо. В деревне в это время пахло бы собранным хлебом, отяжелевшие от собранного меда пчелы лениво жужжали бы среди наливающихся сладким соком яблок и груш, белые, словно ангельские крылья облака, кучерявились в небе, а тут….

За окном явочной квартиры фараоновыми постройками торчали домны, что дымили на манер то ли гигантских костров, то ли походных кухонь. В сравнении с ними домики обывателей казались маленькими и невзрачными.

Вообще весь город виделся ему огромным заводом – с вонью, скрежетом и бесцеремонными мастеровыми.

Глядя на каменных исполинов, батюшка прихлебывал горячий чай, вспоминал прозрачный звон, плывущий в чистом воздухе, да ароматный самоварный дымок…

В газетах – что-нибудь об общественной пользе да об увеселениях, что Градоначальник давал, да портреты Государя Императора и сановников поменьше…

Нд-а-а-а-а-а... Было же время…

Он машинально посмотрел на желтоватый лист с передовицей о самолете «Страна Советов», долетевшем аж до Нью-Йорка и фотографии пилотов Шестакова, Болотова, Стерлигова… Вот они герои нынешние. Суета мирская.

Князь не вошел – влетел в комнату. Валентин Спиридонович посмотрел на него и поставил стакан чая на фотопортреты героев-летчиков.

- Что случилось, князь? На вас лица нет…

- У нас проблема, батюшка. Такая проблема, что…

Князь преувеличенно аккуратно закрыл дверь, не забыв посмотреть, не поднимается ли кто-нибудь следом. Лязгнул засов, звякнула цепочка. В комнату князь не вошел, прислонился к притолоке и слушал что там за дверью.

- Ну что еще, князь? И так, вроде, все уж по-вашему идет… - спохватился батюшка. - Чаю хотите?

Гость мотнул головой.

- К сожалению не все по-моему идет. Не все… Профессор пропал.

Батюшка опешил, вмещая эту мысль в голову. Никак она туда не вмещалась. Что может случиться с человеком, которого берегут и красные и белые? Единственно, что…

Он взялся за сердце.

- Погиб?

- Не знаю!

Князь взмахнул рукой, то ли в раздражении, то ли в отчаянии. Нащупав стул за спиной, тяжело упал на него, обхватив голову руками.

- Пропал. Сел в свой аппарат и сгинул…

Дотянулся до бутылки, налил себе в рюмку, выпил и уставился в стену. Батюшка торопливо налил ему ещё и затормошил товарища.

- Толком, толком говорите, князь. Простым русским языком.

- Да чего ж тут непонятного? – зло отозвался товарищ. – Сгинул. Пропал. Улетел… Ни с того, ни с сего сел в аппарат и сбежал.

Батюшка винтообразно помахал ладонью перед лицом, показывая вознесение профессора в небесные сферы, и князь подтверждающее кивнул.

- Улетел.

Да-а-а-а… Уж чего-чего ждать можно, то только не этого. Как над куриным яйцом над профессором тряслись. Чекистам головы заморочили, англичан отвадили. А такая-то беда с какого боку? Или ошибка?

- А не может того быть, чтоб чекисты его раскрыли? Может, он от чекистов сбежал?

- Не может,- раздраженно отрезал князь. - Там такой глубокий гипноз применили, что он себя другим человеком ощущал. Год его чекисты проверяли - ничего не нашли, а уж сейчас-то, когда он им аппарат сделал…

Он покачал головой, отметая глупую мысль.

- Тогда почему?

В голосе священнослужителя чувствовалась та агрессивная растерянность, что требовала от всех незамедлительных разъяснений.

- Не знаю!!!

Князь сорвался, но тут же взял себя в руки.

- Извините, батюшка. И сам не соображу.

Лукавил малость князь. В глубине души он уже все понял, но что-то внутри не решалось окончательно поверить и согласиться с этим. Но батюшка смотрел на него испытующе, и он нехотя выдавил из себя.

- Похоже, прав оказался доктор… Мозги у него съехали.

Какое-то время он сидел неподвижно. Потом, приняв решение, резко ударил кулаком по ладони.

- Нужна связь с Москвой.

Телефонов обывателям не полагалось и пришлось идти на телеграф.

- Москва? Товарища Карабеева, пожалуйста.

Минута ожидания.

Губы князя растянулись в улыбку и он, прижав трубку плотнее, веселым голосом затараторил:

- Семен Николаевич, ты? Здравствуй, дорогой! Это Суровцев. Узнал? Ну спасибо, спасибо…

Радость у нас! Спешу вот поделиться. Племянник-то выздоровел! Нет. То-то и оно, что безо всяких докторов! Вот что значит натура-то! Он теперь, я думаю, в Москву наладится. Поездом? Ну конечно поездом. Он как птица в Москву рвется. Встретьте его там как договорено? Встретите? Ну и отлично. Да домой, конечно - куда же еще? И телеграмму. Телеграмму сразу же! Чтоб мы тут не волновались... Ну все. До свидания. С революционным приветом!

Князь положил трубку, и губы снова сошлись в линию.

- Надеюсь, сообразил…

- Так, по-моему, все ясно, - сказал батюшка.- Племянник, птица… Только вот где его искать?

Князь впервые за вечер улыбнулся.

- А вот это как раз не вопрос…

СССР. Москва.

Апрель 1929 года.

…К тому моменту, когда профессор долетел до Москвы, в голове у него стала складываться какая-то картина.

Постепенно в нем смешивались две памяти - его, профессора Московского университета Владимира Валентиновича Кравченко и фантомной фигуры германского профессора Ульриха Федоровича Вохербрума.

Чужая жизнь не помнилась как своя.

Годы, прожитые в чужой шкуре, сейчас вспоминались как наизусть затверженная книга. Интересная, увлекательная, с приключениями, но с чужими приключениями. Последние минуты в чужой шкуре оказались особенно ясными. Полузнакомое лицо и собственный непонятный страх…

Оставалось ответить на единственный вопрос, что это такое, что с ним случилось? Болезнь? Переутомление? Сумасшествие?

Может быть, ответ знают те, от кого он улетел?

Он подумал о том, чтоб вернуться, но что-то внутри воспротивилось этому. Мысль об этом вызывала приступ тошноты. Нет. Возвращаться нельзя.

Он перебирал в памяти обрывки впечатлений, так и не решив, что там чьё. Лица, чертежи, запахи горелого железа и снова чертежи…

Пару часов спустя он приземлился в подмосковном лесу и двинулся в город…

Если новая столица Империи и изменилась за годы его отсутствия, то не на много.

Окраины, во всяком случае, какими он их помнил, такими и остались – те же деревянные жалкие домишки с палисадниками. От вида этих неказистых построек на душе потеплело. Не разбогатели, значит, пролетарии за счет награбленного. Получается, как не экспроприируй экспроприаторов, а чтобы жизнь к лучшему переломить, самим все-таки работать нужно… Осторожно просеянные воспоминания дали ему адрес дома в Москве. В прошлой его жизни он занимал много места, и профессор отправился туда.

Память не подвела, и дом свой он нашел быстро.

Темнота скрывала улицу и ветхий забор. Перед ним он остановился, не зная, верно ли поступает, но другого места, где он мог бы укрыться, профессор не знал. Его окно не горело, но это ничего не значило. За три года Москва не изменилась, а вот список жильцов мог и поменяться…

Идти? Не идти?

Раздумья его оборвал голос из темноты

- Владимир Валентинович!

Он обернулся.

Из тьмы появились три фигуры. Одна впереди, двое - чуть позади. Явно не гопники. Вряд ли те стали б именовать его по имени-отчеству. Даже залитые дождем они смотрелись как-то интеллигентно, что ли… У переднего на носу поблескивал очки.

- Кто вы?

- Мы друзья…

Профессор промолчал, протянул руку к калитке.

- Вам туда нельзя, - сказал первый, уловив движение.

- А куда мне можно?

- Пойдемте с нами…

- Куда?

В голосе незнакомца прибавилось настойчивости.

- Пойдемте, Владимир Валентинович!

Профессор не сделал шага вперед, но и руки с калитки не убрал. Старший потянул его за рукав, но профессор легко освободился.

- Я вас не знаю.

Голос его визави оказался неожиданно спокоен.

- Знаете, но забыли... Сейчас мы это исправим. Семен Николаевич, дайте фонарь…

В руке нового знакомого появилась открытка. Сквозь дождевые капли профессор разглядел фотографию Кремля. Точно такую же как на коробке конфет…

И память вернулась.

Это был удар, отбросивший его в прошлое, тот удар, который все объяснял и все ставил на свои места.

- Чтоб вам проще было вспомнить, я расскажу как все было… Началось это почти три года назад, -начал его новый товарищ…

Глава 4

Ретроспекция.

СССР. Москва.

Октябрь 1927 года.

…Рисковать и привлекать внимание Московского ОГПУ им никакого резона не имелось.

Хотя и документы у каждого имелись, сто раз проверенные, перепроверенные, хоть и выглядел каждый словно и впрямь был плотью от плоти рабоче-крестьянской, да и при случае выругаться мог так, как будто родился между молотом и наковальней, но никому тут не стоило объяснять, что Господь Бог бережет только береженого, а излишняя самоуверенность, сиречь гордыня, именуется не иначе чем «смертный грех» и наказывается небесной канцелярией при любом режиме - что при Царе-батюшке, что при господине Керенском, что при большевиках….

Поэтому и повод собраться сегодня имелся не выдуманный, а самый что ни на есть настоящий - хозяйские именины. Могли бы, как это часто бывало, собраться и нелегально, только зачем, когда такой повод подвернулся?

Конечно, никто специально не подгадывал - просто так само собой произошло.

Отрадно видеть, что успехи новой власти на поприще искоренения старорежимных привычек не так уж и велики. Как ни боролась новая власть с пережитками прошлого, а все ж повод собраться, хорошо покушать и выпить водочки стремились использовать и совслужащие и даже некоторые передовые пролетарии.

Свет яркой пятилинейной керосиновой лампы приглушенный ярко-оранжевым шелковым абажуром, падал вниз, освещая стол, на котором, словно отражение безумного времени, смешавшего в России все, что только можно, вперемешку стояли изящные кабаретницы с солеными огурцами, фарфоровые блюда с холодцом, хрустальные пепельницы полные махорочных окурков и даже невесть как оказавшаяся на обеденном столе карточная колода.

Все как у всех, только вот разговоры…

- Ах, господа! Господа! Какая идея!

- Чудо! Господи Всеблагой, настоящее чудо…. Умудрил Господь!

- Ну, это вы батюшка, того…

- Да неужели вы не видите!? Да с помощью этого можно держать мир в кулаке!

- Вы гений, господин Кравченко! Гений!

- Трудно поверить, что это возможно…

- Не скажите. Идеи носятся в воздухе. Вспомните Уэллса или хотя бы «Аэлиту» графа Толстого. Люди уже созрели принять от науки такой подарок как междупланетные путешествия. А наука щедра!

- Щедра-то щедра, только вот плоды её часто горьки… Иприт, пулемет, танки, наконец…. Кабы и это…

- Да вы, Семен Феофилактович никак в толстовцы записались? А помните, в Пинских болотах немчиков-то ихним же огнеметом потчевали? А? И на прогресс не жаловались!

- Это все, господа , суета и томление духа… Как такую штуковину сделать? Вот в чем вопрос! Как вы себе это представляете? В сарае? На коленке? Серпом и молотом? Это только в советском синема бывает.

- Обратится к цивилизованным нациям и они…

- ..а они это присвоят, не побрезгуют! Обдерут как медведь липку!

- Князь!

- А что? Не так, скажите? - возмутился невидимый в темноте князь. Его папироса с треском разгорелась. Оранжевая вспышка очертила скулы, усы, блеснуло столь ненавидимое возомнившими о себе хамами, пенсне.

- Что русским придумано, то России должно пользу принести! Неужели дарить это англичанам и французикам?

- Да уж! Надарились! Они с большевиками договора будут подписывать, а мы им - «Нате! Владейте!»?

- Князь! Спокойнее!

Видно, что хочется отпрыску голубых кровей совершено в духе времени, плюнуть на пол, но сдержался князь.

- Так они тем же и нас по мордасам…

- Вот-вот! Воистину…. Фарисеи!

- Батюшка!

- Точно!

- А где еще вы рассчитываете найти помощь? Не у тевтонов же?

Уже спокойнее князь ответил:

- Про немцев ничего не скажу. Плохо у них, но уж никак не хуже чем у нас. У них хоть строй человеческий. А вот если Антанте отдать, то они же потом нас этой штукой и гнобить будут.

- Что-то вы князь совсем опролетарились…

Гости засмеялись, а князь Гагарин, одетый в темненькую косоворотку и впрямь похожий больше на интеллигентного слесаря только рукой махнул. Большевизия - чего тут скажешь. Десять лет в совдепии прожить - это вам не канарейкин свист.

Шутка сняла накал разговора. Кто-то потянулся за холодцом, кто-то ухватился за бутылку "рыковки"... Из темноты, нависшей над столом, гость налил хозяину рюмку.

- Лучше бы вы, профессор, какую-нибудь бомбу, что ли изобрели бы, - грустно сказал с отчетливым волжским выговором княжеский сосед, одетый как средней руки нэпман. - Бомбу хоть как-то в нашем положении использовать можно. Хоть Троцкого, хоть Сталина в Кремле подорвать…. Чтоб не своей смертью сдохли вожди голодранские.

- Господа! Господа!

От звука этого голоса все стихло.

- Товарищи,- ворчливо поправил князь, ткнув окурком в пепельницу. - Давайте все-таки, Семен Николаевич, соблюдать конспирацию… Закон один для всех и для рядовых и для генералов.

- Ваша правда, князь.. Заболтались… И правда, товарищи, не о том говорим… Открытие, конечно, что говорить профессор совершил эпохальное…

Лёгкий поклон в сторону хозяина.

- Человечество вам, профессор, спасибо скажет. На скрижали занесет.

Крепкие пальцы ухватились за спинку венского стула так, что сухое дерево скрипнуло жалобно.

- Только вот Человечество - это не Россия. Нынешняя Россия - сами видите - со всем человечеством по разным дорогам идут… Понимаю, конечно, полет мысли не остановить, но…

Он вздернул подбородок, в голосе появились суровые нотки.

- Нам не о небесах нужно мечтать, вы уж простите батюшка, а о том, как тут на грешной земле у большевиков власть отобрать.

В повисшей тишине кто-то сказал, вроде как разговаривая сам с собой, или обращаясь к соседу.

- Если смотреть шире, то открытие Владимира Валентиновича развязывает нам руки. Я имею в виду массовую эмиграцию. Ведь за этой штукой, как я понимаю, ни один аэроплан не угонится?

Ему ответили с другого конца стола.

- Зачем это нам? У нас и без этого достаточно «окон» на границе, чтоб вывезти кого угодно. Нет, товарищи! Бегство - это не выход… Надо у красных Россию отбирать. Вы же не думаете, что если умные отсюда улетят, а дураки останутся и тогда все само собой решится?

- Нагрузить бомбами - и на Кремль! - восторженно выдохнул молодой-молодой голос. -Выжечь большевистский клоповник!

По тому, как он это сказано, видно было, что обладатель его сдерживался, сдерживался, да и не удержался. Прорвало.

- Авантюра!

Резкий голос со стороны, словно лязг затвора.

- Конечно авантюра, а каков размах? Представляете заголовки в газетах?

- Чушь.

Голоса вновь закружились, словно мотыльки вокруг лампы - сталкиваясь и разлетаясь в стороны.

- Да почему бы и нет?

- Из пушки по воробьям. Тогда уж проще Тушино захватить и бомбить с аэропланов…

- Нет, госпо.., виноват, товарищи. Это все мелко как-то… Сталин, Троцкий, Пятаков, Рудзутак… Нам ведь не вожди мешают, а режим. Режим убирать надо!

- Пропаганда…

- Вот вам ОГПУ попропагандирует!

Князь вскинул голову.

- Я сто раз говорил и еще сто раз скажу: единственный выход- интервенция. Без западных демократий нам большевиков не свалить. Даже если мы Московские головы отрубим - щупальца останутся.

Из темноты отозвались:

- Знаем мы эти интервенции, князь, проходили в двадцатом…

- Кулаком надо, а они растопыренными пальцами.. Японцы - там, французы - сям… Американцы вообще…

Князь вздохнул сквозь зубы, но сдержался.

Имелись! Имелись у него кое-какие идеи, только вот рано их еще до товарищей доводить. Подумать надо, посоветоваться….

С именин уходили мелкими группами.

Спустившись на первый этаж, князь задержался, зажигая папиросу. Дрянные советские спички гасли на ветру, шипя и воняя. Семен Николаевич, спустившийся следом, дождался огня и тоже прикурил. Выдохнув дым в глубину двора, спросил:

- Ну и как вам все это, товарищ Гагарин?

- Гениально, - отозвался князь.- То, что нужно….

Последним гостем из темного подъезда вышел доктор.

- О чем это вы, граждане?

Семен Николаевич показал головой наверх, напоминая о том, чему только что оказались свидетелями.

- Нда-а-а-а... В цивилизованных странах такой голове живо бы применение нашли б... Не умеем мы с гениями работать.

- Возражу вам, Апполинарий Петрович. Я нашему профессору хоть сейчас могу место найти.

- Есть идеи? - спросил Семен Николаевич.

Князь кивнул.

- Не хотел при всех…

Выбравшись из темной пасти подъезда, они неспешно направились вдоль трамвайных путей. Город окутали ранние сумерки, сделав его похожим на город их молодости. Несколько минут они шли молча, переживая одно и тоже чувство- чувство утраты.

- А помните, господа… - мечтательно сказал доктор.

- Помним, гражданин профессор, - одернул его Семен Николаевич. - Так о чем вы, товарищ Гагарин….

- Я что думаю, Семен Николаевич…

Князь нерешительно поскрёб подбородок.

- Родилась у меня идея... Не идея даже, а так, мысль, пока отвлеченная…

- «…. Воздушная, в облаках витающая»?

- Примерно… Но уж больно после сегодняшнего разговора все один к одному сходится.

Редкий снег закружил в воздухе. Князь поймал снежинку на ладонь, и та стала каплей воды.

- Как вы считаете, какова вероятность, что поляки или англичане нападут на СССР?

- В ближайшее время? Немногим больше нуля… А у вас иное мнение?

- К сожалению нет. А сами большевики, по-вашему, не захотят кулаками помахать?

- Вряд ли. После Германии и Польши они поуспокоились. А почему вы спрашиваете?

- Да вот склоняюсь к мысли, что в ближайшее время на серьёзную войну рассчитывать не приходится.

- Да, шансов не много, - согласился Семен Николаевич.

- Вот и я о том же думаю. Равновесие, черт его дери. Если бы каким-то чудом удалось нам это равновесие разрушить… Большевики ведь все мировой революцией бредят, только никак решится на неё не могут. Им бы смелости побольше или уверенности в своих силах..

- И что? Хотите с ними своей смелостью поделиться?

- Да нет, - серьёзно ответил князь. - Хочу новую мировую развязать…

Доктор посмотрел на Семена Николаевича с подозрением, словно подумал, что не понял шутки, но его товарищ смотрел на князя без недоумения.

- Вы мою позицию знаете. Я другого пути для России не вижу, - продолжил князь, - кроме как столкнуть лбами большевиков и Запад.… Мы можем, конечно, надувать щеки, но…

Семен Николаевич кивнул. Организация могла многое, но далеко не все. Это была закономерная плата за незаметность. Они могли осуществить что-то вроде дворцового переворота, может быть даже захватить какой-нибудь из некрупных городов, но не более. Сковырнуть власть коммунистов по всей России разом они, увы, не могли. Для этого нужен сильный союзник. Запад вполне сгодился бы на эту роль, но…

- У Запада в отношении большевиков свои планы. Мы теперь для них не партнеры.

Доктор говорил правду, и от такой правды душа горевала.

- Им проще с большевиками сговориться, чем нас поддержать. Нет у них политической воли к конфликту.

- Вот-вот… - кивнул князь без огорчения. - Только жизнь, к счастью, не всегда спрашивает, есть у тебя воля или нет. Она перед фактом ставит.

Он серьезно посмотрел на товарища.

- Я, граждане-товарищи, думаю, что из того, что профессор придумал, хороший кнут может выйти. Такой, чтоб мир в нужную сторону погонять. Не туда куда кому-то хочется, а туда, куда нам нужно.

- Загадками говорите, князь…

- Да какие уж тут загадки…

Он наклонился поближе, понизил голос до шепота.

- Мне известно, что большевики в Питере разрабатывают одну очень перспективную военно-техническую идею. Она у них проходит под названием «Лучи смерти». Все идет к тому, что примерно через полгода или год всё у них получится, и вполне краснопузым может в голову прийти новый Революционный пожар запалить. А уж если ту штуку с профессорским аппаратом совместить, да на орбиту куда-нибудь подвесить, то они обязательно попробуют еще раз Запад до исподнего раздеть...

Семён Николаевич остановил его.

- Не пойму я, князь. То вы союзникам аппарат отдавать не хотите, а то большевикам предлагаете.

Князь кивнул.

- Считал и считаю, что аппарат нужно делать в России.

- Это в вас, князь, не квасной ли патриотизм взыграл?

- Не патриотизм, а здравый смысл. Если эту штуку получит Запад, то он без сомнения захватит СССР.

Доктор улыбнулся. Он считал себя англоманом и улыбнулся, представив британские танки на Красной площади. Непатриотично? Ха-ха-ха… Лучше уж быть полуколонией, чем жить под красными. К тому же не так страшно это. Скольких захватчиков Россия-матушка перевалила! И этих переварит.

Князь, кажется, понял его и улыбнулся в ответ.

- Захватить-то захватит, только не для нас, а для себя. Нам ведь не нужна их победа? Нам нужна наша победа. А в руках большевиков это оружие уравняет шансы и введет красных в соблазн напасть первыми.

Доктор с сомнением покачал головой.

- Я не совсем представляю, о чем идет речь…

- Об оружии. Об оружии, в сравнении с которым всё то, о чем говорил Семен Фиофилактович - детские игрушки. Лучи невиданной силы, против которых не устоят ни металл, ни камень. Сила, которая разрежет и броненосец и крепостную стену. Если такую установку поставить на ракету профессора, то вполне реально сделаться властелином мира.

Семён Николаевич с сомнением кашлянул.

- Гхм... Тем более! Собственными руками вооружать врагов?

- Считайте, что мы будем вооружать не врагов, а соотечественников. К тому же, кто нам помешает, в случае крайней необходимости, передать оружие на Запад.

- Правильно! - неожиданно согласился с ним доктор. - Надо думать и о том, что будет после войны. В новом мире у Российской Империи должно быть преимущество перед всеми, даже перед союзниками.

- Особенно перед союзниками!

Возвращая всех на землю, Семен Николаевич заметил:

- Пока это звучит фантастично. Ведь вашего чудо-оружия пока нет?

- Нет. Но у нас есть Владимир Валентинович!

Доктор пренебрежительно фыркнул и покачал головой даже не с сомнением, а с горькой уверенностью в собственной правоте.

- Одной личности мало. Чего бы там не говорили, батенька, а от личности - в этом с марксистами соглашусь - не так уж много и зависит. Что может сделать один человек, пусть даже умный и отчаянный, против того же ОГПУ? Раствориться во вспышке индивидуального террора? Одиночка против организации?

- Личность личности рознь, - возразил Семен Николаевич. - Если личность вроде телеграфиста Тюлькина, что словно пьяный к забору, к любому чужому мнению прислоняется, то вы правы. Ничего такой не сделает. Но ведь в Истории не только Тюлькины. Точнее там их вовсе нет. Там Наполеоны, Македонские, Бертольды Шварцы. Вашего брата, врачевателей разных сколько, наконец…

- Эка вы хватили! Когда это было! Вы б еще Христа, да басурманского Магомета вспомнили. Тогда времена иные текли - ни телеграфа, ни полиции…

Он вздохнул.

- Согласен, Апполинарий Петрович. Не будем далеко заглядывать. Но смог же некто Ульянов-Ленин противостоять обществу и даже разрушить его? А уж его-то последователей и полиция щипала и телеграф не щадил.

- Там организация имелась.

- Так у нас она тоже есть.

Голос доктора внезапно пожестчал.

- Но нет Царя-батюшки и его либеральных законов, позволявшим всякой швали отдыхать в ссылках и скрываться за границей. Каленой метлой следовало бы...

Он стиснул кулак, потом остыл, разжал пальцы. Князь остужающее похлопал его по плечу. Все-таки не следовало забывать, что год ныне 27-й и идут они по Москве коммунистической. Как напоминание об этом, под фонарем стоял милиционер.

- Ладно... Хорошо... Согласен. Шварц, Македонский, Ленин… - понизив голос, сказал доктор. - И Владимир Валентинович.

- И Организация! - напомнил князь. - Все вместе - это шанс. Серьёзный шанс.

Доктор с сомнением покачал головой.

- Аппарат профессорский, конечно, гениальное изобретение, но князь вот говорит, что это - только половина дела. Вы представляете, чем нужно его дополнить, для того, чтоб, как вы с князем собираетесь, диктовать свою волю всему миру?

- В общих чертах представляю, - кивнул князь. Семен Николаевич вопросов не задавал. Они были настолько очевидны, что ответы с той же очевидностью должны появиться сами собой.

- У нас есть силы сделать это?

- У нас? Нет, - спокойно откликнулся товарищ.

- Ну, а о чем тогда разговор?

Несмотря на свой пессимизм, доктор таки надеялся услышать «есть», но разговор не оборвался.

- Разговор о том, что мы должны привлечь к проекту иные силы.

- К проекту? Что за «проект»?

- Тот, который станет называться «Власть над миром», - после минутного молчания сказал, наконец, князь. - Совсем рядом с нами есть сила, которую мы можем использовать.

- Большевики?

Доктор догадался легко - в Советской России других сил попросту не существовало.

- Разумеется большевики… Ну самого себя со счетов не сбрасывайте. Вы в этом плане очень серьёзная фигура.

Доктор попытался угадать.

- Вы предлагаете Владимир Валентиновичу перейти на службу к «товарищам»?

В голосе непонятно чего было больше - недоумения или брезгливости. Князь ответил явной насмешкой.

- К сожалению, ваше предложение, доктор, не реально. Большевики не допустят потомственного дворянина до такой работы. Тут нужен чужой человек.

- Чужой?- переспросил Семен Николаевич.

- Чужой, - подтвердил с усмешкой князь. - Чужой человек с головой Владимир Валентиновича.

- Документики попрошу, граждане…

В разговоре они не заметили, как дошли до столба с милиционером. Тот поднес руку к форменной шапке.

К счастью для них в Советской России паспорта отменили как проявления царской отсталости и деспотизма, так что, документом мог стать любой клочок бумаги с синей печатью.

Семен Николаевич, протянул билет профсоюза кожевников и вопросительно посмотрел на доктора. Уж кому-кому, а ему-то опасаться было вовсе нечего. Не голь перекатная, а настоящий профессор психологии, на совслужбе состоит. Только отчего-то не спешил доктор доставать документы. Милиционер отошел к фонарю и, шевеля губами, начал читать, изредка поглядывая на задержанных.

Вернув бумаги, пробормотал что-то вроде «спасибо» и уже твердым голосом спросил профессора.

- А ваши, гражданин?

Доктор вместо ответа чуть наклонился вперед и встретился с ним взглядом. Милиционер вздрогнул и застыл.

- Оставьте его, доктор, - брезгливо прошептал князь. - Зачем?

- Пойдемте князь, пойдемте, - потащил его Семен Николаевич. - Нечего смотреть…

Оба знали, что сейчас случится. Доктор догнал их через минуту. Князь оглянулся. Милиционер по-прежнему стоя под фонарем неторопливо подносил к виску табельный ствол.

Они сделали несколько шагов, когда позади раскатисто ударил выстрел.

- Наган? - спросил Семен Николаевич.

- Скорее маузер, - возразил князь и повернулся к доктору. - Это вы его?

Доктор хищно оскалился.

- Нет. Это он сам себя…

Князь пожал плечами, словно не знал, как отнестись к тому, что только что произошло на него глазах.

- Ребячество какое-то, ей Богу... Вас бы в Кремль запустить с вашими-то талантами. Глядишь и бомбы никакой не нужно.

- Нет уж, увольте, -криво усмехнулся доктор, -там и своих таких хватает...

СССР. Москва.

Апрель 1929 года.

Теперь в голове профессора не стало перегородки, отделявшей русского профессора от профессора немецкого. Он вспомнил все. Организацию «Беломонархический центр», задачу, поставленную пред ним товарищами по организации и итог двухлетней жизни под гипнозом с чужим сознанием.

Когда он давал согласие на все это, знал, что это должно будет кончиться. Только вот кончилось все не так, как планировалось. Его рассчитывали ввести в старую личность незаметно для окружающих. Паролем, отпирающим его сознание, был вид Московского Кремля в определенной цветовой гамме и несколько слов на латыни.

Сделать это поручалось своему доктору, члену Организации, но жизнь распорядилась по-своему.

Кто ж знал, что большевики наладят выпуск конфет? Кто мог подумать, что изображение кремлевской стены окажется за хрустальным графином и что день будет солнечным и расщепленный стеклом солнечный луч окрасит картинку тем самым цветом?

Но, так или иначе, все случилось, как случилось. Тратить силы и время на кусание локтей он не хотел. Оставалось надеяться, что все-таки время в чужой шкуре прошло не даром.

- Здравствуйте, господа, - устало сказал профессор. – У нас всё плохо?

- Ничего, ничего, профессор, - подбодрил его Семен Николаевич – Не так уж всё скверно. Главное, что вы живы и с нами.

- Не вовремя это всё, - подал кто-то голос из-за спины. В словах слышалось сожаление.

- Ничего не поделаешь…

Профессор, отчего-то чувствуя себя виноватым, предложил.

- Может быть мне вернуться?

- В этом нет смысла…

- Они мне верят, -горячо сказал Владимир Валентинович.

- Нет. Если вы вернетесь, то у нас не будет ни вашего аппарата, ни вас.

Профессор хотел что-то сказать, но Семен Николаевич остановил его жестом.

- Я знаю, что они вам доверяют, но после срыва они вряд ли допустят вас к новым испытаниям.

Он усмехнулся.

- Для них ваше здоровье так же дорого, как и для нас…

Глава 5

СССР. Свердловск.

Май 1929 года.

… В заводской больничке Федосею выделили отдельную палату, и Малюков целыми днями лежал в койке, выложив поверх колючего, застиранного одеяла забинтованные руки. Дело оказалось вообще-то не так плохо. Глухота постепенно проходила, подсыхали легкие ожоги. Досталось больше всего кистям рук, которыми он загородил голову, да волосы сожгло выхлопом. Если б не эти мелочи, то можно было бы прямо сейчас в строй.

Только некуда.

Не стало монолитного строя. Рассыпался...

Деготь, ежедневно забегавший в больничку, рассказал, что испытания прекратили до особого распоряжения, а на заводе работает следственная комиссия, и ждут еще одну – из Москвы. Отголосками её работы, долетавшими даже сюда, стали визиты следователя, начавшиеся буквально на второй день.

Когда он приходил, Деготь пересаживался на кровать, а сержант ОГПУ деловито раскладывал на тумбочке блокнот, бросал цветные карандаши и начал допрашивать раненого. Первый допрос Федосею очень не понравился.

- Ты, товарищ, «гражданина» для других оставь… - Нехорошо прищурился Деготь, после первой же фразы следователя. - Тут все свои, потому и разговаривай по-человечески.

- Извини товарищ, - смутился слегка сержант. – Зарапортовался…

Вопросы у сержанта оказались простые.

На все на них Федосей за последние четыре дня уже ответил и не раз, но следователь продолжал мучить его, надеясь, наверное, что тот либо вспомнит что-то существенное, либо сознается в пособничестве. Только не в чем было сознаваться.

Они и сами с Дегтем строили предположения, только вместо стройных шерлокхолмсовских версий получались у них какие-то загогулины – непонятные и нелогичные. Самой разумной казалась версия кратковременного помешательства профессора. Она объясняла всё!

Бывает же ведь, живет, живет человек, а потом съезжает с катушек. Не бывает, скажете? Еще как бывает! А если не этим, то чем еще можно объяснить то, что человек сам приехал в СССР, сам все создал, а потом сбежал?

Следователь же, то ли от души, то ли по должности, простых решений не принимал и копал глубже. Его интересовали мелочи - как профессор сидел, какой карандаш держал в руке, когда разговаривал, в глаза ли смотрел или в сторону, не заикался ли.…

Федосей как мог, отвечал, причем чаще виноватым пожатием плеч. Что знал – сказал, а чего не знал – так что ж об этом говорить?

Потом пили чай с пряниками, мятной сладостью смягчая очевидное разочарование сержанта.

- Ну, может быть, сказал чего на иностранном языке? – по инерции поинтересовался следователь, стряхивая крошки с блокнота. – Может быть по-польски? Или…

- Что он сказал, я уже вчера и позавчера сообщил, - отозвался Федосей. – Ничего он не говорил… По иностранному. Только по-русски.

- А как говорил – громко или шепотом?

- Нормально говорил, вот как мы…

- Ну, может еще что-то? Что-то неважное, не существенное?

Федосей послушно закрыл глаза, восстанавливая в памяти события тех минут. Отчего-то вспомнился вместо профессора товарищ Ягода и настойчивые его вопросы о профессорских странностях. И тут его словно озарило!

- Было!

Сержант, забыв о крошках, наклонился. Взгляд стал колючим, цепким.

- Что было?

Малюков открыл глаза и, глядя на Дегтя сказал:

- Голос был не его.

- А чей? – не понял следователь. Он плечом подвинул коминтерновца, стараясь заглянуть в глаза раненому.

- Не его…Он говорил по-русски.

Сержант нахмурился. Рука его дернулась к прошлым протоколам, но тут же вернулась обратно. Уж это-то он помнил хорошо.

- А раньше он по-каковски разговаривал? Не по-русски что ли?

Голос его посуровел.

- Что-то вы, гражданин Малюков заговариваетесь.

- Да по-русски, по-русски… - поспешил объяснить Федосей. - Только с акцентом. А тут… Как мы с вами! Словно он не немец, а природный русак!

САСШ. Нью-Йорк.

Июнь 1929 года.

… Необычных гостей в доме мистера Вандербильта всегда хватало.

Его эксцентричность простиралась так далеко, что он открыл свой дом для артистов синематографа, пригласив на вечер первых лауреатов премии Американской академии киноискусств - режиссера фильма "Крылья" Уильяма Уэллмана и актеров Эмиля Яннингса и Джанет Гейно, получивших призы за лучшую мужскую и женскую роли.

Собравшиеся вокруг его особняка зеваки завидовали и закатывали глаза, но для миллионера звезды и звездочки экрана не значили ничего. Главным героем был другой гость - Государственный Секретарь Североамериканских Соединенных Штатов. Интерес оказался обоюдным - Госсекретарь хотел уточнить кое-что для себя, а борец с мировым коммунизмом нуждался в сведениях о реальных действиях Правительства. После той знаменательно-никчемной встречи с Президентом он не получил никакой информации из Белого дома, а что касается прессы…

Совершенно справедливо мистер Вандербильт полагал, что об этом ни Президент, ни Конгресс, в газетах ни слова не напечатают…

Большая часть гостей продолжала шуметь в буфетах и танцхоле, а хозяин и Госсекретарь уединившись в библиотеке. В окружении нескольких тысяч книг вершители мира сели друг против друга.

- Коньяк? Сигары? Папиросы?

- Сначала вопрос…Тогда, на встрече, вы сказали Президенту, что ошиблись.

Вандербильт неторопливо закурил сам и пододвинул к гостю папиросницу с черными египетскими папиросами. Табачный дым на секунду разделил их. Вандербильт прищурился.

- Когда?

- Ну… С Джомолунгмой… Получается, что она, все-таки оказалась ложной целью?

Миллионер скромно потупил глаза.

- Признаться, Генри, я слегка лукавил... Не хотелось представать перед Президентом в облике Рыцаря без Страха и Упрека. Пусть считает, что и у меня могут быть ошибки.

- Вы лгали Президенту? – почти патетически спросил Госсекретарь.

- Да, - честно сознался миллионер и с вызовом добавил. - И если это будет необходимым, солгу ещё раз!

Мистер Стимонс проглотил это без комментариев. Другое сейчас интересовало его.

- Так что же все-таки с этой чертовой горой?

- Там все очевидно. Они уже начали там постройку эстакады. У меня есть документы. Их документы.

- Откуда?

- Вы может быть помните недавние события в Харбине? Ну, нападение на Советское консульство?

- Это тоже вы…?

Хозяин кивнул. Госсекретарь привстал в изумлении, чтоб возмутиться и обличить, но сообразив, что он тут гость, а не хозяин, уселся обратно. Понимая это движение, мистер Вандербильт сказал:

- Вы государственный человек, мистер Стимонс и у вас свои стереотипы, а я - частное лицо и могу позволить себе то, что не может позволить ни Госсекретарь, ни президент САСШ. Главное, мы успели, и они поняли, что уязвимы в этом районе. А теперь у них договор с Турцией и это, видимо, в какой-то степени их успокаивает.

Он стряхнул пепел. Столбик, похожий на собачью какашку покатился по богемскому хрусталю теряя кусочки самого себя.

- Возможно, они просто надеются, что мы не сможем действовать в этой полуцивилизованной стране с тем же размахом, что и в Британской колонии.

На стене, в рамке висел фотографический снимок обрубленной Джомолунгмы.

- А они не могли передумать? – задал Госсекретарь главный свой вопрос. Балансируя между выгодой и безопасностью, Правительство не хотело упустить ни того, ни другого.

Мистер Вандербильт улыбнулся – как все это было понятно - но, не сдержавшись, засмеялся.

- С их страстью опролетарить весь мир? С их беспринципностью?

Рука его взлетела вверх в небрежном жесте и опустилась на стол.

- Даже не надейтесь на это, Генри… Вы помните, что изображено у них на гербе? Земной шар! Весь земной шар!

Лоб чиновника покрылся сердитыми морщинами.

- Но почему Арарат! Почему не их собственный Кавказ? Это ведь очевидный выход! Строй у себя и …

- Я тоже думал над этим, - серьезно сказал миллионер. – И, кажется, нашел объяснение… У них нет иного выхода! Нет!

Наклонившись к высокому гостю, он начал загибать пальцы.

- Во-первых, Арарат выше…. Во-вторых, и это, видимо главное, не смотря на свою техническую отсталость у Турции все-таки больше железных дорог в непосредственной близости от горы. На Кавказе у русских железных дорог нет, а у турок, рядом с Араратом – есть!

- Вы хотите сказать, что вопрос только в этом?

Морщины Госсекретаря шевельнулись и начали расплываться, впитываясь в кожу.

- Я не вижу иного ответа, - серьезно ответил хозяин.- Я ударил их по рукам в Индии, и они протянули их к Арарату. Надеюсь, что у Англичан хватит политической мудрости последовать моему примеру… Хватит?

Госсекретарь не сказал ничего.

Но он кивнул.

Турецкая Республика. Стамбул.

Июнь 1929 года.

… Место для вербовочного пункта они оборудовали в Долма-Бахче.

Старый, даже ветхий двухэтажный дом как нельзя лучше подходил для этой цели: он оказался незаметен, легкомысленен и стоял так, что любого направляющегося к нему по немноголюдной улице тот, кому было положено приглядывать тут за порядком, увидел бы метров за сто.

Для кривых, изломанных временем улочек Стамбула это было небывало удачно!

Сам дом побелили, дворик вокруг почистили, разгребли старый хлам, выставили охрану. Так что если смотреть со стороны выглядел домик как прибежище какой-нибудь не очень солидной организации- то ли некрупного банка, то ли торгового дома с претензиями.

А когда базу подготовили, за дело взялись эмиссары Российского Общевоинского Союза.

Механизм вербовки использовался самый простой.

По своим каналам РОВС собрал тридцать человек, которым разъяснили задачи и условия. Те в свою очередь довели информацию до проверенных людей в низовых звеньях организации. В идеале, информация о наборе волонтеров должна бы разбрестись только между своими, но иллюзий по этому поводу никто не питал…

Скрыть такое дело ни от большевиков, ни от турецких властей никто и не надеялся, однако турецкие власти, похоже, предпочли не замечать того, что творилось в Стамбуле, а что касается большевиков….

Эти наверняка что-то уже пронюхали.

Да и странно надеяться на всеобще молчание, когда через двор старого дома только за первую неделю прошло более трех тысяч офицеров Белой армии, но что Советы могли сделать? Хоть и рисовали они на своем гербе земной шар анфас, но дотянуться до Африки ручки у них были еще коротковаты.

Ход с Африкой придумал сам Кутепов.

Чтоб совесть турецких властей продолжала оставаться незапятнанной, офицеров вербовали, предлагая участие в военных действиях в Северной Африке. Желающих понюхать пороху среди бедствующих эмигрантов хватало. Предпочтение при этом отдавалось тем, за кем тянулся кровавый след с Гражданской войны.

Как правило, человек приходил в дом с фонтаном во дворе с уже готовым решением. Там ему сообщали, что по другую сторону от мушки будут не негры, а большевики. Останавливало это не многих. Тем, кто хотел подумать, в свете изменившихся обстоятельств, предлагалось, под присмотром британских морских пехотинцев конечно, погулять по чистому дворику, подумать.

До чего бы он там не додумался, гость возвращался в дом и… исчезал.

Имевшимся в доме подземным ходом волонтеры выводились на другую улицу и в закрытых машинах вывозились из Перы – европейской части Стамбула – в порт. Там каботажными пароходиками они доставлялись на один из островов в Мраморном море, где их ждали представители Британского Флота и …. Кто желал свести счеты с красными получал винтовку в руки, кто же держал зуб на негров и не хотел связываться с бывшими соотечественниками, задерживался на островке на пару недель на полном пансионе Её Величества Королевы Англии, Шотландии… и так далее.

Турецкая республика. Окрестности Большого Арарата.

Июнь 1929 года.

…От лагеря в разные стороны уходили четыре дороги- два хорошо накатанных тракта к Каракесе и Эрзуруму и еще пара поплоше - в сторону турецко-советской границы.

До ближайшего селения было километров пять, и это вполне устраивало комбрига. Место специально выбиралось так, чтоб лагерь не бросался в глаза и тоже время, случись такая необходимость, мог легко оседлать все дороги.

Холмистая равнина уходила вперед до самого горизонта, сливаясь там с горами. Казалось, что вокруг нет ни души, но комбриг товарищ Родимичев знал, что, подумав так – ошибется. Люди вокруг имелись. Причем свои люди, хоть и переодетые в турецкую военную форму - синие шаровары и френчи, красные фески.

У него на голове имелась точно такая же. Он снял её с наголо бритой головы, вытер вспотевший лоб. Карнавал какой-то… Комбриг сплюнул, но не сказал ничего. Приказ есть приказ. Хорошо, что хоть турецкий язык учить не заставляют.

Бригаду перебросили сюда неделю назад из-под Ростова. Ночью, по тревоге подняв личный состав, погрузили в теплушки и довезли до Армавира, а там пешим манером перевели через границу. Сделали это так быстро, что кое-кто из бойцов так и не сообразил, что находится на территории сопредельного государства, где в ходу не рубли и копейки, а лиры и куруши.

За спиной, отрогами поднимаясь вверх, простиралось Армянское нагорье, над которым хорошо виднелась громада Арарата. Не так далеко, всего в сотне шагов, стояли палатки рабочих, что тянули сюда железнодорожную ветку. Отношения у СССР с Турецкой республикой складывались отличные, не то что с западными соседями, так почему не помочь соседу с постройкой, раз просит? Это ведь и называется интернационализм!

- Самолет! Самолет!

Он вскинул бинокль. Точно. Летающая лодка. Как и предупреждали из ОГПУ, опознавательных знаков нет. Ты смотри, что мировая буржуазия делает! Совсем стыд потеряли! Над чужой страной, среди белого дня!

Аэроплан сделал круг над лагерем и снизился, чтоб рассмотреть все получше. Гостя ждали, и каждый знал, что следует делать.

- Не стрелять! – пронеслось между палаток. Красные командиры помнили позавчерашний приказ. – Боевыми не стрелять!

Инструкцию позавчера все получили самую строгую! Только не всех она касалась.

Товарищ комбриг бросился к палатке, где как раз в ожидании этой минуты с утра гоняли чаи три лучших бригадных пулеметчика, что не просто в мишень попадут, а в случае нужды серп и молот на ней двумя очередями нарисуют.

- Готовы?

Все трое вскочили из-за стола, на котором стоял парующий самовар, и вытянувшись, разноголосо отрапортовали.

- Так точно!

Стрекот авиационного мотора влетел в палатку. Ручные пулеметы – два «льюиса»и «гочкис» лежали тут же.

- Тогда, давайте, товарищи бойцы, давайте…

Он тряхнул кулаками. Красноармейцы похватав пулеметы выскочили наружу. Родимичев выскочил следом, ощущая знакомый азарт удачной атаки. В бело-голубом небе кружила железная птица. Навстречу ей в небо уперлись стволы.

- Давай, давай, ребята. Патронов не жалеть! Только не сбейте его ненароком…

… Окопы бойцы вырыли правильные – в полный профиль.

Товарищ Родимичев с адъютантом шли по брустверу, обходя воронки и любуясь.

При его приближении бойцы вытягивались, и по их глазам видно, что если кто из них и жалел втайне о затраченном напрасно труде и кровавых мозолях, то только до вчерашнего дня. После того, как позиции обстреляли тяжелой артиллерией, стало ясно, что воевать придется всерьез, а на такой войне пот дешевле крови обходится.

Сперва, как началось, комбриг, прямо скажем, озадачился - вроде бы дружеская страна и на тебе. Промеж бойцов шум прошел. Комиссар прошел по ротам, объяснил все это происками империализма, а когда тем же вечером разведчики притащили языка, то все прояснилось.

Оказалось действительно происки!

Выяснилось, что никакие это не дружественные турки, а, всего-навсего уже раз битые белые офицеры, нанятые на деньги английского империализма.

Комиссар собрал коммунистов, объяснил политический момент, и к утру пропала из глаз бойцов растерянность. Враг-то оказался старый, уже не раз битый!

А кого раз побили- того и второй побьем!

Да и позиция – загляденье! Не обойти!

С обеих сторон дороги холмы да горки – сам черт ногу сломит. Там где хоть какое-то движение возможно – колючая проволока в три кола и мины…. Так что белякам деваться некуда - только в лоб.

«А лбы у нас крепкие!» - подумал комбриг.

Перейдя линию окопов, он спустился по склону к палатке, на ходу размышляя о том, как сюда занесло беляков и что они готовят.

А они должны были что-то готовить.

Не имелось времени у них на позиционную, такую как в 16-м, на Империалистической, войну. Как не спокойны турки, не потерпят они у себя такого безобразия. Танки? Откуда они тут у них… Газы? Комбриг отрицательно покачал головой. Это вот вряд ли… Это не по-русски как-то, нарушение традиций какое-то… Аэропланы? Это в горах-то, где ровного места нет? А что тогда? Что? Эх, война, война... Это рядовому бойцу в удовольствие пострелять, а командиру голову ломать приходится.

Впереди взревел двигатель. Он отвлекся, приложил ладонь козырьком ко лбу.

Прямо за палаткой разворачивался грузовик. Рядом с другим грузовиком стояло несколько человек, причем, по крайней мере, четверо - штатские…

Да что ж тут такое происходит? Не действующая армия, а цыганский табор какой-то!

Брезентовый бок палатки загородил их, и тут же что-то там грохнуло и посыпалось металлом.

Настолько невоенным оказался этот дребезг, что комбриг ускорил шаг.

- Та-а-а-к,- нехорошо дрогнул его голос. – Это еще что?

За палаткой разгружались три грузовика. Один из ящиков упал и теперь жестяные рупоры, и медные штыри, выпавшие из него, грудой лежали под ногами у гостей.

Раздражение, что целый день копилось в нем, плеснуло наружу. Он оглянулся и грозно повторил.

- Что это?

Краском со шпалами в петлицах вытянулся перед ним, при этом умудряясь глазом косить в сторону и присматривать, как штатские в синих халатах сгружают на землю ящики.

- Товарищ комбриг! Прибыл для проведения боевых испытаний новой техники.

- Какой… - он сдержал ругательство. Адъютант за спиной вытянулся и беззвучно губами проговорил за комбрига то, что и так висело в воздухе. – Какой такой техники? Вы что не видите, что тут твориться? Быстро собирайтесь и езжайте отсюда, чтоб я вас больше не видел!

Он повернулся на каблуках и, рубя рукой воздух, отправился к палатке.

- Послушайте, товарищ. Эй, я вам говорю… Куда вы пошли? Стойте. Вы в феске…

Адъютант сбился с шага и до комбрига, наконец, дошло, что обращаются к нему. От удивления он обернулся. Худой человек в штатском плаще махал рукой и не спеша направился в его сторону. Вот это было самым настоящим беспорядком. Краском вздохнул, загоняя злобу внутрь, и спросил.

- А вы кто? Каким образом очутились в расположении части? Часовой!

Штатский переждал всплеск начальственных эмоций, приподнял шляпу.

- Позвольте представиться. Бернард Кажинский. Изобретатель. Направлен к вам распоряжением…

Он поморщился, вспоминая, кем именно направлен, потом бросил тужиться и просто протянул военному несколько листов бумаги.

- Вот тут все. Прочтите на досуге и узнаете… А мне некогда…

Он повернулся и словно забыл о комбриге. Синехалатные техники с машины смотрели, чем закончится разговор. Гражданский повернулся к ним.

- Что ж вы милые мои, хорошие… Сгружайте, сгружайте… Быстрее!

Они смотрели за спину инженеру, где комбриг растерянно читал документы. Он читал и качал головой – не верил собственным глазам.

Атака началась с рассветом.

Сперва двадцать четыре залпа тяжелой артиллерии, разметали большевистские заграждения из колючей проволоки, а затем в прорыв пошли офицерские цепи.

Их одежда была той же, что и у красноармейцев – турецкое обмундирование. Со стороны могло показаться, что тут проходят учения – и нападавшие и защищающиеся одеты одинаково, но уже через пару минут все изменилось.

Кто-то из нападавших на волне нервного подъема сбросил позорные турецкие фески и достали из-за пазухи фуражки Российской Императорской армии.

- Не стрелять! – пронеслось вдоль позиции красных. – Не стрелять без команды!

Офицеры впереди двигались грамотно – перебежками. Верно народ говорит – «за одного битого двух небитых дают». Научились воевать.

Фигурки, не смотря на то, что красные не стреляли, то появлялись, то исчезали, припадая к земле.

Комбриг считал шаги. Кустик, который он мысленно отметил, как предельную дистанцию остался уже позади первой цепи перебегающих фигурок в синем.

- Ну что, хватит вам?

- Товарищ военный! Вы их метров на пятьдесят подпустите!

Комбриг скрипнул зубами, зло ответил, не отрываясь от стереоскопической трубы.

- Да что вы, товарищ изобретатель, смеётесь что ли? Они ж нас гранатами закидают.

- Ну пожалуйста… Я вас очень прошу!

«Какое там «пожалуйста», - подумал комбриг, – с твоими бумагами ты меня, если не послушаюсь, перед строем расстрелять сможешь. Видали мы таких изобретателей!». Телефонная трубка стала вдруг тяжелой.

Фигурки набегали, набегали, и у командира зачесалось в горле – так хотелось скомандовать «Огонь!». Он сжал тяжелые кулаки. Еще десять шагов. Ему показалось, что он различает пуговицы на груди первых. Ну когда, как не сейчас?!

- Ну же!

- Не нукайте! – резко прикрикнул ученый. - Установка экспериментальная дальность действия не более трехсот метров…

- Так уж и так…

- С такого расстояния они не воспримут моей команды… Сейчас я могу их только разогнать… Хотите? Я внушу им ужас, и они разбегутся.

Не отрываясь от стереотрубы, комбриг отрицательно качнул головой.

Если этот штатский не врет и не ошибается, у него появлялась возможность покончить со всеми одним махом – просто подвести золотопогонников под пулеметы. Соблазн кончить все разом оказался велик! Комбриг тяжело вздохнул.

- Нет, товарищ изобретатель. Давай, как и договорились.

Еще десять долгих секунд комбрига терзало сомнение – не заигрался ли он, но тут случилось чудо.

Первая офицерская шеренга вдруг остановилась и бесстрашно замаршировала на месте. Через секунду, те, кто не бежал, а лежал в снегу поднялся и деревянными шагами замаршировал вперед.

Товарищ Родимичев не отрываясь от окуляров скомандовал:

- Пулеметчикам приготовится…

Адъютант повторил эти слова в трубку полевого телефона. Комбриг словно увидел, как подобрались первые номера всех восьми пулеметов, поставленных там, где потребовал ученый. Как вторые номера приподняли ленты, чтоб не случилось перекоса, как взгляды ушли сквозь прицельные рамки туда, где маршировал враг.

Беляки и впрямь маршировали.

Стройными рядами они сходились в плотную группу и, подстраиваясь под шаг друг друга, словно все их вела неслышимая никому музыка, пошли вперед.

Слово, что уже минут десять терзало горло комбрига, наконец, выпорхнуло оттуда.

- Огонь!

Адъютант, крикнув команду в мембрану полевого телефона, высунулся из окопа. В этот момент красные окопы вспыхнули пулеметным огнем. Плотную, собранную группу хлестали пулеметные очереди, укладывая на землю живых людей.

Комбриг азартно охнул. Зрелище оказалось непривычным, поразительным. Плотно сбитая толпа ровным шагом маршировала на месте, а её резали струи пулеметных очередей. Пулеметы выплевывали почти шестьсот пуль в минуту. А пущенная с близкого расстояния пуля пробивала двух-трех человек и застревала в четвертом. Убитые валились на землю, освобождая место для новых смертников, которые все подходили и подходили…

Это продолжалось не более пяти секунд.

Инженер Кажинский увидел это через его плечо и, дернув щекой, переключил рубильник на пульте. Повинуюсь неслышному щелчку, марширующая толпа на заснеженном поле сломалась и обуянная ужасом бросилась назад.

До своих окопов добежали не многие…

Глава 6

…Перевалившись через бруствер, с отвращением отбросив сторону феску, поручик Розинцев вытер разгоряченное лицо грязной травой. Над головой продолжали свистеть пули, но в окопе это уже не страшно…

Привалившись к земле, он прикрыл глаза, слыша, как то справа, то слева в окоп падали товарищи. Глаза он открыл, когда кто-то засмеялся. Мелко, истерично….

- Да, господа… Давно я так не бегал!

Полноватый незнакомый ротмистр вытерся рукавом, оставив на небритых щеках глиняные разводы.

- Что это было?

- Умопомрачение, - мрачно отозвался кто-то. – Мы дружно сошли с ума и…

Ротмистр осторожно высунулся. Стрелять красные перестали – не в кого.

- Боюсь, что нет… Скорее, большевики изобрели что-то новое…

К коричнево-серым валунам, что усеивали землю между окопами, добавились тела товарищей. Полоса земли между окопами теперь напоминала болото – ровная поверхность и, словно кочки, тела, тела, тела…Кто-то там еще шевелился, кто-то сидел под прикрытием камней, не решаясь преодолеть простреливаемое пространство.

- Не знаю как у вас, господа, а у меня возникло мерзкое ощущение, что в моем мозгу кто-то ковыряется…

При воспоминании, ротмистра передернуло.

- Мозолистой рукой? Серпом и молотом?

- Идите вы к черту со своими шуточками, поручик!

- Я думаю, господа, что мы столкнулись с новым оружием…

- Почему с оружием? Оружие это то, что убивает.

- Извольте посмотреть за бруствер.

- Это пулеметы.

- Это страшнее пулеметов. Я своими глазами видел, как барон шел на пулемет… Глаза безумные, лицо белое… Чтоб еще раз подойти к ним так близко понадобится мужество, которого у меня нет.

Ротмистр помотал головой.

- Я готов убивать их и рисковать собственной шкурой, но по-честному… При приблизительно равных шансах… А так вот… Увольте, господа…

То, что большевики обладают каким-то страшным новым оружием, стало ясно уже через день, когда посланные в передовой секрет офицеры РОВСа на глазах товарищей и британских инструкторов молча поднялись из-за камней и, не скрываясь, пошли к красным окопам. Просто перебежчиками они быть никак не могли – и подполковника и обоих капитанов в сводном отряде хорошо знали, потому и не стали стрелять как в предателей – рука ни у кого не поднялась

Удивительно было и то, что и большевики не стреляли. Эти словно знали, что там происходит, словно это так и нужно. Посланные за ними в горячности вдогонку три офицера не добежав до ушедшей вперед первой группы вдруг остановились и заметались на одном месте.

Издалека казалось, что они ведут борьбу с кем-то невидимым. Кто мог – припали к биноклям и стереотрубам. Кто не видел – вытягивали шеи и переспрашивали.

- Что там такое господа? Что такое?

Никто не решился сказать – словно наблюдал какой-то таинственный обряд. Люди топтались на одном месте, то ли мешая, то ли наоборот, помогая друг другу что-то делать… Они толкались, держались друг за друга, дергались в разные стоны…

Кончилось это тем, что один из них, бросив винтовку, деревянно переставляя ноги, зашагал следом за первой тройкой, а второй заковылял обратно, неся дергающегося в его руках третьего товарища. В спину им ударили пулеметы.

Они едва успели добрести до камней, как земля тяжело вздрогнула, и над их головами полетели первые снаряды.

Единственным достойным ответом на большевистские происки, который нашелся у атакующих оказалась артиллерия..

Пушки ударили из-за холмов, с закрытых позиций сводя схватку «в ничью».

Снаряженное взрывчатой железо с воем перелетело окопы, и пулеметный огонь с той стороны вовсе прекратился. Из блокгауза было видно, как за красными окопами встали черные султаны земли и камней, как погасли злые вспышки станковых пулеметов.

Генерал Долин, командир сводного отряда опустил бинокль на грудь, оборотился к подчиненным.

- Нда-а-а господа. Неужели эдак каждого можно маршировать заставить?

Его взгляд перебегал с лица на лицо, но нигде не мог увидеть уверенность. Люди подавленно молчали.

- Управляемое сумасшествие, - наконец сказал кто-то. - Это ведь какая низость, господа!

И всех прорвало. Страх превратиться в марионетку, покорно идущую к смерти, заставил всех говорить разом.

- Такого же не может быть! Просто не может быть!

- И тем не менее это факт. Все видели…

- А что это? Может быть газ? Тогда раздать противогазы…

- Да какие газы, капитан… Ветер от нас дул. Это же форменное чудо….

- Может быть молебен? – неуверенно прозвучал чей-то голос.

- Вы еще муллу позовите…

- Да... Что бы там ни было, после этого ходить на них в штыковые атаки глупо.

- Верно… Атаковать «в лоб» – обречь отряд на бессмысленную гибель.

Позиции красных продолжали взрываться и подниматься дымными столбами. Эта сила и мощь подчиненного ему оружия, вернула генералу самоуважение. Снаряды казались ему кулаками, которыми он колотил хитроумных врагов.

Генерал смотрел на дымные фонтаны, думая о том, как найти в военных уставах ответ на вопрос витавший в воздухе: что теперь делать дальше. От размышлений его оторвал голос за спиной.

- Что бы не изобрели большевики, оно действует только на короткой дистанции. Значит, кроме пушек у нас в этом случае есть только один способ.

Долин обернулся.

Британский полковник, числившийся при сводном отряде наблюдателем, говорил по-русски свободно, но медленно.

- Какой?

- Авиация…. У красных нет воздушного прикрытия.

Кто-то из-за его спины, нарушая субординацию, вмешался в разговор.

- Ну уж не скажите, полковник. Это у большевиков-то самолетов нет?

Не оборачиваясь, он ответил офицерам.

- Нет, господа офицеры. Я говорю не о самолетах, а о воздушном прикрытии отряда. Посмотрите вокруг.

Он провел рукой окрест. Вокруг, куда только достигал взгляд, волнами поднималась вздыбленная миллионы лет назад земля.

- В этих местах нет ровного клочка земли, чтоб расстелить носовой платок.

Генерал посмотрел на него с интересом. Самолеты это выход. Даже если это действительно газ, то пилоты могут не опускаться ниже двухсот метров. А если какая-то иная каверза, то, видимо и впрямь она действует не так далеко. От красных окопов до того места, где один офицер взвалил на себя помешавшегося товарища, оставалось как раз метров двести.

- Ну, положим, что все так и обстоит. Только откуда тогда возьмется наша авиация? Или у британцев носовые платки меньше наших? Или их самолеты в воздух не взлетают, а прыгают?

- Британцы – цивилизованная нация, - отозвался полковник. – Ради успеха в этом деле мы готовы поделиться с союзниками кое-какими секретными разработками. Увидите…

СССР. Москва.

Июль 1929 года.

… Четыре раза Сталин в размышлении прошелся от стены к стене и все четыре раза чекист проводил его взглядом, ожидая, что вот поднимет он глаза и спросит, как умеет….

- Сколько времени вам еще нужно?

Чекист вздрогнул.

- Пятнадцать дней, товарищ Сталин.

Слова эти тяжело дались Менжинскому, но он их все же произнес. Генеральный секретарь посмотрел на председателя ОГПУ из-под насупленных бровей не грозно, но требовательно и спросил, медленно проговаривая слова:

- Вы понимаете, товарищ Менжинский что сейчас, там, в Турции гибнут наши с вами товарищи, советские люди, коммунисты? Что каждый день задержки это чья-то смерть… Вы понимаете это?

Менжинский выдержал взгляд, кивнул.

- Понимаю, товарищ Сталин. Но быстрее нельзя…

Непроизвольно он оттянул ставший тесным воротник гимнастерки.

- Мы не можем ошибиться. Если мы допустим оплошность, то их смерть окажется напрасной…

Несколько долгих секунд Сталин смотрел на него желтоватыми звериными глазами, потом отвернулся.

- Хорошо… Как вы считаете, доберутся они до Арарата?

- Думаю, что да.

- В таком случае этот аспект нам следует учесть в нашей Европейской и Азиатской политике. Я уверен, что верующие обязательно возмутятся, если пострадает святыня трех религий…

Турецкая республика. Атмосфера.

Июль 1929 года.

… Непривычно смотрелся из кабины неподвижный винт. Чудно как-то ощущать себя в кабине летящего самолета при неподвижном винте. Передернув печами, Федосей оглянулся. Справа, в метре от крыла, не больше, висел такой же самолет, и за стеклянным пузырем кабины виднелась голова в летном шлеме. Слева - закруглением уходящий вверх корпус ТБ-1.

Отсюда он не казался большим, но Федосей знал, что это ощущение обманчиво. Авиаматка оказалась не просто большой – огромной…. Это дальний воздушный авианосец мало того, что нес под собственными крыльями четыре аэроплана, так еще и сам имел шесть пулеметов. К такому на кривой козе не подъедешь!

С другой стороны висели еще два самолета, но уже не истребители, а тяжелые штурмовики ТШ-1.

После вчерашнего налета белой авиации на позиции красных, командование решило ответить врагам тем же и они поднялись в воздух, чтоб прикрыть свои войска.

Под турецкие облака Федосей залетел вообщем-то случайно.

Он не попал в число пятерых летчиков с «Троцкого», которых товарищ Бехтерев лично отобрал для выполнения особого задания Партии и Правительства, но поскольку высокое начальство решило использовать конфликт на турецкой территории как полигон для испытания новейших видов вооружений, Малюков попал в число тех, кому особо доверяли. С профессорским аппаратом, конечно.

Профессорское яичко сейчас не узнал бы и родной папа. Его оснастили двумя пулеметами, но в дело пока не пускали. Хватало других технических новинок. Хотя бы и таких, на которой он сегодня поднялся в небо.

Можно сказать и тут повезло - у красвоенлета Перовского обнаружилась дизентерия, и Малюков стал реальной заменой занедужившему красному герою. Тут учли и боевой опыт, и умение стыковаться с авиаматкой.

Привычней бы идти в бой на родной цеппелин - платформе, но «Товарищ Троцкий» остался в Свердловске, а нужда диктовала свои условия.

Мембрана шлемофона ожила.

- Всем пилотам. Приготовиться….

Федосей проверил ход штурвала, коснулся кнопки стартера, но отдернул руку. Торопиться не следует. Его от него никуда не уйдет и не улетит.

- Впереди на десять группа самолетов противника численностью до пяти машин.

И тут же в ухо ударил голос командира.

- Пошли!

Противников Федосей пока не видел. Фраза «до пяти» могла означать все что угодно. Конечно, красный летчик врагов не считает, а только спрашивает «где» и бьет в хвост и в гриву. Но все-таки интересно, узнать по одному врагу «на нос» получается или поболее.

Задача перед ними стояла простая – отогнать чужие аэропланы от наших позиций и по возможности так, чтоб отбить охоту вообще летать в эту сторону.

Над головой длинно заскрипело, словно железный палец по тёрке, и звонко щелкнуло. Самолет, отцепленный от крыла клюнул носом, и откуда-то пришло уже знакомое мгновенное ощущение невесомости. Оно скользнуло из желудка вверх, Федосей сжал зубы, но тут пропеллер провернулся раз, другой и расплылся дрожащим кругом.

Где-то рядом летели товарищи.

Федосей глянул по сторонам. Так и есть. Все четыре самолета отделились от авиаматки. Четыре к пяти – нормальное соотношение, тем более, белые никак не ждут их в воздухе.

Солнце осталось справа, и веселая мощь мотора понесла его вперед сквозь уплотнившийся воздух. Через несколько минут на голубом горизонте появились черные точки.

Они росли на глазах, а в промежутках между ними появлялись все новые и новые. Три. Пять, семь, десять… Пришло желание выругаться, но пилот только присвистнул.

Двенадцать машин! Вот тебе и «до пяти»…

Их пока не видели, но скорее не оттого, что зрение у белых было хуже. Те пока просто не подозревали, что могут встретить соперников в турецком небе.

- Сокол! Сокол! Я- Второй. Их не пять! Их двенадцать!

- Вижу…

Материться красному летчику не к лицу, но в это «вижу» командир вложил столько жара, что наблюдатель умолк.

Четыре крупных силуэта отделились от барражирующей группы и скользнули вниз.

«Бомбардировщики или штурмовики», - подумал Федосей, добавляя оборотов двигателю. На земле, в окопах, путь беляков к спецобъекту преграждали красноармейцы. Именно на их головы и должны сейчас посыпаться бомбы…..

- Первому и третьему прикрыть пехоту. Второму и четвертому – связать остальных боем.

Федосей мысленно согласился с командиром. Ничего другого им и не оставалось. Только вот соотношение один к шести….

Когда белые их заметили, что-то делать было уже поздно.

Выбрав себе по противнику, а точнее по жертве, красные соколы налетели на чужие бипланы, заранее зная, чем все кончится. В этом случае помочь жертвам могло только чудо. Что может противопоставить фанерная бабочка, вооруженная в лучшем случае двумя пулеметами калибром семь и шестьдесят две сотых его почти двадцати миллиметровой пушке? Ничего!

Поймав в кольцо прицела чужое крыло, Федосей нажал на гашетку. Пушка отозвалась крупной дрожью и треском, словно рядом кололи сухие поленья.

Биплан задымил, как-то неуверенно качнулся, клюнул носом. Федосей чуть сбавил обороты, чтоб не потерять самолет из виду. Добавить или оставить все как есть? Дым стал гуще, там мелькнуло пламя, и стало ясно, что золотопогонник уже не боец.

Федосей отвернул, направляя машину вниз. Земля ринулась навстречу, запестрила бело-коричневыми пятнами.

В сотне метров от него тяжелый штурмовик плавно наклонился и резко упал в крутое пике. Оба его пулемета молчали, но Федосей знал - у летчика для белогвардейцев есть подарки посерьезнее пулеметов. Где-то внутри аэроплана имелся гранатный ящик с тремя сотнями ручных гранат. Стоило пилоту нажать на рукоять, как отсечной механизм в форме мальтийского креста, начнет активировать гранаты и сыпать их вниз.

Вместе со штурмовиком он скользнул к самой земле. Рев двигателя стал надсадным и штурмовик, выровнявшись, стрелой пронесся над боевыми порядками белой пехоты. Позади него земля вздымалась высокими фонтанами, что-то занялось веселым пламенем. Крутанув «бочку» штурмовик ушел на разворот, и второй раз проутюжил позиции белых.

Федосей не стал ждать продолжения и взмыл вверх, где его товарищи отбивались от подоспевших истребителей.

Над головой закрутилась карусель. За тремя его товарищами охотились все кому не лень. Небо исчертили пулеметные трассы. Сквозь голоса друзей пробился голос пилота-наблюдателя.

- Вижу цеппелин-платформу! На одиннадцать часов.

Ну правильно… Иначе и быть не могло…Наблюдателю не только следовало смотреть лучше, но и думать. Откуда-то взялись ведь эти самолеты.. Ну один - два понятно. Может быть, британцы додумались до таких же авиаматок, но пятнадцать….

Федосей свечой взвился в небо и, перевернувшись через крыло, скользнул вниз, стряхивая с хвоста чужой биплан. Бой остался внизу, и у пилота осталось время, чтоб осмотреться.

Голова влево, голова вправо до позвоночного хруста…. Вон он! Серебряная искорка блеснула на самом горизонте.

- Вижу платформу!

Мимо, оставляя дымный след воздух прошила пулеметная очередь.

- Продержитесь, – донеслось из эфира. – К вам идет вторая авиаматка.

Уходя от верткого биплана, Федосей скользнул вниз. Тот не отстал, а рванул следом. Ничего… Еще немного и им станет не до него.

Его полутороплан немного проигрывал в маневренности вражескому биплану, зато имел гораздо большую скорость. За счет этого он мог уйти от вражеского истребителя, но вместо этого Федосей заложил бочку и с переворотом ушел в сторону солнца.

Задача теперь стояла самая простая - добраться до серебристой искорки и обрушить её на турецкую землю.

Правда, все только казалось простым - где-то рядом с легковесным небесным гостем должны были быть самолеты прикрытия, но с такого расстояния он их не видел.

Мимо дымными трассами проскакивали вражеские очереди, которых становилось все больше и больше. Вжимая голову в плечи, он жал на педали, добавляя обороты двигателю, и дирижабль становился все больше и больше. За блестящей серебром тушей объявилась еще одна…. Вот откуда столько самолетов!

Навстречу ему вылетело еще несколько вражеских аэропланов и в небе стало тесно. Федосей, огрызаясь пушечными очередями, рванул вверх. На трех тысячах он перешел в горизонтальный полет.

До дирижаблей оставалось не менее пяти километров, когда мимо мелькнул невиданный еще силуэт.

Он прошел ниже, и сверху показался Федосею огромной серебристой бабочкой, распахнувшей параболические крылья. Пилот там не маневрировал, а за счет скорости ускользал от убийственных трасс. Вражеские бипланы неслись следом, но советский аппарат, повернувшись набок, сблизился с головным дирижаблем и ударил из автоматической пушки. За ревом мотора Федосей не услышал ничего, но воображения и здравого смысла хватило на то, чтоб понять, что там сейчас случится.

До огромного бока неповоротливого монстра было метров триста, и промахнуться пилот никак не мог.

Проломив строй бипланов-защитников он миновал первый дирижабль.

Под крыльями проскользнули прямоугольники оболочки. Для пилота они стали рябью, в которую входили пули обоих пулеметов. Мгновение – и под крыльями снова потянулась бело-коричневая земля, но дело сделано. Он знал, что не промахнулся.

… Можно было бы сказать, что беляк вертелся в воздухе с ловкостью акробата, но Федосею пришло в голову другое сравнение – словно вошь на гребешке или, если уж быть совсем точным, как уж под вилами. Это последнее, пожалуй, гораздо точнее. Уворачиваясь от преследователя противник не только рыскал из стороны в сторону, но даже, как показалось Федосею, иногда еще и противоестественно застывал на месте, позволяя огненным хлыстам пулеметов стегать воздух впереди него. Без сомнения ему противостоял асс! Федосей даже поаплодировал ему. Мысленно, разумеется, так как враг все-таки оставался врагом.

Хотя, что говорить? Можно бы и вживую похлопать. Конец-то был уже предрешен. Патроны у офицера все вышли и тому только что и осталось, как убегать, но это имело тот же скверный конец.. Известно ведь – кто обороняется, тот проигрывает.

Но все кончилось несколько не так, как рассчитывал красвоенлет. Взгляд Федосея зацепился за хвост вражеского биплана, и он пропустил момент, когда в совершенно пустом небе возник натянутый канат.

Идеально прямая линия перечеркнула горизонт наискось, справа налево, проткнув биплан насквозь.

В роли пуговицы биплан был только мгновение.

Какая-то сила в секунду развалила его на куски и летательная машина обломками скользнула к земле.

Федосею хватило ума уйти вниз, под «нитку».

Задрав голову, он проследил взглядом направление. Канат одним концом упирался в горную цепь, а другим – в далекий горизонт. Только конец там был или начало сказать бы никто не смог.

На всякий случай Малюков отлетел в сторону, но когда через пару минут он развернулся, чтоб посмотрел на феномен, в небе уже ничего не происходило. Только в далеких горах что-то дымило, словно там проснулся вулкан.

Глава 7

Великобритания. Лондон.

Июль 1929 года.

… Стол викторианской эпохи, что стоял в Лондонском кабинете сэра Уинстона, как и все, что его окружало, массивностью, походил на хозяина кабинета. Не зря, наверное, умные люди утверждают, что не люди ищут вещи, а, напротив, вещи находят своих хозяев и служат им. Стол, без сомнения мог быть доволен новым хозяином – его положением, статью и посвященностью в государственные тайны. Не каждому столу довелось повидать в своей жизни то, что повидал этот стол. И уж точно никто до него не видел ту пачку фотографий, что лежала поверх полированного красного дерева. Все снимки запечатлели одно и то же – чадящий дымом горный массив. Походило это на картину морского сражения, где полузатопленные корабли исходят черно-белыми дымами в ожидании неприятного момента поворота оверкиль и погружения в пучины.

Адмирал Тови одобрительно прищелкнул языком и, качая головой, объявил:

- Это, пожалуй, не хуже ночных бомбардировщиков…

И еще раз оглядев фото самокритично добавил.

- При ночном бомбометании такая точность и кучность поражения вряд ли достижимы… Как вы говорите это называется?

- Это называется «лучи смерти», - пояснил шеф МИ 6. -Как раз то, о чем нас предупреждал президент САСШ.

- Французское изобретение?

- Теперь уже и не скажешь… Оно есть у французов, у американцев и у русских … А кто там оказался первым теперь не узнать.

Черчилль, хмурясь, поправил его.

- У русских ничего нет! Все нормальные русские живут во Франции, и у них нет никакого оружия. Речь видимо идет о большевиках?

- Разумеется.

- Почему же такого оружия нет у нас?

Шеф разведки пожал плечами, показывая что вопрос не к нему.

- Получается, что мы не готовы к большой войне, что каждую минуту может начаться на континенте??! –продолжил свой вопрос сэр Уинстон. - Почему у наших врагов есть оружие, которым не располагает Британская армия? Кто ответит за это?

Черчилль распалялся все больше и больше.

- Неужели британские мозги хуже французских или тем более большевистских?

- Не хуже, - быстро вставил разведчик. - Мне известно, что наши ученые обращались в военное министерство с подобными предложениями…

Канцлер Казначейства стремительно развернулся в сторону военного министра.

- Ах, вот как? Объяснитесь, сэр! Своими действиями, точнее бездействием, вы, господин министр, подставили Родину под удар!

Военный министр не остался в долгу и ответил лорду-канцлеру с тем же накалом страсти.

- Да, обращались… Но как можно верить людям, которые не могут представить никакой технической документации для обоснования идеи? Что мне делать, когда ко мне приходит велеречивый краснобай от науки и начинает обещать мне все, прося в обмен деньги на исследования. Огромные деньги! Не пенсы и не фунты! Тысячи!!!

Он встряхнул руками и неожиданно для всех улыбнулся, вспомнив что-то, и уже более спокойно продолжил.

- Как можно верить человеку, который утверждает, что изобрел «лучи смерти», но все забыл, и теперь ему все нужно открывать наново… Вы знаете, сколько таких вот людей приходит в военное министерство ежемесячно? Не один и не два!

Тоном ниже, но все еще агрессивно Черчилль напомнил:

- В свое время ваше ведомство поверило Маркони и не пожалело об этом.

Военный министр вернул шпильку назад.

- Поверьте, там далеко не каждый Маркони.

- Кстати, - напомнил о себе шеф разведки. – Раз уж мы упомянули Маркони, то он по моим сведениям также занимается «лучам смерти»…

Хозяин кабинета живо обернулся к нему.

- Вот! Муссолини и король Эммануил поверили ему, а вы – нет!

- Маркони бы и я поверил. Во всяком случае, ему наверняка хватило бы ума внятно изложить свои мысли на бумаге…

Адмирал Тови густо кашлянул и разговор оборвался.

- Я хотел бы, чтоб мы вернулись к обсуждаемому вопросу…Устранили ли мы ту опасность, о которой говорили несколько дней назад?

Черчилль посмотрел на Адмирала.

- Кто может дать нам гарантии, что все удалось? Это слишком важное решение, чтоб принимать его, основываясь только на листке глянцевой бумаги….

Он коснулся пальцами фотографий.

- Нам нужны живые, достойные нашего доверия, свидетели нашего успеха или нашего поражения.

Турецкая республика. Окрестности Большого Арарата.

Июль 1929 года.

…День с самого утра у Федосея не задался.

Сперва всю ночь снилась всякая дрянь, попы какие-то с паникадилами, Крестный ход, а утром, когда похохатывя бредом своим с товарищами делился и брился хорошо отточенной золингеновской бритвой, рука дрогнула – порезался. Никогда такого не случалось, а тут – на тебе!

Минут десять, под шутки товарищей, пытался поаккуратнее, чтоб на раненного при исполнении интернационального долга не походить, заклеить порез пластырем, но тут сыграли тревогу и время полетело словно вода из шланга. Бегом, бегом, веселыми брызгами.

Гимнастерку на плечи, шлем на голову, реглан, очки-консервы, наган в мягкой кожаной кобуре у бедра - и бегом к самолету. Там прыжок на крыло, а оттуда ни на миг не задерживаясь и не теряя движения – в кабину истребителя. Щелчок закрывающегося фонаря над головой и – вперед, в бой!

Схлестнуться пришлось с теми же британскими бипланами. После пяти дней боёв они стали куда осторожнее и одиночного героизма уже не проявляли - наваливались плотной кучей и клевали, клевали… Новая тактика давала эффект – пять аэропланов красные уже потеряли. Правда, счет в целом складывался в нашу пользу с леденящим душу британцев перевесом. Только вместо того, чтоб остудить горячие головы, это, похоже, только больше подстегивало чьё-то желание прорваться в район строительства спецобъекта.

У самого Федосея на счету имелось уже два британца. И сегодня он сходу, с налета сбил третьего.

Только радость победы оказалась не долгой.

Через плотную подушку парашюта Федосей почувствовал, как задрожала только что послушная машина, и стрекот мотора заглушил веселый треск разрываемого свинцом дерева.

Уводя аэроплан с линии огня, обернулся. Вражеский биплан, сверкая вспышками выстрелов, рвался за ним. Сквозь прозрачный круг вращающегося винта виднелся похожий на хищное насекомое пилот.

Малюков в бессильной злобе погрозил кулаком, но тут стекло фонаря впереди разлетелось осколками, ветер хлестнул по лицу, и стало вовсе не до того. Серый дым за спиной обернулся оранжевым языком пламени.

Не испытывая судьбу, сбитый летчик вывалился из самолета.

Места в небе хватило всем – совсем рядом крутились свои и чужие, поливая друг друга свинцом. Переживая за своих, Федосей завертелся в стропах, отличая одних от других. Мало наших! Мало!

Две авиаматки это восемь самолетов, а у них на каждой платформе штук по двадцать, не меньше. И верткие все, как блохи… У бипланов со скоростью похуже, зато маневренность! Правда, у нас вооружение…

Двенадцатимиллиметровая пуля это уже не пуля даже – почти снаряд. Такая сквозь слона пройдет- не застрянет.

Не отводя глаз от неба начал дергать стропы, стараясь отплыть подальше от места схватки, но не успел. Не повезло. Над головой протяжно треснуло, и по-змеиному извиваясь оттуда, упало несколько строп. Федосей ошалело повернулся на звук. Там полоскал белый купол, в который на глазах расширяющимся клином острым клином входило голубое небо. Небесный шелк вот-вот готов был свернуться в тряпку и уронить летчика на землю.

Что и случилось.

Купол скомкался, и словно устав держать живую тяжесть пилота, полетел вниз.

Радость свободного полета не успела коснуться Малюкова, как ноги врезались во что-то твердое. Федосей охнул от боли. Вполне могло оказаться, что это крупнокалиберная пуля, но тут же его приложило спиной обо что-то размером побольше пули и куда как более твердое, чем облако. Не соображая, что происходит, он машинально попробовал зацепиться и встать, но сверху обрушился парашют. Малюкова перевернуло, покатило по каким-то ребрам и снова бросило в бездну. Желудок, наполнившийся холодным воздухом, рванулся к горлу, но тут Федосея дернуло еще раз и все кончилось.

Он висел еще не вполне уверенный, что остановился. Несколько секунд приходил в себя тупо, без мыслей глядя перед собой. Все случилось настолько быстро - огонь за спиной, прыжок, хлопок парашюта над головой, шальные пули, перебившие стропы купола, боль от удара, потом снова падение в бездну и резкий рывок, остановивший полет вниз и далекая земля под ногами, что он понял только одно – он жив и висит, прицепившись к чужому дирижаблю.

Подняв очки на лоб, посмотрел вниз. Под ногами, не дальше чем в трех-четырех верстах, плыла каменистая турецкая земля. Ужас того, что уже случилось, сменился в Федосее ужасом того, что еще только могло произойти. Он висел под нижней палубой вражеского дирижабля и любой из тех, кто увидит его сейчас, может легко отправить к земле, просто отцепив парашют. Несколько мгновений он ждал торопливых шагов над головой и тревожно-радостного крика, но кроме моторного и пулеметного треска ничего не слышал.

Обошлось…

Красвоенлет, пересиливая страх многокилометровой бездны под ногами, расстегнул парашютный замок, подтянулся и, перехватывая замерзшими пальцами стропы, пополз вверх. Ветер трепал над головой белый лоскут парашютного шёлка, стропы в ладонях гудели, словно струны гигантской мандолины, перекрывая рев моторов, а он лез, стараясь не думать, что раньше закончится – его силы или терпение невесть за что зацепившегося парашюта. В голове назойливо болталась мысль, что где-то там, над головой, с неслышным за гулом ветра и ревом моторов с тихим треском расползается такой тонкий, такой невесомый парашютный шелк.

Рывок, еще рывок. Палуба нависла, словно поверхность моря и Федосей, резким движением вскинув голову, вынырнул из-под неё, перекатился и встал на дрожащие ноги.

Тут бы сесть, прислониться чему-нибудь, смахнуть пот со лба да выругаться так, чтоб кровь взбодрилась, потекла быстрее, только где там!

Едва ходившая ходуном грудь стала вздыматься чуть потише, Федосей дрожащей рукой расстегнул кобуру, огляделся. Совершенно пустая палуба упиралась в далекие горы. Чуть левее угольно-черной вершины Арарата в небе, располосованном расплывающимися черными полосками, кружил с десяток самолетов. Разобрать кто там свой, а кто чужой, было невозможно. На Федосеевых глазах один из аэропланов беззвучно вспыхнул и, таща за собой черный хвост, покатился к земле. Пилот только кулаки сжал. Непонятно. То ли горевать, то ли радоваться…

Красвоенлет спохватившись, обернулся.

И с другой стороны пусто. На душе стало легче. Кажется, эта палуба у них явно предназначалась для посадки аэропланов, а поскольку с начала боя прошло, вряд ли больше двадцати минут и беляки еще не израсходовали ни патронов, ни горючего, то…

Попади он на верхнюю палубу, получилось бы гораздо хуже.

Пока ему везло. Может быть и дальше удача от него не отвернется? Она хоть дама и легкомысленная, а любит инициативных и предприимчивых.

Ревевшие над головой моторы ясно показывали, где находятся аппараты, готовые к взлету. Только там незваный гость мог найти помощь. Надежды на чужие крылья у Федосея было больше, чем на собственный парашют. Оставляя себе единственный выход, он, встав на колени, отцепил шелк, проводив взглядом его падение. Теперь у него оставался только один способ выбраться отсюда – улететь. Причем улететь «по-тихому».

С легкой заминкой рука отпустила застежку кобуры. В очках консервах, шлеме и кожаном реглане его скорее примут за своего. Может быть и прорываться с боем никуда не придется. Он глубоко вздохнул- выдохнул, вздохнул – выдохнул…

Спокойствие и сосредоточенность. Ну и естественность, конечно.

Не торопясь, дошел до лестницы и также неторопливо полез вверх, по-хозяйски твердо ставя ноги на железные ступени.

Первое, что бросилось в глаза – люди. На верхней палубе, под трепетавшим на ветру «юнион джеком», царила деловитая суета – пилоты и механики занимались своей работой – катили баллоны со сжатым воздухом и тележки с заправленными пулеметными лентами, ковырялись в моторах, готовились к вылету. За шумом двигателей почти ничего не слышно – люди привычно объяснялись знаками, но Федосей и не рассчитывал разжиться тут военными тайнами – ноги бы унести.

Стараясь не показывать любопытства, оглянулся. Все тут оказалось примерно как на «Товарище Троцком» - ряд аэропланов стоял справа, освобождая место для взлета. Колеса воздушных машин сжимали колодки. Сейчас механики возились у переднего, готовя машину к вылету - от него уходила пустая тележка из-под огневого запаса, а навстречу ей быстро шагал пилот. Вот она удача!

Федосей зашел за самолеты и, пригибаясь, чтоб не задеть крылья, нависшие над трехверстной пропастью, заспешил к переднему биплану. План был прост, как революционный лозунг «Даешь»! – оглушить пилота, занять его место и улететь, пока тут не сообразят, что к чему. В этой суматохе у него имелись неплохие шансы провернуть все так, чтоб убраться отсюда целым.

Только бы немного везения и чуть-чуть удачи!

Из-за хвоста он увидел, как пилот приподнялся в кабине и крутанул в воздухе рукой. Мотор взвыл, тугая струя ветра отбросила полы Федосеева реглана назад, обожгла холодом щеки, а аэроплан, вздрагивая крыльями, медленно тронулся вперед, разворачиваясь на взлет.

Пора!

Федосей вскочил на крыло, ухватился за расчалку и, хватанув ни о чем не подозревающего пилота за воротник, со всех силы потащил на себя, вытаскивая из кабины.

Сил бы у него хватило, но подвел воротник. Кусок бараньей шкуры затрещал перепрелыми нитками и остался в руке красвоенлета. От этого чудовищного усилия Федосея чуть не снесло с крыла, но тут очнулся англичанин.

Он заорал от неожиданности и сам подскочил с места. На мгновение оба замерли – летчик с разинутым в крике ртом и Федосей с чужим воротником в руке…

За шумом и грохотом их, конечно же никто не услышал, но зато Федосея теперь заметили механики. Оба, еще не понимая что происходит, замахали руками и затрусили за аэропланом, а тот уже развернулся и, набирая скорость, рвался к концу палубы, спеша вернуться в родную стихию.

Англичанин от неожиданности не схватился за пистолет, а достал незваного гостя прямым в челюсть.

От удара Малюкова отбросило на крыло, и неуправляемый самолет завалился, срываясь со стартовой платформы вниз и входя в последний в своей жизни штопор… От этого движения биплан крутануло и англичанин, не удержавшись в кабине, вылетел, на крыло, сбивая цеплявшегося за расчалку красвоенлета…

Обнявшись, они сорвались в бездну…

Глава 8

Турецкая республика. Гора Большой Арарат. Атмосфера.

Июль 1929 года.

… Считается, что ночь – не лучшее время для прыжков с парашютом.

И это, безусловно, так.

Однако выбирать не приходилось. Точнее выбор присутствовал, но весьма условный. Выброситься можно бы и днем, но при этом слишком высока оказывалась вероятность долететь до земли только в виде трупа. Два аэроплана, что летали сюда с наблюдателями на борту, вернулись просто чудом. Как говорили сведущие люди столько дыр в одном самолете, сколько они привезли отсюда, просто не могло поместиться… Если уж даже на подступах большевики так охраняют свои секреты, что с ним не могут справиться регулярные части, то уж самый центр секрета они должны охранять еще крепче.

Пилот взмахнул рукой. «Приготовится»!

Опустив на лицо вязаную маску, капитан королевский военно-воздушных сил Джеральд Глоссоп поправил очки-консервы и перебросил ногу вниз, на крыло. Если на месте наблюдателя было просто холодно, то теперь, когда между ним и ветром не осталось никакой преграды, стало холодно чрезвычайно. Ветер, что голодным волком набросился на человека, доводил это чувство до высочайшей степени омерзения. И даже вспоминать не хочется, что вроде бы лето вокруг. Только на четырех километрах высоты и летом холодно и зимой.

Ногами капитан чувствовал, как самолет вибрировал, словно тоже дрожал от холода, но ему-то что? Через несколько часов машина будет стоять в теплом ангаре, и внутри у него будет копаться механик, смазывая и налаживая шестеренки, а вот капитану теплый ангар совершено не светил. Лучшее, на что он мог рассчитывать – так это на то, что ветер станет потише.

Правда, того, что кто-нибудь будет копаться и в его внутренностях, он вовсе не исключал. По-всякому могло получиться…. Если большевики и впрямь начеку…

Посланная сюда днем авиаразведка не обнаружила ничего интересного, кроме склада материалов и непонятно как затащенного сюда, красными паровоза, о чем и доложила по команде, но кто-то на самом верху психанул и командование рискнуло отправить сюда доверенного человека, чтоб тот сам, лично, потрогал руками то самое «ничего» которое тут найдется.

«Это, конечно, хорошо, когда тебе так доверяют, - подумал офицер, – но у всего есть оборотная сторона….»

С этой мыслью он и разжал руки.

Оборотной стороной доверия оставалась перспектива сломать шею или замерзнуть – большевики разбили свой лагерь как раз на границе снегов, укутывавших вершину Арарата.

Поток воздуха смахнул человека, растворив в себе самолет. Аэроплан ушел в облако и исчез, оставив вместо себя свист в ушах. Вместо звездного неба над головой вилась облака.

Борясь с желанием рвануть кольцо, капитан досчитал до пяти и только тогда размашистым движением отбросил скобу на шнуре в сторону.

Матерчатый треск на груди утонул в свисте, а небо над головой перекрыл темный шелковый купол.

Спустя десять минут капитан уже стоял на земле, прислушиваясь к тому, что творилось вокруг.

Придавив парашют камнями, он осторожно пошел навстречу ветру.

По всем расчетам, он должен приземлиться километрах в двух от строительной площадки и уверенность в этом не покидала его до того момента, пока через три десятка шагов из темноты не выплыла длинная стена барака.

Он прошелся вдоль неё, слушая, как между плохо подогнанных досок свистел ветер. Держась рукой за стенку, дошел до окна. Стекла в раме не нашлось. Внутри на черном полу лежали сугробы наметенного, но нерастаявшего снега. Безусловно, когда-то тут жили люди. Хотя бы те, кто построил этот дырявый барак, только вот жить в нем они вряд ли захотели бы. Для жилья дома строят по-другому…

Не верить собственным глазам он не мог, тем более что все остальные чувства говорили ему о том же. Не так давно тут были люди. Может быть неделю назад, может быть два дня, но теперь от них ничего не осталось. Он оглянулся. Привыкшие к темноте глаза различали стены бараков, штабеля досок и даже несколько настоящих рельсов брошенных там, где земля выглядела поровнее, но вещи в отсутствии людей оставались мертвы. К тому же в воздухе не нашлось ни одного из запахов, что отмечают жилые места – запахов еды и дыма.

Только креозот. В горном воздухе его запах казался резким, словно окрик часового.

Темнота и тишина…

Капитан поёжился, потер замерзающие щеки. Темнота, тишина, да еще и холодный ветер. Ничего больше тут его не ожидало.

Уже не остерегаясь чужих ушей, офицер пошел к здоровенному куску темноты, очертаниями напоминавший паровоз. Ветер, поднимая снег с земли, заволакивал его снежной пеленой. Чем ближе британец подходил к паровозу, тем короче становились шаги. Опасаясь, что глаза его все-таки подводят, он подобрал с земли палку и с размаху шарахнул по колесу.

Не веря ушам, он ударил другой раз и третий…

Мерзлая деревяшка стучала по замерзшему дереву…. Британец вспомнил, как это называется у русских. «Потемкинская деревня».

Он хрипло рассмеялся. Бояться, оказывается, тут некого. Пусто… Если кто и прятался тут, то наверняка ушел вниз, в тепло…

Теперь оставалось выбраться отсюда и посмеяться над этим вместе с полковником.

САСШ. Нью-Йорк.

Июль 1929 года.

…- Чарльз! Я счастлив!

- Что случилось мистер Вандербильт?

- Я наконец-то увидел наши, американские ракеты…

- И что с того? Я их тоже видел…

Несколько секунд мистер Вандербильт молчал. Видно, что миллионера переполняли чувства и восклицательные знаки.

- Это великолепно! Видя это, начинаешь понимать, что мы не зря идем в авангарде всего цивилизованного человечества. Городок в Окичоби это какой-то новый Вавилон. Только башен там много больше. Мистер Годдарт обладает бешеной энергией! Похоже, он печет свои ракеты словно уличный продавец хот-доги! И это после такого разрушительного землетрясения!

Он покачал головой.

- Если б не оно, я даже боюсь представить, что там было бы, если б не это проклятое землетрясение! Сколько пришлось восстанавливать, сколько строить заново! Я рад, что участвую в этом хотя бы своими деньгами!

Миллионер смотал шарф и бросил его на кресло. С наслаждением вытянув ноги, он пошевелил ступнями, словно пришел с долгой прогулки.

- Вы знаете, Чарльз… В мире существует не так уж много вещей, в которых человек может быть уверен на все 100%. Для меня теперь таковой является мысль, что Америка обязательно станет сверхдержавой.

Приняв шляпу из рук шефа, Линдберг повесил её.

- Любопытный термин.

- Если хотите - страной доминирующей во всем мире!

- Капитаном мировой бейсбольной команды?

- Ну, если желаете… Вы не представляете какое это ощущение! Мы уже уходим в отрыв от всего человечества именно потому, что наука дает нам все, что нужно – вещи, еду, лекарства… Наука и ничто другое, чтоб там не говорили коммунисты, опрокинула над нами рог изобилия - есть все. Бери, что нужно и пользуйся!

Он прищурил глаза, словно смотрел в блистающее будущее.

- Я могу представить картину… Она вызывает у меня восторг и восхищение. Блистающая в недосягаемой высоте Америка и остальной мир… Нет, даже не у её ног. Гораздо, гораздо ниже. В скором времени, если все пойдет так, как я себе представляю вокруг Соединенных Штатов останется мир дикости и нового варварства!

Линдберг недоверчиво покачал головой.

- Дикости и варварства? Это уже слишком… Вряд ли весь остальной мир так стремительно скатится вниз… Нет для этого никаких причин.

- Почему же скатится? Ничего подобного не будет! Просто мы так стремительно уйдем вперед, что медлительное движение остального мира не станет иметь никакого значения для нас! Это будет соревнование Ахилла и черепахи, только наоборот... Помните апории Зенона?

Летчик кивнул, но миллионер в его согласии не нуждался.

- Возможно вам в это верится с трудом, но… Припомните мировую историю. Все эти древние персы и греки с римлянами… Я не думаю, что они думали о себе хуже, чем мы думаем о своей цивилизации. Но какими они кажутся нам с нашего места, без машин, электричества, связи… Разве там была наука? Нет!

- А что же там было? – озадаченно спросил великий летчик.- Или имена Пифагора, Сократа, Герона ничего для вас не значат?

Миллионер качнул у лица указательным пальцем.

- Баловство! Интеллектуальное баловство! И не более того! Наша наука производительна, а их – нет. Их ученые забавлялись, разгадывая загадки природы, а наши – ставят их на коммерческую основу! Именно это и определит разделение мира! Я в этом убежден!

- На богатых и бедных?

- Отнюдь! Разделение мира не пойдет по пути богатые- бедные. Это большевистский лозунг. Для реальной жизни это слишком просто, очевидно и прямолинейно, а поскольку мир все же развивается по спирали, думается, человечество ждет иная судьба!

- Но разделение все-таки будет?

- Видимо да. Но деление пойдет по грани «умные-глупые»..

- Странное разделение…

- «Сытое брюхо к учению глухо»!

- А вот что вы имеете в виду. Тогда уж следует обозначить такое противостояние как «головы и желудки»

- Головы и желудки? А что… Хороший термин! Я воспользуюсь им с вашего разрешения. Итак головы станут собирать знания, а желудки – пить есть и совокупляться…

- Сегодня, я думаю, именно этим путем с большим удовольствием и пошла бы большая часть человечества.

- В том-то его беда! Они бы действительно пошли бы, но только, слава Богу, правительства стран понимают, что без науки, без «голов», как вы выразились, накормить всех не удастся. Но у меня отчего-то есть уверенность, что совсем скоро мы подойдем к этому барьеру вплотную. И тогда…

- Тогда?

- И тогда «головы», то есть те, кто станет заниматься наукой, из интеллектуального баловства превратят её в производительную силу, поставят законы мира себе на службу и…

- И?

- Наберутся смелости решить вопрос с «желудками».

В голосе его летчик различил торжество. Торжество человека заранее причислившего себя к категории «умных».

- Надеюсь, что у умных хватит сообразительности не истребить тех, кто не может жить как они? - Почтительно спросил Линдберг. - В конце концов, они и сами зависят от них.

- Как?

- Воспроизводство, разумеется. Умные появляются из среды глупых. «Головы» растут из «желудков»! Возьмите СССР. Там не редкость, что в родне известного ученого отец рабочий или крестьянин!

Миллионер небрежно махнул рукой.

- Это у них. А у нас все будет иначе! Занятие наукой требует образования, а значит денег. Мы не социалисты и не станем тратить деньги на образование масс. Нам хватит ученых из своего класса!

- А Мечта!? Великая Американская Мечта? Мы общество равных возможностей!

- Мечта пусть и останется мечтой. А если Америке не хватит собственных ученых гораздо проще найти их в Европе. В бедной, нищей Европе! Мы будем брать их оттуда, словно ангелы, забирающие праведных в небесный рай!

Ему понравилось это выражение, и он повторил его еще раз.

- Именно как праведников в рай! А в нашей стране ученые должны стать новой кастой, воспроизводящей самих себя.

- В любом случае нам понадобятся рабочие…

- Разумеется, понадобятся! Конечно! Для этого нам должно хватить американских «желудков». Вы видели фордовский конвейер? О! Это гениально! Колоссальный рост производительности труда! Другие «желудки» будут только путаться под ногами и потреблять ресурсы. Очевидно, что деление на головы и желудки пройдут не только внутри общества. Граница пройдет и между нациями мира. Персы, китайцы, японцы, арабы… Подумайте, что они сейчас дают науке? Ни-че-го! От них только революции и беспокойство.

Летчик представил всею ту массу «лишних» людей и содрогнулся. Размах мыслей у миллионера был воистину миллионерский.

- И что с ними станет?

- Сберегая жизненное пространство Земли, «мозги» вряд ли уничтожат «желудки». Я думаю, что гении ближайшего будущего придумают какой-нибудь гуманный выход. Например мистер Годдарт построит побольше своих ракет и отправит всех этих непутевых обживать соседние планеты. Может быть, хоть там из них чего-нибудь и выйдет!

Великий летчик облегченно засмеялся. Все-таки это оказалось шуткой…

- Вы, однако, оказывается, весельчак, мистер Вандербильт!

- Это верно… Поездка доставила мне истинное удовольствие… А что, позвольте спросить так веселит вас? Может быть за ту неделю, что я отсутствовал, вы установили еще один рекорд?

Линдберг, продолжая улыбаться, кивнул.

- И какой же?

Знаменитый летчик достал из кармана сложенную вдвое бумажку и тряхнул ей.

- Я установил... Точнее прямо сейчас установлю рекорд по передаче хороших новостей

- Англичане! - ахнул миллионер, отставляя в сторону всю фантастику и забывая о ракетах.

- Нет, мсье. Французы!

Авиатор развернул бланк телеграммы.

- Петен на свой страх и риск дал санкцию на использование аппарата мсье Лауни..

Миллионер привстал.

- И? Говорите! Говорите быстрее!

- Могу только сказать, что они его использовали.

Он развел руки в стороны.

- К сожалению фотографий нет. Французский аппарат слабее нашего и сам Арарат, скорее всего, уцелел, но они обрабатывали склоны не менее двух минут!

- Когда?

- Два дня назад.

От переполнивших его чувств миллионер подошел к кабинетному роялю и сыграл первые такты «Марсельезы».

- А не выпить ли нам по этому поводу, мсье Чарльз? По-моему повод есть!

- С удовольствием, - засмеялся Линдберг. – Вы прямо расцвели!

- Шампанского! – крикнул миллионер и его голос, улетевший анфиладой комнат, через мгновение вернулся камердинером и бутылкой «Вдовы Клико».

Когда благородная пена престала стрелять пузырьками, миллионер поднял свой бокал и воодушевленно произнес:

- Я хочу выпить это вино не за французов. И даже не за вас, хотя вы, Чарльз, без сомнения, заслуживаете отдельного тоста. Но хочу поднять бокал за вашу новость. Как ничто другое она говорит мне о том, что большевизм обречён!

С легким звоном его бокал коснулся бокала в руках знаменитого авиатора.

- Если б вы знали, Чарльз, какое радостное чувство вздымается в моей груди, глядя на это единство наций! Французы, американцы, англичане! Все встали плечом к плечу! Это поток! Это лавина, которая сметет большевизм на свалку истории!

- В таком случае нужно пить за вас, мистер Вандербильт, - в свою очередь, касаясь тонкого стекла, возразил Линдберг. - Это ваша заслуга. Вы первым увидели опасность и ударили в колокол… Точнее как тот ангел из библии. Вы первым вострубили. Если б не вы…

- Если б не мы, Чарльз, если б не мы…

Вандербильт стал серьезным.

- А что большевики?

- Молчат.

- А турки?

Задав вопрос, он тут же перебил сам себя.

- Впрочем, кого интересует их мнение…