Оратор

Часть первая

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Всё не то, чем кажется…

Конфуций

1

Мальчишка бежал вдоль линии прибоя по искрящимся морским волнам, сонно накатывающим на пологий песчаный берег. Босые ноги весело шлёпали по воде, поднимая в воздух тысячи сверкающих на солнце солёных брызг. Он смеялся на бегу и, казалось, был совершенно счастлив. Утреннее солнце щедро освещало его загорелое обнажённое тело, а ласковый ветер ерошил непослушные русые волосы. Наверное, он мог так бежать сколько угодно, совершенно не чувствуя усталости, полной грудью вдыхая в себя бескрайнюю морскую даль, невероятное голубое небо, сверкающий солнечный свет – весь этот такой прекрасный и удивительно добрый мир. Ещё мгновение – и он, оттолкнувшись чуть сильнее, просто взлетит, станет совсем невесомым и понесётся вверх, прямо к небесам, в удивительный светлый простор, наполняющий всё его существо теплом и свободой. Мальчик смеялся, ему было так хорошо, как никогда ещё не было прежде – ведь всё-всё-всё было у него впереди и, конечно же, только хорошее. Он знал это…

Демосфен перевернулся на другой бок и укрылся с головой полой дорожного плаща, надетого поверх видавшего виды хитона[1]. Каменные плиты ложа оказались не слишком-то милосердны к его старым костям, но в нынешнем положении это менее всего занимало его мысли. Всю ночь к нему приходили странные сны, вернее, даже не сны, а видения – чёткие и ясные, будто всё это происходило с ним наяву и более того – прямо сейчас.

Он много чего видел. Перед внутренним взором представали картины его прошлого, как далёкого, так и совсем недавнего. Ощущение реальности было столь отчётливым, словно он волшебным образом вновь оказался внутри уже сыгранных сцен из собственной жизни и проживал их заново – прикасался к знакомым вещам, пил, ел, говорил с людьми, часть из которых давно уже отправилась в мир иной.

Порою события минувшего мешались с теми, которые ещё не случились, и он видел странные образы, но не мог их ни понять, ни объяснить. Демосфен неожиданно для самого себя узнавал то, чему ещё только предстояло произойти как со всей Грецией, так и с его любимыми Афинами, народу которых он посвятил всего себя без остатка.

Видения перескакивали с одного на другое, а некоторые повторялись по нескольку раз, настойчиво привлекая внимание. Казалось, будто время всего лишь одной ночи растянулось на многие годы или даже на целую жизнь – его жизнь. Там, словно в капельке росы отразились мириады окружающих миров и теперь оттуда пристально за ним наблюдали. Настолько пристально, что сейчас уже его собственное существо превращали в своё очередное отражение. Казалось, ещё немного и он навсегда затеряется в бесконечных лабиринтах этих немыслимых миров, забудет дорогу домой, забудет самого себя и всё то, что для него сегодня столь важно.

Демосфен откинул полу плаща и, протянув руку к небольшому глиняному кофону[2], валявшемуся поблизости, сделал пару глотков. Горьковатая терпкая жидкость прокатилась приятной тёплой волной в желудок, растеклась по всему телу, неся умиротворение, радость и спокойствие. Спокойствие, которого в последние дни ему так отчаянно не хватало. Демосфен положил ладонь под голову и вновь прикрыл глаза. Через минуту он задремал, всё глубже погружаясь в мир видений, столь похожих на настоящую жизнь.

2

Необычный на вкус напиток, настоянный на невесть каких целебных травах, накануне ему подарил старый жрец, случайно встреченный посреди пустынной дороги, ведущей в храм Посейдона.

Немилосердный Гелиос[3] светил во всю свою силу, хотя давно уже перевалил через зенит и теперь неумолимо приближался к закату. Растущие вдоль дороги кипарисы огромными указующими перстами втыкались в выцветшее от жары небо и почти не давали тени. Пот заливал глаза, а ткань мокрой одежды накрепко прилипла к спине. Демосфен с трудом дышал и проклинал собственную глупость – отправиться в дальний путь в такое пекло было верхом неосмотрительности.

– Хайре[4], достойнейший Демосфен! – неожиданно раздалось совсем рядом.

Незаметно поравнявшийся с ним старик, одетый в поношенный, когда-то, видимо, белый хитон и столь же потрёпанные сандалии, явно был служителем храма. Длинные седые волосы перехватывала на лбу белая с пурпурной полосой посредине повязка. Такая повязка обычно являлась признаком жреческого сана, как, впрочем, и особая накидка, наброшенная поверх хитона. Незнакомец слегка опирался на высокий посох, но делал это, судя по всему, не вследствие усталости, а лишь прихоти ради, поскольку прямая осанка его не по возрасту крепкого тела никак не указывала на необходимость дополнительной опоры.

– Возрадуйся и ты, почтенный! Только чему нам, спрашивается, радоваться в этакое время и в этаком месте? – Демосфен внимательно разглядывал путника, непонятно почему показавшегося ему смутно знакомым. – В печи Гефеста[5], вероятно, было бы прохладнее, да и сама жизнь не слишком-то способствует безоглядному веселью.

– Да, про Гефеста это ты в самую точку! – незнакомец по-мальчишески задорно хохотнул, и его серо-голубые глаза озорно блеснули.

– Но, позволь полюбопытствовать, откуда ты знаешь моё имя? – Демосфен продолжал между делом изучать странника. Несмотря на почтенный возраст и тяжёлую накидку, тот выглядел на зависть свежим и бодрым, словно жара ничуть его не беспокоила.

– Тут всё очень просто, – отвечал жрец, – некоторое время назад мне частенько случалось гостить в славном городе Афины. А кто же в Афинах не знает великого Демосфена? Кое-что из твоих прекрасных речей и мне, недостойному, посчастливилось услышать. Так что не узнать тебя я просто не мог. Что же касается дурного места, – очертил он посохом простиравшийся перед ними пейзаж, – то разве в нём дело? Нет! Дело лишь в том, как, находясь на этой никудышной жизненной сцене с дурными декорациями, поведёт себя сам человек, как сумеет он направить внешние силы и обстоятельства на то, чтобы пробудить собственный дар. Всё лишь в твоих руках! Ну, или почти всё, – он опять весело хохотнул и расплылся в улыбке, но глаза его при этом оставались серьёзными. – Так что, радуйся – хайре! Ведь пока ты жив, у тебя всегда есть шанс если уж и не переписать пьесу, то, по крайней мере, сыграть её надлежащим образом.

– Сказано достойно, вот только бы эти слова ещё приняли в расчёт трудолюбивые мойры[6]! Ну, или хоть кто-нибудь из богов согласился бы, ради разнообразия, поддержать наши жалкие усилия, – утерев краем плаща пот со лба, Демосфен невесело рассмеялся.

– Боги, увы, не всесильны, но ты ошибаешься, если думаешь, что им нет до людей дела. Просто они далеко не всегда действуют открыто. Как говорится, протяни перед собой руку, и непременно коснёшься хоть одного из божественных отпрысков!

Жрец рассмеялся собственной шутке, отчего многочисленные морщинки на его щеках и вдоль лба пришли в движение, при этом несоответствие лучащихся иронией молодых глаз с лицом пожилого человека сделалось ещё более разительным.

– К тому же ты недооцениваешь собственные силы. На самом деле, человек по сути сам почти бог, только боится это признать, погружённый в свой воображаемый мирок. Этим, надо сказать, многие пользуются к собственной выгоде. А всего-то и нужно, что взглянуть на вещи чуть шире и отойти от надуманных правил – и вот он, настоящий мир, в котором ты не жалкий пленник, а свободный творец… Впрочем, прости мне невольные суесловия – вижу, раскалённая дорога итак тебя утомила. С моей стороны было бы жестоко мучить тебя ещё и своими речами. Надеюсь, когда-нибудь нам всё же удастся побеседовать в более удобной обстановке. А пока позволь полюбопытствовать, ты направляешься в старый храм Посейдона[7]?

– Об этом нетрудно догадаться, коль скоро дорога ведёт именно туда, – Демосфен улыбнулся, – но наша встреча оказалась для меня приятна, ты напомнил мне милые сердцу Афины и заставил поверить, что хоть кто-то там ещё меня помнит и ценит. С удовольствием при случае продолжу нашу беседу.

– Не всегда дорога ведёт лишь туда, куда нам кажется, – с лёгким оттенком грусти произнёс старик. – Кстати, ты знал, что когда-то давно и само святилище, и алтарь были посвящены Аполлону[8]? Лишь позже он уступил его богу морей. Впрочем, как говорят, бывших алтарей не бывает, и Аполлон до сих пор благоволит местным холмам. Можно сказать, в этом храме мирно сошлись вместе солнце и море, а ведь такое случается не часто, – и вновь Демосфену послышалась лёгкая нотка печали в голосе путника, однако это продолжалось лишь мгновение, потом он вновь широко улыбнулся. – Но тебе, я уверен, будут рады оба бога.

– Нет, я этого не знал, – задумчиво проговорил Демосфен, словно что-то припоминая и машинально смахивая со лба крупные капельки пота. – Мой отец почитал Аполлона превыше всех остальных богов. Да я и сам в детстве был к нему весьма привязан…

– Так уж заведено, что в детстве привычные вещи мы видим совсем иначе, многое представляется более ясным и простым. Ну а чувства наши в эту благословенную пору и сильнее, и искренней. С возрастом это, к сожалению, проходит. Почти у всех… Ты уж прости старика, впадающего в детство, за подобные разговоры, всё это, конечно же, пустое… Однако у меня есть для тебя небольшой подарок и он отнюдь не пустой, – глаза цвета утреннего неба вновь озорно сверкнули, жрец достал из складок одежды притороченный к поясу небольшой кофон и протянул его Демосфену. – Здесь особый травяной настой, который дали мне пифии из Дельфийского храма. Он поможет тебе расслабиться, восстановить силы и привести мысли в порядок. Мне кажется, сейчас это для тебя будет нелишним. А когда к мыслям вернётся их стройность, ты сможешь сам разобраться со своей жизнью и решить, что тебе с ней делать дальше. Ты поймёшь, когда тебе нужно будет принять это средство. Только пей осторожно, понемногу и не спеша. Остальное вскоре увидишь. Верь себе. До встречи! Почему-то мне кажется, у нас ещё будет время для беседы.

Демосфен поблагодарил нового знакомого за неожиданный подарок, хотя, честно говоря, ещё не вполне представлял, что ему с ним делать, и они распрощались. Едва тронувшись в путь, Демосфен услышал у себя за спиной:

– Хайре!

Обернувшись, увидел улыбающегося жреца и улыбнулся ему в ответ. Взгляд странных серо-голубых глаз вновь чиркнул по сознанию. «Где же я видел эти глаза?..»

Он ещё пару раз оборачивался, но фигурка с высоким посохом всё также стояла на прежнем месте, вглядываясь вдаль. Когда он обернулся в третий раз, на дороге уже никого не было.

3

«Где же я видел эти глаза…», – пробормотал Демосфен и вновь погрузился в причудливый хоровод видений, в которых мешались образы прошлого, настоящего и того, что, возможно, совсем никогда не происходило. Все эти образы настоятельно требовали его внимания, манили и втягивали в себя, заставляя считать их и только их единственной существующей реальностью. Демосфен уже не пытался бороться с этим неудержимым потоком, а просто отдался целиком его течению. И теперь плыл по стремнине странной реки, заново переживая то события далёкого детства, то недавние эпизоды своей жизни, а порою и вовсе оказываясь в совершенно незнакомых местах, не в силах понять, где он и что здесь делает.

Подарок жреца поначалу он воспринял довольно скептично, на время даже забыл о нём, и уж во всяком случае, никак не собирался пробовать. Зачем? Даже если его новый знакомый действительно желал ему добра, чем он может помочь? И всё-таки, что же это, однако, за напиток? Травы, снимающие усталость, дарующие забвение? Или же те неведомые настои, которые, как он слышал, принимают некоторые прорицатели, чтобы вызвать видения? Ничего этого Демосфену сейчас не требовалось. А что же тогда требовалось?

Что ему на самом деле теперь нужно? Ему, проигравшему в этой жизни практически всё, бежавшему из родных краёв, преследуемому, словно приглянувшаяся охотникам лань, стаей кровожадных убийц по всей Элладе. Что он хочет найти в старом заброшенном храме Посейдона? Защиты? Успокоения? Зачем он здесь? Да уж, наверное, не затем чтобы пить неизвестный настой, предложенный случайно встреченным на дороге выжившим из ума стариком.

Демосфен со злостью хлопнул ладонью по каменной колонне храма. Внезапно вспыхнувшее раздражение прошло так же быстро, как и возникло, оставив лишь некоторое внутреннее опустошение, досаду на собственное бессилие и лёгкий осадок вины.

В самом деле, ну что плохого сделал ему этот жрец, который всего-то хотел помочь обрести духовное равновесие встретившемуся на дороге путнику? Равновесие, которое он в последнее время явно утратил. Демосфен вспомнил серо-голубые глаза с лукавыми искорками и невольно улыбнулся. Впереди, сразу за колоннадой, открывался проход в храм, из глубины которого на него смотрела величественная статуя Посейдона, освещённая редкими лучами вечернего солнца.

– Прости меня, бог прекрасного изменчивого моря, что я столь недостойно повёл себя у входа в твой дом. Я с самого детства всегда любил морской простор, и ты был неизменно щедр ко мне, позволяя почувствовать всю красоту этой изначальной стихии. Солнце и сине-зелёные гребни морских волн – вот с чем душа моя играла в первые годы жизни. Где-то далеко-далеко в глубине себя я до сих пор храню отпечаток тех счастливых дней. Как знать, быть может, именно из этих удивительных мгновений и вылеплен богами истинный я. Приюти же меня под своей крышей и защити от бед этого дрянного мира!

Демосфен опустился на каменные плиты и сел лицом к статуе Посейдона, опершись спиной о нагревшуюся за день колонну. Устроившись поудобнее и прикрыв глаза, он продолжил говорить тем же полушёпотом, обращаясь то ли к олимпийскому богу, то ли к самому себе:

– Перед тем, как переступить порог твоего благословенного дома, я должен очистить свои мысли, чтобы мне было не так стыдно находиться в этих стенах.

Через некоторое время Демосфен погрузился в лёгкую полудрёму, что было не слишком удивительным после изнурительного жаркого дня и долгого путешествия, к тому же полного не очень-то весёлых мыслей.

Он растворился в мягком полуничто, сплетённом зыбкими, меняющимися и перетекающими одна в другую красками, нескладными обрывками странных образов и звуками морских волн, возникающих неизвестно откуда, словно отдалённая, едва различимая песня. Нельзя сказать, сколько всё это продолжалось – минуту, час или целую вечность. Только вдруг на самом краю полусонной вечности, из зыбкого марева красок, вспыхнули такие чуждые этому незамысловатому миру и такие удивительно знакомые глаза цвета утреннего неба. И столь же знакомый голос произнёс только одно слово: «Пора». Он сразу же очнулся.

Мир быстро погружался в пелену сумерек. Демосфен поднялся и вошёл в храм.

– Хайре! – неизвестно зачем и кому сказал он.

Голос его прозвучал гулко и, истаяв коротким эхом, одиноко повис в плотной тишине. Службы в храме уже давно не велись – с тех самых пор, как последнее землетрясение внесло свои коррективы в наивные представления человека об отправлении религиозного культа.

Похоже, что в храме и его ближайших окрестностях никого сейчас, кроме Демосфена и не было. Разве что боги в приступе ностальгии незримо для людей прохаживались здесь, при этом не слишком-то спеша проявлять своё присутствие. Однако и особого беспорядка в священных стенах совсем не наблюдалось. Вероятно, чьи-то заботливые руки время от времени наводили в этом некогда популярном месте подобающий ему вид. Такое положение его вполне устраивало – хотелось какое-то время просто побыть в одиночестве.

Зайдя в полутёмный храм, Демосфен обошёл массивную статую Посейдона и двинулся дальше. Устало проковыляв через весь зал, он бросил свой пропылённый походный плащ в самом дальнем его углу. Устроившись на этом импровизированном ложе, он с наслаждением привалился спиной к шершавой стене, не без удовольствия отметив, что после жаркого дня она всё ещё оставалась прохладной. Здесь было как-то уютнее, нежели в центральной части перед алтарём святилища, где отовсюду было видно каменное лицо повелителя морей – зачем, как говорится, лишний раз мозолить глаза вспыльчивому богу.

Посидев так некоторое время, он вдруг вспомнил странную фразу, выдернувшую его из полудрёмы: «Пора». А почему бы, собственно, и нет?! Что он, в конце-то концов, теряет? Ведь всё, что возможно, он уже потерял. Хуже теперь уже точно не будет. Достав подаренный жрецом сосуд, он открыл плотно пригнанную деревянную пробку, осторожно понюхал, пожал плечами и сделал небольшой глоток. Потом ещё один.

4

Мягкие тёплые волны, возникая из ниоткуда, бережно несли его на своих широких изогнутых спинах. Казалось, он тоже изгибается вместе с ними – расширяясь, вырастая, удлиняясь во все стороны – так что и сам незаметно превращался в одну из таких волн, неутомимо плывущую в восхитительную, недостижимую бесконечность.

Его уносило всё дальше, а все недавние проблемы виделись отсюда такими несущественными, оставленными где-то там, на крохотном островке сознания, окружённом бесконечным океаном воды и света. Света… Неожиданно показалось, что вокруг стало ещё светлее… Где это – вокруг? На мгновение всё смешалось, и он вдруг почувствовал, как сквозь веки – его веки – пробивается слабый свет.

Демосфен с трудом приоткрыл глаза, не будучи до конца уверенным, что ему удалось на самом деле проснуться. Может, это всего лишь очередная безумная грёза, которых за сегодняшнюю ночь было более чем достаточно?

Как и раньше, он лежал на полу в храме, но теперь знакомое помещение освещалось многочисленными светильниками, и в их тёплом колеблющемся свете всё вокруг неуловимо преобразилось. Казалось, само это место уже давно поражённое запустением словно болезнью, стало вдруг много торжественнее и значительнее. Но, впрочем, разве не так порою может выглядеть окружающее и в обычном сне?

Демосфен слегка приподнялся на локте. В нескольких шагах от него стоял высокий крепкий мужчина лет сорока, с копной вьющихся светло-каштановых волос, ниспадающих на плечи, и такого же цвета густой курчавой бородой, не слишком длинной, но вполне достаточной, чтобы внушать окружающим уважение. На пришельце был белоснежный хитон и светло-лазоревый гиматий[9], украшенный понизу золотой вышивкой.

Мужчина стоял, уперев руки в бока, и снисходительно, с лёгкой долей любопытства его разглядывал. Чувствовал он себя в этом месте явно по-хозяйски. «Быть может, один из служителей?» – шевельнулась во внезапно отяжелевшей голове не слишком расторопная мысль, но тут же была застигнута пронзительным взглядом тёмно-синих глаз незнакомца и просто растворилась в них, прекратив своё краткое существование.

– Так-так-так… И кто же это у нас тут?! – голос незнакомца был неожиданно мягким и густым. – Как я понимаю, очередная игрушка моего блистательного племянника, любителя сказаний, поэм и прочей художественной белиберды.

Демосфен хотел было возразить, что уважаемый ошибается, и он, увы, не знает никакого его племянника, но незнакомец остановил его ленивым полужестом, и слова прилипли к пересохшей гортани, так и не явившись на свет.

– Знаю, знаю. Всё знаю… Просто проходил тут мимо, и решил сам полюбопытствовать. Уж больно мне стало интересно, во что всё это выльется. Хотя и не понимаю я племянника, к чему такие сложности? – мужчина задумчиво почесал бороду и продолжал, словно разговаривая сам с собой. – От скуки, что ли, он это затеял? Но ведь в конце концов всё может настолько перепутаться, что будет уже непонятно, то ли ты блуждаешь в его сне, то ли он в твоём. И зачем это, спрашивается? К тому же довольно опасно… Кстати, – незнакомец слегка оживился, – все эти ораторы и адвокаты гораздо больше интересуют другого моего племянничка. Тот проныра и на язык остёр, любого вокруг пальца обведёт. А этому лира всегда была ближе, да и вообще, искусства разные. Но вот, подишь ты, что-то он в тебе такое разглядел. А что может в результате из всего этого получиться – небось, и ему самому невдомёк. Ну, да ладно, поживём – увидим. Ты, в общем-то, не бери в голову, не обращай на меня внимания, это я просто тут разболтался по-стариковски. И не бойся, ежели что – у меня сегодня на душе штиль, мухи не обижу. Так, заглянул на огонёк из любопытства и уже ухожу. А ты отдыхай, у тебя этот день, судя по всему, хлопотным может выдаться. Хотя, возможно, что и нет – как пойдёт… Ну, всё, всё, ухожу. Хайре…

И незнакомец, ступая так тихо, словно его ноги утопали в мягком пушистом ковре, пошёл к выходу из храма, невнятно и буднично бормоча что-то себе под нос, как будто считая бесконечных баранов перед сном. В течение всей этой странной встречи Демосфену так и не удалось вымолвить ни слова.

Более того, у него даже не хватило сил убедиться, что происходящее не было всего лишь очередным эпизодом из бесконечной череды удивительных снов, в которые он, словно в водопад, окунулся нынешней ночью. Снов, навеянных, с одной стороны, усталостью, а с другой, бесспорно – странным напитком, подаренным накануне жрецом. Напитком, который он столь легкомысленно, а быть может, напротив, подчиняясь внутреннему озарению – это решать лишь священным мойрам – едва пригубил всего пару часов назад, а возможно, лет. Кто их, эти магические напитки разберёт… Теперь уже сложно сказать наверняка. Да, по сути, не столь и важно.

Демосфен вновь устроился на своём не слишком-то удобном ложе, где он, однако, практически сразу же провалился в блаженную и ничем не примечательную пустоту, в которой не нужно было задаваться никчёмными вопросами – реальна она или же просто ему снится. Пустота всегда реальна.

5

– Ваше прошлое, настоящее и будущее – не отвлечённые материи, как обычно принято считать, а вещи вполне конкретные и в какой-то мере даже осязаемые. Большинство людей считает, что вот, настоящее прошло, и нет его – превратилось в ничего не значащее и теперь уже ни на что не влияющее прошлое, эфемерную материю, более подходящую для спекуляций досужих философов. С будущим ещё интереснее: все думают, что его пока просто нет, и оно появляется лишь в результате наших усилий, чтобы в следующий момент уже превратиться в прошлое.

Голос звучал издалека. То слегка приближаясь, то удаляясь вновь. Он был очень знакомым, но Демосфен никак не мог припомнить, кому же он принадлежит. Мутная темнота перед глазами еле заметно начала редеть и уже не казалась такой плотной. Кто же только что произнёс эти слова? Он мог поклясться Олимпом, что когда-то очень давно уже их слышал. Впрочем, как и этот голос… Но память его, словно неосторожная пчела, невзначай угодившая в чашу с густым тягучим мёдом, стала вдруг такой сонной и медлительной, что ему совершенно не удавалось вспомнить автора столь знакомых ему слов.

Окружающая пелена постепенно рассеивалась и теперь больше напоминала густые клубящиеся облака одного из бесконечных хмурых осенних дней. В какой-то момент впереди, в этих самых облаках, стала проявляться небольшая брешь. Она росла, расширялась, пока, наконец, не превратилась в неровный продолговатый разлом, из которого внезапно хлынул яркий солнечный свет, полностью затопивший его глаза.

Голос звучал именно оттуда, и Демосфен, собрав волю воедино, сделал усилие, направляя всё своё существо в это слепящее сияние. И… Словно тончайшая шёлковая нить, ведомая опытной рукой, прошёл сквозь это игольное ушко и на огромной скорости влетел в столь неожиданно появившийся просвет.

– Всё это довольно поверхностный взгляд на окружающий мир. Мы столь привыкли подчиняться собственным привычкам и предрассудкам, доставшимся нам ещё от предков, что в непомерной самонадеянности воображаем, будто давно уже знаем этот самый мир. Он представляется нам простым и понятным, неизменно существующим по тем самым правилам, которые мы же для него и придумали. Но в реальности все выдуманные людьми законы не более чем деревянные обломки утлых судёнышек, подхваченные могучей морской волной. За такие вот ненадёжные досточки люди в испуге и хватаются, чтобы не утонуть в безбрежном океане действительности. Действительности, о которой они на самом деле практически ничего не знают.

На некоторое время повисла тишина, и Демосфен уже даже начал беспокоиться. Но вскоре неизвестный вновь продолжил излагать свои мысли.

– Мы словно малые дети, возводящие на берегу песочный город, предпочитаем считать, что это и есть весь мир. Большинству так проще, да и безопаснее. Но правда состоит в том, что свою игрушечную вселенную, больше похожую на скорлупу ореха, выстроили для себя мы сами. В ней теперь и живём. И это, конечно же, не тот реальный большой мир, ждущий нас у порога нашей незрелой фантазии.

Голос звучал совсем рядом, но ослеплённые светом глаза Демосфена никак не могли разглядеть его обладателя. Ещё некоторое время окружающее пространство не представлялось в полной мере реальным. Потом оно словно бы стремительно надвинулось на него, вместе с тем наполняясь изнутри знакомой и привычной вещественностью. И вот уже Демосфен обнаружил себя стоящим в саду посреди небольшой группы людей, расположившихся вокруг немолодого человека среднего роста и ничем особенно не примечательной наружности.

Разве что глаза неизвестного оратора странным образом притягивали к себе. Живые, серые, с чуть заметной искоркой лукавства, они как будто видели тебя насквозь, но при этом ещё и успокаивали, будто говоря, что всё происходящее не более чем игра, и жизнь непременно образуется. Голос именно этого человека и привлёк его внимание.

Как заворожённый, Демосфен смотрел на огромный диск солнца, клонящегося к закату и на миг зависшего румяным спелым яблоком над кронами деревьев. Когда он, наконец, отвёл взгляд, его глаза были полны слёз, а всё вокруг перестало быть чётким – солнце, даже в период своего заката, остаётся повелителем нашей крохотной вселенной. Даже угасая, оно способно давать нам жизнь либо выжигать её без остатка.

– Одна из многих очевидных вещей, которую, впрочем, люди совершенно не замечают – то, что прошлое, настоящее и будущее не только составляют единое неразрывное полотно событий, но и постоянно пронизывают друг друга и влияют одно на другое, – рассказчик сделал небольшую паузу, и мельком взглянув на Демосфена, как тому показалось, едва ли не заговорщицки ему улыбнулся. Впрочем, наверняка он этого сказать не мог, так как слёзы всё ещё мешали видеть происходящее чётко. – Ну, то, что прошлое влияет на настоящее, а настоящее – на будущее это, думаю, понимают все. А вот то, что это самое настоящее в той же мере может воздействовать и на прошлое, никому даже не приходит в голову. Люди убедили себя, что прошлое уже не существует и теперь оно не более чем воспоминания.

Именно время сообщает космосу и нашим жизням, как его составляющим, бесконечность. Время столь же осязаемо и конкретно, как и те обычные предметы, которые нас окружают. Просто, находясь в его стремительно движущемся потоке, мы замечаем лишь те вещи, которые плывут рядом с нами.

Оратор обвёл вокруг себя руками, как бы подчёркивая высказанную мысль, и продолжил:

– Представьте, что я держу в руке прочную нить, которая уходит в две противоположные стороны: та, что за моей спиной – это прошлое. А та, что впереди меня – будущее. Так вот, пусть сейчас эта нить для вас и обозначает время. Если я начну дёргать за ту её часть, что находится прямо передо мной или, скажем, играть на ней, словно на натянутой струне лиры, –будто заправский театральный мим он изобразил описываемые действия, – то, как и по обычной струне, вперёд (в нашем случае – в будущее) по ней пойдут колебания, образующие звук. Эти вибрации, этот звук, в конце концов, будут менять то, что соприкасается с этой нитью в будущем. И подобный ход вещей вполне согласуется с обыденным представлением, что настоящее может естественным образом менять грядущее.

Рассказчик ненадолго прервался, аккуратно снял с одной из складок гиматия крохотную ярко-красную божью коровку, в недоумении пытавшуюся определить, где же она оказалась, посадил на ладонь, и подбросил вверх, в сторону приближающегося к горизонту Гелиоса. Божья коровка на лету расправила крылышки и, сверкнув ими в солнечных лучах, унеслась в голубой простор. Проводив её взглядом, человек вернулся к повествованию.

– Но, если, пользуясь нашей аллегорией, я обернусь к той части нити, которая обозначает прошлое, оставаясь за моей спиной, и сыграю свою мелодию на ней – я буду способен в той же мере, как делал это с будущим, изменить и его. А вместе с ним, конечно же, и настоящее. Будущее в данном случае также изменится, вполне естественным путём. Как я уже говорил, прошлое, настоящее и будущее взаимно увязаны и вполне реальны, хотя мы не всегда способны их воспринимать. Эта неприметная грань мира составляет весьма важную часть нашего бытия.

– Но как же возможно играть мелодию на своём прошлом? – спросил тёмноволосый юноша с неприятным колючим взглядом, стоящий слева от Демосфена. – Как добиться этого на практике? Ведь если будущее, исходя из твоих справедливых слов, вытекает из прошлого вполне естественным путём, то каким образом можно изменить прошлое, которое уже давно случилось? – парень ехидно улыбался, видимо, решив, что сумел подловить учителя на несоответствии.

– Если ты действительно хочешь научиться играть мелодии на своём прошлом, то тебе следовало бы обратиться к Орфею. Он умел это делать как никто другой, но в конечном итоге это умение не принесло ему счастья, – рассказчик печально улыбнулся, словно что-то припоминая, расправил складки гиматия и, не замечая саркастической улыбки ученика, продолжил в прежнем тоне. – На самом деле, прошлое люди изменяют значительно чаще, чем мы можем себе представить. В большинстве случаев это происходит бессознательно. От нас с вами, пребывающих в настоящем, колебания струны, (если использовать предложенный образ), движутся не только в сторону будущего, но и в прошлое. Так что это прошлое в той или иной степени также способно меняться. Как правило, перемены минимальны. Но дело в том, что вместе с изменением прошлого меняется и сама наша память, и какие-то вещи, ещё недавно составлявшие часть нашей жизни, теперь мы уже просто не в состоянии вспомнить. Иногда память о них всё же прорывается в виде вспышек кратких образов, и тогда мы внезапно осознаём, что нечто подобное уже когда-то было. Наверное, хотя бы однажды подобное случалось с каждым, но мало кто задерживал своё внимание на этом странном ощущении. Однако, как я уже говорил, обычно это касается незначительных деталей. Серьёзные изменения гораздо более редки.

– Учитель, но как можно добиться перемены своего прошлого намеренно? – никак не унимался юноша. – Если я правильно понял, то исходя из твоих умозаключений, такая возможность существует. Вот я, например, совсем не против был бы ею обладать!

– Ты, как и всегда, слишком торопишься, Аристотель. Молодость нетерпелива, но это, пожалуй, не стоит ставить ей в вину, потому что именно таким способом она создаёт свой мир, – тот, кого назвали учителем, невольно улыбнулся наивной горячности и отчаянному стремлению привлечь к себе внимание, сквозившими в словах молодого человека. – Начнём с того, что далеко не каждому дано сознательно развить в себе такую способность, и тому есть множество причин, на которых мы сейчас не будем останавливаться, это уже тема отдельной беседы. Достаточно сказать, что в принципе такая вероятность существует. Когда я странствовал по Египту и гостил в благословенном богами городе Мемфисе, мне довелось беседовать с умудрённым многими знаниями жрецом бога Пта. Среди прочих тем мы коснулись изменчивости прошлого, будущего, да и в целом самой судьбы человека. Так вот, он говорил, что время движется совсем иначе, нежели большинство из нас представляет. Оно не течёт по прямой линии. В каком-то смысле время подобно вихрю, закрученному в плотную спираль. Находясь в его стремительном потоке, люди просто не в силах осознать, что с ними происходит. Время полностью властвует над ними. Но, как и у каждого вихря, у спирали времени существует центральная ось, вокруг которой и происходит вращение. Такая ось, в отличие от всего неистово вращающегося водоворота времени, является здесь единственной зоной покоя. Там мощные силы, заложенные в этом могущественном урагане, приближаются к своему естественному нулю.

Присев на гладкий, нагретый на солнце валун, рассказчик жестом пригласил слушателей располагаться вокруг себя.

– Как мне поведал жрец бога Пта, у того, кто сумеет найти в себе самом внутреннюю ось времени, единственную точку покоя в потоке постоянных перемен, есть шанс научиться перемещать своё сознание по этой самой оси, скользя по ней, словно солнечный луч по водной глади. Как в одну, так и в другую сторону – либо в собственное прошлое, либо же, напротив, в будущее. Ключом к перемещению в прошлое является наша память, которая подобно нити Ариадны не позволяет заблудиться в неведомом. Если приблизившись к оси времени, представить максимально подробно момент своего прошлого, то при соблюдении некоторых простых правил сознание само перенесётся туда. С будущим, в какой-то мере, всё похоже. Только вместо памяти здесь используется то, что в обычной жизни мы называем интуицией. Это удивительное чувство с приближением к временной оси коренным образом видоизменяется, становясь намного более полным и всеобъемлющим… Ну, всё, нам уже пора прерваться. Думаю, для общего ознакомления с этим вопросом я рассказал сегодня достаточно.

– Учитель, но как же достичь приближения к этой внутренней оси времени? – задал вопрос молодой человек, опиравшийся на ствол раскидистой оливы.

– Методов существует много. Одни используют различные дыхательные упражнения, другие ритуальные практики, а третьи – особые настои или курения, позволяющие успокоить и нужным образом настроить сознание. Оракулы, заглядывающие в будущее, в основном пользуются последним методом…

– Как пифии Дельфийского оракула, – нетерпеливо перебив наставника, поспешил внести свою лепту юный Аристотель, – которые пьют воду из чудесного источника и вдыхают его испарения.

– Всё верно, – кивнул учитель, как бы не придав значения излишней горячности ученика, – однако с пифиями храма Аполлона всё обстоит несколько сложнее. Они вершат свои пророчества, ведомые общим сознанием, многократно усиливающим их способности. Подобно пчелиному рою. В любом случае, когда мы говорим о пророчествах, подразумеваем лишь наблюдение и попытки рассмотреть и расшифровать грядущее. Но от подобного состояния до возможности влиять на своё прошлое и будущее не так уж далеко. В любом случае, это уже следующий шаг и далеко не каждому он по силам. Тем не менее, думаю, что, по крайней мере, одному из вас может повезти с разрешением этого вопроса. И я искренне желаю ему удачи и достойного выбора.

Учитель встретился глазами с Демосфеном и мягко ему улыбнулся. И как показалось Демосфену, в этом взгляде и улыбке одновременно смешались печаль и радость, какая-то непостижимая тоска и восторг узнавания. Да, наверное, и ещё много чего. Так много, что всё это вместе внезапно заставило до боли сжаться его собственное сердце.

Он вдруг отчётливо понял, что этот маленький невзрачный пожилой мужчина знает все его мысли, переживания да, наверное, даже и то, что ему самому ещё о себе не известно. И он, конечно же, знает всё о том, кто он такой, как и откуда сюда попал и почему это с ним произошло. А ещё Демосфен вспомнил имя этого странного человека – Платон. Когда-то давно, в далёкой юности, он некоторое время занимался в его школе.

В этот момент Демосфена отвлёк некий странный звук, он чуть повернул голову, и на мгновение вновь был ослеплён лучами заходящего солнца. Что случилось дальше, Демосфен так и не смог полностью осознать.

Появилось внезапное головокружение и его словно камень, пущенный из пращи, подбросило куда-то вверх – к небесам и даже выше, пока он весь не окунулся в вязкую плотную темноту. В голове всё ещё звучала фраза, сказанная Платоном в самый последний момент, перед тем, как непонятная сила выкинула его прочь из когда-то знакомого мира: «Верьте себе! В вас самих уже есть тот маяк, который всегда поможет найти верную дорогу. И в полной темноте есть место хотя бы для одной путеводной звезды. Примите это всем своим сердцем! И звезда засияет».

6

Теперь всё встало на свои места. Конечно же, встреча со словоохотливым жрецом на пустынной дороге не была случайной. И совершенно не случайно тот подарил ему этот странный напиток, благодаря которому он сейчас и блуждает по закоулкам собственной памяти. Да, судя по всему, и не только памяти, если брать во внимание те несколько незнакомых мимолётных видений, смысл которых он до сих пор так и не понял.

Неслучайным был и ночной визит бородача в лазоревом плаще, и рассуждения Платона, услышанные им много лет назад, которым он только что вновь стал свидетелем. Сейчас он чем угодно готов был поклясться, что Платон обращался именно к нему – не к тому юноше, которым он был, когда только начал посещать его занятия, а к нему, нынешнему Демосфену. Сквозь целую череду ещё не миновавших для него лет. А это могло означать, что Платон не только сам владел описываемыми им способностями, но ещё и умел замечать их в людях, которым лишь предстояло когда-нибудь к ним прикоснуться.

Теперь Демосфен отчётливо понимал, что все события его жизни, как бы они ни были незначительны или напротив, сыграли заметную роль в судьбах других людей, незаметно вели его сюда, в этот пустынный храм.

Сюда, где он, в конце концов, сумеет переписать всю свою жизнь так, как сам того пожелает. Он сможет шаг за шагом вылепить своё бытие, словно прекрасную статую. Сделать из неё изысканное произведение, в котором каждая деталь, каждый эпизод будут божественно гармоничны. Столь же гармоничны, как когда-то звучавшие под этими небесами звуки лиры Орфея.

Идея возможного совершенства отдельно взятого человеческого бытия захватила его целиком. Демосфен понимал, что для её осуществления необходимо ещё очень во многом разобраться. Для начала следует полностью освоить перемещения внутри собственной памяти. И только потом уже пробовать аккуратно её переписывать, подчиняя общей внутренней гармонии. Он прекрасно представлял, сколь много для этого ещё предстоит сделать. Но, согласитесь, это не так уж и страшно, когда в твоём распоряжении – всё время мира.

7

Солнце едва взошло, и воздух был по-утреннему свеж и прозрачен. Лёгкий ветерок дул со стороны моря, чуть шевеля ветви так до конца и не проснувшихся деревьев. Демосфен всё ещё находился в одной из своих странных грёз, когда на площади перед храмом раздались громкие шаги нескольких пар ног, обутых в тяжёлые военные сапоги. Несколько мгновений спустя уже можно было различить и невнятный гул голосов. Всё это гораздо больше походило на сон, нежели то место, в котором сейчас находился его разум. Судя по звуку шагов, к храму приближалось не менее десятка человек.

Демосфен давно знал, кто это. Более того, он знал о них всё и прекрасно понимал, что вскоре должно произойти. Он столько раз проигрывал эту сцену в голове, что, казалось, уже выучил наизусть каждое слово и каждый жест его участников.

Всё должно было случиться через несколько минут, и только от него одного на самом деле сейчас зависело, чем предстоящая история закончится. Пока он ещё не принял окончательного решения. Да и зачем? Для кого-то это были всего лишь несколько минут, для него же в них могла уместиться целая вечность.

Демосфену просто не хотелось обо всём этом думать. Он ещё успеет сделать свой выбор. Гораздо интереснее было другое. Всё, что его теперь действительно занимало, так это песчаный берег моря и бегущий вдоль линии прибоя дочерна загорелый мальчишка лет шести.

Мальчик шлёпал босыми ногами по воде, поднимая бесчисленное количество брызг. Казалось, что капельки воды на миг повисали в воздухе и сверкали на солнце так, словно и сами чудесным образом превращались в крохотные светила. Мальчик смеялся.

[1] Хитон – мужская и женская одежда, выполнявшая роль рубашки. Представлял собой обёрнутый вокруг тела прямоугольный кусок ткани, сбоку и на плечах закреплённый застёжками фибулами. Поверх хитона надевали другую одежду.

[2] Кофон – небольшой сосуд для питья, часто использовавшийся в путешествиях.

[3] Гелиос – солнце и вместе с тем бог, воплощающий солнце, передвигающийся по небу в огненной золотой колеснице.

2 Хайре – греческое приветствие, дословно «радуйся».

[5] Гефест – один из двенадцати олимпийских богов. Могучий бог огня и искусный кузнец.

[6] Мойры – три богини судьбы, прядущие нити человеческих судеб.

[7] Посейдон – бог морей. Один из двенадцати высших олимпийских богов.

[8] Аполлон – бог света, покровитель искусств, один из двенадцати олимпийских богов.

[9] Гиматий, гиматион – верхняя одежда, надеваемая поверх хитона, вариант плаща, ниспадающего широкими складками. Представлял собой кусок ткани, чаще шерстяной, обёрнутый вокруг тела.

Часть вторая

Мы созданы из вещества того же,

Что наши сны.

И сном окружена

Вся наша маленькая жизнь.

Уильям Шекспир

8

Ноги утопали в мокром песке. Он бежал вперед, и утро встречало его ослепительным блеском царственного Гелиоса, мчащего в своей золотой колеснице по безоблачному ярко-голубому небу. Мягкие волны раскинувшегося до самого горизонта лазурного моря ласкали босые детские ступни. Отдалённые крики чаек вместе со звуками прибоя услаждали ещё неискушённый слух своей особой, ни с чем не сравнимой музыкой. А тёплый летний ветерок овевал раскрасневшееся от бега лицо и беспечно играл прядями русых волос.

Вся вселенная сейчас представлялась ему лишь золотой, голубой и ослепительно белой. Это были счастливые цвета его детства. А сам мир выглядел тёплым, добрым и загадочным, он обещал впереди лишь радость, счастье и много новых интересных открытий. И он ещё ни разу его в этом не разочаровывал. Этот мир был его другом, с которым никогда не было скучно и никогда не надоедало играть. Мальчик бежал со всех ног, и весело смеялся – смеялся солнцу, морю, ветру, блестящему под ногами песку – просто смеялся.

Вдруг прямо перед собой он увидел огромную причудливой формы раковину. Раковина блестела на солнце и отливала всеми цветами радуги. Мальчик в восхищении замер, присел на корточки, и немедленно приступил к изучению столь внезапно обретённого сокровища. Он аккуратно омыл нежданный морской подарок от прилипших к нему песка и остатков водорослей.

Раковина была действительно прекрасна – закручивающийся крутой спиралью лабиринт, состоящий из белых, оранжевых и синих линий, в конце концов, сходился в одной точке, которая потом незаметно смыкалась с внутренней нежно розовой блестящей поверхностью, постепенно уходящей в тёмную таинственную глубину. Почему-то мальчику вдруг представилось, что, наверное, точно так же со стороны выглядит и тот мир, в котором он живёт. А ещё представил, что где-то там, внутри раковины, находится и он сам, только совсем-совсем крохотный. Мальчик принялся внимательно всматриваться внутрь ракушки и даже поприветствовал вслух неведомого себя: «Хайре!» Потом приложил раковину к уху и постарался расслышать, не раздастся ли оттуда ответ.

Вначале он услышал лишь отдалённый шум, подобный рокоту накатывающих на берег волн. Ему даже показалось, что сквозь этот шум он порою угадывал далёкие крики чаек. Потом звуки стали отчётливее, и он как будто бы уловил еле слышные голоса в глубине. И один из них ответил ему: «Хайре!» Возможно, конечно, он просто на минуточку задремал, уютно устроившись вместе с раковиной на мягком тёплом песке, потому что голоса показались ему смутно знакомыми…

– Хайре, дружок!

Прямо перед ним, а точнее над ним, стоял высокий стройный мужчина в белом хитоне и столь же белой накидке, подбитой вышитым золотой нитью орнаментом. Мужчина смотрел на него сверху вниз и широко улыбался. Как он здесь оказался, мальчик не знал. Он готов был поспорить, что ещё минуту назад на пустынном берегу совсем никого не было.

– Ты ведь позволишь мне быть твоим другом? – серо-голубые глаза незнакомца искрились неподдельным весельем.

– А ты кто? – нимало не испугавшись, спросил мальчик, строго глядя на незваного гостя снизу вверх.

– Как кто? Я тот, кого ты только что звал! – глаза пришельца выражали смесь озорства и лукавства.

– Нет, ты вон какой большой, а раковина совсем маленькая. Ты бы туда ни за что не поместился.

– Клянусь Афродитой, ты меня подловил! Придётся признаться – я бог. Ну, не то что бы совсем бог, но, скажем так, его младший подмастерье.

– А не врёшь?

– Да чтоб мне Гефесту целый месяц его горн раздувать!

– Ну, а играть-то ты умеешь? – мальчик с сомнением смотрел на взрослого дядьку, который явно пытался его надуть.

– О, что-что, а играть я умею, пожалуй, лучше, чем кто-либо другой. Поверь мне, мы с тобой ещё вдоволь наиграемся…

– Раз уж ты всё умеешь, тогда покажи мне какой-нибудь фокус, какие актёры на праздниках изображают.

– Ну, как актёры я, наверное, не смогу, но что-нибудь придумаем. Смотри сюда, – незнакомец поднёс к своим губам сжатый кулак, дунул на него и раскрыл перед восхищёнными глазами мальчика. На его ладони сверкал и переливался, словно крохотное солнце, небольшой шарик.

– Гляди на него внимательно, – велел он.

Мальчик посмотрел на огненный шарик, и тот вдруг начал быстро-быстро расти, а глаза у мальчика в то же самое время вдруг отяжелели и сами собой принялись закрываться…

Он проснулся на песке в обнимку со своей раковиной. Протерев кулачками глаза, мальчик потряс головой: «Вот это фокус так фокус…» Видимо, он незаметно для самого себя случайно задремал, разглядывая ракушку, и всё это ему просто приснилось. Мальчик ещё раз вслушался в тихий ровный гул, доносившийся из раковины. Затем с некоторым сомнением приблизил её к губам и негромко произнёс: «Хайре!» Вновь приложил к уху, прислушался. И на мгновение даже показалось, что где-то там, в глубине, он отчётливо услышал далёкий ответ, а в памяти сами собой всплыли лучащиеся весельем серо-голубые глаза.

9

Любое, даже самое счастливое детство когда-нибудь кончается. Детство Демосфена закончилось рано, в ту пору ему едва минуло семь лет. Его детство завершилось окончательно и бесповоротно ровно тогда, когда умер отец.

Отца, как и его самого, звали Демосфеном, собственно, в честь него он и получил своё имя. Демосфен старший был добродушным и весёлым человеком, когда он вечером возвращался после своих ежедневных забот, весь дом моментально наполнялся шутками, смехом и весельем. Дом словно просыпался, оживал и превращался в место для игр и бесконечных забав.

В своих детях – сыне Демосфене и его младшей сестре Меле – отец просто души не чаял и мог возиться вместе с ними до самой ночи. Они весело носились по комнатам, потом выбегали в сад, к бассейну, выложенному блестящей на солнце мозаикой, вихрем проносились мимо череды мраморных статуй и вновь забегали в дом. Мама улыбалась им, а иногда придавала своему лицу строгое выражение, когда они особенно шалили, но, как правило, надолго её не хватало, и уже через минуту она сама весело смеялась. Демосфен знал, что в эти мгновения его мама была по-настоящему счастлива. Впрочем, как и он сам.

Поздно вечером дом, наконец, успокаивался, их с сестрой укладывали спать, и отец непременно заходил к ним в комнату пожелать спокойной ночи. А если они с маленькой Мелиссой были достаточно убедительны и им удавалось уговорить отца, то он рассказывал им на сон грядущий удивительные истории про олимпийских богов, ужасных чудовищ и бесстрашных героев, побеждавших любое зло. Он рассказывал о Зевсе[1] и Посейдоне, о неизменно вдохновлявшем его Аполлоне Гиперборейском, о хитроумном Гермесе и об их страшной войне с титанами. Не оставались забытыми и подвиги могучего Геракла, странствия Аргонавтов, а также путешествия находчивого и смелого Одиссея.

Мела очень скоро засыпала и начинала тихонечко посапывать. Тогда они переходили на заговорщицкий полушёпот, и отец напоследок припоминал ещё какую-нибудь, «самую последнюю» историю. Наконец легкокрылый Гипнос[2] спускался вниз, к уже порядком отяжелевшей голове мальчика, да так близко, что волосы еле заметно начинали шевелиться на ней от лёгкого дыхания бога. Затем невесомый Гипнос касался этой непокорной вихрастой головы цветком мака, и младший Демосфен, незаметно теряя нить повествования, погружался в пушистое белое облако сна. Теперь голос отца звучал как будто издалека, а перед глазами мальчика, словно наяву оживали захватывающие картины древних сказаний.

– …и тогда Орфей[3], забыв о предупреждении, обернулся и на мгновение увидел лишь тень Эвридики[4]. В этот самый момент вся его прошедшая жизнь чудесным образом пронеслась у него перед глазами. И понял тогда Орфей, что какие-то вещи ушли из неё навсегда, и ему, при всём его искусстве, уже не суждено вернуть их назад, так как мост между ним и его воспоминаниями был теперь окончательно разрушен.

Голос отца становился всё тише и тише, пока окончательно не растворялся в волнах затоплявшего детское сознание сна. Эти увлекательные рассказы отца навсегда остались в памяти Демосфена, как самые счастливые моменты его недолгого детства…

Демосфен помнил, как однажды отец взял его с собой на работу. Ему принадлежали две крупные мастерские по изготовлению мебели и оружия. Несмотря на то, что рутинную техническую заботу о них давно можно было поручить наёмному управляющему, отец не признавал подобные методы, и почти каждый день сам приходил в мастерские, вникая во все детали работы. Наверное, ему просто нравилось быть в гуще каждодневных дел, и по-другому он просто не представлял своей жизни. Окружающие его так и звали Демосфен-ножовщик. И надо сказать, он действительно был мастером.

Демосфен-ножовщик своими собственными руками изготавливал оружие и доспехи, которые не стыдно было предложить и знаменитым героям Эллады. Он мог долгими часами работать над рукоятью нового меча, пока не приближался к некому совершенству, созвучному с его собственными представлениями о гармонии. И такое оружие было не только удобным и прочным, но представляло собой настоящее произведение искусства. Видимо поэтому недостатка покупателей у него не было, заказов хватало в избытке и в последнее время всё чаще приходилось думать о расширении мастерских.

Маленький Демосфен вместе с отцом шёл по пыльной дороге, с обеих сторон поросшей пышными кустами олеандра. Изредка попадались и невысокие деревья. Окрестные долины, перемежавшиеся невысокими холмами, утопали в зелени и ярких цветах пеларгонии. Солнце, невзначай запутавшись в лёгких белых облачках, висело не слишком высоко над землёй, ему было ещё довольно далеко до зенита. Стояло то благословенное время, когда жара ещё не иссушала землю и воздух, и можно было просто прогуляться в своё удовольствие.

Неугомонный Демосфен частенько забегал вперёд, погнавшись то за яркой бабочкой, то за шустрым кузнечиком, неутомимые собратья которого наполняли всю округу звонким стрекотанием. Время от времени по дороге проезжали повозки, а один раз, подняв целое облако пыли, промчалась ярко расписанная колесница с тощим возницей в жёлтом коротком гиматии. Мальчик ещё долго смотрел ей вслед, пока она не скрылась за поворотом.

Родительский дом Демосфена располагался в Верхней Пеании, в предместье, находящемся стадиях[5] в шестидесяти от Афин. Жизнь здесь текла, с одной стороны, гораздо проще и неторопливее, а с другой, при необходимости в город всегда можно было быстро добраться на конной повозке. И самое главное, вокруг отсутствовала извечная суета, столь характерная для больших городов, а окружающие люди здесь выглядели более добрыми и открытыми.

До мастерских оставалось ещё стадий восемь, когда отец заметил, что Демосфен начал уставать. Подхватив его на руки, он одним движением посадил сына верхом к себе на шею. Удобно устроившись на отцовских плечах, мальчик так и проехал весь остаток пути, оживлённо вертя во все стороны головой, оглядывая окрестности и весело перебирая в воздухе ногами.

Мастерские состояли из нескольких отдельных зданий, расположенных поблизости друг от друга. Два самых больших представляли непосредственно сами мастерские, где вовсю кипела работа. Мастера стучали молотками, обтачивали что-то на точильных камнях и орудовали резцами. В воздухе стояли непривычно резкие запахи. И везде царила какая-то особая деловая суета.

Каждый был занят своим делом и вместе с тем являлся частью гигантского организма – настолько всё в этом месте казалось слаженным. Во всяком случае, так это виделось беззаботному мальчишке. На каждом шагу их с отцом то и дело приветствовали. Кто-то советовался с отцом, кто-то пытался заговорить с мальчиком, иные просто ласково трепали его по волосам. Демосфен чувствовал, как все здесь уважают и ценят его отца и страшно этим гордился.

К ним подбежал какой-то босоногий мальчишка, немногим старше Демосфена, и сообщил, что отца уже ждёт покупатель – кто-то из состоятельных господ решил лично поприветствовать мастера, забрав заодно уже готовый заказ. Отец сразу же заторопился, и они вместе пошли к соседнему зданию. Здесь уже никто не стучал молотками, а внутри помещения было прохладно и тихо. Демосфена оставили в одной из комнат, где на стенах и на застеленных полотном широких лавках лежало и висело оружие, изготовленное в местных мастерских. Когда отец ушёл, мальчишка принялся с интересом изучать открывшиеся его взору сокровища.

Как только выдавалась возможность, маленький Демосфен любил рассматривать миниатюрные сценки, изображённые на ножнах мечей, круглых выпуклых щитах и на ярко блестевших панцирях. Он проводил своими детскими пальчиками по шершавым гравированным рисункам, изображавшим то смертоносную Медузу Горгону, то неистово мчащуюся по небу колесницу Феба, а то клочковатые вспененные гривы могучих коней гневного Посейдона, поднимающего над головой свой грозный трезубец.

И когда мальчик осторожно прикасался ко всем этим неровным линиям и штрихам, оставленным рукою мастера на теперь уже остывшем металле, перед его глазами вновь оживали фантастические события, о которых порою рассказывал ему перед сном отец. Он представлял, что и сам принимает во всех этих приключениях непосредственное и, конечно же, героическое участие. И это было восхитительно! Воображаемый мир был так близок и реален, что, казалось, стоило сделать всего один шаг, чтобы оказаться в его объятиях…

Бродя словно очарованная сомнамбула, между разложенным на столах оружием и доспехами, мальчик вдруг услышал приглушённый голос отца, беседующего с кем-то в одной из соседних комнат. По тому почтению, с которым Демосфен-ножовщик обращался к своему собеседнику, становилось понятно, насколько он дорожит этим заказчиком. Мальчик выскользнул из комнаты, прошёл по тёмному коридору и остановился у приоткрытой двери, ведущей в небольшую изящно оформленную гостиную залу, видимо, специально предназначенную для приёма почётных гостей.

– Мне выпала большая честь выполнить твоё поручение. Никогда прежде я не работал с бóльшим удовольствием, – отец обращался к гостю в дорогом хитоне цвета слоновой кости и белоснежной накидке, украшенной понизу золотой нитью орнамента. Мужчина стоял спиной к двери, за которой укрылся мальчик. – К тому же мне ещё ни разу не доводилось видеть столь удивительного и прочного металла, из которого выполнены лезвия мечей и наконечники стрел, что ты передал мне для работы. Хотя слухи о таком материале до меня доходили. Его называют металлом богов. Когда ты принёс мне два этих клинка и дюжину наконечников, предложив сделать для них достойную оправу, я просто не поверил своим глазам.

– Да, сейчас этот металл достаточно редок и мало кто умеет его обрабатывать. Но думаю, настанет время, когда он войдёт у людей в особенную моду и любая хозяйка сможет на своей кухне орудовать изготовленными из него ножами. Ну, а пока, конечно, он стоит целое состояние. Но что поделать, я люблю острые и твёрдые предметы! – гость весело рассмеялся.

– Не скрою, мне была особенно приятна твоя просьба посвятить оформление оружия Аполлону, поскольку я и сам весьма почитаю этого бога. Поэтому постарался вложить все свои умения в этот труд. Благодарю тебя за столь интересный заказ, работа над ним доставила мне истинную радость! Да будут благословенны твои дни!

– Будь благословен и ты, мастер Демосфен! Признаю, что слава о твоём искусстве вполне заслужена и ничуть не преувеличена, ты действительно один из лучших оружейников Эллады! Я весьма доволен твоей работой. Эти лук и колчан со стрелами просто великолепны! А клинки не только истинный шедевр искусства – они ещё прекрасно сбалансированы и к тому же не менее остры, чем пресловутые шуточки Гермеса! Клянусь, самому Аполлону не стыдно было бы держать в руках такое оружие! – собеседник отца вновь рассмеялся и, внезапно обернувшись, на миг ожог маленького Демосфена взглядом лукаво блестевших глаз цвета утреннего неба…

Всё это происходило очень давно, в те времена, когда у него ещё было детство, а родительский дом казался до краёв наполненным добрыми шутками и весёлым смехом отца.

А теперь его безжизненное, совершенно чужое тело лежит посредине комнаты с вложенным в рот медным оболом[6] для лодочника Харона[7] и медовой лепёшкой в руке для трехголового охранника царства Аида[8]. Заплаканная мать молча стоит рядом с телом отца, окружённая тремя будущими опекунами, которые старательно изображают на своих лицах скорбь. Громко плачет Мелисса, так и не осознавшая ещё до конца всего произошедшего. Рука матери машинально ложится на голову дочери и гладит, и гладит её волосы… В комнате висит еле уловимый сладковато-терпкий запах смерти, смешанный с ароматами благовоний, которыми тело окуривали накануне.

Да, именно тогда его детство закончилось. Окончательно и бесповоротно.

10

– Батал, батал, батал[9]… – слышалось у него за спиной.

Юный Демосфен бежал во всю прыть, на которую только был способен, подхватив полы короткого гиматия, надетого поверх дорийского хитона. Это обидное прозвище, котороё дали ему одноклассники, накрепко закрепилось за ним на весь период его школьного обучения. Дети могут быть очень злыми и если они заметили в ком-то слабину, а этот кто-то ещё и отличается от них самих, это превосходная причина для травли. В таком случае они быстро объединяются в стаю и загоняют несчастную жертву, ненароком давшую им повод, показав собственную слабость.

На самом же деле вся вина назначенного жертвой ребёнка заключается лишь в том, что он не похож на своих преследователей, и за ним легко можно закрепить статус мишени. Сами же загонщики в это время упиваются чувством вседозволенности, силы и защищённости, которое даёт им принадлежность к стае. Только так они могут почувствовать, что являются частью чего-то большего, чем они сами, и это даёт им пусть мизерную, но власть над более слабым.

Новым поводом для нападок сверстников послужил очередной урок. Престарелый учитель Барнабас попросил учеников подготовить короткий рассказ о герое, на которого они хотели бы стать похожими. Демосфен выбрал своим кумиром Перикла. Он был в восторге от достижений прославленного земляка, снискавшего славу умелого политика и талантливого военачальника. Но более всего искреннее восхищение у юного Демосфена вызывало мастерство Перикла в качестве оратора, который собственными вдохновенными речами мог легко объединить и направить сознание целого народа. Объединить, направить и вести за собой. Недаром его прозвали Олимпийцем, так как во время своих пламенных выступлений, зрителям казалось, что на гребне внутренней волны Перикл, словно могущественный древний бог, способен был метать вокруг себя громы и молнии.

На следующий день, когда учитель вызвал Демосфена отвечать, мальчику казалось, что он отлично подготовился и без особого труда сможет рассказать всё, что успел узнать о Перикле. С лёгким приятным чувством человека хорошо знающего то, о чём его спрашивают, он начал говорить.

– Перикл был одним из лучших ораторов своего времени, он был, б-б-был… – слова вдруг застряли у него в горле, будто кто-то сжал это горло мёртвой хваткой и теперь из него с трудом вырывались лишь нечленораздельные звуки.

От волнения Демосфен стал заикаться, да столь сильно, что почти ничего не мог произнести. Язык его словно прилип к нёбу. На глазах выступили слёзы. Было невыносимо обидно.

Класс взорвался дружным смехом и улюлюканьем. Со всех сторон слышались лишь издевательства и насмешки:

– Да наш Демосфен, похоже, решил стать оратором!

– Нет, стратегом[10]!

– Ну, Перикла-то он точно перепериклит!

– Это была его лучшая речь, мы в восхищении!

– Батал! Батал, батал…

Демосфен, сгорая от стыда и обиды, выбежал из класса, а вдогонку ему ещё долго неслись злые насмешки мальчишек:

– Батал – заика! Заика! Батал, батал, батал…

Демосфен понимал, что долго так бежать он не сможет и его непременно догонят. Что будет потом, думать не хотелось. Однажды его так уже догнали – били лениво, от нечего делать. Однако от этой взбучки он приходил в себя не меньше недели. На этом примере он твёрдо усвоил – бежать ни в коем случае нельзя. Тогда ты просто становишься добычей. А если уж вынужден пуститься наутёк, ни за что не нужно попадаться. Именно поэтому сейчас необходимо было срочно придумать, где спрятаться.

Мальчик на бегу завернул за угол какого-то сарая и бросился в еле заметную щель в сплошной стене придорожного кустарника. Выбирать особенно не приходилось, он упал ничком на землю и замер, прикрываясь от преследователей густыми ветками, в надежде, что здесь его не заметят. Дыхание с громким свистом вырывалось из слабых болезненных лёгких. Он никак не мог отдышаться и, казалось, его хрипы и сопение были слышны на целую стадию вокруг.

Вот совсем рядом пробежали, громко топоча ногами словно стадо баранов, гнавшиеся за ним мальчишки. Немного отдышавшись, Демосфен устало перевернулся на спину и сквозь слабый просвет в листве уставился взглядом в бездонную голубизну полуденного неба.

С тех пор, как умер отец, всё в его жизни пошло наперекосяк. Он рос нелюдимым болезненным мальчиком, а добавившееся к этому косноязычие и заикание совсем не способствовали обретению друзей среди сверстников. Демосфен очень остро реагировал на насмешки и старался всячески избегать общения с другими детьми. Читая книги, которые остались от отца, он иногда представлял, каким мог бы стать героем. Или известным оратором, способным своими речами зажигать сердца людей и вести их на защиту отечества. Но потом вспоминал, как в очередной раз заикался перед всем классом, отвечая урок и, уткнувшись в ладони, горько плакал.

Этим мечтам никогда не суждено сбыться! Разве что боги сжалятся над ним и сотворят какое-нибудь чудо. Но его детская вера в чудеса давно уже миновала. С тех пор, как умер отец. Какое, скажите на милость, чудо может произойти с хилым болезненным заикой, которого даже освободили от занятий гимнастикой, обязательных для всех мальчишек?

Лишь во второй половине дня Демосфен заставил себя выбраться из убежища и теперь уныло слонялся по небольшому парку невдалеке от школы. Хмурый взгляд его бесцельно скользил по безжизненным гипсовым статуям, по деревьям, траве, птицам. Ничего вокруг не радовало, а жизнь казалась чудовищной ошибкой, и этого уже никак не изменить.

Домой идти не было желания. Он решительно никого не хотел видеть. Просто шёл вперёд, куда глаза глядят – это всё, что ему оставалось. Наконец, устав от бесцельных шатаний, он присел на скамейку под старой оливой, наклонился вперёд и закрыл лицо руками.

Демосфен не смог бы, наверное, сказать, сколько так просидел – быть может, мгновение, а возможно, и добрую половину дня. Вдруг он почувствовал лёгкое прикосновение к своему плечу, быстро убрал ладони с лица и открыл глаза. Рядом на скамейке сидел учитель Барнабас.

– Ты знаешь, мальчик, я ведь вырос в этих местах. Когда-то давно я и сам ходил в ту же самую школу. В школу, в которой сейчас вам преподаю. Она с тех пор не сильно изменилась. В своё время я так же любил гулять в здешнем парке. Бродил между деревьями и всё представлял, кем стану когда-нибудь в будущем, – учитель улыбнулся, и по его лицу разбежались мелкие лучики морщин, а косой шрам, пролёгший через всю левую щёку, стал заметно рельефнее. – Я тогда ещё не понимал, что совсем неважно, кем мы станем. Главное, что необходимо с самого начала – это просто быть. Быть самим собой. Именно тем, кем ты являешься на самом деле. И всегда помнить об этом. Всё остальное – не более чем театральные костюмы, которые мы время от времени меняем. Запомни это, мальчик, – Барнабас ненадолго замолчал, глядя себе под ноги, видимо, что-то припоминая, а затем продолжил. – Кстати, в детстве я, как и ты, заикался, меня тоже жестоко дразнили и задирали другие мальчишки…

– Учитель, ты был заикой? – Демосфен не верил своим ушам.

– Да, малыш, когда-то и я заикался. Но в конце концов смог от этого избавиться. Всё можно изменить, поверь мне. Если только ты на самом деле этого хочешь.

– Но как, учитель? Я считал, что такое уродство остаётся с человеком на всю жизнь.

– Нет ничего непреодолимого. Я научу. Но от тебя потребуется огромное терпение. И воля. Самое главное, ты должен поверить, что это – возможно. И не только возможно, но действительно тебе по плечу. Пора расти, малыш. Ты согласен учиться?

– Конечно, согласен! Я сделаю всё, что ты скажешь!

– Жизнь удивительная штука. Когда-то давно я и сам произносил эти же слова… Годы пробежали незаметно. Мне довелось побывать на нескольких войнах. Я избирался стратегом. Потерял всю свою семью и почти всех друзей… И вот вернулся в этот забытый богами уголок, где прошло моё детство. Чтобы стать здесь простым школьным учителем и заниматься обучением одного неугомонного мальчишки.

– Учитель, тебя избирали стратегом?

– Всё это не так уж и важно, мальчик. Не более чем очередные пёстрые одежды. Никогда не позволяй подобным вещам себя одурачить. В тебе есть настоящая искра. Ты поцелован богами, а всё остальное будет зависеть лишь от тебя самого. Приступим, малыш.

11

– Прошу, возьми меня с собой, я так хочу побывать на этом процессе! – Демосфен с мольбой заглядывал в глаза своему дяде и вместе с тем одному из опекунов. – Обещаю быть совершенно незаметным. На меня никто и внимания не обратит.

– Повезло тебе, мальчик, я сегодня весь день пребываю на редкость в хорошем настроении. – Демофон был слегка навеселе и, видимо, в силу этого склонен к показному добродушию, особенно если оно ему ничего не стоило. – У меня есть знакомый привратник в суде, и он сможет устроить тебя так, что бы ты никому не мозолил глаза. У твоего дяди вообще очень много знакомых полезных людей. Имей это ввиду! – Демофон зачем-то погрозил племяннику пальцем, икнул и расплылся в хмельной улыбке, при этом его толстые влажные губы едва заметно подрагивали, а глаза слегка косили. – Но ты должен будешь начистить всю мою коллекцию оружия! Идёт?

Демосфен не очень-то любил своего дядю Демофона, который частенько злоупотреблял вином и порою бывал излишне вспыльчив и груб, но обращаться с подобной просьбой к своему другому дяде, Афобу, тоже являвшемуся его опекуном, он просто не мог, так как совершенно его не переносил. И надо сказать, у них это было взаимно. Поэтому Демосфен с лёгким сердцем согласился на условия Демофона и побежал собираться, благодаря богов, что так легко отделался.

Собственно, ни Афоб, ни Демофон формально не были для него дядьями. Сами будучи племянниками его отца, они приходились Демосфену двоюродными братьями, но так уж изначально повелось, что в силу разницы в возрасте, он привык обращаться к ним именно как к дядям. Однако, ни как к дядям, ни тем более, как к братьям, он не испытывал к ним ни малейших добрых чувств.

Рано повзрослев, Демосфен не мог не заметить, что оба его «дяди» заняты были не столько тем, чтобы должным образом исполнять свои обязанности опекунов, сколько с особым рвением дворовых собак, добравшихся до хозяйской кладовой, беззастенчиво расхищали его наследство. И совершенно явно в этом преуспевали.

Демофон не солгал, он действительно смог провести Демосфена на заседание суда. Сначала он о чём-то долго в полголоса разговаривал с тщедушным старикашкой, затем дружески похлопал того по плечу и, театральным жестом указав на скучающего неподалёку Демосфена, изрёк со всем возможным пафосом:

– Прими же сего отрока и проведи его из тьмы невежества к сияющим лучам правды! Пусть узнает он, что иное слово может светить ярче солнца! – и уже подойдя ближе, добавил, на сей раз совершенно будничным голосом, даже с некоторой усталостью, словно эта крохотная сценка полностью истощила запас его и так не слишком богатых душевных сил. – Иди, мальчик, иди за нашим Хароном, он отведёт тебя в совершенно другой мир.

И Демосфен пошёл вслед за кряхтящим стариком, даже не подумав оборачиваться назад. Они прошли пару узких коридоров, поднялись по крутой лестнице, и наконец, остановились у небольшой двери.

Комната оказалась крохотной, сплошь заваленной сундуками, коробками и мешками. Но главным и бесспорным достоинством этого невзрачного помещения являлось небольшое окно, как раз выходящее в зал суда. Для чего изначально спланировали загадочную каморку, оставалось лишь догадываться, но сейчас, судя по всему, её использовали как обычную кладовую. Однако самым замечательным оказалось то, что зал заседаний был виден отсюда как на ладони.

Вот таким образом, устроившись на грубом табурете в заваленной пыльными ящиками потайной комнате, Демосфен впервые в своей жизни увидел выступление настоящего оратора.

Но пока что он только ждал. И надо сказать, ждать ему пришлось довольно долго. Демосфен изрядно скучал, разглядывая через узенькое окошко прибывающую публику. Из зала слышался постоянный плотный гул голосов, словно где-то неподалёку кипучая горная река, падая вниз с каменистых порогов, распадалась на тысячи мелких брызг и ошмётков пены. Иногда из общего гомона голосов выделялся какой-нибудь резкий возглас или же вдруг обращал на себя внимание чей-то громкий смех.

Кто-то декламировал стихи либо фрагменты заученных речей, стараясь привлечь к себе внимание, другие обсуждали последние сплетни и рассказывали друг другу видавшие виды анекдоты. Для ещё более явного подчёркивания всеобщей атмосферы расслабленности и непринуждённости не хватало разве что пиршественных столов и пьяных музыкантов.

Все эти разодетые в роскошные ткани и украшенные дорогими безделушками люди считали сами себя ничуть не меньше чем вершителями мира. Ведь именно они, по их мнению, были элитой самого просвещённого и культурно развитого города мира. На самом же деле, сейчас, все вместе, они представляли собой не более чем обычную толпу, а толпа во всех странах и во все времена одинакова. Толпа – это толпа, жадный, тупой и жестокий зверь, всегда ищущий, чем поживиться.

– Сограждане! – Демосфен пропустил момент, когда на центральном возвышении появился высокий тёмноволосый человек с хищным орлиным профилем одетый в недорогой гиматий. Человек поднял вверх правую руку, Но, похоже, никто его не замечал, все продолжали заниматься своими делами, не обращая на него ни малейшего внимания. – Дети Афин, возлюбленные богами, слушайте меня!

Голос человека внезапно возвысился и каким-то образом перекрыл шум толпы. Словно по волшебству, в огромном зале повисла полная тишина. Это продолжалось всего лишь мгновение, но было настолько удивительно, что казалось чем-то совершенно нереальным.

– Услышьте меня, сограждане, – человек распростёр над головой обе руки, словно в едином порыве обнимая всех присутствующих в зале, – к вам обращаюсь я сегодня! К разуму вашему и справедливости взываю! Будьте для меня и судьями, и защитой! Такими, которыми мог бы стать всякий честный и любящий отец для своего сына. В ваши руки, словно в руки самой Афины Паллады[11], вверяю я сегодня судьбу свою!

Зал ловил каждое слово оратора, порою зачарованно замирая, едва не забывая дышать, а порою вдруг взрываясь дружными возгласами одобрения. Более всего подобная магия напоминала то, как искусник ветер играет послушными ему морскими волнами, по собственному желанию усмиряя их, чтобы потом, в нужное время, вдруг превратить в грозные штормовые валы и сотворить тех невероятных исполинов, которые одним мимолётным движением опрокидывают огромные боевые триеры[12], словно скорлупки ореха, а потом дюжинами смывают с побережья несчастные селения.

Вся собравшаяся здесь разношёрстная публика словно по волшебству неведомых богов превратилась в единое многоликое существо. И это существо трепетало, подчиняясь воле маленького человека, вбирая в себя его слова, как изнурённая засухой почва впитывает долгожданный дождь.

– Так в чём же меня обвиняет наш достославный Леодамант? – вопрошающий с трибуны человек обвёл взглядом собрание, словно искренне ища у сограждан подсказки. – Ах, да, ведь он обвиняет меня и увенчанного многочисленными славными победами стратега Хабрия не более и не менее чем в измене!

Казалось, что оратор – а это был ни кто иной, как Каллистрат, находящийся в ту пору в самом зените славы и как политический деятель, и как безусловный мастер словесных баталий – от души веселится, потешаясь над теми, кто его обвинял. И, несмотря на реальную шаткость своего положения, он словно бы ни на единое мгновение не усомнился в собственной победе. Будто дерзкий канатоходец, презирающий опасность, балансировал он в недоступной вышине перед задравшими головы восхищёнными зеваками. Рискуя в любой момент сорваться и рухнуть на острые камни.

– Видимо, все последние семь лет, в течение которых я верой и правдой решаю государственные дела Афин, а стратег Хабрий возглавляет все военные кампании, мы никак не могли дождаться этой потрясающей возможности, чтобы стать предателями?! К тому же, из обвинительных речей уважаемого Леодаманта я, к стыду своему, так и не смог понять, кто же из нас, я или Хабрий, является основным воплощением зла, а кто лишь несчастный исполнитель преступной воли?! У меня сложилось впечатление, что наш обвинитель по мере необходимости наделяет чертами злодея то одного, то другого из нас – не правда ли, очень удобно! – слушатели просто взорвались дружным смехом и ехидными выкриками.

Большинство присутствующих были безусловно и безоговорочно покорены этим выступлением Каллистрата, и лишь красный как варёный рак Леодамант, вскочивший со своего места невдалеке от трибуны пытался что-то в гневе выкрикивать, но его голос сразу же потерялся во всеобщем одобрительном гуле толпы.

– А быть может, всё дело обстоит несколько иначе? – Каллистрат продолжил, и отдельные выкрики вместе с гулом общего веселья как по команде смолкли. – Рассмотрим события с другой стороны. Да, мы оказались жертвами вероломного обмана со стороны правителя Эретрии Фемисонта, испросившего разрешения для своих людей войти в город Ороп под предлогом помощи соплеменникам, пострадавшим от наводнения. При этом он во всеуслышание поклялся, что Эретрия вновь вступит в союз с Афинами. Однако Фемисонт нарушил все договорённости и клятвы, а как только его люди вошли в Ороп, впустил туда же войска враждебных нам фиванцев. В политике и на войне, к сожалению, так бывает – бесчестные люди не впервые нарушают соглашения, но обычно такие успехи недолговечны, и жизнь сама наказывает клятвопреступников. Всем известно, что город Ороп уже не однажды переходил из рук в руки и, я уверен, скоро он вновь будет нами отвоёван. Думаю, вы все со мной в этом согласны! – дружный хор одобрительных голосов был ему ответом.

Демосфен как зачарованный смотрел через своё крохотное оконце на происходящее в зале. Он ловил каждое слово вдохновенного оратора и там, за этими словами ему чудились то воины в сверкающих на солнце бронзовых доспехах, идущие на штурм города, то жестокие тираны, плетущие коварные заговоры, а то невыразимо прекрасные, неведомые, ещё никем не открытые далёкие земли, полные самых удивительных тайн.

В этих словах для него был целый мир – мир, к которому он всею душою стремился, но который пока был ему совершенно недоступен. А ещё Демосфен впервые увидел неизвестную ему доселе магию – он наблюдал, как маленький человек царил над огромной толпой, направляя её силу в нужную сторону лишь при помощи слов.

Именно тогда Демосфен отчётливо понял, кем он хочет стать в этой жизни. Он вдруг ясно увидел, неким внутренним взором, для чего на самом деле рождён. Демосфен не смог бы всего объяснить, но теперь он уже совершенно ясно знал это внутри себя, просто знал.

– Однако суть всей изложенной сегодня истории представляется мне, как это ни прискорбно, несколько в другом! – собрание затихло в ожидании нового поворота речи мастера. – Если бы мне предложили дать наименование этому процессу, то я назвал бы его делом о зависти! Те, кто организовал это шумное разбирательство, вовсе не были удручены участью города Оропуса или же уязвимостью наших границ. Отнюдь не патриотическое чувство направляло их и не желание добиться справедливости. Всё гораздо проще – ими двигала зависть! Они решили воспользоваться этим тяжёлым моментом для нападения на правительство. Но для чего, спросите вы? Не для того ли, чтобы сделать наше общество лучше? Нет, отвечу я вам, единственно лишь в угоду своим амбициям и корысти, которые они ставят значительно выше всех вас! А если вспомнить, как наш обвинитель, многоуважаемый Леодамант, всегда истово защищал олигархов, то вполне себе можно представить, где скрываются корни этого уродливого растения!

Демосфен был потрясён. Какую же удивительную, несравненную силу может дать мастерское владение словом! Силу, позволяющую управлять многими тысячами людей, создавать и разрушать государства, нести порядок туда, где изначально царил один только хаос, и зажигать божественным вдохновением тех, кто всю свою жизнь лишь тихо переплывал из одного незамысловатого сна в другой.

Как же он хотел обладать такой силой! Только овладев подобной мощью, можно стать действительно непобедимым! Демосфен совершенно отчётливо понимал, что его опекуны уже почти растратили всё их с сестрой наследство. Мальчик знал, что сможет призвать их к ответу лишь тогда, когда и сам станет по-настоящему сильным. Он хотел стать сильным. Он хотел стать оратором.

[1] Зевс – бог неба, грома и молний, верховный бог и правитель Олимпа.

[2] Гипнос – бог сна.

[3] Орфей – легендарный поэт, музыкант и певец. По одной версии – сын бога света Аполлона, по другой – фракийского царя Эагра. Создатель эзотерического философского учения орфизм, обладавшего наиболее стройной для того времени космогонической теорией, объясняющей строение мира.

[4] Эвридика – жена Орфея.

[5] Стадия – мера длины, равная примерно 180 метрам.

[6] Обол – мелкая медная монета. По традиции вкладывалась покойнику в рот в качестве оплаты перевозчику в царство мёртвых.

[7] Харон – перевозчик душ умерших через реку Стикс в царство мёртвых.

[8] Аид – бог царства мёртвых и название самого подземного мира. Врата Аида охраняет Цербер, трёхглавый пёс с хвостом змеи.

[9] Батал – непристойное перетолкование прозвища «баттал» (заика).

[10] Стратег – главнокомандующий войском. Высшая воинская должность в Древней Греции. Обладал в армии широкими полномочиями.

[11] Афина Паллада – богиня мудрости, военной стратегии и тактики. Одна из двенадцати олимпийских богов. Эпитет Паллада означает Владычица.

[12] Триера – разновидность боевых кораблей с тремя рядами вёсел использовавшихся в то время в Средиземноморье. Перевод: три-грести.

Часть третья

Герой – это поэт действий,

а поэт – это герой созерцания.

Д.С. Мережковский

12

– Ты можешь даже не сомневаться, я совершенно точно переписал все книги, используемые для учения по методе почтенного Исократа[1], – рослый рыжеволосый парень радостно сгрёб своей огромной пятернёй протянутые ему монеты и расплылся в белозубой улыбке. – Завтра закончу переписывать новый свиток для учеников мастера Алкидаманта, вечером могу занести. Тебе это ещё интересно? – Каллий нервно сглотнул и с надеждой уставился на Демосфена.

– Конечно же, неси. Не беспокойся, я заплачу, как договорились, – Демосфен выглядел озабоченным и даже мрачным, что никак не могло укрыться от внимания предприимчивого Каллия, доходы которого во многом зависели от жажды к учению этого богатенького мальчишки.

– Не переживай, нужно лишь терпение и усердие. Так всегда говорит мастер Исократ, когда у кого-то из учеников что-либо не получается. Ну, иногда ещё палкой по спине добавляет, – весело хихикнул Каллий, и вновь растянул своё широкое веснушчатое лицо в довольной улыбке.

Каллий из Сиракуз уже не в первый раз тайно снабжал Демосфена за должную (надо сказать, весьма приличную) плату собственноручно переписанными трудами двух известных ораторов, преподающих риторику, у которых он сам уже с год как занимался – Исократа и Алкидаманта[2]. Несмотря на то, что оплату Калий брал немалую, но она всё же никак не могла сравниться с деньгами, необходимыми для обучения у этих известных метров. Один только Исократ брал с ученика десять мин. Для Демосфена в его нынешнем положении это была неподъёмная сумма.

– Надеюсь, ты не забыл о моей просьбе записать последние устные наставления Алкидаманта?

– Да, конечно, я уже начал. Рассчитываю дня через три закончить. А в чём причина, скажи мне на милость, твоего дурного настроения, надеюсь, ты здоров?

– Я здоров, насколько это возможно, не тревожься. – Демосфен вздохнул и машинально погладил пальцами керамический футляр только что принесённого Каллием свитка.

– Ну, слава Асклепию[3]! А то я уже собрался испугаться. Почему же ты тогда столь мрачен, словно пообщался с самыми несчастными грешниками Аида?

– Просто я никак не могу разобраться, то ли я окончательно лишён таланта, то ли мы с тобой занимаемся в корне неправильно! За эти два месяца мне ни на шаг не удалось продвинулся в риторике. Всё, что изучаю, с твоей помощью, для меня до сих пор не более чем бесполезный набор слов! Я просто чувствую, как время утекает у меня между пальцев словно вода! В который уже раз топчусь на месте, раз за разом вновь упираясь лбом в стену. – Демосфен резко выдохнул и удручённо махнул рукой.

– Ну, ты меня озадачил! Не стоит так падать духом. Ты ведь пока толком и не начал заниматься, поверь, всё впереди. Ещё раз повторю мудрость Исократа – терпение и усердие! – Каллий многозначительно поднял вверх указательный палец, сморщил лицо и запыхтел, подражая своему учителю: тер-пе-ние и ус-сер-дие!

Демосфен не мог не улыбнуться.

– Вот и замечательно! Кажется, тучи начинают рассеиваться. А со следующей декады мы с тобой ещё вместе риторикой позанимаемся – не всё же тебе только книги штудировать! Может, тогда дело и сдвинется. Ну, а сейчас, ты уж извини, мне пора бежать. Мой тебе совет – оставь на сегодня своё учение и пойди погуляй. Вечер просто чудесный! Вдохнёшь воздуха свежего, побродишь где-нибудь среди деревьев, а там, глядишь, и в голове прояснится! – Каллий на ходу махнул ему рукой и так резво умчался, словно его преследовала стая злобных эриний[4].

Демосфен тяжело вздохнул. Последнее время ему частенько стало казаться, что он всё делает не так как надо, а совета, по большому счёту, попросить было не у кого. Ах, если бы только был жив отец! Уж кто-кто, а отец его наверняка бы понял и подсказал, что следует делать. Прежде всего, он просто не допустил бы того безобразия, которое сейчас творится в его доме.

Отец всегда понимал его как никто. А сейчас Демосфену так хотелось, чтобы его хоть кто-нибудь понял. Но, увы! Порою создавалось такое ощущение, что он совершенно и необратимо одинок. И это одиночество было настолько всепоглощающим, что иногда ему становилось просто страшно.

Он понимал, что с каждой прожитой декадой, с каждым днём деньги его семьи, единственно отделявшие их от нищеты, безвозвратно утекали в пустоту. Все собственные мечты о грядущем, все надежды, связанные с возможностью стать настоящим оратором, будущее его сестры и матери, всё зависело от этих презренных металлических кругляшек. Демосфен знал, что его с сестрой опекуны не просто безжалостно их обворовывают, но чувствуя свою безнаказанность, в последнее время делают это всё более и более нагло. Он совершенно не был уверен, что когда вступит в права наследования, ему хоть что-нибудь достанется от законного наследства.

Единственная для него возможность остановить эту катастрофу состояла в том, чтобы как можно быстрее освоить юриспруденцию и ораторское искусство. Только в этом случае Демосфен мог рассчитывать подать в суд на своих опекунов и надеяться вернуть украденное. По существующим законам в таком процессе он должен был лично представлять потерпевшую сторону, то есть себя и свою сестру. Так что вся надежда была лишь на его успешное обучение риторике и юридическим наукам. А вот с этим то и была проблема.

Как назло, он никак не мог распознать основные составляющие того самого искусства убеждения словом, которому так отчаянно хотел посвятить свою жизнь. Поначалу, когда Демосфен только приступил к обучению, едва открывшиеся истины представились ему столь ясными и понятными, что это дало некоторые основания рассчитывать на благоприятное развитие событий, связанных с будущим процессом против опекунов уже в текущем году. Он ни на минуту не сомневался в конечном успехе, поэтому легко поверил, что удача благоволит ему, и полный энтузиазма двинулся вперёд, со всей возможной скоростью и азартом, столь свойственным юности.

И всё было замечательно! Ровно до тех пор, пока однажды эта великолепная сверкающая картина, порождённая его разумом, не рассыпалась на бесчисленное количество мелких осколков. А он вдруг, словно по волшебству, не оказался посредине заколдованного сада тысячи тропинок, даже не представляя, что ему сейчас со всем этим делать.

Демосфен окончательно запутался в нелепых теоретических построениях. Постулаты софистики противоречили один другому и казались столь далёкими от жизни, что напоминали детскую игру, собственным правилам которой нет никакого дела до реальности: «То, что ты не потерял, ты имеешь. Ты не потерял рога. Значит, ты имеешь рога».

Афины славились прекрасными школами ораторского искусства, и у Демосфена было несколько вариантов, к которому из мастеров прежде всего пойти учиться. Каждый из учителей брал за свои труды значительную сумму, а опекуны под тем или иным предлогом всё больше и больше урезали положенные ему на обучение деньги, поэтому приходилось тщательно выбирать.

Самым известным преподавателем риторики считался Исократ. Не менее почитаемым был и Алкидамант, который слыл оппонентом и прямым соперником Исократа. Но при этом, надо сказать, Исократ намеренно дистанцировался от всего, что хоть как-то было связанно с юриспруденцией. Алкидамант так же не уделял особого внимания этой стороне дела. А вот Демосфена, напротив, в данный момент времени интересовала риторика, прежде всего применимая к судебному процессу, который он намеревался вести против своих опекунов.

Выход нашёлся сам собой. Один из наиболее известных юристов Афин, Исея Халкидянин, неожиданно начал давать уроки судебной риторики и права. При этом Исея считался крупнейшим знатоком права аттики и, что не маловажно, прежде всего в той его части, которая как раз касалась имущественных исков. Так что Демосфен ни чуть не сомневался записываясь именно к этому мастеру. Тем более что за обучение он брал значительно меньшие суммы, и это тоже было важно, так как приходилось экономить буквально во всём.

К тому времени Демосфен очень кстати познакомился с Каллием, одновременно обучавшемся как у Исократа, так и у Алкидаманта. Здоровяк Каллий был совсем не против пополнить свой личный бюджет. Учитывая, что дорогостоящее обучение оплачивали его родители, но при этом деньги на жизнь выделяли ему крайне скупо.

В общем, Каллий достаточно легко согласился негласно переписывать Демосфену необходимые для учёбы книги. И всё бы хорошо, но в какой-то момент Демосфен упёрся лбом в злосчастную каменную стену непонимания, и та никак не захотела сдвигаться под его отчаянным нажимом.

Первоначально он винил в этой ситуации Каллия, предполагая, что тот по своему невежеству что-либо упускал, излагая ему наставления именитых мастеров, но сегодня, после их разговора, пришёл к выводу, что дело тут, вероятнее всего, в другом. Однако это открытие не прибавляло его нынешнему настроению особого оптимизма. Он чувствовал, что всё пошло совсем не так, как следовало, и не мог понять, где же допустил ошибку.

Наконец, оставив свои тщетные попытки преодолеть воздвигнутые им же самим барьеры, Демосфен решил последовать совету Каллия и вышел из дома. Вечер действительно был хорош!

Свежий ветерок где-то над головой шелестел листьями деревьев, а порою спускаясь к самой земле, ласково касался лица своими незримыми перстами, позволяя легко забыть всё, что осталось в памяти от ещё столь недавней дневной жары. Хотелось дышать полной грудью, пить этот пропитанный золотом заката хмельной воздух, словно дорогое вино. Просто идти вперёд, ни о чём не думая и никуда не торопясь, подставляя волосы, лицо и всё своё тело этому мягкому летнему ветру, пропитавшемуся запахами моря и луговых цветов.

Вдоволь так набродившись по заросшим буйной травой аллеям, Демосфен присел на парапет вяло струящегося одинокого фонтана. С белого аляповатого вазона лениво стекали искрящиеся прозрачные струйки, так и не сумевшие толком поспорить с земным притяжением и подняться в воздух. Демосфен, зачерпнув ладонью прохладной воды, умыл лицо и устало прикрыл глаза.

Перед внутренним взором проплывали цветные пятна, круги и бессчетное количество крохотных мерцающих огоньков. «А что если больше совсем не открывать глаз? Остаться здесь навсегда, среди этих безмятежных, переливающихся, словно далёкие звёзды, огней. Самому стать одной из этих мельчайших сверкающих искр, что вечно куда-то летят через ночь». Он вдруг вспомнил череду неудач и собственное безрадостное настроение, преследовавшее его все последние дни. Вновь нахлынула мутной волной усталость, а вместе с ней вернулось и уже знакомое ощущение безнадёжности.

– Прости мою бесцеремонность, юноша, но у меня почему-то сложилось впечатление, что ты попал в сложную ситуацию и, возможно, помощь такого старого чудака как я, будет для тебя совсем не лишней.

Перед широко раскрывшимися от удивления глазами Демосфена предстал заговорщицки улыбающийся, ещё довольно крепкий мужчина в белом дорогом на вид гиматии, отороченном тускло поблескивающем на солнечных лучах замысловатым узором, вышитым золотой нитью. Ниспадающие на плечи светлые волосы неизвестного оказались ловко перехвачены поверх лба белым кожаным ремешком.

Демосфен мог поклясться чем угодно, что ещё минуту назад, когда он присел у фонтана, никого здесь не было, только птицы весело щебетали над головой.

– Помнится, не так давно я уже мельком видел тебя в классе уважаемого метра Исеи. Блестящий, надо сказать, юрист. Блестящий! Ты сделал правильный выбор. В своей области он многому способен научить. Думаю, в дальнейшем тебе это окажется весьма и весьма полезным.

Демосфен видел своего собеседника, сидевшего локтях в четырёх от него, на фоне яркого диска заходящего солнца. И в силу этого юноше никак не удавалось толком рассмотреть черты его лица. Но всё же, непонятно почему, эти самые черты казались смутно знакомыми.

– Я не заметил, уважаемый, когда ты подошёл, – Демосфен щурился от слепящего света, и был несколько ошарашен, если не сказать, что напуган.

– Как? Уважаемый?! Да ты затмишь всех скоро, когда продолжишь так изъяснять свой страх на языке приличий. Боюсь, во всех Афинах не найдётся другой герой, столь отягчённый красноречьем, – неизвестный звонко рассмеялся, явно потешаясь над оторопевшим Демосфеном. – Ладно, ладно, не обижайся, не смог удержаться, уж очень забавно ты выглядел! Просто в своё время я был хорошо знаком с твоим отцом и обещал ему по мере возможности приглядывать за тобой. Не так давно я переговорил с метром Исеей. А потом ещё с неким шустрым молодым человеком по имени Каллий. От последнего, собственно, мне и удалось узнать о твоих затруднениях.

Обладатель дорогого гиматия привычным, как показалось Демосфену, повелительным жестом взмахнул рукой, пресекая любые возможные возражения.

– Всё дело в приоритетах и в чёткой системе – прежде всего здесь, – мужчина постучал себя указательным пальцем по лбу, – если ты, конечно, действительно хочешь стать настоящим оратором! А я по счастью знаю, кто тут на деле сможет помочь. Тебе следует поступить в школу Платона. Это именно то, что сейчас нужно. Уж он-то сумет поставить твои мозги на место. На должное место! – невесть откуда свалившийся на его голову странный наставник ехидно хохотнул. – Платон мне кое-чем обязан, поэтому примет тебя в свой гимнасий[5]без всякой оплаты. На вот, возьми, – поднявшись с бортика фонтана, мужчина снял с шеи и протянул Демосфену маленький плоский медальон, – отдашь безделушку ему. Он поймёт.

В этот момент говоривший чуть подался вперёд и густая копна его светлых волос оказалась точно напротив солнца, переплетаясь с его лучами – все до единого волоска ярко вспыхнули, вдруг превратившись в невиданный живой огонь. Демосфену даже показалось, что его собственное лицо на миг обдало жаром.

– Ну, а теперь, мальчик, мне пора. Учись прилежно! И не благодари. Отблагодаришь позже. Всему своё время! Надеюсь, мы ещё с тобой как-нибудь поболтаем. Потом.

И таинственный собеседник ушёл прочь по аллее – куда-то в сторону заходящего солнца. Он так и не представился, а совершенно обалдевший от такого напора Демосфен, просто не успел его об этом спросить. Да он, собственно, за всё время их беседы вряд ли сумел произнести более двух-трёх слов.

Солнце уже зашло, когда Демосфен разжал свои пальцы, чтобы взглянуть на оставленный ему подарок. На ладони лежал небольшой тонкий золотой диск. В центре медальона была выгравирована окружность с точкою посередине.

13

Высокий тёмноволосый молодой человек, стремительно выходивший с галереи, раздражённо толкнул зазевавшегося Демосфена плечом и зашагал прочь, даже не оглянувшись. Он был заметно крупнее и, судя по всему, наглости ему не занимать. Демосфен, потирая ушибленное место, подошёл к сидевшему невдалеке учителю.

– Мастер, а кто это был? Я его раньше не видел среди твоих учеников.

– О, с этим юношей тебе ещё предстоит познакомиться поближе, ты будешь часто с ним видеться. Зовут его Аристотель. Он поступил в мою гимназию на полгода раньше тебя, но потом ему пришлось уехать по домашним делам. Вернулся он только сегодня, и, узнав, что его койка теперь занята тобой, проявил некоторую несдержанность, – Платон сокрушённо вздохнул. – Есть, к сожалению, у него в характере такая черта. Да ты не стой там, словно статуя проходи и садись за стол. Это ведь твой первый симпозиум[6]? Мы здесь время от времени устраиваем подобные застольные беседы. Такой подход помогает раскрепощению ума и лучшему усвоению философских понятий. Если наш разум удаётся должным образом расслабить, душа становится способной воспринимать определённые истины более непосредственно и глубоко. Даже когда некоторые подробности не сохраняются в памяти, само осознание постигнутого уже присутствует где-то внутри, и в нужный момент непременно проявляется, – учитель улыбнулся, и показал на место рядом с собой. – Присядь, угощайся – здесь фрукты, оливки и разбавленное вино.

Длинный дощатый стол стоял в крытой галерее, и за ним уже сидели, мирно беседуя между собой, ученики мастера. Все ждали первых слов Платона, а до той поры подливали друг другу вино и негромко переговаривались.

Галерея спасала от палящих лучей солнца, и вид с холма, на котором находилось здание, открывался воистину превосходный. Сочная зелень парка, ухоженные аллеи, буйство ярких цветов, от пряного запаха которых чуть заметно кружилась голова. И над всем этим великолепием подобно редчайшему алмазу в царском венце сияло чистейшее голубое летнее небо.

Столь роскошный вид как нельзя лучше оттенял возвышенное настроение, само собой возникавшее за столом. Меж колонн в слегка дрожащем от жары воздухе виднелось святилище Муз, выстроенное поблизости самим Платоном. Всё в этом месте дышало радостью и покоем.

– Учитель, мне немного неловко, но я всё же хочу с твоей помощью выяснить, что со мной случилось вчера вечером. Во время твоей лекции в саду в какой-то момент я словно погрузился в мягкий сон без сновидений. Прямо стоя под деревьями. А потом внезапно проснулся на том же самом месте. Все твои слова я отчётливо слышал, но будто со стороны, как сквозь туман. А ещё в эти мгновения я ощущал себя совсем иначе, как бы зная и понимая больше, чем обычно. Не мог бы ты помочь мне со всем этим разобраться?

– Милый мальчик, ты, безусловно, одарён от природы и тебя ждёт необычная и полная свершений жизнь. Считай, что ты вчера поздоровался со своим будущим, – тень грусти на мгновение коснулась лица Платона и также быстро исчезла. – Всему своё время, и ты обязательно сам всё узнаешь. Не беспокойся, это не болезнь, а, скорее, дар, который только начал пробуждаться. Во всяком случае, опасаться тебе не стоит – в конечном итоге всё будет ровно так, как ты сам и решишь. А сейчас радуйся, наслаждайся этой жизнью! Вдыхай её в себя, пробуй каждое мгновение на вкус как терпкое вино! Выпей глоток за глотком этот солнечный день и наши мирные беседы. Когда придёт час, поверь мне, всё обязательно будет хорошо. Главное, чтобы это «хорошо» уже было внутри тебя. В самом центре твоей души.

Спустя некоторое время Демосфен почувствовал, что уже порядком захмелел. Вино и фрукты были такими вкусными, день столь прекрасен, а беседа так упоительно хороша, что он пребывал на вершине блаженства. Словно не сидел сейчас здесь, на грубой неудобной скамье, а развалился где-то высоко-высоко на пушистом белом облаке, залитом живительным золотом клонящегося к горизонту Гелиоса.

Настроение не портило даже то, что неучтивый юноша, толкнувший его при входе на галерею, не так давно вернулся. Устроившись на противоположном конце стола, он время от времени бросал на них с учителем хмурые взгляды.

– У вас с Аристотелем много общего, – печально улыбаясь, сказал Платон, от внимания которого не ускользнул этот обмен взглядами. – Родились вы с ним в один год, каждый в раннем возрасте лишился родителя, ты – отца, он – матери. После этой детской травмы у обоих при волнении часто проявлялись косноязычие и заикание, и сверстники не упускали возможности поиздеваться. Ни у тебя, ни у него не было друзей, лишь мечты о будущем величии. Оба стремились вырваться из унылой обыденности, постичь ораторское искусство, чтобы владеть умами людей. Вы даже в Афины приехали в одно время! И если ты пошёл в ученики к Исее, а с помощью Каллия заочно изучал курсы Исократа и Алкидаманта…

Демосфен попытался что-то сказать в своё оправдание, но был сразу же остановлен лёгким взмахом руки Платона:

– Молчи, молчи, всё знаю… Так вот, Аристотель в это время занимался в школе того же самого Исократа, отдав ему свои последние деньги. И уже позже вы оба попали ко мне в гимнасий. Не правда ли, забавные совпадения! Но надо сказать, это лишь самое начало истории…

Демосфен с удивлением смотрел то на Платона, то на хмурого Аристотеля. Не сказать, чтобы он скрывал какие-то события из своей жизни, но откуда учитель мог всё так подробно узнать?

– Кстати, я совсем не склонен разделять всеобщего восторга перед мастерством прославленного Исократа, – продолжал Платон, – уж больно много внимания он уделяет властьимущим. При этом искренне удивляется, что те не следуют его заочным советам, – учитель хитро прищурился, и тоненькие лучики морщин легли вокруг его глаз. – Не то чтобы я был противником софистики, преданным адептом которой всегда являлся Исократ, но и её поклонником меня назвать нельзя. Софистика, которую многие ставят во главе угла, на самом деле не более чем метод; гораздо важнее, как её используют – во благо или во зло. И если выбирать между двумя мастерами, то Алкидамант, со всеми его чудачествами, мне гораздо ближе. Вот послушай: «Бог создал всех свободными, природа никого не делала рабом». И он, конечно же, прав. Но боюсь, что высказывая громогласно подобные идеи, он, увы, обрекает свои труды на безвестность, вряд ли многие из них переживут века, – Платон грустно улыбнулся, но через мгновенье улыбка стала по-мальчишески озорной. – Хотя, с другой стороны, я даже представить боюсь, насколько переиначат добродетельные переписчики мои собственные книги, мысли, поступки, и какой причудливый смысл станут вкладывать в них трактователи. Так что ещё неизвестно, кому из нас с Алкидамантом повезёт больше!

– Учитель, ты говоришь так, словно сам уже видел всё в будущем, – язык повиновался Демосфену не слишком охотно. Толком позавтракать юноша не успел, и вино, хоть и разбавленное водой, сделало своё дело.

– Воспринимать будущее – не самое большое искусство. Будущее как скульптура из мягкой податливой глины – сегодня ты видишь одну композицию, а назавтра её кто-то уже изменил. Это лишь блёклые картинки. Хотя даже в их созерцании я не большой искусник. Кстати, касательно искусства мне припомнилась ещё одна интересная мысль метра Алкидаманта, об ораторском мастерстве. В высшем своём проявлении это, безусловно, искусство, за гранями которого скрывается и подлинная магия, и поэзия. Недалёкие люди видят в нём лишь крепкое ремесло, позволяющее зарабатывать звонкую монету и политическое влияние. Но, как говорится, каждому своё. Ну, так вот, среди прочего Алкидамант не раз говорил, что настоящему оратору необходимо стремиться к произнесению неподготовленных, не прописанных заранее речей, будить своё вдохновение и тем самым добиваться полного покорения слушателей. И я не могу с ним не согласиться. Но это уже одна из высших ступеней искусства. Поначалу же следует терпеливо заучивать как чужие, так и свои собственные речи, постепенно оттачивая мастерство. – Платон шутливо погрозил Демосфену пальцем и, подняв кубок, сделал несколько глотков вина.

– Прости моё невежество, но я просто не в состоянии себе представить, как это вообще возможно – видеть будущее, – Демосфен был искренне расстроен своим непониманием и, видимо, в силу этого прикладывался к кубку несколько чаще обычного. – Конечно, я могу понять, когда оракулы вгоняют себя в божественный транс и всё такое… Но вот что значит, когда уже потом кто-то может это будущее изменить? Скажи, учитель, откуда вообще взялись подобные способности? Почему у одних они есть, а у других нет? И каков их источник?

– Почти все наши боги, да и многие герои приходили к нам из древней северной страны Гипербореи, – поставив кубок на стол, начал свой рассказ Платон.

14

Гиперборея была легендарной, как и сама Атлантида, о которой я уже много рассказывал. В каждой из этих древних земель жили всесильные боги, правящие обычными людьми. С давних времён обе страны враждовали, и в какой-то момент в Атлантиде применили столь мощное оружие, что его сила потопила их собственный континент и вызвала к жизни великие волны, скрывшие в своей пучине почти все земли. Многие тогда погибли – и люди, и боги. Лишь малая часть богов из Атлантиды спаслась.

Гиперборее повезло чуть больше, значительное число её жителей уцелело. Но беда коснулась и их. Подводные океанские течения, приносившие на север тепло южных широт и делавшие возможным мягкий климат, теперь изменили своё направление. Так в Гиперборею пришёл холод.

Воды сковал лёд, и люди стали замерзать. У богов ещё с древних времён глубоко под землёй были выстроены удобные жилища, освещённые и согретые их собственными крохотными солнцами, но их было недостаточно для всех. Поэтому люди разбились на большие группы, по несколько тысяч человек, и, ведомые богами, начали переселяться в южные, более тёплые, земли. Шли они не один год. Объединяя вокруг себя выжившие племена, гиперборейцы, где только было возможно, возводили новые города. Кто-то оставался в этих местах, другие шли дальше. Так они создавали зачатки новых народов, возрождая мир из хаоса.

Но рассказываю я это сейчас не для того, чтобы поведать о давно забытой нами истории, но лишь затем, чтобы напомнить о взращённой гиперборейскими богами в тот трудный период новой элите людей, которых тогда называли гоями.

Слово «гои» можно перевести как «живущие», а точнее оно означает «пробуждённые к жизни» или «знающие жизнь». Они были одновременно и воинами, и жрецами, и магами. Гои возглавляли племена при переселениях и обустройстве на новом месте. Владея многими книжными знаниями, они являлись, прежде всего, практиками. Их задачами было сохранить жизнь и возродить культуру людей на новом месте. Не дать им одичать. Но самое главное – уберечь от влияния тех выживших богов атлантов, которые в своём извращённом безумии выбрали служение силам смерти и хаоса.

Гои должны были проследить, чтобы создаваемые в неизведанных землях поселения оказались жизнеспособны, а города возводились в правильных местах. Кроме того, следовало учитывать и дальнюю перспективу. Чтобы у потомков новых народов в будущем были шансы выстоять. Противостоять медленному сладкому яду, вливающемуся в их жизнь посланниками падших богов атлантов. Тех самых богов, которые теперь не просто жаждали реванша, но с маниакальной методичностью стремились к абсолютной власти. Власти над людьми и надо всем чудом уцелевшим миром.

Именно поэтому среди прочих невероятных способностей гоев, в них была заложена возможность перемещения сознания, как в прошлое, так и в будущее. А главное – в некоторых пределах они могли изменять грядущие события в нужную им сторону. Но этого уровня достигали лишь настоящие мастера.

В наше время гоев почти не осталось, но о них до сих пор помнят. И прежде всего те, кто с ними так отчаянно боролся, извратив даже само это слово. Однако нельзя сказать, что гои совсем ушли. Они предвидели, что силы, которые им противостоят, готовы пойти на всё, чтобы переписать уже выстроенное их мастерами будущее. В ключевые моменты истории гои заложили некие свои семена-охранители. Когда сотканный ими узор событий опасным образом видоизменяется, в ком-то из людей внезапно пробуждается дар гоя. А цепь случайностей приводит его к постижению собственных способностей и пониманию задачи, которую ему предстоит решить.

Уникальность этого метода состоит в том, что предугадать, в ком из людей проснутся заложенные семена гоев, совершенно невозможно. Конечно же, в этих спасательных миссиях случались и неудачи. Но на то она и большая игра, что правил в ней нет. К тому же каждый из получивших такой дар обладает полной свободой действий, и только от них самих зависит, станут ли они вообще хоть что-либо предпринимать или предпочтут ни во что не вмешиваться. Это лишь возможность. Выбор целиком за ними.

– Учитель, а известен ли тебе кто-нибудь из упомянутых в истории людей, обладавших подобным даром?

Слова давались Демосфену с некоторым трудом, но сознание его оставалось совершенно ясным, а на душе было тепло и легко. Удивительная сказка, рассказанная Платоном, полностью захватила его внимание.

Слушая учителя, он ощутил внутри себя некую странную звенящую ноту, до боли знакомую, пришедшую из неведомой дали, из полузабытого, но его собственного родного дома. Да, именно дома!

Демосфен вдруг отчётливо вспомнил, как отец рассказывал в детстве перед сном удивительные истории о легендарных битвах, о богах и титанах, о героях и чудовищах, о великих приключениях, происходивших на заре времён. Вспомнил, и от этого внезапно нахлынувшего воспоминания сладко защемило сердце.

– Да, конечно. Тех, кто владел этой способностью, не так уж и мало. Первый, кто сразу приходит мне на ум, это Орфей. Вот уж кто на самом деле был удивительным мастером! Но, к сожалению, великие таланты не защитили его от собственной трагедии. Его история оказалась печальной. Она не слишком похожа на те сказки, которые рассказывают с подмостков рыночных балаганов…

– Расскажи, прошу тебя! Не знаю почему, но мне кажется, я непременно должен обо всём этом знать! – Демосфен даже привстал со скамьи от нетерпения и умоляюще смотрел на учителя. – Пожалуйста.

– Ну, хорошо, но немного. А то наш симпозиум рискует окончиться, даже не начавшись, – Платон внимательно посмотрел на Демосфена, еле заметно улыбнулся, и лёгким жестом руки попросил его вернуться на место. – Было это очень давно, в те легендарные времена, когда герои жили среди нас, а боги приходили сюда гораздо чаще, легко общаясь с людьми по своему собственному усмотрению.

15

У подножия горы Олимп в то далёкое время жил прославленный философ, мудрец и маг, в наше время более известный как певец, Орфей. Отцом его был известный герой Эагр, а матерью – муза истории Клио, которая приходилась дочерью самому Зевсу и богине памяти Мнемозине. Вероятно, прямое божественное происхождение во многом и определило его потрясающие способности.

Орфей был великолепным поэтом и музыкантом, он удивительным образом соединял в себе владение высшей магией слова, тонкое чувство звука и ритма с невероятной силой убеждения. А если учесть, что на глубинных законах перечисленного основано само строение космоса, то и этого с избытком хватило бы на одного человека. Тем не менее способностей у прославленного певца было значительно больше. и далеко не все из них широко известны. Впрочем, как и реальные события его жизни.

Талант проявлялся у Орфея во всём, за что бы он ни брался – в искусствах, науках, философии, магии. К примеру, он мог с лёгкостью покорять пением и игрой на лире диких животных, они буквально укладывались у его ног и даже не думали нападать, ни на него самого, ни друг на друга.

В те далёкие времена Орфей был наиболее опытным и сильнейшим представителем уже почти забытой миром традиции гоев. Он очень аккуратно применял свой удивительный дар к окружающей действительности и лишь тогда, когда это действительно было необходимым.

Орфей много странствовал в Египте и Индии, а по слухам, посещал и тайные подземные убежища гиперборейцев на крайнем севере. Был посвящён во все великие мистерии своего времени. Но он не ограничился лишь постижением тайных знаний, для него крайне важно было попытаться сделать сам этот мир более гармоничным и добрым, привнести в него то, чего ему всегда не хватало – любви, порядка и понимания.

Великий поэт и дерзновенный мечтатель, от которого до наших дней не дошло ни одной точно записанной на пергаменте строки, создавал свои собственные мистерии, наполненные тайным знанием, великой философией и высокими этическими принципами.

Но прежде всего он учил истиной любви как великому объединяющему принципу, на котором построен весь окружающий мир. Любовь и время – это то, что изначально послужило созданию космоса. Так он говорил.

Постепенно Орфей возродил почитание солнца, как зримого источника жизнедательной силы, чьё притяжение определяет всеобщую гармонию вращения остальных миров (включая нашу Гею) вокруг центрального светила. Орфей проповедовал о бессмертии души, перевоплощении и постепенном наполнении вечных индивидуальностей, какими на самом деле являются люди, новым уникальным опытом.

С самых ранних лет жизни Орфею неизменно покровительствовал Аполлон. По всей видимости, солнечному богу было известно много больше о великом поэте, чем он показывал. Ведь у каждого есть свои тайны. Тем более у такого бога, как Аполлон.

К моменту появления Орфея мир людей скатился до повального почитания лишь грубой животной силы и самых тёмных из вакхических начал. Принципы гармонии и добра, изначально привитые нарождающимся народам гиперборейцами, были забыты. Мир подспудно загнивал изнутри.

Причина такого стремительного падения была неочевидной, но вполне реальной и конкретной. Так что сложившееся положение вещей нуждалось в незамедлительной и грамотной корректировке.

Осознав это, Орфей с энтузиазмом взялся за работу. У него были тысячи последователей – его учение находило поддержку не только у образованной знати, но и среди самых простых людей. Одухотворённые идеи о любви, солнце, свободе и гармонии находили живой отклик в человеческих душах. Постепенно ему удалось воспитать достаточное число помощников, на которых он вполне мог положиться.

Не будем забывать, что сам Орфей был превосходным магом и наследником способностей гоев. И эти способности, отточив их до совершенства, он при необходимости нисколько не стеснялся использовать. Если за последнее время кто и стал настоящим мастером в раскрытии знаний, оставленных гоями, так это, безусловно, он. Однако при этом обычные корректировки потока времени он свёл к минимуму, стараясь по возможности использовать другие средства. И всё же, в тех редких ситуациях, когда подобный вариант отсутствовал, действовал быстро, решительно и точно.

Число земель, в которых росло влияние мистерий Орфея, неуклонно расширялось. И всё было бы хорошо, но вдруг их мирная экспансия натолкнулась на некую странную силу, оказавшую ей тайное противодействие. Вначале первому такому событию не придали значения, сочтя за досадную случайность, но инциденты продолжились. То здесь, то там последователи Орфея наталкивались на явно согласованные подрывные действия в самых различных сферах. При этом непонятно было, от кого они на самом деле исходили и чем обусловлена подобная враждебность. Странная сила просто обозначала присутствие и вновь уходила в тень, не позволяя раскрыть свой источник и намерения.

В конце концов, все эти непонятные происшествия не могли не заинтересовать самого Орфея, и он решил лично разобраться в истоках происходящего. По всей видимости, его расследование имело успех, и он очень близко подобрался к тому, что скрывалось за этим явлением Последовавшие далее события коснулись уже непосредственно семьи самого Орфея и, к несчастью, имели самые роковые последствия.

Утро выдалось самым обыкновенным – ничем не примечательное летнее утро, до самых краёв наполненное солнечным светом и чуть солоноватым, источающим запах моря, лёгким бодрящим бризом. Когда Орфей проснулся, его жена Эвридика уже успела подняться и как обычно куда-то упорхнула по своим столь неотложным делам.

Пожалуй, единственное, что отличало то утро от многих и многих ему подобных, был короткий сон, приснившийся Орфею перед самым пробуждением. Обычно он почти никогда не видел снов и потому, когда они всё-таки приходили, старался обращать на них чуть более пристальное внимание, чем, возможно, они того заслуживали. Обычно, ему легко удавалось разгадать немудрёный символизм этих снов. Он воспринимал подобные головоломки как своеобразную тренировку для ума и интуиции, которые совместными усилиями без труда пробирались сквозь лабиринт подсознательных образов. Но иногда случались и осечки – ничего не значащие бессмысленные сны, не имеющие разгадки уже по определению. Они годились лишь для того, чтобы выбросить их в урну для ментального мусора. Что-то подобное произошло и на этот раз. Во всяком случае, так ему тогда показалось.

Орфею привиделся бог Аид, который, пристально посмотрев ему в глаза, произнёс всего одну фразу: «Вернёшь Эвридику – не оглядывайся назад». Орфей, мысленно покрутив эти слова и так, и эдак, ничего в них не обнаружил, не было в них никакого особого намёка или знака. Пожав плечами, он с чувством лёгкой досады выкинул эту историю из поля своего внимания.

Всё шло как обычно, одни дела сменялись другими, и не было в них решительно ничего выдающегося, ни сильных чувств, ни значимого движения мысли – так, повседневная рутина. До тех самых пор, когда уже ближе к вечеру в его дом не вбежал, едва переводя дыхание, Прометей[7]. «А этому что здесь надо?» – мелькнула в его голове тревожная мысль.

Надо сказать, он никогда не любил этого псевдо-бога и псевдо-радетеля о человеческих судьбах. Хотя, в общем-то, даже не смог бы толком объяснить, почему тот ему был столь противен. Однако инстинктивно всегда старался держаться подальше от подобных насквозь фальшивых личностей. Грамотно поставленный, как у профессионального актёра, вкрадчивый голос, широкая открытая улыбка, изображавшая радушие и жизнелюбие, нарочитая забота о чужом благополучии – всё это показное участие вызывало у Орфея непроизвольное отвращение. А более всего – ничуть не скрываемое, раздутое как бычий пузырь, самомнение.

И суть даже не в том, что во время Титаномахии[8] Прометей, что дословно означает «предвидящий», быстро сориентировался и, подговорив брата Эпиметея, внезапно перешёл на сторону богов, легко предав своих сородичей.

И, вероятно, даже не в том, что он сам же когда-то и придумал слащавую басню о том, как героически похитил искру олимпийского огня и презрев опасности передал её страждущему человечеству, за что и пострадал от жестокой тирании богов. Хотя сама легенда была прописана, на взгляд Орфея, не слишком-то качественно, но, как говорится, многие верят… Видимо недаром именно Прометея часто называли отцом обмана. Настоящие боги обычно на подобное «творчество» смотрят сквозь пальцы – а что тут попишешь, народный фольклор. Да и трогать такого «легендарного героя» себе дороже – измажешься ещё чем-нибудь.

Дело, по большей части, было не в этом – просто Орфей, как человек, глубоко и тонко чувствующий музыку, чисто физически испытывал крайний дискомфорт, находясь рядом с источником столь чудовищного внутреннего диссонанса, которым была наполнена вся натура Прометея.

Вот этот самый Прометей и ворвался со всей возможной стремительностью в дом Орфея, когда солнце незаметно стало клониться к закату.

– Орфей, беда, беда! – горестно вскричал Прометей, едва отдышавшись. – Твоя жена умирает! Проклятая змея укусила её за ногу. Эвридика очень плоха, сердце её едва-едва бьётся. Беги, беги скорее, ты сможешь ещё успеть!

И это было лишь началом! Тут поневоле вспомнишь времена, когда принёсшего известие дурное, немедля убивали! Иной гонец подчас несёт в самом себе не меньше зла, чем весть, которой он служил футляром…

Эвридика лежала на траве, а около неё хлопотали две нимфы, которых раньше он видел лишь мельком. Орфею хватило одного взгляда на жену, чтобы понять, что сделать здесь уже ничего нельзя и его жена на пороге смерти. Он опустился рядом с ней на колени, и нежно убрал с её лба разметавшиеся рыжие волосы. Эвридика открыла глаза. Взгляд её, сперва туманный, словно подёрнутый пеленою, внезапно ожил, и в глазах цвета утреннего моря вновь вспыхнула жизнь.

– Ты здесь. Ты жив, любовь моя, – бледные губы Эвридики еле заметно шевельнулись, и на них промелькнула тень слабой улыбки. Её голос был не громче шёпота листвы. – А он сказал, что ты умер… Я так бежала… Тут эта змея… Так глупо… Но ты жив…

– Родная моя, кто тебе сказал, что я умер? – Орфей, едва касаясь пальцами, гладил её по волосам и лицу. – Я здесь, видишь. Всё будет хорошо…

– Я знаю, ты спасёшь меня… Ты всегда меня спасаешь…

Глаза Эвридики закрылись, а с бледных губ теперь слетал лишь бессмысленный лепет. Было заметно, что под закрытыми веками Эвридики всё ещё продолжалось лихорадочное движение, так словно она наблюдала лишь ей одной видимые картины. Тихая бессвязная речь теперь слилась в один еле слышный поток. Внезапно движенье глаз замерло, а из груди вырвался едва заметный то ли всхлип, то ли стон. И всё прекратилось.

Было так тихо, что Орфею вдруг показалось, будто он оглох. Голова Эвредики бессильно обмякла в его ладонях. Он знал, что это. И он, возможно, лучше всех понимал – теперь у него есть всего лишь один шанс, чтобы всё исправить. Орфей поцеловал Эвридику в губы, как делал многие тысячи раз, когда она засыпала, и плотно-плотно закрыл, с усилием сжал собственные глаза…

Цветные круги. Пятна, пятна… Вспышки огней. Крохотные искры, сверкающие россыпью алмазов на солнце. Дальше, дальше, в глубину. Туда, где всё замирает, останавливается… Лёгкое движение. Едва уловимое движение. Он помнил, что сегодня делал. Помнил всё по минутам. Вот здесь, наверное… Нет, раньше. Чуть больше времени. Нужно взять с запасом…

Свет на долю мгновения померк. Орфея слегка качнуло, так что он вынужден был ухватиться рукой за край стола. Он закрыл глаза и мотнул головой из стороны в сторону. И тут он вспомнил – Эвридика. Надо было спешить. Орфей пришёл в себя дома, именно тогда, когда и запланировал. Однако всегда оставалась вероятность, что он второпях мог неточно рассчитать время.

Наверняка ему было известно лишь одно место, которое сегодня должна была посетить Эвридика. Примерное время он тоже знал. Поэтому решил не рисковать и использовать именно этот шанс – перехватить жену до того, как её ужалит злополучная змея.

В полдень Эвридика должна была встретиться с двумя дриадами у известного на всю округу трёхсотлетнего дуба. Они собирались провести обряд очищения, и об этом накануне вечером Эвридика подробно рассказывала Орфею.

Здесь он её и нашёл – счастливую, весёлую и живую. Бросившись к ней, Орфей обнял и расцеловал жену, чем, надо сказать, слегка её смутил. Чтобы никого не отвлекать, поскольку обряд был в самом разгаре, он отошёл чуть поодаль, и встав под деревьями, молча наблюдал за прекрасной и совершенно обескураженной Эвридикой, которая время от времени бросала в его сторону быстрые удивлённые взгляды.

Наконец-то у него действительно отлегло от сердца. Он вновь видел свою возлюбленную полной жизни, и она была здесь, рядом, на расстоянии вытянутой руки. Всё окончилось хорошо и теперь можно расслабиться. Вот тут-то в сознание Орфея и вполз крохотный червячок сомнения. А так ли действительно всё хорошо? Он вспомнил последние слова Эвридики – в той, прежней жизни. Слова, которым впопыхах совсем не придал значения. «Он сказал, что ты умер…» Так кем же был этот таинственный «он»?

Орфей не верил в совпадения. Слишком много в последнее время вокруг него происходило подобных «совпадений». К тому же вся эта череда неприятностей у его последователей. Он раньше мимоходом уже пытался обнаружить их источник. Видимо, всё-таки что-то зацепил, но не придал значения. Однако при этом некто, стоящий в тени, успел испугаться. Испугаться настолько сильно, что решил сразу ударить его в самое уязвимое место. Что же он пропустил из того, что могло указать на их врага? Да, теперь уже, пожалуй, врага.

Ведь этот некто, кем бы он ни был, действительно хотел хладнокровно убить его Эвридику! Кровь бросилась в лицо Орфея. Он вдруг вспомнил бледную умирающую жену, еле слышно шепчущую бессвязные слова… Необходимо найти мерзавца! Найти немедленно! Для этого нужно просто узнать имя того, кто сказал Эвридике, что он мёртв.

Орфей чувствовал, что всё это с самого начала было очень точно выстроенной ловушкой и история со змеёй отнюдь не случайна. Он понимал, что за всем этим скрывается кто-то конкретный. Кто-то, кого он очень хорошо знает. Но для того, чтобы всё это определить наверняка, ему необходимо услышать ответ жены. Ответ той Эвридики, которой сообщили о его смерти. И услышать его нужно до того момента, когда её укусит змея.

Всего один небольшой бросок во времени отделяет его от этой тайны. Орфей справедливо считал себя опытным мастером для того чтобы точно рассчитать нужный переход времени. Он не мог откладывать это на потом. Необходимо было сделать всё прямо сейчас. Немедленно узнать имя того, кто посмел посягнуть на самого дорогого для него человека.

Орфей ещё раз взглянул на беспечно смеющуюся вместе с подругами Эвридику и закрыл глаза. Он никому больше не позволит отнять у него возлюбленную. Орфей погружался всё глубже и глубже. Назад, назад… Он хотел увидеть…

Необычно сильный всплеск огней слегка насторожил его, но дальше всё пошло как обычно, и он выбросил из головы эту мелкую несообразность. Все движения замедлились. Всё казалось почти неподвижным. Почти, почти неподвижным… Ещё чуть-чуть вглубь. Вот, сейчас…

Первое, что увидел Орфей, открыв глаза, был врывающийся в комнату, почти задохнувшийся от быстрого бега, Прометей:

– Орфей, беда, беда!..

Как он мог так промахнуться? Ему нужно было появиться здесь несколько раньше. Ну, да ничего, попробуем сделать всё возможное и в этом варианте. Сейчас важно не терять времени! Вдруг Эвридика успеет назвать имя стоящего за всем этим негодяя. Тогда всё будет не зря. А затем он вновь перенесёт своё сознание туда, где она жива. И всё опять исправит…

Орфей отстранил рукой пытавшегося договорить свой текст Прометея и выбежал из дома. Он очень спешил. Главное, что теперь ему было известно, где сейчас находится его Эвридика…

Увы, умирающая Эвридика так и не смогла сказать ему ничего более того, чем уже говорила прежде. И Орфею в очередной раз пришлось пережить самые тяжёлые минуты своей жизни. Ну, вот, пора. Теперь он ещё раз перепишет события и больше не допустит никаких ошибок. Сейчас нужно просто вернуться чуть раньше и всё будет хорошо. Орфей закрыл глаза… Когда он их открыл, то вновь увидел, как в его дом врывается задыхающийся Прометей…

Орфей пробовал снова и снова. Пытался перемещаться назад и вперёд, начинал погружение из разных периодов отпущенного ему короткого промежутка времени, но итог всегда был один. Он неизменно оказывался в одном из двух моментов времени – рядом с умирающей женой или у себя дома, когда туда вбегал приносящий ужасную весть Прометей.

Такого с Орфеем ещё никогда не было. Теперь, когда он входил в поток времени, его незамедлительно притягивало к одной из двух этих временных точек, словно он был к ним намертво прикован. Что бы Орфей ни пытался делать, итог оказывался неутешительным. Он, словно наивная мышка, польстившаяся на кусочек аппетитного сыра, неизменно попадал в специально для него расставленную западню. Оставалось лишь два вопроса – кем расставленную и для чего.

В какой-то момент этого безумного кружения Орфей вспомнил свой сегодняшний сон. Впрочем, сегодняшний ли? За всеми этими безуспешными попытками хоть что-либо изменить, ему начало казаться, что прошёл уже не один год. Он вспомнил своё видение – старика Аида и странные слова владыки стигийских пустынь: «Вернёшь Эвридику – не оглядывайся назад». Его озарила запоздалая догадка – так вот о чём его пытались предупредить! Орфей горько усмехнулся. Как же он мог оказаться столь самонадеянным и слепым?! Боги не приходят в сны от скуки.

Как вскоре выяснилось, это был далеко не последний сюрприз. Орфей перепробовал все варианты и после новой смерти Эвридики он, совершенно обессиленный, опустошённый и разбитый, даже не попытался ещё раз перебросить себя во времени. Но сознание Орфея само по себе, без малейшего усилия с его стороны, будто сорвавшееся с оси колесо продолжило вращение и завершило круг. Он снова перенёсся в тот роковой момент, когда в дом проник вестник смерти, Прометей. Круг замкнулся. Мышеловка захлопнулась.

Как долго душа Орфея терзалась в этом бесконечном мучительном водовороте, остаётся только предполагать. При этом его плотное тело, лишённое внутренней искры, продолжало и дальше существовать в обычном мире, не обременённое сознанием. Все вокруг просто решили, что горе утраты окончательно его надломило, и он в результате такого потрясения лишился рассудка…

На каком-то витке бесчисленных бесплодных попыток Орфею всё же удалось вырваться из замкнутого круга, из ужаса той тюрьмы, в которой он был так долго заперт – в собственное будущее. Но лишь затем, чтобы на мгновение увидеть обезображенное яростью, налитое кровью лицо безумной вакханки и копьё, летящее ему прямо в грудь

Он умер почти сразу, но в тот краткий миг жизни, отпущенной ему на воле, успел ещё улыбнуться. Может быть, он всё же понял, кто поймал его в эту жестокую ловушку, а увидев будущее своего врага, подправил в нём пару-тройку штрихов. Как знать. Ведь это мгновенье свободы было для него равно времени всего мира.

Убившая Орфея женщина, как выяснилось впоследствии, оказалась одной из нескольких пьяных до полного беспамятства почитательниц Диониса[9], встретивших несчастного певца бесцельно бредущим посреди священной оливковой рощи. Что послужило поводом к убийству, остаётся лишь гадать. Во всяком случае, сам Дионис заявил, что он совершенно непричастен к этому злодеянию. В праведном гневе он перенёс души убивших Орфея вакханок на целых триста лет в молодые дубы, росшие неподалёку. Так сказать, в качестве перевоспитания. Даже не знаю, пойдёт ли подобное на пользу несчастным женщинам и уж тем более безвинным дубовым деревьям.

16

– Возможно, когда-нибудь именно ты сможешь узнать, что тогда произошло с Орфеем, кто заманил его в эту западню, и кто виновен в смерти Эвридики, – Платон внимательно посмотрел на Демосфена, уже некоторое время разглядывающего лёгкие пушистые облака, плывущие чуть выше горизонта, и улыбался.

– Но почему именно я, учитель? – спросил Демосфен, не отрывая глаз от причудливого белого облака.

– А почему, собственно и нет?! – Платон весело рассмеялся. – Во всяком случае, свершений в твоей жизни будет немало.

Неожиданно раздался резкий глухой стук, заставивший всех повернуться в одну сторону. Аристотель, сидевший на противоположном конце стола, осушил свой кубок и со стуком поставил его на стол. Теперь он с явным вызовом смотрел в сторону Платона и Демосфена.

– Учитель, почему ты позволяешь ему так себя вести, вместо того, чтобы прогнать из школы? – Демосфен был полон возмущения.

– Не спеши так скоро судить, мой мальчик, – на лбу Платона образовалась резкая складка, а взгляд утратил весёлость. – Я уже говорил, что ваши жизни во многом связаны, и события, происходящие в них, тоже отчасти схожи. Впоследствии это может проявиться ещё более явно. Вы оба талантливы, но при рождении вас поцеловали разные боги. Он, если можно так сказать твой антипод. С детства его душа вобрала в себя много тёмного начала и излечить её будет непросто. Несомненно, это начало будет в его жизни проявляться, вопрос как, где и насколько активно. Уверен, что подобное обстоятельство тяготит и его самого.

– Но тогда я совсем не понимаю, почему ты его не прогонишь?

– Я стараюсь держать этого молодого человека перед глазами, под присмотром. И направлять его душевные порывы, насколько возможно. Вероятно, постепенно мне удастся его исцелить, а если нет, то хотя бы ослабить те неприятности, которые он способен проявить в этом мире, особенно оставшись бесконтрольным. Не буду также скрывать – мне его просто жаль, – Платон на несколько секунд замолчал, глядя на те самые облака, которые ещё недавно разглядывал Демосфен, – но я, конечно же, не всесилен. Я дам и тебе, и ему всё, что смогу, но остальное будет зависеть только от вас самих! Вот скажем, для примера: я покажу вам упражнения, которые позволят преодолеть косноязычие и заикание, сломать неправильные установки, закрепившиеся в сознании и поведении. Но то, как вы станете применять эти упражнения и насколько интенсивно заниматься, каждый решит для себя сам. Так и со всем остальным. Что будет в моей власти, я охотно покажу, но вам придётся и самим потрудиться. И всё же я в вас верю! Как в него, так и в тебя! Ну, а теперь пора перейти к основной теме нашего симпозиума, – Платон прикрыл глаза и на несколько мгновений замолчал.

Даже ветер ненадолго стих, с любопытством прислушиваясь и между делом прикидывая, не записаться ли ему тоже в ученики к мастеру. Солнце коснулось кромки белоснежных облаков и словно в смущении, прикрылось их лёгкой вуалью. Полуденная жара начала спадать, и птицы, гомонившие весь день на окрестных деревьях, вдруг сбавили свой пыл и теперь только изредка негромко посвистывали. Одни лишь цикады тихо и мерно стрекотали в траве, прописывая на невидимых нотных листах пространства неповторимую музыкальную гармонию этого лета.

– Темой нашего симпозиума будет жизнь и сон. В частности, жизнь вашего духовного начала, – теперь голос Платона звучал громко и ровно, а все собравшиеся за столом, обратили к нему свои лица и внимательно слушали. – Думаю, я многих из вас удивлю, сказав, что большинство из тех, кто полагает, будто сейчас находится у меня в гимнасии, на самом деле просто спит. Как отличить реальную жизнь от сна? Большинство этой настоящей жизни никогда и не знали. Они принимают за неё свой привычный сон. У них просто ничего кроме этого сна на самом деле и не было. Обычное для вас бодрствование отличается от сна лишь тем, что в нём вы более чётко осознаёте себя и окружающий мир. Можете подробно вспомнить происходившее вчера или, скажем, в прошлом году. В состоянии бодрствования вы так же способны более чётко и последовательно мыслить. То есть, обычные бодрствование и сон отличаются уровнем самостоятельности, последовательности, непрерывности и ясности сознания. Поскольку окружающий мир мы воспринимаем через сознательный разум, и органы чувств проявляют полученную информацию именно через него, то мы будем говорить именно о восприятии сознания. Если попробовать сформулировать совсем кратко, то бодрствование и сон отличаются друг от друга уровнем осознанности. Исходя из сказанного, понятно, что во время бодрствования она, как минимум, на порядок выше, чем во сне.

Всё как бы просто и вполне логично. Но не тут-то было! Некоторым людям порою снятся очень странные сны, которые по всем перечисленным признакам значительно более осмысленные, чем обычное бодрствование. Находясь в таком сне, человек ощущает себя намного более совершенным существом, с более ясным, чётким и непрерывным сознанием, чем обычно. Из этого можно сделать осторожный вывод, что это проблеск такого уровня сознания, для которого наше обычное бодрствование представляется не более чем сном. Мы приходим к тому, что бодрствование и сон являются таковыми лишь по отношению друг к другу, и это чередование бодрствования и сна продолжается как в сторону увеличения сознательности, так и в сторону понижения.

Но и это ещё не всё. Некоторые высокоразвитые существа (мы бы назвали их богами), способны включать в свои собственные сны бодрствования менее развитых существ. Например, таких как мы или, скажем, как та милая белая козочка, пасущаяся внизу на лужайке, – Платон с улыбкой кивнул в сторону подножия небольшого холма, на котором располагалось их здание. – На самом деле, подобных сложносоставных и взаимопроникающих миров великое множество. Такие миры могут быть как огромными, так и более камерными. И суть здесь в том, чтобы не слишком торопиться заявлять, что мы уже полностью постигли строение окружающего мира вкупе со всеми его тайнами. Почаще вспоминайте слова мудрого Сократа, который лишь постигнув многие истины, мог сказать: «я знаю, что ничего не знаю». Не будьте чересчур самонадеянными, это, как минимум, недальновидно. Природа всегда найдет, чем удивить.

Однако, боги богами, но никогда не стоит забывать, что и в каждом из вас дремлет искра божественного сознания. Проявив её, вы сможете проснуться совсем к другой жизни. К другой реальности. По сути, тогда вы уже сами станете богами. Это просто заложено в вашей природе. Помните о своей прекрасной искре. Тогда и она о вас не забудет. В человеке всегда наличествует как минимум два начала, два разума – один бодрствующий человеческий, а другой спящий божественный. Пробудите в себе божественный разум и вы перетечёте в него словно капелька дождя в море. Тогда вы проснётесь богом. Вспомните себя тем, кем всегда и являлись.

Поведаю вам одну простую аллегорию, чтобы всё сказанное было более наглядным и отложилось у вас в памяти. Представьте себе огромную тёмную пещеру, к стенам которой от рождения и до самой смерти приковано множество людей. Причём прикованы они таким хитрым способом, что постоянно находятся спиной ко входу, являющемуся единственным источником света. Для них весь мир состоит из полутёмной пещеры, таких же, как они сами, узников и теней, мелькающих на противоположной от выхода стене. Теней, отбрасываемых реальными объектами и существами, находящимися за пределами пещеры. Вполне естественно, что такие люди будут иметь весьма извращённое представление об окружающем их мире, и всеми доступными способами станут его отстаивать. Ведь они с самых первых своих дней знали лишь пещеру и однообразный театр теней на её стенах. Теперь допустите, что с кого-то из них сняли цепи и вывели из пещеры в огромный, светлый, полный жизни мир. Когда его глаза привыкнут к свету, он постепенно поймёт, насколько далеки от реальности были все их представления. Такого человека, конечно же, переполнит несказанный восторг от увиденного им простора и великолепия. представьте, что спустя некоторое время его вернут на прежнее место, надев старые оковы. Поначалу он не сможет видеть в полутьме пещеры так же хорошо как раньше, и уже одно это может стать причиной насмешек и пренебрежения окружающих. Но если же он попробует своими словами рассказать о том, что увидел, где был и как всё выглядит в действительности, то его в лучшем случае сочтут сумасшедшим и попытаются лечить подручными средствами. А в худшем – просто умертвят, дабы не прельщал своими сказками остальных узников.

К несчастью, эта аллегория касается нашей обычной жизни гораздо больше, чем хотелось бы, ибо все мы находимся в пещере, а цепь всё так же коротка. Но есть и хорошая сторона – само знание о том, что за пределами пещеры существует огромный и прекрасный мир, уже вдохновляет и, возможно, позволит кому-то избавиться от собственных оков. Дерзайте! Всё что вам для этого нужно, всегда было внутри вас.

[1]Исократ – афинский оратор, философ-софист, известный преподаватель риторики.

[2]Алкидамант – древнегреческий философ-софист, преподавал ораторское искусство. Соперник и оппонент Исократа.

[3] Асклепий – искусный врач, по легенде умевший не только исцелять тяжёлые болезни, но и воскрешать из мёртвых. За удивительное мастерство награждён богами бессмертием и возведён в ранг бога медицины.

[4] Эринии – богини мести и проклятия.

[5]Гимнасий – первоначально место для обучения молодёжи физическим упражнениям. В античный период здесь больше уделяли внимания наукам, и они стали во многом подобны университетам.

[6] Симпозиум, симпосий – пиршество, совместная трапеза Дословно «пить вместе».

[7] Прометей – древнегреческий бог, титан по происхождению. Миф о Прометее имеет достаточно поздний характер, приблизительно IV в. до н.э. По легенде, он похитил огонь с Олимпа и передал его людям. За что был наказан богами, приковавшими его на многие годы к пустынной скале.

[8] Титаномахия – грандиозная битва на заре истории, между олимпийскими богами и титанами. Победу в этом сражении одержали олимпийцы. Проигравших титанов заперли в Тартаре – глубочайшей бездне под царством Аида.

[9] Дионис (Бахус, Вакх) – бог виноделия, виноградарства, растительности, плодородия, необузданной страсти и чревоугодия. Младший из олимпийцев. Культ Диониса возник значительно позже культов других верховных божеств. На Олимпе вытеснил Гестию, богиню домашнего очага.

Часть четвертая

Бог – это надежда для храброго,

а не оправдание для труса.

Плутарх Хиронейский

Если убрать из истории всю ложь,

то это не значит, что останется только правда.

В результате может вообще ничего не остаться.

Станислав Ежи Лец

17

Народное собрание или иначе, экклесия[1], проходило в Афинах невдалеке от Акрополя[2], на склоне пологого холма Пникс[3]. Здесь на огромной полукруглой каменной площади, к которой вели широкие помпезные лестницы со ступенями из белого мрамора, могло спокойно разместиться до десяти тысяч человек весьма разношёрстного населения Аттики. В иные дни, когда принимались какие-либо судьбоносные решения, людей приходило намного больше. Отсюда и название холма – Пникс, что значит «давка». И давка в это время там действительно была знатная. Однако в обычные дни число людей редко превышало две-три тысячи. Заседания экклесии проходили регулярно – раз в девять дней, и любой гражданин мог на них присутствовать и выступать перед собранием, обсуждая вопросы, касающиеся жизни государства.

Здесь, на Пинксе, чуть поодаль от центрального возвышения бемы[4], с которого ораторы обращались к народу, и находился сейчас молодой Демосфен. Он с волнением ждал, когда его имя назовёт сидящий неподалёку за длинным белоснежным столом вместе с другими важными гражданами Афин, избранный на этот день председатель Собрания. Записавшись накануне на это выступление, Демосфен считал, что он круто меняет всю свою судьбу. Сейчас же, наблюдая прямо перед собой столь бескрайний людской океан, он уже не был в этом так уверен.

Дрожь пробивала его от кончиков пальцев ног и до макушки. Зубы стучали так, что, казалось, этот страшный лязг должны слышать решительно все окружающие. Волны жара и холода попеременно проходили через всё тело, пот заливал лицо. И наверное, единственное, почему он ещё до сих пор не удрал с этого страшного места, смешавшись с окружающей толпой, было то обстоятельство, что его ноги от ужаса просто приросли к месту, решительно отказываясь ему служить.

Не так давно наконец-то разрешилась многолетняя судебная тяжба, которую он из последних сил вёл против разорявших его с сестрой опекунов. Одни боги знают, каких сил ему стоило столько времени, практически в одиночку, вести борьбу с этими бесчестными, но при этом весьма влиятельными и обладающими немалыми связями людьми. Он был совершенно один против целой армии алчных продажных существ, странным образом связанных между собой, и с яростью защищающих каждого, имеющего отношение к их стае. К стае, где каждый узнаёт собрата лишь по запаху денег и корысти. Впрочем, круговая порука, это, наверное, то, что есть во все времена. И всё же, несмотря ни на что, он выстоял! И не просто выстоял, а победил!

Два года дело Демосфена против его опекунов, и прежде всего Афоба, который более других был виноват в расхищении наследства, разбиралось различными судами. Дважды судьи выносили приговор в пользу Демосфена, но каждый раз опекуны находили различные лазейки для того, чтобы оспорить решение и затянуть процесс. Демосфен вынужден был писать всё новые и новые речи, обличающие бесчестных дельцов, что, безусловно, шло на пользу его таланту, но само дело, к сожалению, вперёд ничуть не продвигало. Всё это напоминало отчаянную борьбу несчастного, глубоко провалившегося в болотную трясину – сколько бы усилий человек не прилагал, чтобы выбраться из неё, она лишь с новой силой тянула его на дно.

В конце концов, устав от бесконечных проволочек, на третий год судебных тяжб, Демосфен подал прошение для разбора своего дела в наивысшей инстанции – у архонта[5]. Рассмотрев все материалы и заслушав обе стороны, архонт вынес окончательный приговор в пользу Демосфена. Радости не было конца!

Афоба приговорили к выплате пострадавшей стороне штрафа в 10 талантов, но он не стал дожидаться, когда с него в надлежащем порядке стребуют эту сумму, а спешно бежал из Афин. В силу этого обстоятельства, отцовских денег Демосфен так и не вернул, но сама победа дала будущему оратору ту внутреннюю уверенность, которой ему порою так не хватало.

Вся эта история была весьма характерной для афинского общества. Именно тогда в сердце самой системы стали активно проникать чужеродные идеи и принципы, которые словно ржавчина начали постепенно разъедать общественные и личностные отношения. Но что представляло, пожалуй, наибольшую опасность, эта вездесущая ржавчина незаметно находила всё новые лазейки для Стяжательство и личная выгода постепенно стали значительно более востребованы, нежели долг, честь, совесть, стремление к справедливости и общему благу. Ещё не столь давно такие абсолютно самодостаточные внутренние категории, как гармония, любовь, чувство прекрасного теперь стали перерождаться в нечто сугубо утилитарное, призванное лишь скрашивать досуг делового человека.

Идеалы золотого века Эллады теперь всё стремительнее удалялись от существующей действительности. И это было тем более странно, так как на первый взгляд казалось, что не существует решительно никаких к тому предпосылок. И подобные процессы происходили не только в Аттике или, скажем, вообще в Греции, но одномоментно затрагивали и большинство других развитых стран близлежащего региона. Все идеи о красоте, добре и справедливости, которые столь бережно взращивали в этих народах гиперборейцы, оказались вдруг почти синхронно забыты либо отодвинуты на дальний план.

С тех пор стали популярны и даже поощряемы разговоры о том, что различные негативные тенденции и тёмные начала, ранее порицавшиеся, на самом деле, дескать, свойственны самой природе человека, его глубинной внутренней животной структуре. Но уж больно навязчиво эти мысли распространялись, чтобы быть похожими на правду. Человек всегда становится именно таким, каким его убедили себя видеть. Словно обычное зеркало, способное легко отражать и помпезную напыщенность уродства и простоту совершенства. Из куска сырой глины мастер всегда может слепить что угодно. Потом смять и придать ей совершенно иную форму. Но если скульптуре дать время застыть, то изменять такую форму будет значительно труднее. В силу этого податливому уму разумнее будет привыкать к гармоничному образу, по крайней мере, до тех пор, пока он не затвердел. Поскольку, согласитесь, всегда приятнее ощущать себя развитой личностью, нежели ущербным недоразумением.

Некая скрытая от посторонних глаз и прекрасно организованная сила постепенно, но достаточно последовательно подменяла основополагающие образы, уже запечатлённые в сознании людей, на те, которые были удобны именно для неё. При этом незаметно размывалось одно из важнейших понятий – совесть.

Совесть – это прежде всего тонкая нить связи с высшим, божественным человеческим началом. Она представляет собой своеобразную охранную систему, предупреждающую человека о вхождении в диссонанс с единой гармонией мира и тем самым, о грозящем ему запуске процессов саморазрушения.

Молодой Демосфен, конечно же, и не подозревал о тех серьёзных перестройках, подспудно проводившихся в обществе. В обществе, частью которого был он сам. Но как человек с чуткой натурой и тонкой внутренней организацией, он не мог не чувствовать перемен, так как все эти глубинные подсознательные движения происходили, в том числе, и в его собственной голове. И, к слову сказать, история с опекунами и недавний судебный процесс явились довольно наглядной иллюстрацией происходящего.

Безусловный успех выигранного в суде дела не мог не вскружить юному Демосфену голову. Однажды познав вкус победы, он решил, что сделает всё от него зависящее, чтобы это сладкое чувство отныне сопровождало его всю дальнейшую жизнь. Сейчас нужно просто смело идти вперёд – боги любят смелых!

Демосфен решил серьёзно заняться адвокатурой. Профессия адвоката была не только популярной, но и весьма прибыльной. Несмотря на то, что судебный процесс не позволил вернуть отцовское наследство, он, тем не менее, дал ему в руки профессию, которая была способна обеспечить в дальнейшем безбедную жизнь. И то, что Демосфен более двух лет потратил на практическое изучение права, выступления в суде и написание речей, было вполне достаточным, как он тогда предполагал, для освоения нового поприща.

Но самое главное, что понял для себя Демосфен после победы в суде и исполнения одного из самых заветных желаний детства, так это то, что пора уже переходить на следующую ступень, к воплощению главной мечты – стать настоящим оратором. Выступать перед тысячами людей, вести за собой народы и одним своим словом разрешать проблемы государства – вот для чего он рождён! Теперь Демосфен в этом нисколько не сомневался…

И вот он стоит на Пниксе, невдалеке от блестящих, словно остро отточенное лезвие, ступеней, ведущих к возвышению бемы. Будто к одинокому утёсу. К утёсу, на который уже взошёл высокий гордый человек, одетый в белоснежный льняной гиматий. И этот человек с высоты своего положения смело и громко выкрикивает странные, непостижимые для него сейчас слова, дерзко обращаясь к безбрежно раскинувшемуся человеческому морю. К морю, которое мерно движет свои серые ледяные волны, неопределённо шумит и рокочет где-то там, далеко-далеко под его ногами.

А он, Демосфен, дрожит всем телом, каждой его мельчайшей частицей, совершенно мокрый от холодного, липкого и густого словно кисель пота, проклиная собственную глупость, самонадеянность и безумие, приведшие его сюда. Всё, чего он желал, чего сейчас хотело бы его несчастное измученное тело – быть как можно дальше от этого страшного места.

Одни боги знают, сколько времени утекло, пока Демосфен стоял здесь, пошатываясь, в полуобморочном состоянии, ожидая своей очереди. Сказать по правде, он надеялся лишь на то, что о нём в суете просто забудут. Одни ораторы сменяли других. Над кем-то подшучивали, другим доставались одобрительные выкрики.

Люди располагались, сидя на специально расставленных рядами скамьях, либо развалившись прямо на каменных плитах, подстелив под себя дорожные плащи. Поскольку Народное собрание, как правило, проходило с утра до вечера, то некоторые прикладывались к сосудам с вином, которое иногда заедали фруктами и сыром. Площадь, где проходила экклесия, была по традиции окружена красной лентой, возле которой лениво слонялись блюстители порядка – немногочисленные стражники с небольшими кинжалами на поясах.

Повсеместно царило настроение бесшабашного праздника, которое легко могло ввести в опасное заблуждение неискушённого человека. Однако если эта толпа услышит что-либо для себя оскорбительное или же неприятное, она с неимоверной лёгкостью из добродушного, греющегося на солнце котёнка превратится в разъярённого, жаждущего крови льва.

Вот как раз зубы этого самого льва полный ужаса Демосфен почти ощущал уже сомкнувшимися на собственной шее. Он наблюдал за бесконечным, непрестанно колышущимся ковром человеческих голов. За шевелящимися точно многочисленные щупальца чудовища, руками. За то и дело поднимающимися и вновь опускающимися лицами с жуткими бессмысленными глазами. Все они сейчас представлялись одним огромным ужасным монстром, способным легко его смять, раздавить – уничтожить, даже не заметив этого.

Когда Демосфен расслышал своё имя, он не сразу понял, что сейчас следует делать. И лишь подтолкнувший его в спину некий мелкий чиновник, недвусмысленно придавший несчастному телу будущего оратора ускорение в сторону трибуны, дал некоторое представление, чего же от него хотят. А красноречивый в своём нетерпении жест руки того же человека убедил его, что он, к несчастью, не ошибся.

Шатаясь как от порывов сильного ветра, едва передвигая непослушные ноги, Демосфен впервые ступил на лестницу, ведущую к вершине бемы. Со стороны картина, скорее всего, выглядела исключительно комично. Для него же самого этот короткий путь в несколько шагов был не менее мучительным, чем последняя дорога в Аид. На ступенях Демосфен пару раз споткнулся, чем вызвал нестройный гогот скучающих зевак. Толпа уже заприметила в этом хилом нескладном юноше свою новую жертву и сейчас лишь лениво наблюдала, предвкушая уморительное зрелище.

Демосфен, наверное, не смог бы днём позже вспомнить, как он в конце концов поднялся на трибуну. Молодой человек совершенно забыл, о чём собирался говорить. Ценою немалых усилий ему всё-таки удалось начать своё выступление.

– Дорогие сограждане, я приветствую вас! – Демосфен постарался говорить громко и уверенно, копируя предыдущих ораторов, но уже в конце этой короткой фразы его голос дрогнул и непоправимо сорвался на фальцет, чем вызвал дружный хохот и неописуемое ликование толпы.

– Да ты красавчик! Попробуй спеть! Давно я так не веселился…

– Вот это я понимаю, порадовал! Наконец-то в Собрание стали приглашать комиков…

– Мальчик, ты перепутал – хор девственниц не сегодня…

– Малыш, беги! Беги скорее к мамке, а то заругает…

Незамысловатые шутки и остроты перемежались дружным хохотом. Люди всегда рады отдохнуть от серьёзных дел и переключиться на неожиданное развлечение.

– Я здесь, чтобы расск-к-к-казать вам о нов-в-вой оп-п-пасности! – Демосфен попытался продолжить, но от волнения неожиданно стал заикаться, чем развеселил народ ещё больше.

– Всссё, уходи, мальчик, я больше уже не могу смеяться!

– Это лучшая речь!

– Что у тебя там во рту?! Дай нам посмотреть!

– Приходи ещё…

– Несите ему флейту, пусть сыграет…

– Просто праздник какой-то! Коротко и по делу!

– Покажите уже малышу, где выход, а то мы все сейчас умрём от смеха…

Демосфен сбежал вниз по ступеням, пересёк свободную часть площади и словно в море ринулся в толпу, стремясь как можно быстрее покинуть это ужасное место. Люди хлопали его по плечу, говорили что-то весёлое и смеялись. Смеялись, смеялись… Он как будто вернулся в детство и вновь убегал от жестоких дворовых мальчишек. Больше всего на свете Демосфен сейчас мечтал просто спрятаться, забиться в какой-нибудь угол, чтобы его наконец-то оставили в покое. Из последних, невесть откуда взявшихся сил он продирался сквозь бурлящую, пузырящуюся словно густое ведьмино варево толпу. А в памяти с каждым шагом звучало всё громче и громче: «Батал, батал, батал…».

18

Демосфен внезапно проснулся, отбросив одеяло, сел на кровати, подтянув колени к самому подбородку. Солнце ещё не взошло, но на улице было уже довольно светло.

Все семь дней после позорного бегства с Пникса ушли на беспробудное саможаление, бесконечные терзания и уничижение. Пару раз он даже попробовал напиться неразбавленным крепким вином в попытках заглушить собственное отчаяние. Но ничего хорошего из этого так и не получилось. Видимо, его слабый организм был совершенно не расположен для утешения при помощи этого напитка. В силу чего дорогое вино было всякий раз позорно извергнуто на ковёр, а его самого весь следующий после возлияния день мучила слабость и жесточайшие головные боли. Теперь он пребывал попеременно то в отчаянии, то в меланхолии и совершенно не знал, на что же ему решиться.

Но сегодня определённо что-то случится. Вернее, уже случилось. Этим утром он увидел странный и необычно живой сон. Настолько живой, что сейчас, сидя в своей постели, всерьёз засомневался, а было ли, собственно, всё это на самом деле сном?..

Высокий мужчина в дорогом белом гиматии с вышитой золотою нитью окантовкой стоял, обернувшись к нему вполоборота, Прямо за его спиной висел нещадно слепящий глаза раскалённый диск солнца, поэтому лица гостя было не разглядеть. Демосфен видел только роскошные золотые кудри, спускавшиеся чуть ниже плеч.

– Ты ведь знаешь, кто я? – слова прозвучали громко и отчётливо, словно и сами они были отлиты из этого тяжёлого металла.

– Да, – просто ответил Демосфен. Конечно же, он знал!

– Ты уже достаточно оплакал свою неудачу. Пора двигаться дальше, – произнесено это было спокойно, но даже в этих спокойных словах чувствовалось столько власти, что ослушаться их было просто невозможно. – У тебя впереди ещё длинный путь и многое предстоит сделать.

– Но что я могу? Мне никогда не совершить чего-либо стоящего. Я словно жалкий калека, которому мешают собственные уродства.

– Можешь ты ровно столько, сколько сумеешь захотеть. А как хотеть, это я тебя научу, – Демосфен угадал, почти увидел промелькнувшею тень чуть лукавой улыбки. – Потом. Ну, а сейчас ты должен заняться делом. Вспомни, что рассказывал Платон про упражнения. Тебе пора научиться правильно говорить. Говорить так, чтобы стать первым среди ораторов Афин. И это тебе по силам. Ты ещё должен будешь потом для меня кое-что сделать. Потом. – Демосфену показалось, что последняя фраза была сказана с лёгким оттенком грусти. – Так я могу на тебя рассчитывать?

– Да, конечно! Я весь твой!

– Прямо-таки весь?! Хорошо. Я это запомню. А теперь вставай! Тебя ждёт работа, – слова словно завибрировали, загрохотали у Демосфена в ушах, и он проснулся…

Бог света. Бог всего прекрасного… Даже если это был всего лишь сон, Демосфен ощутил как лучи только ещё восходящего солнца проникли в него и согрели изнутри. Он прекрасно помнил те упражнения, которые советовал ему Платон для того, чтобы преодолеть заикание и улучшить дикцию. Используя их Демосфен надеялся научиться правильно говорить и уверенно держаться перед публикой. Настала пора заняться всем этим всерьёз! Он победит. Он ещё не готов расстаться со своей мечтой. Он будет оратором! Ведь всё, на самом деле, зависит только от него самого – от его воли, труда, ясного виденья цели, дерзости, надежды и веры! Веры в себя.

И более всего эти качества понадобились Демосфену, когда он, наконец, твёрдо решил исправить всё то, чем обделила его природа и то, что не давало ему приблизиться к цели. Тело Демосфена от рождения было хилым и болезненным. Узкая впалая грудь представляла собой не самое удачное вместилище для слабого сердца и вялых неразвитых лёгких. Вследствие этого голос он имел достаточно негромкий, а дыхание весьма короткое, что совершенно никак не подходило для ораторского поприща и выступлений перед многолюдной толпой. Речь его, часто прерываемая одышкой, была неровной, скомканной и невнятной, слова он произносил нечётко, сбивчиво и при этом сильно картавил. А если вдруг начинал нервничать, то возвращалось и заикание.

В результате он нередко проглатывал целые фразы и понять его мысль слушателям было решительно невозможно. На трибуне, как выяснилось, юный Демосфен держался на редкость комично, странным образом размахивал руками, резко и неожиданно передвигался точно на шарнирах и имел досадную привычку время от времени подёргивать левым плечом. Толпа предсказуемо встречала подобные выступления хохотом и насмешками. Со всеми этими недостатками Демосфен отныне и вёл самую непримиримую борьбу.

Первое из упражнений, которое он стал практиковать прямо с утра – занятия бегом. Со всей возможной скоростью Демосфен поднимался по крутым горным тропинкам, стараясь при этом дышать как можно реже и глубже. Таким образом он развивал свои лёгкие и ставил правильное дыхание. Поначалу тело отчаянно сопротивлялось, и пробежать без перерыва удавалось никак не более 20 оргий[6]. Потом Демосфен некоторое время шёл обычным шагом, пытаясь восстановить дыхание в болезненно сжимавшихся лёгких. Отдышавшись, он совершал новую попытку перейти на бег, но через непродолжительное время опять плёлся шагом.

Не раз и не два Демосфен, задыхаясь, падал от усталости, размазывая грязной ладонью слёзы бессилия. В такие моменты он совершенно искренне собирался всё бросить. Его тело, а вслед за ним и разум угодливо подыскивали множество оправданий, чтобы ко всем даймонам[7] прекратить такое ужасное насилие над личностью. «Да чтоб я ещё хоть раз во что-то подобное влез, да никогда!» – говорил себе Демосфен, но слегка остыв, возвращался к занятиям. «Помните о своей божественной искре, – вспоминал он наставления Платона, – всё, что вам нужно, уже есть внутри вас».

Постепенно у Демосфена стало получаться за один раз пробегать всё большее расстояние, а перерывы делать всё короче. Такие пробежки он совершал по нескольку раз в день. А когда особенно уставал, то заставлял себя вновь и вновь вспоминать нескончаемые, словно вечность, мгновения своего позора на Пниксе. Когда он с трудом смог выговорить всего лишь несколько слов, пытаясь обратиться к этой ужасной, вновь и вновь издевающейся над ним толпе. И это помогало. Воспоминание действовало не хуже ледяной воды из горного озера, и он, вновь обретя силы, бежал вперёд. Со временем Демосфен принялся усложнять задачу, стараясь при подъёме в гору к тому же ещё и декламировать заученные наизусть тексты популярных речей.

Через несколько дней занятий его мышцы болели так, что он едва мог утром встать с постели. Но несмотря на всю эту боль, Демосфен принуждал себя снова и снова подниматься в горы. Больше он не доставит толпе удовольствия издеваться над собой! Он снова вернётся на трибуну, но теперь уже будет в полной мере вооружён, и на этот раз заставит себя слушать!

Устав от пробежек и тренировок дыхания, Демосфен спускался к морю. Некоторое время просто сидел на берегу, слушая шум набегающих волн и заунывные крики чаек. Здесь ему удавалось быстрее отдохнуть, перед тем как приступить к следующему упражнению.

В такие моменты он иногда вспоминал своего школьного учителя Барнабаса, который ещё в детстве помог ему освоить несколько начальных приёмов правильного дыхания и существенно исправить дикцию. Его уроки никогда не были нудными и утомительными, Барнабас вечно придумывал забавные игры для развития артикуляции и постановки речи. Никогда ему, наверное, не забыть, как однажды вспыхнула и без того редкая борода учителя, когда юный Демосфен, выполняя упражнение с задуванием светильников, не на шутку расшалился, и несколько капель горящего масла разлетелись во все стороны. А скороговорки? Вот смеху-то было! Демосфен навсегда остался благодарен учителю за то, что тот практически избавил его от сильнейшего заикания и жуткой картавости. Он наконец-то смог нормально говорить, его речь стала внятной, а сам он – гораздо более уверенным. Однако то, чего вполне хватало для повседневной жизни, мало подходило для избранного им поприща публичных выступлений. Любая неожиданность или сильное волнение могли, что называется, выбить его из седла, и тогда прежние кошмары возвращались. Что и произошло с ним на Пниксе. В очередной раз вспомнив это позорище, он с новыми силами возобновлял занятия.

Уроки детства как нельзя кстати пригодились ему теперь. Демосфен выбирал на берегу моря несколько небольших камешков и, отмыв их от песка, клал себе в рот. Потом вставал во весь рост, расправлял плечи, и повернувшись в сторону моря, словно к публике, начинал декламировать заранее заученные речи. А иногда просто пытался импровизировать на любую тему – о чём угодно. «Многоуважаемые граждане альбатросы! – торжественно вещал он, вскинув руку, – я, стоящий сегодня перед вами Демосфен, сын Демосфена, имею радость всем вам сообщить, достопочтенные, что окружающий мир прекрасен и безраздельно принадлежит всем живущим!»

Получалось весьма комично. Так, что несколько раз он сам, как и в далёком детстве, не мог удержаться от приступов хохота. Камушки разлетались в разные стороны, а Демосфен ещё долго смеялся над своей уморительной попыткой. Таким вот забавным, но достаточно действенным способом он многократно совершенствовал свою, пока ещё довольно посредственную дикцию.

Но любимым упражнением Демосфена было то, которое он для себя называл укрощением толпы. С давних пор у него имелось одно уединённое местечко на берегу моря. Небольшая скальная площадка, не слишком высоко нависавшая над морем. Внизу во множестве торчали остроконечные камни, о которые с грозным шумом разбивались яростно катящиеся пенные валы.

Бесконечная морская даль завораживала взгляд, здесь Демосфену всегда хорошо думалось. В воздухе висела тончайшая водяная пыль, причудливо переливавшаяся в солнечных лучах, поэтому даже в жару на площадке не было душно. Вот о каком скальном уступе он вспомнил, когда выбирал место для нового упражнения.

Сейчас в представлении Демосфена это была не просто площадка над морем, она стала его собственной персональной бемой, трибуной на Пниксе. А внизу теперь шумели не морские волны, а человеческие толпы, которые он должен был усмирить, успокоить, настроить в унисон со своими словами и, вложив в них необходимую информацию, изменить само их существование!

Выступая так, стоя лицом к морю, перекрикивая шум волн, Демосфен не просто тренировал силу своего голоса и интонацию, он внутренне готовил себя к настоящим выступлениям, преодолевая собственную скованность и робость. Взбираясь по небольшим уступам, ведущим к площадке, он всякий раз представлял, как поднимается по ступеням, ведущим к настоящей беме. А стоя здесь, открытый всем ветрам, нет, не море он видел перед собой, а галдящую многотысячную толпу, собравшуюся на Народном собрании на Пниксе. И вот он стоит перед ними. Вот он поднимает руки, успокаивая их жестами. Вот начинает говорить. Говорить… Перекрикивая чужие реплики. Добавляя силу собственному голосу. Успокаивая. Убеждая. Добиваясь желаемого…

Погружение было полнейшим. Демосфен создавал здесь свой собственный мир и терпеливо поддерживал его формирование. Ощущение от этого оставалось незабываемое. А спустя какое-то время уже начинало казаться, что даже морские волны вместе с неугомонным ветром меняли свой обычный характер и вели себя иначе, словно реагируя на его слова и то, что он в них вкладывал. Это было удивительно, волшебно! И в какой-то момент он почти в это верил.

Так прошёл примерно месяц. Однажды Демосфен поймал себя на неосознанном жульничестве. Он заметил, что чересчур часто стал отрываться от своих занятий, для выполнения других внезапно появляющихся «важных дел». Усмотрев, что таким образом он просто отлынивает от настоящей работы, уговаривая сам себя, что вернётся к ней позже, Демосфен решил действовать радикально. Он давно заприметил в горах маленькую пещеру, не слишком приметную со стороны. Здесь имелось небольшое уходящее вниз помещение. Это «подземелье» он и решил обустроить в качестве своего временного жилища.

Наведя в пещере возможный порядок, Демосфен перенёс сюда необходимый минимум вещей для проживания. Но самое главное, он заранее позаботился, чтобы по какой-либо причине досрочно не сбежать из нового убежища – Демосфен просто без долгих раздумий обрил себе половину головы. Появляться где-либо со столь занятной причёской ему казалось совершенно немыслимо. Так он мог быть твёрдо уверен, что останется здесь надолго, по крайней мере, до тех пор, пока не отрастут волосы.

Добровольный изгнанник улыбнулся, ему неожиданно пришла на ум забавная аналогия. «В такой пещере я буду прямо как Прометей, прикованный к своей скале. Только он вначале принёс смертным огненную искру, а потом за это страдал. У меня же всё наоборот – вначале я должен помучиться, а уже после этого подарю людям пламя своего слова!» – Демосфен в притворной гордости выпятил вперёд хилую грудь, величественно оттопырив нижнюю губу и случайно взглянув на себя в бронзовое зеркало, прыснул от смеха.

Он смутно припоминал, что Платон как-то уже говорил о Прометее. И при этом не слишком лестно. Но ему всё равно нравилась история опального бога, в которой он в одиночку, пойдя против всех, преодолевает любые препятствия и добивается намеченной цели. Он тоже добьётся, как и Прометей!

Демосфен продолжил свои занятия. Он тщательно трудился, работая над мимикой и жестами, изживал свои прошлые привычки, постепенно замещая их новыми, теми, которые были полезны для его будущих выступлений. Борясь с непроизвольным подёргиванием левым плечом во время произнесения речи, Демосфен подвешивал прямо над этой своей строптивой частью тела короткий прямой меч. Так, что когда это самое плечо, случайно забывшись, устремлялось вверх, оно пребольно натыкалось на остро отточенное лезвие.

Так прошёл ещё месяц. Демосфен выбрался из добровольного заточения. Он был доволен тем, чего сумел достичь за это время. Потратив напоследок несколько дней на упорные штудии и приведя себя должным образом в порядок, Демосфен решил, что настало, наконец, время проверить практикой, чего ему удалось добиться. Он чувствовал, что окончательно готов к новому публичному выступлению.

19

Демосфен благоразумно решил на этот раз не искушать судьбу, выступая в Народном собрании, от воспоминаний о котором его до сих пор всё ещё бросало в жар. Теперь он использует трибуну поскромнее. Выбор пал на Агору – рыночную площадь и одновременно центр общественной жизни Афин.

Агора, что означает собрание, была огромным комплексом зданий по соседству с Акрополем. Здесь находились учреждения администрации, монетный двор, суд, целый ряд храмов, галерей и общественных служб. Кроме того, на Агоре выстроили прекрасный концертный зал, вмещающий, как минимум, тысячу человек, со сценой, отделанной разноцветным мрамором. Здесь же расположилась общественная библиотека Панеция.

Многие театральные постановки и спортивные состязания проходили на этой площади, она всегда оставалась одним из любимых мест для прогулок и встреч жителей Афин. Когда-то, ещё до того, как отстроили Пникс, именно здесь, на Агоре, проходили Народные собрания. Ну, и конечно же, она по-прежнему оставалась рыночной площадью.

Именно здесь и располагалась небольшая трибуна, бема. Те, кто приходил на рынок, в перерывах между своими делами останавливались поглазеть на выступающих и послушать свежие анекдоты. Между собой эту трибуну афиняне именовали Малым или же Медовым Пниксом, по расположенным невдалеке рядам, где торговали мёдом.

На Медовом Пниксе выступали как новички, пробующие свою силу, так и ораторы средней руки, оттачивающие на благодарной публике новые шедевры красноречия. Частыми гостями этих словесных баталий оказывались и судейские адвокаты, логографы, те, кто писал речи для своих клиентов, выступающих с ними в суде. Для них это тоже было определённым подспорьем в шлифовке собственного мастерства.

Иногда на трибуну поднимались просто подурачиться, или же, напротив, сказать о наболевшем. Кто-то из простых людей спешил воспользоваться бемой для поиска защиты от притеснений. Выступать на публичном месте для произнесения речей мог практически любой свободный гражданин, достигший совершеннолетия, разумеется, если он был мужчиной. Женщин к этим играм не допускали. Впрочем, тогда у женщин были свои забавы.

Случалось и так, что на трибуну Медового Пникса поднимались и известные в Афинах ораторы – почему бы и нет? Слушатели они всегда слушатели, подобрать ключик к любой аудитории – признак особого мастерства. Да и популярность лишней не бывает.

Вот здесь, после двух месяцев изнурительных занятий, Демосфен и собирался опробовать свои отточенные упражнениями навыки. Придя на нужное место утром, ещё с начала торгов, он всё никак не мог собраться и приблизиться к трибуне. Между тем, солнце неумолимо приближалось к полудню. А поскольку торговые ряды работали именно до этого времени, то и большинство слушателей с их закрытием задерживались здесь ненадолго.

В конце концов, Демосфен, все-таки решился, и стал постепенно прокладывать себе путь к трибуне. Он аккуратно протискивался между людьми, стараясь не слишком толкаться. Уже где-то перед самой бемой ему показалось, что в толпе на мгновение мелькнуло знакомое лицо. Он так и не смог понять, кто это был, поскольку человек сразу же пропал из вида. Тяжело вздохнув, он вплотную приблизился к ораторскому возвышению, на котором витиевато заканчивал своё выступление какой-то безвестный логограф. Вот он напоследок выложил ещё парочку заготовленных словесных кружев и поднял в характерном жесте руки, призывая слушателей воздать ему хвалу. Собравшиеся ответили вялыми приветствиями. Слишком вялыми для того, чтобы можно было заключить, что речь незнакомца им понравилась.

«Хотя бы не прогнали», – мрачно подумал Демосфен и начал подниматься по ступеням к освободившейся трибуне.

– Свободные граждане Афин, я приветствую вас! – начал достаточно бодро и уверенно Демосфен. Я хотел бы поговорить с вами о равенстве прав и обязанностей, как простых граждан, живущих каждодневным трудом, так и состоятельных членов нашего общества, – Демосфен долго разучивал и репетировал эту речь перед зеркалом, поэтому несмотря на волнение, говорил чётко, точно и не сбиваясь. – Если вы хотите и впредь оставаться свободными, какими вы сейчас себя и считаете, то этому вопросу следует уделить самое пристальное внимание.

Поначалу пёстрая публика, уже порядком утомлённая дневными заботами и раздосадованная приближающейся полуденной жарой, достаточно вяло восприняла слова никому не известного молодого человека. Толпа уже устала от слов и не желала вникать в новые проблемы, тем более, рассказанные каким-то тощим заморышем. Интерес к речам у сограждан уже несколько иссяк, время было явно упущено. Всё, что свободных граждан сейчас интересовало, так это полный стакан вина, хорошая миска жареного мяса и порция незатейливых развлечений.

Публика желала весело провести время, чтобы наконец-то почувствовать себя, хотя бы внутри, теми самыми свободными гражданами, о которых сейчас говорил Демосфен. Пусть даже и ненадолго. А главное, что для этого просто ничего особенного не придётся делать. И этот аргумент здесь, безусловно, был решающим!

Граждане, кто про себя, а кто и вслух уже перебирали все нехитрые возможности с толком провести ближайшее время, и не слишком-то вникали в слова выступающего с трибуны юноши. Возможно, так бы эта речь и закончилась, пусть и не принеся особого успеха, но зато без провала. Если бы в толпе не нашёлся скучающий оболтус, который вдруг признал в Демосфене того самого незадачливого мальчишку, насмешившего недавно всё Народное Собрание.

– Смотрите, смотрите – это же тот парень, над которым совсем недавно потешался весь Пникс! Я чуть живот тогда не надорвал!

– И правда он!

– Да нет же, тот был заикастый и картавил.

– Да говорю тебе, он! Это он просто пока разогревается!

– Вот чего нам сегодня и не хватало!

– Ну, сейчас начнётся! Повесели нас мальчик, не зря мы здесь столько торчим!

– Представления! Представления! Хотим представления! – в толпе послышались свист и гогот. Это было именно то, что им сейчас и было нужно – посмеяться над кем-нибудь вдоволь, отвлекаясь от повседневных забот. Им необходима была жертва! А претендент, судя по всему, был подходящий! Тем более что неопытный оратор ещё совсем не умел управлять настроениями толпы и не знал, как осадить её в нужный момент.

– Граждане Афиняне! Ни для кого не секрет, что обязанности в нашем обществе распределены соразмерно, – Демосфен поначалу старался не замечать обидные выкрики, и продолжал излагать заученную до автоматизма речь. – Но все ли категории граждан их честно исполняют?

Какой-то отстранённой от происходящего частью сознания Демосфен вновь заметил промелькнувшее в отдалении смутно знакомое лицо и с тоской позавидовал этому человеку. Кем бы тот ни был, он стоял где-то там, в безвестной и безопасной толпе. В отличие от него самого. Но необходимо было продолжать. Продолжать говорить изо всех сил.

– Ни для кого не секрет, чем богаче человек, тем более он уверен в том, что законы касаются его менее, чем всех остальных. Клянусь Зевсом, себя-то они наверняка считают свободными, а вот всех остальных если уж не рабами, то во всяком случае, людьми низкими, вся свобода которых заключается лишь в необходимости им угождать. Сограждане, если мы хотим… – из толпы раздались свист, топот и какие-то дикие завывания пополам с блеянием.

Умельцы старались вовсю. И тут Демосфен споткнулся на полуслове. Это вызвало новый приступ хохота и издевательств.

– Хотим, хотим! Конечно, хотим!

– Посмеши нас парень, у тебя неплохо выходит!

– В театр можно не ходить, комика доставили прямо сюда!

Метрономы – стражники, неустанно ходящие между торговыми рядами, сначала оставались бесстрастными, но теперь также сбились в небольшую кучку и откровенно ржали, глядя на незадачливого оратора.

– Сограждане, е-с-с-л-ли м-мы хот-т-тим, – у Демосфена внезапно вновь проявилось предательское заикание, которое, как он считал, ему уже удалось преодолеть.

Толпа просто взорвалась хохотом. Смеялись все. Смеялись до истерики, до слёз, взахлёб. Они, наконец, получили ту кость, которую так возжелали!

Демосфен накрыл голову от стыда полой хитона, и кинулся бежать. Вниз по ступенькам бемы, сквозь толпу, протискиваясь из последних сил – дальше, дальше, прочь отсюда, прочь навсегда…

А позади него неслись, цепляясь за полы хитона, визг и дикий хохот. Словно это были не люди, а стадо баранов. И кому он здесь хотел рассказывать о свободе?! Нет, всё – с него довольно! «Не вышло из меня оратора! Переквалифицируюсь в адвокаты».

Демосфен пробежал сквозь торговые ряды, пересёк Панафинейскую улицу, наискосок проходящую через всю Агору, и только здесь остановился, тяжело дыша. Сказалась практика ежедневных пробежек. Но всё равно от быстрого бега пополам с унижением его мутило. Он ещё долго стоял, пытаясь придти в себя.

20

Кто-то, подойдя сзади, неожиданно положил ему руку на плечо. Демосфен затравлено обернулся. Прямо перед ним стоял один из его недавних знакомых, актёр Сатир. Некоторое время назад их познакомил вездесущий Каллий, который ранее переписывал для него книги по риторике. Однажды Каллий чуть ли не силой затащил его на постановку комедии Аристофана[8].

Надо сказать, спектакль тогда Демосфену понравился. И даже весьма. После окончания Каллий познакомил его с Сатиром, сыгравшим в этой комедии одну из ролей. Актёр к тому моменту стал уже достаточно известным в Афинах комиком. Всё объяснилось довольно просто – Каллий оказался двоюродным братом Сатира.

С тех пор они несколько раз виделись, а как-то даже пространно беседовали, что называется на отвлечённые темы. И вот сейчас, в столь трудный для него момент, Демосфен был немало удивлён и даже ошарашен внезапным появлением актёра. Но по крайней мере, теперь стало понятно, чьё лицо ему постоянно мерещилось в толпе.

– Да ты, как видно, пришёл предложить мне пойти в комики? – Демосфен невесело усмехнулся.

– Не сердись, но, думаю, комик из тебя вышел бы скверный, – Сатир улыбнулся и развёл руками.

– Ну, вот, режешь без ножа – ещё одно поприще теперь для меня закрыто! Даже не знаю, чем теперь и заняться. Разве что пойти в садовники.

– В этом деле я не слишком большой помощник, но понаслышке знаю, чтобы стать хорошим садовником, тоже необходимо весьма долго учиться. А если честно, то, что я сегодня услышал из твоей речи, мне понравилось.

Демосфен бросил быстрый взгляд на собеседника, чтобы оценить, не издевается ли он над ним. Но Сатир, судя по всему, был совершенно серьёзен. Хотя уже одно это звучало как каламбур.

– Просто ты выбрал не самый удачный момент для своей речи, и не самую лучшую аудиторию. Хотя, – Сатир прищурил один глаз и слегка скривился, играя профессиональной мимикой, – серьёзный оратор должен уметь справляться с любой аудиторией.

– Выходит, на серьёзного оратора я не тяну, а комиком, как ты уже сказал, мне не быть, – Демосфен через силу улыбнулся и развёл руками.

– Да ты погоди, – примирительно сказал Сатир. – Тебе, конечно, не хватает опыта, и тут я помочь бессилен, такое приходит со временем. Но что тебе ещё необходимо, так это детали – поза, жесты, мимика, интонация. Умей ты этим богатством пользоваться – и любая толпа превратится для тебя в благодарных зрителей. И вот здесь-то я уже могу поспособствовать, так как подобные умения и мой хлеб тоже, – Сатир выразительно повёл бровью и грациозно раскланялся. – Начать, пожалуй, следует с интонации. Она, без всякого сомнения, является истинной царицей любой устной речи. Ты мне как-то говорил, что знаешь наизусть знаменитую Надгробную речь Перикла о павших за отечество. Начни её сейчас для меня так, как произносил бы перед зрителями. Ну же, попробуй, будет интересно!

Демосфен вяло пожал плечами и начал:

«Большинство выступавших здесь до меня ораторов воздавали уже хвалу законодателю, который к установленным погребальным обрядам в честь павших прибавил еще обычай держать надгробную речь, ибо прекрасен обычай чествовать героев, павших на поле брани»…

По мере того, как Демосфен говорил, он всё больше и больше воодушевлялся. Ему стало казаться, что слова постепенно обретали необходимую силу. Будто наяву увидел он огромную погребальную процессию, скорбные лица воинов, отдающих дань погибшим товарищам, пляшущие на ветру языки пламени факелов…

– Спасибо, пока хватит, – вошедший в роль Демосфен не сразу понял, что это останавливает его Сатир. – А теперь попробую я прочесть небольшой фрагмент. «Большинство выступавших здесь»…

Демосфен слушал, и всё заметнее мрачнел. Когда Сатир закончил, он был совершенно потрясён.

– Спасибо, я понял, – негромко сказал он. – Это было удивительно! Думаю, я так никогда не смогу.

– Сможешь, – тепло улыбнулся Сатир, – ещё и не так сможешь! Вот над этим мы теперь и станем работать…

21

Демосфен ещё раз просмотрел последний фрагмент своей далёкой юности. Но полно! Такой ли уж далёкой? Вот только сейчас, пару мгновений назад, стоял он там столь отчаянно молодой! Стоял вместе с Сатиром на немноголюдной в это время дня Панафинейской улице в тени старого раскидистого платана. А теперь он снова здесь, на каменном полу в заброшенном храме Посейдона на острове Порос. Сидит, опираясь старой натруженной и уже порядком затёкшей спиной о щербатую стену. Но, впрочем, дело было совсем не в этом. Дело всегда не в этом!

Тот эпизод юности, который он сейчас просматривал, ему не принадлежал! Демосфен совершенно не представлял как это возможно, и что тому стало причиной. Но он вполне отчётливо понимал, что если ещё окончательно не сошёл с ума, значит, кто-то или же что-то уже поработали над целостностью событий его жизни. Его памяти. «Кто» и «зачем» – это уже другие вопросы. Вопросы, конечно, важные, но сейчас не первостепенные.

Прежде всего, нужно было исправить, залатать ту брешь в памяти, в жизни, которую оставили неизвестные наглецы, заменившие пусть и небольшой фрагмент его реальности на фальшивый.

Только что найденная сцена из его жизни казалась вышедшей из-под пера третьесортного писаки. Настолько всё здесь было прилизанным, вычищенным, подогнанным под какую-то банальную и буквально выхолощенную схему, для чего-то необходимую неизвестному автору. Это походило на сумасшествие! Но что в таком случае представляет собою вся наша столь нелепая и абсурдная жизнь, как не единый огромный сумасшедший дом?!

– Нет, так совсем не пойдёт, – прошептал себе под нос непонятно для кого Демосфен. – Так не годится! Придётся переписать. Всё будет иначе. Всё будет совершенно не так…

22

Кто-то, подойдя сзади, неожиданно положил ему руку на плечо. Демосфен затравлено обернулся. Прямо перед ним стоял один из его недавних знакомых, актёр Сатир. Некоторое время назад их познакомил вездесущий Каллий, который раньше переписывал для него книги по риторике. Каллий чуть ли не силой затащил его на постановку комедии Аристофана.

Сатир играл в этой комедии одну из ролей и, несмотря на то, что ни комедия, ни игра актёров Демосфена особенно не впечатлила и он, жалея потраченного времени, искал лишь удобный случай для того, чтобы незаметно ускользнуть, неугомонный Каллий потащил его знакомиться со своим двоюродным братом. Который, собственно, и оказался Сатиром.

С тех пор они несколько раз виделись мельком и два-три раза недолго беседовали, не находя, впрочем, никаких особенных тем для разговора. Друзьями их, конечно, назвать было нельзя, так, скорее случайные знакомые.

– Хайре, Демосфен! – невпопад начал беседу Сатир.

– Да ты издеваешься! Вот до сих пор стою тут себе и тихо радуюсь!

– Прости, я не то хотел сказать… Знаешь, а ты хорошо держался. Я уже думал, что они тебя сейчас разорвут…

– Держался, но, к сожалению, не более. Думаю, что с публичными выступлениями придётся заканчивать. Видимо, это не для меня.

– Брось, всё у тебя ещё получится! Пойдём-ка с тобой в капелею[9], выпьем по кружечке. Всяко лучше, чем заниматься самоедством. Я тут знаю неподалёку одно местечко, останешься доволен!

– Получится. Ну да, ну да… Твоими бы устами да меда пивать. Пивать… Я тут, вообще-то, не так давно окончательно зарёкся… пивать. Не моё это. Так что извини.

– Это не твоё, да то не твоё! Уж больно от многого ты, братец, зарекаешься. Раз с наскока ничего не выходит, значит, нужно что-то в тактике подправить. Я так думаю. Для начала попробуй изменить свои привычки, хотя бы то, что ты не пьёшь. А потом посмотрим, что из этого получится! Пусть и изредка, но следует быть немного безумным! Пойдём, я тебя всему научу!

– Да ты прямо стратег! Но, к сожалению, учение в моём случае вряд ли уже поможет.

– Тогда тем более необходимо что-то менять! Думаю, с таким настроением просто необходимо напиться. Это будет во всех смыслах верно – и для тебя самого, и для всех окружающих! Если сейчас мы этого не сделаем, то ойкумену, возможно, спасти уже не удастся! Пойдём, я вправлю твою чересчур правильную голову!

– Вот кому бы следовало стать оратором! Уговорил, пошли спасать ойкумену, если это не слишком далеко…

До харчевни, расхваленной Сатиром, и в самом деле оказалось рукой подать. Демосфен не сказал бы, что это заведение было чем-то из ряда вон выходящим. Капелея как капелея. В полуподвальном помещении стояло с дюжину крепких, грубо оструганных столов, массивных лавок и громоздких дифросов[10], вышедших, скорее всего, из-под руки одного мастера, чуждого всякого эстетства. Работе того же плотника-самородка принадлежала и здоровенная кривая стойка, за которой расположился хозяин – сонный толстяк в заляпанном вином, когда-то жёлтом гиматии с короткой коричневой накидкой поверх него.

Позади толстяка стояли всевозможные глиняные кувшины и парочка небольших пифосов. Несмотря на обеденное время, капелея оказалась наполовину пуста, вследствие чего здесь было не столь душно, как опасался Демосфен. В воздухе стоял неистребимый запах жареного лука и дешёвого вина, свойственный подобного рода заведениям.

Они устроились за дальним угловым столом. Свет небольших узких окошек, расположенных под потолком, окутывал помещение в постоянный полумрак, предусмотрительно скрывавший изъяны окружающей обстановки.

Сатир заказал «лучшего вина» и парочку жареных цыплят. Красное хиосское оказалось на удивление неплохим. После нескольких больших глотков оно стало даже нравиться Демосфену: в меру сладкое, слегка терпкое, с привкусом чернослива, мёда и чего-то ещё. Что характерно, чем больше он его пил, тем больше оно ему нравилось.

Цыплёнок тоже оказался весьма кстати. Незадачливый оратор вспомнил, что ещё ничего за сегодняшний день не ел. Аппетитная корочка, посыпанная базиликом, источала просто убийственный аромат. Здоровый юношеский аппетит на некоторое время победил все душевные переживания, и он набросился на волшебную птицу, возблагодарив Сатира, затащившего его в столь замечательное место.

Потом они заказали новый кувшин вина и большой кусок ароматного жёлтого сыра. И местное вино понравилось Демосфену ещё больше, а харчевня вдруг перестала быть отталкивающей и даже напротив, превратилась в весьма уютную. Люди вокруг выглядели милыми, а жизнь почему-то уже не казалась столь безнадёжной. У этой самой жизни появился новый вкус. А ещё после парочки кружек они с Сатиром стали лучшими друзьями.

– Ну, вот, – утерев влажные от вина губы, продолжил их разговор Сатир, – настало время заняться твоим обучением.

– В самом деле? Ты думаешь, там ещё есть, кого обучать?! – сыто улыбающийся Демосфен постучал себя указательным пальцем по лбу.

– Пришёл момент наконец-то выяснить подобные мелочи. Ты мне как-то хвастался, что помнишь наизусть едва ли не всю «Илиаду» Гомера? Вот сейчас мы это и проверим! Не надо так пугаться – всю не надо. Достаточно лишь начала. Прочитай её мне так, как читал бы слушателям с трибуны. Ну же, не заставляй себя упрашивать, это для дела.

Сатир демонстративно водрузил подбородок на ладони, упершись локтями о край стола, всем своим видом показывая, что терпеливо ждёт и не намерен отступать от своей безумной затеи.

Демосфен сокрушённо вздохнул, припоминая «Илиаду» и без особого воодушевления принялся читать по памяти:

«Громко, богиня, воспой ярый гнев Ахиллеса,

Пелеева сына,

Гнев, что ахейцам принёс лишь страданья

и многие беды:

Пламенных душ бес числа он героев низринул

В мрачные земли Аида

на корм отвратительным тварям,

Птицам и псам кровожадным подобным

(во исполнение мудрости Зевса)»…

Спустя короткое время Демосфен вошёл во вкус. Его самого увлекли строки бессмертного автора, и он уже не без удовольствия вёл лёгкий чёлн свой поэтической фантазии по высоким волнам вдохновения, направляя путь дерзновенной ладьи точными ударами рулевого весла. Он всё больше и больше разжигал внутренний огонь, переплавляя себя вместе с текстом. Ему нравилось это необычное состояние…

– Спасибо, пока достаточно. Ты неплохо прочёл.

И как бы в подтверждение его слов, по харчевне пронёсся негромкий одобрительный гул голосов посетителей, которым понравилось чтение. Демосфен поднялся со своего табурета и, приложив руку к груди, поклонился публике. Он был доволен.

– Теперь тот же отрывок прочту я, а ты послушай, в чём будет отличие.

Сатир на мгновение замер, прикрыл глаза, как бы собираясь с мыслями. Неожиданно резко он повернулся к воображаемому залу и заговорил:

«Громко, богиня, воспой нам про гнев Ахиллеса»…

Когда Сатир закончил, все присутствовавшие в этом низеньком пропахшем луком помещении, словно по команде застыли. Тишина повисла такая, что, казалось, были слышны гулкие удары сердца Демосфена. Неожиданно вся харчевня разом взорвалась восторженными криками. Сатир, не вставая, поклонился.

После того, как через некоторое время порядок оказался восстановлен, Сатир продолжая разговор, спросил:

– Ты заметил разницу?

– Ещё бы! – нахмурился Демосфен. – Ты лучше читаешь!

– Да нет же, мне нужно знать, в чём разница!

– Ты лучше вошёл в образ, – начал Демосфен, потом ненадолго задумался и продолжил. – И это, интонации… У тебя другие интонации!

– Вот! Над этим тебе и следует поработать! А ещё, над жестами…

Неожиданно Сатир осёкся на полуслове, и уставился в сторону выхода. В зал неторопливо прошёл высокий седовласый старик в белоснежном льняном хитоне и лёгком небесно-голубом гиматии. Шею незнакомца украшала золотая цепочка с круглым золотым медальоном, в центре которого ярко переливался бесцветный камень необычной огранки. На ногах старика были надеты весьма дорогие, прекрасной выделки, белые крепиды, высокие плетёные сандалии.

Судя по тому, как засуетился за своей стойкой хозяин капелеи и изогнул шею Сатир, мужчина был важной персоной. Когда вошедший мельком бросил взгляд в их сторону, Сатир быстро приподнялся с лавки и учтиво поклонился. Старик в ответ слегка улыбнулся и чуть заметно кивнул.

Новый гость устроился за столиком невдалеке от них. Хозяин заведения с невероятной для такого объёмистого тела скоростью лично принёс гостю продолговатый кувшин и новую глиняную кружку. За приоткрытой дверью кухни, словно юный танцор, закружился вокруг своей плиты дородный повар. Посетитель, судя по всему, воспринимал эту суету, как должное, но при этом не слишком-то радовался излишнему вниманию.

Демосфен с удивлением заметил, что гость, вызвавший весь этот переполох, заказал себе еловое пиво, которое, обычно, предпочитали простолюдины. Это не слишком вязалось с дорогой одеждой и тем почтением, которое ему оказывали.

Старик с явным удовольствием сделал небольшой глоток из кружки, посмотрел в их сторону и еле заметно поманил Сатира пальцем.

– Кто это? Кто это, Сатир? – Демосфена распирало от любопытства.

– Отстань, – тихо зашипел Сатир, отмахнувшись от некстати заданного вопроса, и поспешил к столику незнакомца.

23

Демосфен сделал большой глоток из своей кружки и почти сразу же пожалел об этом. Если раньше вино вызывало лишь неизменный восторг, то сейчас от Дионисова напитка его всё больше начинало мутить. При этом совершенно некстати заболела голова.

Сатир до сих пор о чём-то разговаривал с новым посетителем харчевни. Демосфен пару раз посмотрел в их сторону и, в конце концов, потерял интерес. Ему становилось скучно. А поскольку вино совершенно перестало радовать, то он уже собирался незаметно выскользнуть из подвальчика и отправиться восвояси. Но тут к столу вернулся раскрасневшийся Сатир.

– Ты не будешь против, если к нам присоединится мой знакомый?

Демосфен пожал плечами давая понять, что ему решительно всё равно.

– Вот и славно! – произнёс уже на ходу Сатир.

Через минуту он вернулся, ведя перед собой со всею возможной учтивостью давешнего незнакомца.

– Демосфен, разреши тебе представить…

– Гекаэрг, просто Гекаэрг, – прервал его старик, внимательно глядя на молодого человека не по возрасту живыми светло-серыми глазами.

Демосфен чуть поёжился. Что-то в этих глазах его удивило, и он теперь никак не мог понять, что именно.

– А знаешь, я ведь когда-то был знаком с твоим отцом. В своё время он сделал для меня просто превосходный меч.

Голос у Гекаэрга оказался глубоким и приятным, он слабо вязался с изборождённым морщинами лицом. Демосфену даже вдруг пришло безумное предположение, что это какой-то невероятный театральный грим делает его похожим на старика, настолько голос и глаза не соответствовали всему остальному облику. Он, конечно же, сразу отмёл эту дурацкую мысль, сочтя причиной её появления изрядное количество выпитого за сегодня вина. Однако некое странное чувство всё же продолжало слегка царапать дальний уголок сознания, где-то там, на самой его периферии.

– Когда я узнал от Сатира, что сын столь прекрасного мастера сейчас здесь, то захотел с тобой побеседовать. Надеюсь, ты простишь мне такую сентиментальность и не откажешься перекинуться парочкой слов с надоедливым стариком, – глаза гостя хитро блеснули.

– Спасибо тебе, достопочтенный Гекаэрг, за добрые слова об отце, однако, боюсь, что собеседник из меня сейчас не слишком удачный. Что-то мне, признаться, нездоровится. Я уже как раз собирался уходить.

– Да, да, вижу – тошнота, головная боль… Печень, видимо, увеличена, – торопливо забормотал себе под нос Гекаэрг, глядя куда-то чуть выше головы собеседника.

Демосфен в полном недоумении вытаращил глаза на старика, который, поймав его взгляд, прервал бормотание, и как ни в чём не бывало, весело ему подмигнул.

– В почтенном возрасте, юноша, тоже есть свои преимущества. Здесь нет ничего чудесного. Просто я очень много путешествовал – Египет, Индия, Китай. Вот кое-чему и научился, общаясь с умными людьми. Думаю, что смогу помочь. Дай мне ненадолго левую руку, я сочту твой пульс. Необходимо уточнить кое-какие мелочи.

Ошарашенный Демосфен протянул руку. Гекаэрг замысловатым образом прощупал пульс в нескольких местах его руки и удовлетворённо хмыкнул.

– Так я и думал. Ничего серьёзного. К счастью, у меня есть с собой один настой, который тебе сейчас будет очень кстати, – старик извлёк откуда-то из складок плаща крохотный кофон и плеснул из него в опустевшую кружку Демосфена полглотка странно пахнущей жидкости. – Пей, не бойся. Это приведёт тебя в порядок и даст сил. А ближе к вечеру тебе нужно будет прилечь поспать, подольше.

Демосфен нерешительно взял кружку, понюхал. Запах оказался необычным, но в тоже время неприятным его назвать было нельзя. В конце концов, он пожал плечами и выпил содержимое одним глотком.

На мгновение его горло словно обожгло жидким огнём, но это продолжалось совсем недолго, он даже толком не успел испугаться. Потом по всему телу растеклось мягкое приятное тепло и покой, а голова существенно прояснилась. Боль и тошнота прошли, как не бывало, зато появилась изрядная бодрость. Вновь вернулось то замечательное настроение, которое возникло, когда они с Сатиром только приступили к дегустации местного отменного вина. Демосфен с удивлением смотрел на своего спасителя.

– Ну вот, я вижу, что тебе уже легче. Рад был помочь, – Гекаэрг с улыбкой смотрел на своего молодого собеседника.

– Я как во сне. Во всяком случае, чувствую себя так же превосходно. Метр Гекаэрг, ты великий целитель!

– Все мы, в каком-то смысле, во сне. Только вот сны эти у каждого разные, – старик тихонько вздохнул. – Да и какой я целитель? Так, всё больше по верхам. Вот сын мой, тот действительно умеет врачевать.

За столик вернулся Сатир, отлучавшийся лично выбрать для Гекаэрга лучшее еловое пиво. С собой он принёс кувшин пенного напитка и тарелку копчёного сыра. Старик с видимым удовольствием отхлебнул пива и, поймав взгляд Демосфена, усмехнулся, словно читая его мысли.

– Это сейчас пиво считается напитком исключительно для бедных. Однако настанет время, когда его с удовольствием будут пить все. Уж и не знаю, к добру это или к худу, – Гекаэрг рассмеялся.

Демосфена вновь царапнул тонкий коготок в одном из далёких закоулков памяти. Что-то подобное он уже слышал. Нет, не про пиво, конечно. Почти такая же фраза. Но где…

– Знаю, с тобой сегодня случилась небольшая неприятность во время произнесения речи, – Гекаэрг вдруг резко изменил тему разговора.

Демосфен внезапно помрачнел и бросил взгляд на Сатира. Тот чуть заметно пожал плечами, дескать, я тут ни при чём. Демосфен потянулся за кружкой и сделал большой глоток вина.

– Нет, Сатир мне ничего не говорил, – разгадал нехитрую пантомиму Гекаэрг, – просто я сам был сегодня на площади. Понимаю, что это для тебя болезненная тема, особенно сейчас. И всё же такие нарывы необходимо как можно быстрее вскрывать, чтобы они не успели причинить непоправимого вреда. А поскольку ты уже назвал меня целителем, то я постараюсь хоть в чём-то это звание оправдать – быстро и безболезненно.

Демосфен вновь отхлебнул из кружки. В голове слегка зашумело. Ему была неприятна даже мысль о сегодняшнем позоре, и уж тем более не хотелось на эту тему разговаривать.

– В целом ты держался очень неплохо, – словно не замечая настроения Демосфена, продолжал гнуть свою линию старик. – Но тебе необходимо научиться чувствовать настроение толпы. Входить в это настроение, и уже там, изнутри, уметь его менять. Когда это получится, ты сумеешь направлять их чувства и эмоции в нужную сторону. А вместе с ними вести и саму толпу туда, куда тебе необходимо. Только тогда это будет уже не толпа, а аудитория. Твоя аудитория. Ты понимаешь, о чём я говорю, мальчик?

– Да, да! Но как это всё сделать? – первоначальная досада Демосфена улетучилась так же быстро, как и возникла, сменившись неподдельным интересом. Тем не менее, по инерции он вновь потянулся за кружкой.

– Думаю, ты уже понял, как важны здесь мимика, жесты и интонация. Это хорошие помощники, и их нужно иметь в своём арсенале. То, что ты пишешь свои речи заранее и учишь наизусть – поначалу тоже совсем неплохо. Таким образом ты воспитываешь логику, разум, тренируешь память. Но по большому счёту поступать так следует лишь на раннем этапе. Большинство ораторов довольствуется подобной ученической системой всю свою жизнь и не знают ничего другого. Для тебя же этого должно быть мало.

– Почему, почему для меня должно быть мало? – Демосфена вновь постепенно накрывала хмельная волна.

– Потому что у тебя, в отличие от них, есть дар. Особый дар. Именно поэтому я сейчас с тобой и говорю.

Демосфену стало казаться, что он вновь попал на симпозиум к Платону. «Если наш разум удаётся должным образом расслабить, то определённые истины душа способна воспринимать более непосредственно и глубоко, – вспомнил он наставления учителя. – Ну, разум-то у меня сейчас точно расслаблен. Значит, есть надежда…» – усмехнулся Демосфен про себя.

– Можно составлять план будущих речей, можно даже писать их заранее, это всё работа ума, – продолжал Гекаэрг. – Но не она здесь главная. Ум – лишь инструмент, острая бритва, которой ты должен уметь пользоваться. Ум в данном случае выступает лишь для разогрева. Дальше ты должен поймать нужную волну и импровизировать, чтобы речь текла из тебя сама. Текла вместе с силой. Только так ты сможешь по-настоящему покорять и завоёвывать сердца людей. В этом разница между ремеслом и искусством. Тебе необходимо овладеть искусством, ты для него рождён. Не бойся импровизировать – смело отдавайся волнам и свету, они непременно принесут тебя именно туда, куда нужно. И это будет твоей силой, твоим огнём, которым ты будешь воспламенять людские сердца!

– Прямо как Прометей, – тихо сказал Демосфен, сам не понимая, почему у него вырвалась эта фраза.

– Прометей? О, да! Достойный образец для подражания!

Даже порядком захмелевший Демосфен не мог не почувствовать жгучей иронии, сквозившей в словах старика.

– Этот тебя научит! Недаром знающие называют его отцом лжи и обмана. Он действительно принимал да и по сей день принимает участие в судьбах людей. Только вот оно, это участие, было не столь героическим, как он сам сочинил в своих нелепых россказнях, которые сейчас повторяют простаки на каждом углу.

Старик сделал несколько глубоких глотков и отёр губы тыльной стороной ладони.

– Подозреваю, что свой хитроумный план Прометей задумал ещё до Титаномахии. Не удивлюсь, если он сам же её и спровоцировал. Он понимал, что будущее за олимпийцами и титаны в этот раз проиграют, поэтому сразу же перешёл на сторону богов. Ему необходимо было стать своим на Олимпе, чтобы потом незаметно, шаг за шагом, скрываясь за чужими личинами, разрушить его изнутри. Очень уж ему приглянулся этот мир, настолько, что захотел он владеть им безраздельно, устроив всё здесь по своему разумению. О, он был хитромудр! И многолик. Не хуже Лернейской гидры[11]. А каждый его облик, как у змеи – и сам не заметишь, когда обманет или укусит. После победы над титанами он оказался в особом фаворе. Среди прочего, ему и его брату Эпиметею поручили заняться доработкой человеческих тел и ряда качеств их низшего разума. Тут уж он развернулся вовсю! К счастью, их быстро отозвали. Но кое-что он всё-таки успел. Ведь ему нужна была своя армия для завоевания этого мира.

– Так что, людей действительно создали боги? Как там, в легендах – из глины и воды? – Демосфена всегда забавляла эта сказка.

– Ну, не всё столь однозначно, – хитро улыбнулся Гекаэрг. – Когда-то люди ничем не отличались от богов, у них была общая история и они составляли единое общество.

– Такого я никогда не слышал, – от неожиданности Демосфен даже протрезвел. – И что же случилось?

– На самом деле это очень длинная история. Все легенды людей о богах и создании мира в действительности не более чем детские сказки – простые, понятные и доступные. Сказки, которые рассказывают ребёнку, чтобы он отстал от взрослых или побыстрее уснул. В них есть своя доля правды, но лишь настолько, насколько способен усвоить детский ум. История нашего мира весьма обширная. Боюсь, что мне не хватит не только этого вечера, но и многих других, чтобы хотя бы отчасти её осветить. Поэтому не обессудь, придётся довольствоваться лишь общими фразами.

Демосфен бросил взгляд в сторону Сатира, чтобы понять, действительно ли весь этот разговор происходит наяву или он просто не заметил, когда уснул. Но оказалось, что спал-то как раз Сатир. Положив кудрявую голову на сложенные на столе ладони, он мирно посапывал, словно человек, честно сделавший своё дело и вполне заслуживший небольшой отдых.

24

– Этот мир гораздо сложнее и интереснее, чем принято считать, – продолжал Гекаэрг, – его история занимает многие миллионы лет. Ещё задолго до нас на земле жили разумные расы. Одни из них сменяли другие, при этом не всегда внешне они походили друг на друга. Их цивилизации достигали пика развития, охватывая весь мир, и либо отмирали, либо по разным причинам переселялись в другие места. Одной из таких рас, предшествующих нашей, являлась раса титанов, к которой в том числе принадлежал и Прометей. В сравнении с нынешним временем тогда всё было огромным – и деревья, и звери, и сами титаны. Земля представляла собой намного более теплое место, поэтому и у зверей того периода, и у титанов кровь несколько холоднее нашей. Такая же, как сейчас у змей и крокодилов, тех немногих существ, которые сохранились с тех далёких времён.

– И что же с ними сталось? – Демосфен стряхнул остатки хмельной рассеянности и сосредоточенно слушал старика.

– На землю из космоса[12] рухнула гигантская скала – осколок далёкого разрушенного мира. Она оказалась столь громадной, что поднявшиеся с земли тучи пыли на многие годы закрыли солнце. Без солнечных лучей мир замёрз, его обитателям стало нечего есть. Большинство животных и растений погибло. Из титанов тоже мало кто уцелел. Свою жизнь они начинали практически с нуля в полностью изменившемся мире. Многие ушли в глубокие подземные пещеры, чтобы пережить катастрофу, а потом так и не пожелали возвращаться, создав себе там новый дом. Со временем на поверхности земли всё изменилось. Преобразились растения и животные, иной стала сама земля. Тогда здесь поселились те, кого сейчас называют богами. Они быстро освоили весь этот мир, и их общество достигло небывалых высот. Они летали над землёй, строили громадные здания, умели видоизменять свои тела и жить почти вечно. Их учёные с лёгкостью перемещались в другие миры, которых было так же много, как и звёзд над головой. Раса богов мирно уживалась с оставшимися титанами, по возможности их поддерживая. Но ничто не длится вечно. На земле время от времени происходили масштабные катастрофы, уничтожавшие почти всё живое. Падали с неба глыбы скал, случались повсеместные землетрясения, наводнения, смертельные болезни, убивающие практически мгновенно. Были и грандиозные войны. В том числе и война с восставшими титанами. Поверхность мира неоднократно менялась, изменения происходили и в обществе богов. Иным становилось мировоззрение, этические ценности, внутреннее устройство. Золотое время их цивилизации миновало, и теперь она клонилась к закату. После очередного разрушительного катаклизма уцелевшие боги разделились на два больших сообщества и стали жить каждое на своём громадных размеров острове. По нынешним меркам их можно назвать двумя большими странами. Сейчас они известны как Гиперборея и Атлантида. В этих странах всё было разное – этика, законы, представление о жизни. И, конечно же, они стали враждовать.

– Всё как у людей… – удручённо заметил Демосфен, – ничего нового под солнцем…

– Ты даже не представляешь, насколько ты прав. Но самое печальное заключалось в том, что в результате последней катастрофы у богов стали всё чаще рождаться дети, разум которых спал. Они останавливались в развитии на уровне двух-трёхлетнего ребёнка. Физическое тело развивалось как обычно, а разум был чуть выше, чем у животных. Поскольку учёные в их обществе умели многое, в том числе, и видоизменять физические тела, они попытались справиться с этой напастью. Но тщетно. Всё, что им удалось, это лишь слегка повысить уровень разума бедолаг. Теперь они напоминали по своему развитию детей четырёх-пяти лет. Нормальное потомство появлялось всё реже, и учёные продолжали экспериментировать. А неполноценных стали постепенно переселять в другие земли, вместе с богами-воспитателями. Там они образовывали колонии, которые со временем всё больше расширялись. Отношение к этим несчастным в Атлантиде и Гиперборее тоже было различным. В Гиперборее в них видели своих несчастных детей (которыми они, собственно, и являлись) и окружали любовью и заботой. Старались обучать их для жизни в этом мире, терпеливо прививая новые практические умения. По мере возможности развивали сознание. В Атлантиде, напротив, общество очень скоро адаптировалось к существующей данности и принялось использовать таких людей чисто утилитарно. Они перестали видеть в них себе подобных, но лишь удобный инструмент для выполнения грязной работы. По существу, их сделали рабами. Со временем этические нормы продолжали разрушаться. В результате, следующие поколения атлантов пошли ещё дальше – они перестали видеть в несчастных даже просто людей. Теперь у атлантов для них появилось специальное название – люди-вещи. Стремясь во что бы то ни стало выиграть противостояние с Гипербореей, атланты воспользовались новым мощным, ещё не до конца изученным, оружием. И оружие это оказалось столь разрушительным, что спровоцировало вал мощных землетрясений и привело к погружению многих земель под воду. А вызванные этим гигантские волны затопили все остальные земли. Ужасное событие, о котором я рассказал, сейчас известно как мировой потоп. После этой катастрофы выживших было мало. Среди атлантов и гиперборейцев спаслись очень и очень немногие. Значительно более уцелело их несчастных детей, которых гиперборейцы всё так же старались обучить и направлять, не оставляя попыток преобразить их разум. В конце концов, эти усилия привели к некоторым успехам. И те люди, которые сейчас населяют землю, являются прямыми потомками неразумных детей богов. А значит, и самих богов. Детей, к сотворению которых в их нынешнем виде олимпийские боги имели непосредственное отношение – настолько велики были внесённые изменения и настолько они имели глубинный характер.

– Одного я не понимаю, – не удержался от вопроса Демосфен после некоторой паузы, в течение которой пытался осмыслить услышанное, – как со всем этим связан Прометей?

– О, это самое интересное! Наш пострел, как говорится, везде наследил. Помнишь, я упоминал, что после Титаномахии Прометею и его брату поручили доработку тел и низшего разума людей? Как ты уже, наверное, понял, я имел в виду участие в работе богов по возвращению разума их потомству. Тогда-то он и успел внедрить в человеческое тело и разум ряд крючочков, с помощью которых сейчас и пытается манипулировать людьми – дёргать за ниточки. Но на этом он не успокоился. Думаю, ты слышал о шкатулке Пандоры?

– Это та, из которой вырвались все человеческие несчастья?

– Ну, насчёт всех несчастий, это аэды[13] слегка погорячились, но очень многие тяжёлые болезни, которые сейчас преследуют и убивают людей, хранились именно там. Точнее сказать, не шкатулка, а запертое на особый замок хранилище, где в специальных миниатюрных пузырьках были собраны различные концентрированные жидкости и порошки, которые боги использовали для своих экспериментов по жёсткому воздействию на человеческую природу. Дело в том, что попав на открытый воздух, содержащиеся там особые тонкие элементы способны были самовоспроизводиться и нести людям различные тяжелые болезни. Ну, а проказники-ветры могли разносить их во все концы света. Прометей с братом, у которого и находилось хранилище на попечении, обставили всё так, что не в меру любопытная девица Пандора, специально заинтригованная особой секретностью, с которой оберегали хранилище, возжелала в него заглянуть. Всё было подстроено так, что девушка как бы случайно обнаружила ключи от вожделенной дверцы. А открыв её (тоже как бы случайно), оказалась застигнута Прометеем. От испуга она уронила одну из коробок, разбив хрупкие пузырьки. Дело в том, что специальные субстанции, находившиеся там, для богов были абсолютно безвредны, но при этом смертельны для людей. Так что Пандора пала первой жертвой собственного любопытства и уже ничего не могла рассказать по существу дела. Теперь эти болезни – жестокий бич всех людей.

– Но для чего Прометею нужно было выпускать эти болезни?

– Прометей, как достойный ученик богини обмана Аты[14], всегда следовал старому доброму принципу, что ловить рыбу в мутной воде несравненно более удобно. Сейчас уже трудно судить, все ли пузырьки были разбиты или часть из них хитроумный Прометей сохранил, так сказать, для особых случаев. По крайней мере, он знал многие секреты выпущенных из шкатулки элементов. Это был ещё один дополнительный рычаг к тем, что у него уже имелись, для воздействия на необходимых ему в любой конкретный момент людей. Люди, в большинстве своём, наивны и слабы, а Прометей изрядно искушён в подмене понятий. Но на этом он, конечно, не остановился, тщательно готовя поле дальнейшей битвы. Я уже говорил, что этот титан весьма многолик, ему нравится скрываться под разными личинами. Потому и имён у него более чем достаточно. В Египте, скажем, он известен как Сет – бог хаоса и зла. Египет ещё до потопа был колонией атлантов. А поскольку Прометей в то время жил попеременно, то в Атлантиде, то в Гиперборее, ища для себя удобные возможности, не мудрено, что в Египте о нём сохранилась особая память. Кстати, если уж на то пошло, и Гермий также был из атлантов.

– Гермий? Ты это о ком?

– Гермий, то бишь Гермес[15].

– Расскажи мне про Гермия! Ну, пожалуйста!

– Хорошо. Только совсем немного. Время не слишком подходящее.

Демосфен весь обратился в слух. Он и сам, пожалуй, не смог бы сказать, почему эта история показалась для него столь важной. Быть может, она просто напомнила те сказки и легенды, которые в далёком детстве рассказывал ему отец.

25

– Как я уже говорил, Гермий и сам был из атлантов. А Египет с давних пор являлся той колонией, за которой он лично приглядывал. Там его звали Тот-Гермес Трисмегист. Перед катастрофой он по праву занимал тронос[16] одного из двенадцати поочерёдно сменяемых правителей Атлантиды, и прилагал все усилия для того, чтобы остановить использование того самого оружия, которое позже погубило Атлантиду и едва полностью не разрушило остальной мир. Когда его не послушали, и он понял, что крушение неизбежно, то покинул верховное собрание. Призвав своих последователей, Гермес вместе с ними перебрался в Египет. Здесь они возвели огромную пирамиду, используемую для выработки особой силы, при помощи которой работали все устройства в Атлантиде. Кроме того, пирамида нужна была для создания и концентрации чудесного вещества, имеющего многие полезные применения, в том числе, поддержание бессмертия. Гермес решил, что если старый мир окажется разрушенным, ему будет необходимо с чего-то начинать строить новый. В подземных хранилищах пирамиды было собрано всё для этого необходимое. Сам Гермес со своими последователями остался в тех же подземных залах, погрузив тела в особое состояние покоя, предварительно тщательно запечатав все входы. Перед тем, как укрыться в пирамиде, Гермес отправил послание в Гиперборею и другие колонии с предупреждением о грозящих катастрофических событиях, чем спас многие жизни, дав возможность подготовиться к неизбежному. Так что Гермий, пожалуй, лучше прочих знал извилистые пути, которыми следовал Сет-Прометей.

– Никак не могу отделаться от мысли, что нигде в легендах, как и в трудах по истории не встречал ничего подобного. Откуда ты так много обо всём этом знаешь, достопочтенный Гекаэрг?

– Просто мы с тобой разных рапсодов[17] слушали, – старик от души рассмеялся. – Возвращаясь к Сету-Прометею и к Египту, должен сказать, что здесь им была проведена одна из успешных кампаний, которая мало кем тогда оказалась замеченной, но в дальнейшем принесла весьма зримые результаты. Он давно искал инструмент, при помощи которого сможет незаметно преобразовать человеческое общество в пригодное для своих планов. Человек, рождённый от богов, несёт в себе потенциальные божественные черты, даже не догадываясь об этом. Через человека проходит мощная сила, которую он не умеет использовать. Боги умеют, но их очень немного. Людей несравненно больше. Если суметь одновременно возбудить и настроить их силы, объединив волны разума в единый поток и направить его в нужную точку, он словно океанский шторм обретёт неслыханную мощь, способную полностью изменить мир. С такой силой не смогут справиться и боги. Вот что нужно Прометею.

В Египте у него был верный тайный последователь из числа высших жрецов. Ему он поручил сформировать костяк особого тайного ордена, который будет ему всецело и фанатично предан. Когда жрец исполнил волю Прометея, он сам лично обработал сознание каждого последователя, пока не убедился в их абсолютном подчинении. Владея знаниями о выпущенных из хранилища Пандоры тонких элементах, при их помощи он откорректировал саму внутреннюю природу своих апологетов. Прометей полностью прервал у них тонкую нить связи с высшим разумом, которая есть у любого человека и проявляется в виде совести, не позволяя слишком отдаляться от гармонии с миром. Теперь этих людей уже не ограничивали никакие моральные и этические нормы. Освободившиеся у них при этом силы он направил на максимальное развитие разума в чистом виде. Такой разум не имел тонких божественных связей, зато в своём низшем аспекте работал значительно точнее, быстрее и логичнее. Основной костяк был создан. Далее нужным образом были составлены сакральные книги и создан религиозный культ, в котором главным богом выступал сам Сет-Прометей, только, конечно же, здесь его уже именовали иначе. Оставалось лишь найти тех, кто примет эту религию. Вскоре такое племя нашлось. Участники тайного ордена выполнили повеление Прометея и стали для этих людей особой кастой священнослужителей, полностью подчинив их сознание. А по прошествии нескольких поколений попавшие под влияние люди уверились, что эта религия была у них всегда. Священники воспитывали их так, как требовал план Прометея. Вот с помощью такого инструмента – фанатичного тайного ордена и обработанного ими небольшого народа – и начали постепенно проводиться необходимые Сету изменения в мироустройстве, касающиеся всех остальных людей. Сейчас Прометей успешно воплощает задуманное им в реальность нашего мира – старается, так сказать, принести свою «искру» каждому зазевавшемуся человеку. Надеюсь, что твой огонь, которым ты будешь воспламенять сердца своих слушателей, будет совсем другого свойства.

26

Демосфен уже некоторое время назад начал чувствовать совершенно необоримую усталость. Она растекалась по всему телу, наливая его теплом и тяжестью. Это была добрая, приятная усталость. Как в раннем детстве, когда он, набегавшись за день, устраивался в своей постели, а отец рассказывал ему разные истории про богов и героев. Отец рассказывал, а веки Демосфена расслаблялись, становясь податливыми, словно тёплый воск, потом постепенно тяжелели и, наконец, совсем опускались. Веки опускались, а он продолжал видеть сражающихся людей, подвиги героев и чудеса великих богов.

Так и сейчас. Глаза закрывались. Голос собеседника звучал издалека, отдаляясь всё больше и больше… А он видел перед своим взором громадную, сверкающую белизной пирамиду и огромные волны океана, захлёстывающие её… Потом перед его глазами возникло безоблачное голубое небо и мирно сияющий Гелиос, щедро даривший с далёкой высоты свой нежный тёплый свет и любовь. А внизу, куда ни бросишь взгляд, плескалось спокойное ласковое море. Под сверкающей на солнце водной гладью, совсем не глубоко, угадывались силуэты величественных зданий, прямые широкие улицы и целые шеренги огромных упавших мраморных статуй, не так давно в беспорядке сошедших со своих пьедесталов.

На едва заметных волнах тускло поблескивало множество мелких предметов, ещё недавно кому-то необходимых, а теперь представляющих собой обычный сор для этого нового, навсегда чужого для них мира. Волны словно баюкали в колыбели большую детскую куклу, неестественно раскинувшую по сторонам свои пухлые кукольные руки и ноги. Кукла едва покачивалась и, улыбаясь, глядела широко раскрытыми синими глазами в летнее небо…

– Да ты уже почти спишь, – доносился сквозь дрёму голос, то ли отца, то ли Гекаэрга, ещё больше его убаюкивая. – Средство подействовало чуть раньше. Теперь ты уснёшь, мой мальчик. Всё дурное тебя покинет, и ты, наконец-то, хорошо отдохнёшь. А назавтра проснёшься совсем другим, полным сил и уверенности, полным утреннего солнечного света. И тогда всё будет хорошо. И всё изменится…

Демосфен постепенно погрузился в мягкий тёплый свет, источающий безмятежную любовь и радость, пахнущий одуванчиками пополам с весенним мёдом. Ему было хорошо и приятно. Про себя он подумал: «Как свет может быть мягким?» И сам же ответил: «Свет может быть любым. Ничего другого просто и нет. Свет, это твой дом». Демосфен улыбнулся и легко поплыл, словно счастливый дельфин, сквозь этот сверкающий тёплый океан…

Когда Демосфен проснулся, солнце стояло уже высоко. Посмотрев в окно, он зажмурился от яркого света. За несколько мгновений до пробуждения ему приснился странный старик, неуловимо напоминавший кого-то знакомого, сидящий на каменном полу в полутёмном пустом зале, привалившись спиной к облупившейся стене. Старик посмотрел на него в упор, и громко и отчётливо произнёс: «Так всё было… И так будет».

Каким образом он очутился дома, в своей постели, Демосфен решительно не помнил. Вторая половина вчерашнего дня казалась не вполне реальной. Он с трудом мог отличить то, что происходило на самом деле, от собственных снов. Против ожидания, чувствовал он себя прекрасно. Вчерашняя неудача с речью теперь казалась ему незначительным, не стоящим внимания недоразумением. Настроение было прекрасным, и весь мир словно открывал ему свои объятия. Всё будет хорошо!

Единственное, что его слегка смущало это то, что он почти ничего не помнил из вчерашнего вечера. Они пошли с Сатиром в капелею, где Сатир угощал его превосходным хиосским вином. Потом он показывал Демосфену, как использовать интонации. А затем появился какой-то странный старик, который дал ему выпить чудесного зелья и что-то рассказывал… Но в последнем Демосфен уже совершенно не был уверен. Что было во сне, что было наяву… Да и был ли вообще старик? «Ничего, позже встречусь с Сатиром, он уж мне точно всё объяснит!» – решил он для себя и успокоился.

С Сатиром они больше не встретились. Как выяснилось позже, примерно через месяц после их посещения харчевни, Сатир срочно выехал на Крит, где внезапно скончался дядя, оставив ему большое наследство. В Афины он так и не вернулся.

Единственноё, что осталось на сердце от этого вечера были какие-то странные и тёплые фразы, сочащиеся мягким солнечным светом и тягучим, словно время, янтарным мёдом: «Всё будет хорошо! И всё изменится…»

И всё изменилось!

[1] Экклесия – народное собрание древней Греции, высший орган государственной власти полиса, осуществляющий законодательную, судебную и исполнительную власть. В работе экклесии мог принимать участие любой афинский гражданин мужского пола, достигший двадцати лет.

[2] Афинский Акрополь – скалистый холм с плоской вершиной, длинной порядка 300 метров. Здесь располагались главные афинские храмы, а когда-то и царский дворец.

[3] Пникс – невысокий холм в центре Афин, расположенный невдалеке от западного склона Акрополя. Начиная с 507 года до н. э. на нём проводились народные собрания.

[4] Бема – возвышение для выступления ораторов, аналог современной трибуны.

[5] Архонт – высшее должностное лицо в греческих полисах.

[6] Оргия – единица длины, равная приблизительно 2 метрам.

[7] Даймоны – собирательное название духов, занимающих низшее по отношению к богам положение.

[8] Аристофан – прославленный афинский комедиограф V-IV веков до н.э.

[9] Капелея – древнегреческий аналог корчмы, кабака, харчевни.

[10] Дифрос – лёгкий табурет.

[11] Лернейская гидра – многоголовое змееподобное чудовище, убитое Гераклом и Иолаем. второй из подвигов Геракла.

[12] Космос – дословно «порядок» – в древнегреческой философии представляет собой бесконечный мир, подчинённый сложным законам внутренней гармонии. Противопоставлялся хаосу.

[13] Аэды – певцы, сказатели песен, гимнов, которые составили основу многих эпосов. Исполнялись песни, как правило, под аккомпанемент лиры или кифары.

[14] Ата – богиня обмана, несчастья, заблуждения.

[15] Гермес – в Древней Греции бог счастливого случая, хитрости, красноречия. Посланник богов, проводник душ в подземном царстве. Трисмегист – Триждывеликий – атрибут Гермеса. В Древнем Египте известен как Тот-Гермес – бог письма и мудрости. Родоначальник скрытого знания – герметизма. Автор многих философских эзотерических трактатов, в том числе «Изумрудной скрижали». От его книг сохранились лишь немногочисленные краткие фрагменты, пересказы, и ряд более поздних трудов, приписываемых его перу.

[16] Тронос – кресло с подлокотниками, парадное место правителя либо просто хозяина дома. Один из символов власти.

[17] Рапсоды – певцы, декламаторы, исполнители эпических поэм.

Часть пятая

Бог создал всех свободными,

природа никого не делала рабом.

Алкидамант

Сначала они тебя не замечают, потом

смеются над тобой, затем борются с тобой.

А потом ты побеждаешь.

Махатма Ганди

27

Демосфен на долгое время погрузился в адвокатскую практику. Дела шли довольно неплохо, его судебные речи имели успех. Именно на них он сейчас оттачивал своё мастерство. Кроме зала суда нигде больше не выступал. И вовсе не оттого, что из-за двух первых своих неудач стал бояться больших трибун. Вовсе нет. Напротив, после памятного обеда в харчевне в нём поселилась некая спокойная уверенность, которая говорила ему: нет, ещё рано, подожди. Твоё время придёт. Ты поймёшь, когда это случится. И он ждал. Практиковался и ждал.

И вот, наконец, он это ощутил. Почувствовал, что то самое время настало. Так чувствует натянутая струна, что пальцы музыканта уже почти её коснулись. Демосфену шёл тридцатый год. Лишь пару месяцев назад его талантливая речь в суде, в качестве адвоката, наделала много шума и привлекла к нему всеобщее внимание.

Дело касалось недавно принятого закона Лептина[1] и само по себе было бы ординарным, одним из многих, затерявшихся в судебных архивах. Если бы не яркое и сильное выступление Демосфена. В Афинах о нём стали говорить как о восходящей звезде юриспруденции. И вот сейчас, после этого недавнего успеха, он сделал следующий шаг.

Поводом послужили обычные слухи. Когда слухи множатся, они похожи на камни, катящиеся с горы. Один-два камешка не представляют угрозу, но когда они сдвигают с места камни покрупнее, которые в свою очередь вовлекают в общее движение большие валуны, это может грозить лавиной. А лавина уже не разбирает, она несётся со склона, подминая под собою всё. Так и со слухами: разрастаясь всё больше и больше, они способны перейти в панику и стать той самой лавиной. И если её не остановить в самом начале, она способна погубить всех.

Вот такая паника стремительной волной и зарождалась в Афинах. Прошёл слух, что персидский царь Артаксеркс III[2] готовит военный поход на Грецию. Дескать, он решил наказать афинян за помощь, оказанную ими восставшему против него сатрапу[3] Артабазу[4]. И война эта будет ещё более кровавой и разрушительной, чем памятные многим походы Дария[5] и Ксеркса[6]. Говорили, что огромный флот в 300 кораблей уже готов отплыть к берегам Аттики[7], и что персидский царь собрал несметное войско из греческих наёмников, закалённых в боях, которые за деньги тирана готовы полностью опустошить родную землю. Каждый следующий слух был страшнее предыдущего. Афиняне пугали сами себя и сами же бились в истерике.

Демосфену неожиданно пришли на память слова некого старика, услышанные то ли наяву, то ли во сне. Что-то о том, как через разум каждого человека течёт божественная сила. И если суметь настроить эту силу одновременно у многих и направить в нужную сторону, то есть шансы изменить саму реальность. «А если кто-то намеренно организовал эту панику? – подумал он. – Ведь действуя тайно, подобным образом можно практически на пустом месте спровоцировать разрушительную войну, на многие годы. Так можно разрушать и создавать страны, уничтожать неугодные народы, менять культуру, взгляды, под шумок переписывая книги, и саму историю».

Как бы в подтверждение мыслей Демосфена паника афинян устремилась в новое русло. Первоначально просто испуганные, теперь они, словно послушные куклы в руках искусного балаганщика, сменили свой страх на воинственные настроения. Они незамедлительно собирались объявлять войну коварному персидскому тирану.

Кинувшись в другую крайность, граждане Афин все как один голосовали за немедленную победоносную войну. А то, что такая война просто в принципе никак не могла быть победоносной, интересовало их уже в последнюю очередь. Это походило на коллективное безумие. Опасное безумие. С этим необходимо было срочно что-то делать. Тогда-то Демосфен и понял, или, скорее, ощутил всем своим существом, что его время пришло. Он остановит эту лавину, несущую их всех в пропасть.

Первый раз за много лет с момента своего провального выступления Демосфен пришёл на Пникс. Пришел, чтобы говорить с трибуны. Он был свободен от какого-либо беспокойства и сомнений, он был совершенно спокоен. Спокоен, как высокий утёс, окружённый беснующимися морскими волнами. Во всех этих кричащих, храбрящихся и бьющих себя в грудь здоровенными кулачищами людях, Демосфен теперь видел просто потерянных, заблудившихся детишек. Детей, которые отчаянно нуждались в помощи, которые в действительности просто умирали от страха. Он не боялся. И он собирался помочь. Как взрослый помогает заигравшимся на краю обрыва малышам.

Поднимаясь к беме, Демосфен совершенно ни о чём уже не думал, голова его была приятно пуста, словно полуденное летнее небо. Он просто поднимался по ступеням.

– Граждане афинские, сейчас я стоял и слушал, как с этой трибуны звучало множество красивых слов, восхваляющих наших предков, наши законы и образ жизни. Слов, полных благородного негодования и гнева, направленного на наших врагов. Все выступавшие до меня ораторы имели лишь одну цель – сказать вам приятное, то, что вы хотите услышать. Но слава эти теперь бесполезны, они не решат ваши проблемы, но лишь усугубят их. Сейчас вам необходимы не красивые слова, а разумные советы…

Речь Демосфена текла легко и спокойно, без всяких видимых усилий. Он просто говорил. И людское море незаметно успокаивалось, из безжалостного шторма превращаясь в тихую, чуть колышимую гладь. Люди слушали, и что-то в них незаметно менялось.

Демосфен вдруг вспомнил слова старика из харчевни. «Ты должен сам поймать нужную волну и импровизировать, чтобы речь текла из тебя сама, текла вместе с силой». Слова возникли из памяти сами собой, и он мысленно улыбнулся. Теперь он понимал разницу между ремеслом и искусством.

– Не стоит громко кричать о войне, а то война вас услышит и сама придёт к вам, забирая ваши жизни и жизни ваших детей. Разве этого вы хотите? Если сейчас вы объявите войну персам, то остальные греки могут вас не поддержать. И даже напротив, примкнуть к персам. Не стоит самим выкликать войну, основываясь лишь на ничтожных слухах – такая поспешность недостойна разумного человека. Но к войне нужно быть готовым всегда, чтобы суметь отразить любое нападение. Будь то хоть персы, хоть кто-либо другой. Необходимо уже сейчас продумать и договориться с прочими греческими государствами о совместном отражении масштабных нападений. Только так, все вместе, мы будем неуязвимы для любого врага…

Слова рождались сами, без усилий. Он помнил речь, которую написал накануне, но не следовал ей дословно. Демосфен интуитивно чувствовал, когда взлететь на крыльях вдохновения, черпая силу прямо из солнца, неба и того, что над ними, а когда вернуться к уже проложенным тропам.

– Но прежде всего, для того чтобы суметь отразить нападение, у нас должна быть во всех отношениях сильная армия. А чтобы это было именно так, для этой армии нужно иметь надёжное и достаточное финансирование. Без этого войны не выиграть. Уже сейчас необходимо заново пересмотреть и правильно организовать симмории[8], чтобы они могли в полном объёме выделять требуемые для армии средства и справляться с любыми возможными трудностями. Только тогда вы сможете быть уверены в своём будущем и спокойно спать по ночам…

Теперь Демосфена слушали внимательно, ловили каждое слово. Иногда по толпе пробегал шепоток одобрения, но в основном слушали молча, боясь спугнуть забрезжившую перед ними надежду.

– Нужно быть готовым к битве с любым врагом, но не следует заранее бряцать оружием, словно детской погремушкой, провоцируя этим никому не нужные столкновения. Не совершайте ошибки, слушая ядовитые слова недостойных советчиков, разжигающих в вас огонь ненависти. Тогда позже вам не придётся глубоко раскаиваться и бессильно проклинать тех, кто вам эти советы давал…

Толпа ликовала. Она нашла своего героя. Которому можно доверять, который знает верный путь. Но не это стало главным. Главным для Демосфена было то, что сегодня ему всё-таки удалось помешать той неведомой силе, о резонах которой он до сей поры не имел ни малейшего представления, но присутствие которой уже вполне явственно ощутил. Ему удалось предотвратить кровавые события, пока ещё только наметившиеся на причудливой ткани судьбы, сплетаемой престарелыми мойрами. Он победил.

28

Филипп Македонский был ещё достаточно молод, ему едва исполнилось тридцать лет, но внешне он скорее, походил на сорокалетнего – частые и обильные возлияния уже давали о себе знать. Несмотря на высокий рост, выглядел он несоразмерно грузным, и многочисленные складки просторного хитона не могли скрыть объемистого живота. Лицо его хмурилось, а уголки пухлых губ чуть кривились, скрываясь в мелких колечках курчавой бороды и усов. Вечером он выпил много больше обычного, и с утра мучился изнурительной головной болью.

Филипп уже более семи лет правил Македонией. За это время он успел, едва ли не на пустом месте, из нищей раздробленной страны сколотить мощное богатое государство, обладающее сильной и хорошо вооружённой армией. Этот человек никогда не действовал напрямую, хитрость и коварство были его излюбленными способами достижения желаемого.

Не обладая особой широтой восприятия, Филипп при этом мог похвастаться несравненным упорством и терпением, шаг за шагом методично приближаясь к однажды намеченной цели. Словно змея, постепенно свивающая кольцо за кольцом вокруг своей жертвы, чтобы потом неизменно задушить её в объятиях. И такой подход приносил вполне ощутимые плоды.

Чуть припадая на левую ногу, Филипп медленно передвигался вдоль стены дворца. Басилевс мечтал поскорее скрыться в его ласковой прохладной глубине от назойливых лучей солнца. Он непременно шёл бы быстрее, если бы позволяла несносная боль, терзавшая его голову. Следом за царём семенил, стараясь попадать с ним в ногу, невысокий худощавый советник в лёгком жёлтом гиматии с голубой каймой. В его наголо обритой, мокрой от пота голове, сверкая, отражалось полуденное солнце.

Наконец-то они шагнули в тёмный провал входной двери. Оказавшись в спасительной полутьме и относительной прохладе, Филипп шумно, с явным облегчением вздохнул. Пройдя ещё по нескольким пустынным коридорам, эти двое зашли в огромный, утопающий в сонной тени мегарон[9].

Из отверстия в крыше над круглым, выложенным мрамором очагом, в сумрак помещения проникали весёлые солнечные лучи. Отражаясь от блестящих каменных плит и восьми высоких колонн, расположенных по кругу и поддерживающих крышу, сверкающие стрелы палящего Гелиоса рассыпались по залу янтарными бликами.

Филипп прошёл мимо внушительных размеров троноса, отделанного слоновой костью, и направился к ближайшей, расписанной яркими фресками стене, вдоль которой располагались пиршественные ложи. Взобравшись на убранный мягкими подушками апоклинтр[10], Филипп устало развалился на нём, прикрыв воспалённые глаза.

– Ну, и что же Совет избранных хотел мне сообщить? – спросил македонский царь у лысого советника, так и не открывая глаз.

– Прежде чем мы станем с тобой об этом беседовать, позволь мне успокоить твою боль, – советник всё так же продолжал стоять, голос его был негромким, бесцветным, шелестящим, словно увядшая листва.

– Ты что же, знаешь волшебное слово? – глаза Филиппа чуть приоткрылись.

– Я много чего знаю, – вновь прошелестел голос невысокого человека в жёлтом гиматии. – Закрой глаза, – в его голосе не было ни страха, ни почтения. И этот голос теперь походил не на шелест листвы, а скорее, на ровное шипение змеи. Спокойное, но при этом смертельно опасное.

Правитель Македонии вновь смежил веки. Сначала ничего не происходило. Потом в левой части головы появился странный холодок. Несколько мгновений спустя этот холодок превратился в обжигающую ледяную точку, словно втягивающую в себя всю беспокоящую его боль. Внезапно точка стала ещё холоднее и вдруг горошиной выкатилась из виска. И пропала. Вместе с нею исчезла и боль.

– Да ты просто чародей, Меандр, – Филипп с удивлением ощупывал собственную голову обеими руками.

– Это не сложно, – всё так же бесстрастно ответил Меандр, кладя крохотную чёрную бусинку в расписную деревянную коробочку размером с крупный грецкий орех. – Теперь эту шкатулку следует оставить на одной из улиц города – тому, кто её подберёт, достанется и твоя боль, – маленький человечек едва заметно улыбнулся.

Филипп тоже улыбнулся, широко и довольно. Сидя на ложе, он с хрустом размял затёкшую спину.

– Чувствую себя, как будто мне снова восемнадцать лет. Теперь можно и мир покорять!

– Поверь мне, за этим дело не станет, – прошелестел Меандр. – Если ты будешь соблюдать наш договор, то сможешь покорить не только Элладу, но гораздо, гораздо больше. Вся Ойкумена будет у твоих ног, а кроме того, тебе откроются земли, о которых ты и не подозревал.

– Договор хороший, к чему мне его нарушать? Мне договор нравится. Тем более, я на деле убедился в том, что вы можете. Мне такие союзники нужны.

– Наши преданные помощники есть во всех греческих городах, и не только греческих. В Азии, Индии, Египте, даже далеко на севере, во всех странах известного тебе мира. Эти помощники, кто за золото, кто из личной преданности готовы сделать для нас всё. Они не только наши чуткие уши, но и наши руки, а когда необходимо – руки с острыми когтями.

– Не хотел бы я быть вашим врагом.

– И не надо. Гораздо полезнее дружить. Вместе мы сильнее. Вместе мы сможем завоевать весь этот мир. Тебе понравится. Для начала мы готовы подарить тебе Элладу. Главное, действовать согласованно. Всё произойдёт быстро, никто и глазом моргнуть не успеет. Сначала мы перессорим между собой все греческие города. Эти гордые полисы перегрызутся точно свора дворовых блохастых собак. Тебе лишь останется их примирить и немного покормить со своей ладони. Тогда все они будут видеть в тебе господина и благодарно жаться к ноге хозяина. Такова человеческая природа. Нужно лишь её знать и использовать.

– А как же Афины, которые вы собирались стравить с Персией? Что, промашка вышла? – Филипп хохотнул. – Какой-то выскочка спутал вам все карты?

– Небольшая война Афин с Персией была бы в твоих интересах, – всего лишь чуть громче прошипел Меандр, внешне не выказывая больше никаких изменений, что тем не менее, говорило об особой болезненности, которую представляла для него эта тема. – Афины и Спарта самые сильные среди городов Эллады. Этим ходом мы решили бы две проблемы – поставили Афины на колени и перессорили остальные города. Никто бы тогда не пришёл Афинам на помощь… Но мы терпеливы. И не прощаем обид. Надо будет подумать, как использовать этого мальчика… Демосфена. В наших интересах. Для каждого есть сладкая морковка. И кнут. Все они словно глупые овцы. Необходимо лишь правильно их пасти. Знать, когда нужно стричь, а когда пускать под нож.

– Да, Демосфен… Интересный парень. Как это у него всё так складно получилось, – видимо, Филипп, как опытный политик всё же почувствовал лёгкое изменение в настроении Меандра и ему нравилось слегка щелкать его по блестящей лысине.

– Давайте оставим эту тему. Все они уже давно у нас в кармане, только ещё не знают об этом – когда захотим, вытащим, когда захотим, уберём. И этот Демосфен не исключение, дай срок. Мир уже изменился, и это лишь начало. Дальше мы перевернём его с ног на голову. Мы сбросим ваших слабых богов, а на их место возведём тех, кого захотим. Мы изменим само внутреннее существо людей. Мы предоставим им свободу, но эта свобода в конечном итоге, будет лишь в том, с какой стороны подойти, чтобы лизать нам ноги. Мы дадим им деньги, и они все окажутся нашими должниками. И чем дальше, тем больше. Так уже скоро появится возможность просто и без спешки решать относительно каждого из них – будет ли он есть, будет ли жить, будет ли дышать. И все эти люди покорно примут такие условия, и даже начнут находить в них новый смысл свой жизни. Смысл, который тоже определится нами. И тогда мы заберём у них всё и станем выдавать понемногу лишь тем, кто окажется полезен. А они этого даже не заметят. Так и следует заботиться о стаде.

Филипп рассмеялся.

– Ох, и уморил ты меня, Меандр! – проговорил он, вытирая с глаз слёзы, – опасный ты человек!

– Ну, ты тоже умеешь быть опасным, – как ни в чём не бывало, улыбнулся Меандр, – Наверное, поэтому нам разумно быть друг другу полезными. Совет поможем тебе покорить и объединить под своим началом все известные страны. Важно лишь иногда прислушиваться к нашим пожеланиям. Тогда ты будешь богат и силён, а власть твоя распространится настолько далеко, насколько теперь тебе даже сложно представить. Мы подскажем, как быстро и без особых потерь захватить всю Элладу. Это станет первым плацдармом, твоим тылом. Потом Совет покажет тебе карты, которые ни в Македонии, ни в Элладе не видел ещё никто. Опираясь на них, ты сможешь двинуть свою объединённую армию на север, в богатейшие земли легендарной Гипербореи. Там ты обретёшь несметные богатства, силу и подлинную славу.

Похоже, именно это должен был передать Меандр для Филиппа, но до последнего держал за пазухой. Теперь он внимательно наблюдал за реакцией царя Македонии и за тем, что скрыто в его мыслях.

– Умеешь ты порадовать, – судя по выражению лица Филиппа, он разгадал план Меандра и лишь усмехнулся в усы. – Безусловно, мне это интересно. Но давай двигаться мелкими шагами. Сначала мы возьмём Элладу, а уже потом подумаем об этом новом походе.

Филипп поднялся с ложа, зевнул и потянулся всем телом.

– Пойду в покои, немного вздремну. Рад был с тобой поболтать, Меандр. Встретимся за вечерней трапезой, – Филипп оправил складки гиматия и пошёл к одной из дверей, на ходу разминая шею и почёсывая левый бок.

Когда дверь за Филиппом закрылась, из-за дальней колонны вышел высокий, тощий и сухой, словно жердь, человек в светло-сером хитоне.

– Ты всё сделал правильно, Меандр, – голос человека был низким и глубоким, говорил он совсем негромко, но слышно его при этом было достаточно хорошо.

– Учитель, – Меандр с глубоким почтением поклонился.

– Думаю, с Филиппом стоит попробовать подружиться. Пусть он при этом думает, что стараемся мы исключительно для него, – высокий незнакомец вяло улыбнулся. – Тем более, насколько я помню, у него есть малолетний сын. Александр, если не ошибаюсь.

– Всё правильно, учитель, – прошелестел Меандр.

– Ну, вот! Если Филипп рискнёт с нами шутить, то на его престол взойдёт новый великий царь – Александр. А то развелось последнее время этих шутников, ни одному театру не вместить. Пускай Аида там шутками развлекает, чтобы совсем не закис старичок в этой своей провинции. И наши труды даром не пропадут. Что значит одна человеческая жизнь? Пыль, пыль… Пусть потом книгочеи гадают, кто и почему оборвал нить жизни грозного полководца Филиппа Македонского. Нам ведь, в сущности, без разницы, как его там будут звать, Филипп или Александр. Суета это всё. Главное – дело.

29

Со времени произнесения памятной речи, удержавшей вспыльчивых афинян от скоропалительного объявления войны Персии, прошло три года. Судьба Демосфена круто изменилась, он приобрёл в Афинах широкую известность как талантливый и многообещающий оратор. Сбылось его заветное юношеское желание, Демосфен теперь занимался именно тем, о чём всегда и мечтал. Его пламенные речи слушали уже не только в тесных стенах суда, но и на многотысячных народных собраниях – с высокой бемы Пникса.

Но не только судьбы Демосфена коснулось в этот раз горячее дыхание рока. Неумолимая Ананка[11]-Неотвратимость, великая богиня неизбежных перемен, мать трёх мойр, плетущих судьбы людей, спорить с которой не решались даже боги, уже бросила свой роковой взгляд на Элладу.

Слишком долго жили греки в своём маленьком изнеженном мирке. Реальность настигла их и теперь стояла на его пороге. А подобный расклад мог сулить лишь одно из двух – либо они окажутся достойными нового вызова, либо их погребёт под собой бесконечный песок истории, как и многих до них.

И чёрным камнем судьбы, выпавшим на долю греков, оказался правитель ещё недавно нищей и захолустной Македонии – царь Филипп. И те силы, которые стояли за ним.

Придя к власти и укрепив армию, Филипп Македонский, в первую очередь вернул назад ранее потерянные земли, и тем упрочил своё положение. Но такому деятельному человеку как он этого оказалось, безусловно, мало. Македонскому царю нужен был выход в море, как возможность для всяческих маневров и военных, и торговых.

Кроме того, важнейшим ресурсом, которого всегда не хватало, оставалось для Филиппа золото и места, где его можно добывать, так как он прекрасно понимал, что не имея в достатке этого жёлтого металла невозможно содержать большую, боеспособную армию. Для той же цели необходимы были продуктовые запасы и плодородные земли их поддерживающие. Не последнее место в этом списке занимал так же и человеческий ресурс, служивший источником для пополнения войска. Всё перечисленное с лихвой имелось у соседней Эллады.

Решив этот нехитрый ребус, Филипп начал аккуратно, шаг за шагом прибирать к рукам различные греческие территории. Действуя всеми правдами и неправдами, подкупом и угрозами, совершенно не гнушаясь нарушать ранее достигнутые договорённости, придумывая невероятные оправдания, он словно бы издевался над греками, как над неразумными детьми, захватывая у них город за городом.

Видя всё происходящее, ещё недавно верные союзники тех же афинян переходили на сторону Филиппа. Мало того, в самих Афинах, в её политических кругах возникла так называемая македонофильская партия, всячески способствующая примирению с Македонией и тесно поддерживающая связь с её правителем, ничуть не брезгуя при этом брать от него деньги. Грозовые тучи над Грецией, и прежде всего над Афинами, как одного из её главных столпов, неотвратимо сгущались.

Несколько лет назад Филипп цинично нарушил тайные соглашения с афинской верхушкой, предложив завоевать для них богатый город на берегу Эгейского моря, Амфиполис. Тогда за свою службу он попросил дозволения занять небольшой городок по соседству – Пинду. На деле же, посмеиваясь над доверчивыми афинянами, просто забрал оба города себе. После такого возмутительного поступка Афины объявили Филиппу войну, чтобы наказать дерзкого выскочку.

Начиная войну со своим обидчиком, афиняне даже не предполагали, что это на деле и являлось одной из целей македонского царя. Афины в это время были как раз весьма заняты военной кампанией по усмирению восстаний внутри собственного союза. Они никак не подозревали, что данное обстоятельство также учитывалось изощрённым умом Филиппа, который втягивал их в борьбу на несколько фронтов. При этом с помощью своих сторонников он умело подогревая необходимые ему конфликты.

Позже афиняне ещё не раз вспомнят, как связанные тайной договорённостью, отказали в мольбе о помощи жителям Амфиполиса, осаждаемого Филиппом. Тогда они ещё даже не подозревали, что с такою легкостью развязанная ими война позже может привести на край гибели не только сами Афины, но и всю Элладу.

Однако время – суровый учитель. Филипп уже захватил несколько городов. А в какой-то момент он двинул свои войска для овладения Фермопилами, необыкновенно узким проливом, являющимся единственным морским путём во внутренние земли Эллады – заветным золотым ключиком от всей Греции. Афинский флот тогда буквально чудом успел первым занять Фермопильский пролив. Филипп временно вынужден был отступить. Но в Афинах постепенно начали понимать, что шутки, по всей видимости, закончились.

И уже совсем недавно македонский царь осадил город рядом с Херсонесом, в результате чего афиняне вынуждены были послать на его защиту большой флот, потратив весьма значительную сумму. Настроение в городе менялось как порывы весеннего ветра – от жизнерадостного оптимизма и плещущего через край энтузиазма, до общего уныния, граничащего с обречённостью. Ситуацию подогревали слухи, всегда так удачно появлявшиеся, когда люди действительно пытались разобраться в сложившейся ситуации. Последняя такая сплетня сообщала о внезапной смерти Филиппа, вызвав всеобщее ликование и затормозив военные приготовления. Но мимолётная радость моментально сменилась паническими настроениями, едва только слух рассеялся.

Демосфен прекрасно понимал, что Филиппу Македонскому недостаточно будет одного или двух городов, ему нужна вся Эллада. Такие люди никогда не останавливаются на достигнутом, им всегда будет мало того, что у них уже есть. Он знал, что правитель Македонии умён, хитёр и коварен. И кроме всего прочего, обладает необходимой силой, чтобы полностью уничтожить тот мир, в котором живёт он. Его мир. Его любимые Афины.

А ещё Демосфен отдавал себе отчёт, насколько его сограждане слабы и избалованны для настоящего сопротивления. Погрязшие в бесконечных раздорах, они были заняты лишь поисками собственной выгоды. Он видел, что если сейчас не попытается объединить их усилия против общего врага, то скоро его Афины, такие, какими он их знает, просто перестанут существовать. Вот почему Демосфен стоял сейчас на высокой трибуне, смело бросая вызов великой Ананке, спорить с которой не решались даже боги.

30

– Только вы сами, дорогие мои сограждане, виноваты в том, что в вашей жизни появился такой опасный и коварный враг, как Филипп Македонский. Только ваша изнеженность и оторванность от реальной жизни, ваша поголовная жажда наживы и равнодушие к нуждам и страданиям других людей помогли вызвать из небытия подобного ему даймона. Он, как порождение ночного кошмара – если дать подобному чудовищу из сна достаточно власти над собой, оно сможет полностью подчинить себе ваш разум. Самое простое в этом случае – немедленно проснуться и навсегда забыть свой дурной сон. Так и вам, граждане Афин, необходимо очнуться от того сна, в который вы погрузили свой разум, вновь вернувшись к свету солнца и подлинным радостям жизни. И поскольку такой феномен как Филипп стал возможен лишь вследствие вашей душевной вялости и лености собственных натур, то и исправить сложившееся положение вещей можете только вы. Не надейтесь, что эта проблема просто рассеется как утренний туман. Не полагайтесь всецело лишь на чужие силы – никому из них ваши трудности не интересны. Но лишь сами – своим умом, своими силами, своими руками! Только так вы сможете победить!

Толпа на Пниксе замерла. Все как один слушали невзрачного невысокого паренька, говорившего с главной бемы Афин столь дерзкие и будоражащие ум слова. Толпа всё ещё не могла понять, что происходит – её обвиняют или жалеют, пытаются защитить или вдохновляют на подвиг? Казалось, не было слышно даже шороха ветра. Только голос. Только слова этого странного человека, которые незаметно что-то меняли в душе, заставляя её там, глубоко во сне, плакать и кричать от боли. Вот, ещё немного, ещё чуть-чуть – и она проснётся.

– Всё, что вы до сих пор предпринимали, было лишь ответной реакцией на действия Филиппа. Он вёл вас за руку, как опытная нянька ведёт ватагу малолетних детей, чтобы никто не потерялся. Вёл именно туда, куда ему было нужно. А вы покорно шли за ним, отзываясь на каждое его движение. При этом наивно представляя, что ведёте с ним непримиримую войну. Нет! Нет, дорогие моему сердцу афиняне, это не война! Более всего это похоже на детскую игру в поддавки. Он ходит вот так? – Хорошо! А я ему тогда отдам триеру! А потом вот этот город и ещё один. Так война не ведётся! Ваши гордые предки, выигравшие не одно великое сражение, сгорели бы со стыда, наблюдая за такой войной! В военной кампании нет ничего хуже, чем следовать за событиями, бездумно отвечая на очередной ход противника. Так вы полностью отдаёте ему инициативу и уже одним этим подчиняетесь чужой воле. Подобными действиями войны не выиграть. Инициативой нужно владеть самим! Быть на шаг впереди противника, удивлять его, ставить в тупик, чтобы он начал нервничать и совершать ошибки. Чтобы он просто цепенел, как кролик перед удавом, не в силах шелохнуться. События нужно не только упреждать, но, в идеале, создавать самим, оставляя врагу лишь одну возможность – угодить в созданную для него ловушку.

Демосфен говорил легко. Слова сами собой возникали в сознании. Речь, которую он написал накануне вечером, уже сделала своё дело. Он оттолкнулся от неё, как чайка от скалы, на которой сидела. И взлетел ввысь! Он летел в бездонной голубизне напоённого солнцем неба, мягкие сияющие волны омывали его, проходя насквозь и рождая слова. Слова, которые неудержимо рвались наружу – на площадь, на Пникс, в души людей, изголодавшиеся по живому свету. Он больше не был ремесленником, он был творцом.

– Не думайте, граждане афинские, что я пришёл сюда укорять вас. Тысячу раз нет! Я хочу всей своей душой вас ободрить. Ведь вы, по сути, ещё и не воевали с царём Филиппом. А это значит, что все неудачи, происходившие до сих пор, никак не связанны с вашими возможностями. Вам необходимо начать действовать! Действовать самим, а не полагаться на чужие силы и умения. Ведь если вы посылаете против врага одних лишь наёмников, это вовсе не значит, что они будут сражаться за вас, отстаивая ваши интересы. У них у всех есть собственные нужды. Вот им они и будут на деле следовать, сделав вид, что исполняют вашу волю. Не дойдя до места сражения, они предпочтут ограбить ваших же союзников – ведь это безопаснее и гораздо прибыльнее. Так не раз уже бывало, и это не только не приносило пользы, но, напротив, влекло за собой ощутимый вред. Ведь многие союзники Афин после таких рейдов задумывались, а не перейти ли им к вашему противнику. И даже если таким войском командует назначенный вами стратег, то он один не сможет идти против всех. Ему гораздо проще будет принять выбранную ими сообща удобную для похода цель, чем противиться, подвергая себя опасности. Легче, да и прибыльнее. Вы сами не раз были свидетелями многочисленных судебных процессов против таких военачальников. Но всё изменится, когда подобное войско пусть даже и не будет полностью состоять из афинских граждан, но станет хотя бы смешанным. Присутствие значительного числа афинян уже не позволит нашей армии забывать о тех делах, ради которых её снарядили. Вот какие военные подразделения я и предлагаю вам собрать незамедлительно. Поначалу они вовсе не должны быть слишком большими – двух тысяч человек вполне достаточно. Но эти отряды не станут бегать за войсками Филиппа, рискуя всякий раз опоздать. Нашим войскам нужно постоянно находиться на границе с Македонией и вести там непрерывные боевые действия. Чтобы враг не чувствовал себя в безопасности и каждый раз страшился нападения. Расплавленной бронзой должны мы впечатать в голову македонскому царю простую мысль, что теперь у него больше нет и никогда не будет возможности нападать на наши земли. Что теперь он уже не сможет, дождавшись летних ветров или зимних бурь, закрывающих морские пути из Афин, чувствовать себя в этих местах полным и безраздельным хозяином. Отныне пусть десять раз подумает, собираясь в поход, стоит ли оголять свои тылы. Ведь теперь любой его город, лишённый охраны, может быть захвачен быстро и скрытно передвигающейся мобильной армией. Мы должны заставить бояться его самого!

В толпе одобрительно зашумели. Идея им явно понравилась, и жители Афин уже чувствовали себя непобедимыми воинами, прогоняющими прочь подлых неприятелей. Так воодушевляются дворовые мальчишки, когда играя в войну, понимают, что им выпал жребий изображать великого героя – Персея[12], Амфитриона[13] или Ахиллеса[14].

– Вам, граждане афинские, следует снарядить порядка пятидесяти триер, которые будут способны в любой момент поднять паруса. Экипажи этих кораблей стоит набирать исключительно из афинян. Кроме того, необходимы также и суда, для перевозки кавалерии. Этой армии следует оставаться в Афинах и всегда быть в боевой готовности для спешного похода. Похода туда, где срочно потребуется серьёзное подкрепление – в Херсонес ли, или, скажем, в Олинф. Кроме того, такой флот можно использовать и против самой Македонии, в самые неожиданные моменты направляя его к наиболее уязвимым позициям на её собственной территории.

– А где же мы там сможем причалить? – Раздался полный откровенного недоумения выкрик из толпы.

– Ответить на этот вопрос легко, ведь сама война покажет нам слабые места в обороне противника и нужные для наших судов пристани. Стоит лишь серьёзно взяться за дело. Но если мы и впредь будем сидеть по домам, занимаясь бесконечными обсуждениями, согласованиями и всевозможными дрязгами, то, конечно же, ничего у нас не получится. Всегда полезно помнить простую истину – чтобы любое дело завершилось удачно, его необходимо делать самим. Ведь как сейчас, так и во все времена – куда бы Афины ни отправили в поход своих граждан, там всегда вместе с ними сражаются благоволения богов и удача!

31

Демосфен стал знаменит, его называли не иначе как защитником народа Афин. Прошло уже несколько лет после произнесения той речи, посвящённой военной стратегии и предложениям по организации войск. Все выступления Демосфена, напрямую касавшиеся царя Македонии, пользовались огромным успехом и с одобрением принимались благодарными согражданами. Но был во всём этом один неприятный момент. Демосфена с удовольствием слушали, восторгались его даром слова. Речи оратора будоражили, воодушевляли, но… Но дальше этого дело не шло. Всё оставалось по-прежнему. Жители Афин особенно не шевелились – разве что для вида. В конечном счёте ни одно из предложений Демосфена так и не было реализовано.

Подобное положение не могло не иметь печальных последствий, как и предупреждал оратор. Пал город Олинф. Тем самым македонской армии открывалась прямая дорога в Аттику. Перед этим Демосфен со всею своей страстью несколько раз выступал в Народном Собрании, убеждая отправить армию для защиты Олинфа. В какой-то момент ему всё-таки удалось разбудить в согражданах энтузиазм, и они по его рекомендациям снарядили мощный флот из пятидесяти трирем[15] и армию в четырнадцать тысяч человек, из которых четыре тысячи были афинянами. Но эта армия опоздала. Олинф был полностью разрушен.

И вот теперь Афины послали к Филиппу Македонскому своё посольство для обсуждения перемирия и выкупа пленных. В этом посольстве среди прочих принимал участие и Демосфен. Кроме него туда входили и два видных члена македонофильской партии, Эсхин и Фокион, открыто превозносящих Филиппа.

Город Пелла, столица Македонии, принимал посольство со всей возможной роскошью. У Эсхина и Фокиона не закрывались рты от восхищения. Перебивая друг друга, они спешили обменяться восторженными репликами. Здесь действительно было на что посмотреть. Стройные улицы, прекрасная архитектура зданий, высокие белоснежные колонны, вознёсших свои причудливые капители едва ли не к самим облакам – туда, где поблескивали на солнце покрытые великолепной резьбой, будто повисшие в воздухе фронтоны. Многочисленные тенистые аллеи, украшенные вереницами изящных статуй, приглашали углубиться в их спасительную сень, поближе к живительной прохладе фонтанов.

Такое великолепие было вполне объяснимо, ведь многие наиболее талантливые архитекторы, художники, скульпторы и мастера различных ремёсел со всей Греции специально приглашались в Пеллу для масштабных архитектурных, художественных и отделочных работ. Здесь им щедро платили, и никто не хотел упускать превосходного шанса обеспечить себя на всю жизнь. Чего только стоили замечательные работы известнейшего греческого архитектора Гипподама!

И конечно же, истинным бриллиантом среди всеобщего великолепия сверкал сам царский дворец. Расположенный на вершине небольшого холма, он словно парил над городом. Наверное, так же парит над вершиной Олимпа дворец Зевса-громовержца. Впечатление это оставляло воистину незабываемое!

Богатая обстановка дворца – от огромных изящных фонтанов и искусных мраморных статуй, до причудливой отделки пиршественных лож и другой мебели, украшенной изысканной резьбой – казалось, ещё больше подчёркивала всеобщую элитарную роскошь. Изумительные масштабные росписи стен оттеняла уникальная мозаика пола, выполненная в особой технике из невероятно точно подогнанной объёмной полированной гальки. Всё здесь специально было устроено для многих и многих алчущих глаз. Сама эта обстановка словно кричала всем, кому посчастливилось ею любовался – вот видишь, насколько мой господин богаче, утончённее и могущественнее тебя, не стоит даже пытаться приблизиться к его величию!

По случаю прибытия афинского посольства Филипп устроил грандиозное пиршество. Казалось, что он в своём дворце принимает не тех, с кем ещё совсем недавно сражался на поле боя, а самых близких друзей и преданных союзников. Ложа для гостей были расставлены в особом порядке, в виде нескольких пересекающихся полусфер. Впереди по центру убранного цветами зала разместился высокий массивный апоклинтр, украшенный роскошной инкрустацией из жемчуга, на котором, в венке из мирта, возлежал сам басилевс[16] Филипп. С видимым удовольствием вытянув мускулистые ноги, он утопал в многочисленных шёлковых подушечках. Юный виночерпий суетился перед уставленным яствами низким столиком господина, наполняя его кубок.

Македонский царь был сама любезность. Он без устали рассыпал комплименты афинским послам. Эсхин и Фокион не могли насытиться его искусной лестью, словно голодные уличные мухи пролитым на столе майским мёдом. Но более всех прочих гостей Филипп оказывал внимание Демосфену. Он окутывал его со всех сторон сладкими речами, точно паук, плетущий свою липкую нить в стремлении поймать яркокрылого мотылька.

Демосфен был поначалу ошарашен и сбит с толку подобным приторным радушием, но чем дальше, тем больше в нём нарастало глухое раздражение. Он понимал всё лицемерие Филиппа и нарочитость происходящего, а кроме того, видел за всем этим и явный интерес к своей персоне. «Наверное, с таким же любопытством коллекционер рассматривает диковинную птичку, прикидывая про себя, какое дивное из неё могло бы получиться чучело для его собрания, – найденная удачная аллегория слегка позабавила его, он мысленно ухмыльнулся. – Только не проси спеть, может плохо кончиться, однако».

Музыканты и танцоры сменяли один другого. Рабы суетились между гостями, выставляя на их столики всё новые и новые кушанья, каждое из которых было ещё восхитительнее предыдущего. Мальчики в светло-жёлтых хламидах[17] подносили гостям медные сосуды с водой для омовения рук, с плавающими в ней багряными лепестками роз, а исполнив свою работу, незаметно исчезали. В воздухе перемешивались ароматы дорогих благовоний, изысканных кулинарных блюд и благородных вин. Одни витиеватые тосты сменяли другие. Порядком раскрасневшиеся лица гостей, незаметно утратившие печать лёгкой скованности, выражали лишь непринуждённое веселье и удовольствие, а все вчерашние враги теперь казались им не более чем милыми соседями с другой стороны улицы. Праздник был в самом разгаре.

Филипп поднял вверх руку, заставляя умолкнуть на полуслове седовласого аэда. Струны кифары издали последний жалобный звук и стихли.

– Друзья мои! Я так рад видеть вас всех у себя в гостях и делиться с вами своим вином и своими мыслями! Я хотел бы каждому из вас сказать много добрых и хороших слов, ибо, безусловно, вы все их достойны. Но сейчас я желал бы поднять этот кратер, полный вина… Нет, не этот. Этот слишком мал. Принесите мне другой. Другой – гораздо больше.

Виночерпий метнулся куда-то в сторону, и уже буквально через несколько мгновений в руках Филиппа был большой бронзовый кубок, словно каплями вина украшенный крупными рубинами. Он подставил кратер слуге, и тот до краёв наполнил его вином из изящного кувшина с двумя ручками.

– Вот этот гораздо лучше, – удовлетворённо сказал Филипп, широко улыбнувшись гостям. – Я хотел бы выпить этот кратер за моего друга Демосфена. Поистине, говорю вам, этот человек сравним с богами! Его шедевры так хороши, что я готов слушать их хоть весь день. И клянусь Дионисом, когда в них речь заходила обо мне, я с большим трудом сдерживался, чтобы немедленно не отправиться воевать с этим злосчастным Филиппом! Казалось, ещё немного, и я, подхваченный воодушевлением, наброшусь на этого негодяя и задушу собственными руками. Сам даже не знаю, что меня тогда спасло, когда мои же руки уже тянулись к собственному горлу, – Филипп вновь широко улыбнулся. – Друг Демосфен, ты многому меня научил. Да что там, ты изменил само моё существо! Твои слова уже сделали меня лучше. Если же я буду слышать их чаще, то возможно, заключённый в них свет озарит и мою беспокойную душу. Сейчас я поднимаю этот кратер за тебя и твой великий дар слова! Пью за тебя, друг мой!

Филипп осушил кубок до дна, издал победный рык и с размаха бросил опустевший сосуд на пол так, что тот, сильно погнувшись, запрыгал по мозаичному полу.

– Пью за тебя, друг мой! – утерев рот ладонью, произнёс он, повернувшись в сторону Демосфена и лучезарно улыбаясь. Глаза басилевса при этом оставались внимательными и серьёзными, словно скрывая в своей глубине опасного хищника, готовящегося к прыжку.

Демосфен выглядел совершенно невозмутимым. Он кивнул Филиппу, чуть улыбнувшись в ответ, хотя внутри него всё бурлило и клокотало от возмущения. Ему казалось, что не только он сам, но и все вокруг прекрасно понимают, что македонский царь, изображая из себя безобидного шута, откровенно над ним издевался. Демосфен аккуратно собрал кусочком хлеба лежавшую на его тарелке тушёную рыбу, и положил в рот.

– Спасибо тебе, любезный наш хозяин, – Демосфен чуть приподнялся со своего ложа, держа в руке наполненный услужливым рабом кубок. – Гостеприимство твоё не знает границ. Уже так много было сказано тобою столь красивых и приятных слов, так много даровано замечательных и щедрых обещаний, что, казалось бы, лишь ими одними я могу теперь упиваться, припоминая каждый раз перед сном. Что же будет, когда я увижу дела, которые за этими обещаниями последуют? Ведь у любого честного человека за словами неотступно следуют и дела. Я поднимаю этот кубок за твоё гостеприимство и за воплощение твоих чудесных обещаний в жизнь – пусть они будут столь же впечатляющими, как и слова!

Оратор немного отпил из кубка и поставил его на стол.

– С твоего позволения я немного прогуляюсь по твоему парку, – сказал Демосфен, обернувшись в сторону Филиппа и поднимаясь с ложа. – Здешнее вино хорошо, но для меня, пожалуй, уж чересчур крепкое.

– Да, вино у нас действительно крепкое, как и наша дружба. А дорожки в парке извилисты и запутаны, – Филипп глядел на Демосфена с высоты своего ложа и довольно улыбался. – Я иной раз и сам на них теряюсь. Не заблудись, мой друг, среди этих тропинок. С нетерпением буду ждать твоего возвращения!

Демосфен направился к двери, кивая и улыбаясь по дороге приветствовавшим его гостям, хотя внутри у него кипело, ища повод выплеснуться наружу, еле сдерживаемое раздражение.

Вначале он несколько запутался, проходя полутёмными коридорами, но встреченный по дороге слуга указал, куда следует идти. У самого выхода из дворца его догнал Эсхин, который, судя по всему, ориентировался здесь не в пример лучше него. «Только этого теперь мне и не хватало, – с тоской подумал Демосфен. – Сейчас начнёт петь дифирамбы доброму Филиппу. А для него он, вероятно, не только добрый, но и весьма щедрый».

Когда они вышли на воздух, Эсхин что-то мило ворковал, придерживая Демосфена за локоть. Копившееся в ораторе раздражение уже готово было обрушиться на голову этого никчёмного хлыща, когда тот неожиданно прервал свой поток красноречия, уставившись куда-то в сторону. Демосфен взглянул в том же направлении и заметил шагах в десяти от них переминавшегося с ноги на ногу ничем особенно не примечательного мальчишку лет девяти, одетого в простую белую хламиду, едва доходившую ему до колен.

– Царевич Александр! – обратился к мальчику как к равному Эсхин. – Позволь тебе представить прославленного афинского оратора Демосфена.

Мальчишка словно только и ждал их появления, обрадовано заулыбался и поспешил к ним.

– Я очень много слышал о тебе, мэтр Демосфен, и давно мечтал познакомиться! – голос мальчугана срывался, но он изо всех сил старался говорить словно взрослый. – Я читал некоторые твои речи. К сожалению, очень мало. Но мне рассказывали о тебе. Я восторгаюсь тем, как ты умеешь говорить людям правду…

– А вот я, к своему стыду, совсем ничего не слышал о тебе, царевич Александр. Совсем!

Демосфена словно бы прорвало, копившееся в нём весь день раздражение наконец-то нашло выход. И этим выходом оказался этот противный мальчишка, разыгрывающий из себя взрослого ценителя, а на деле столь же лицемерный, как и его отец. Лицемерный и фальшивый, как и всё в этом дворце.

– Я вовсе не собирался с тобой знакомиться, но раз уж ты считаешь, что основное моё достоинство состоит в том, чтобы говорить людям правду, тогда я просто не в праве её от тебя утаить, – Демосфен говорил спокойно, ничуть не повышая голоса, с улыбкой, но каждое его слово ранило сильнее ножа. – Сейчас мне представился превосходный случай узнать, из каких глупых и бездарных мальчишек вырастают такие лицемерные монстры, как Филипп. И знаешь, я доволен. Теперь я вижу, каким он был в детстве бесполезным, мелким и никчёмным. Точно так же можно проследить и твоё будущее, царевич, ведь перед нами есть пример Филиппа! Боюсь, что ты уже достаточно отравлен жизнью в этом дворце. В будущем из тебя получится точно такой же маленький тиран, как и отец. Ничто поистине великое таким, как вы, в этой жизни не по плечу. Вы заменяете ум изворотливостью и интригами, а душу расчётом и ложью. Всё что вы умеете – это унижать и подчинять простых людей, которые не в состоянии вам противостоять. Вы словно черви незаметно, но методично уничтожаете в этом мире всё самое лучшее, загаживая его своими мелкими грязными мыслишками. Ты хотел от меня правды, изволь – всё, чем ты когда-либо сможешь стать, так это лишь тенью своего никчёмного родителя. И – нет, будь на то моя воля, я никогда не хотел бы знакомиться ни с тобою, ни с твоим отцом!

На протяжении всего этого монолога мальчик не произнес ни слова. Он лишь слушал. Казалось, Александр был совершенно поражён и обескуражен. Лицо его, то краснело, то бледнело словно мел. В конце концов, в уголках глаз выступили слёзы. Он шмыгнул носом и резко развернувшись, побежал прочь.

Эсхин лишь покачал головой, глядя на Демосфена, и бросился вслед за царевичем.

«Вот и славно, – подумал в запале Демосфен, – избавился сразу от обоих». Однако уже через минуту всё раздражение улетучилось без следа, и совесть принялась грызть его изнутри. «Ну, что за день такой сегодня! Набросился на ни в чём не повинного мальчишку! Нашёл себе отдушину, свинья! Хотя, если разобраться, в будущем он, вероятнее всего, и впрямь станет ничуть не лучше папаши. Всё равно свинья!»

Перед глазами Демосфена неожиданно всплыло лицо мальчика с катящимися по нему слезами. Он глубоко вздохнул, и вяло побрёл в противоположную сторону от той, куда убежал мальчишка. «Александр, – мысленно произнёс он, словно бы пробуя это слово на вкус. – «Александр…»

32

Эсхин догнал Александра, когда тот свернул с небольшой придворцовой площади на одну из тенистых аллей, уже перейдя на шаг.

– Не принимай близко к сердцу слова Демосфена, – догнав царевича, Эсхин теперь шёл с ним рядом. – Обычно он совсем не такой злой и желчный. Просто так получилось, что ты попал под горячую руку. Дело в том, что всё время, пока шёл этот пир, они с твоим отцом постоянно перебрасывались колкостями. Дошло уже до того, что Демосфен едва-едва сдерживался. Думаю, именно поэтому он решил выйти прогуляться.

Некоторое время они шли молча. Александр перестал шмыгать носом и, вроде бы, несколько успокоился.

– Должен признаться, – Эсхин вдруг негромко хихикнул, – когда я заметил Демосфена столь взбешённым, я специально отправился за ним. Уж очень мне захотелось позлить нашего великого оратора, – Эсхин вновь заразительно прыснул. – Видел бы ты его лицо! Ага, ты улыбнулся, улыбнулся! Скажи, мы ведь ещё по-прежнему друзья?

– Да, конечно же, Эсхин, мы друзья. Если ты всё ещё хочешь поддерживать дружбу с таким червяком как я.

– Не рань мне сердце, Александр, ведь во всей этой сцене больше всего виноват даже не Демосфен, а я. Ведь именно я, в общем-то, шутки ради, довёл его до состояния кипения.

– Но ведь по сути дела он прав – великие дела совсем не для меня.

– Ах, оставь, мой друг, ты ещё так молод! В конце концов, всё будет зависеть от тебя самого! Ну, и от богов, конечно же, тоже. Но все боги любят смелых и дерзких! Так что, в любом случае – от тебя. Думаю, что старухи мойры прямо сейчас уже плетут достойное обрамление для твоих будущих подвигов!

– От меня самого… Да, вероятно, ты прав. Я очень благодарен тебе, Эсхин, за поддержку и никогда этого не забуду, – как-то совсем по-взрослому сказал Александр. – Ты действительно настоящий друг! И я всегда буду рад тебя видеть. Мне здесь так недостаёт друзей! Но сейчас я хотел бы побыть один. Извини.

– Не извиняйся, Александр, я понимаю. Если я вдруг тебе понадоблюсь, пошли ко мне кого-нибудь из слуг – в любое время дня и ночи. Хайре, царевич!

– Хайре, Эсхин! Спасибо!

Когда шорох шагов затих, Александр опустился на ближайшую каменную скамью, запрокинул лицо вверх и крепко прижал глаза ладонями. Перед его взором, из темноты появились яркие разноцветные пятна. Они вибрировали, то разгораясь, то затухая. Затем из них соткалось одно большое светящееся кольцо с яркой звездой посередине. И вот он уже летел к этой звезде, а она становилась всё больше и больше, пока не заполнила собою абсолютно всё…

Он не любил своего отца. Дворец, в котором жил Александр, никогда не был ему родным домом. Его мать, Олимпиада, стала для него всем – и отцом, и матерью, и лучшим другом. Место, где находилась она, и было для него домом. Домом и утешением. Отец оставался к нему совершенно равнодушным. Иногда ему казалось, что Филипп ненавидит его мать, но к этой ненависти порою примешивалось и что-то ещё. А однажды Александр почувствовал, что огромный, могучий, властный Филипп втайне боится его матери. Почему – мальчик не понимал, но всем сердцем чувствовал это. Он презирал своего отца.

Нет, он никогда не будет тенью такого человека! Отныне он решил делать всё, чтобы не стать на него похожим – ни в чём. «Всё зависит от меня самого…» Да, он не собирается тлеть головешкой чужого костра. Он вспыхнет, вспыхнет словно солнце и, осветив этот мир, постарается дать ему хоть немножечко больше тепла. Он постарается… Он сможет.

33

Одинокая повозка тряслась по совершенно разбитой, усыпанной многочисленными ухабами дороге. Казалось, что когда-то здесь текли целые потоки воды, а потом, по раскисшей после них земляной каше, проехало никак не меньше тысячи телег, взрывая землю словно мягкое масло, многочисленными неровными колеями. А уже позже немилосердное солнце превратило дорогу в застывший кошмар. Может быть, так и случилось на самом деле. А возможно, всё происходило и куда страшнее, и эту почву напитала не только вода, но и кровь. Кровь многих тысяч людей. Говорят, что человеческая кровь способна превратить высохшую глину в камень.

Дорога пролегала через Фокиду[18]. Вернее, через то, что сейчас от неё осталось. Насколько возможно было охватить взглядом, здесь были лишь разрушенные дома, заросшие сорняком поля и тощие одичавшие собаки, робко жавшиеся к руинам. Остовы обгоревших деревьев, торчавшие кое-где по сторонам дороги, походили на скелеты, встречавшие путников у врат Аида. Эти места теперь действительно напоминали страну мёртвых.

Мёртвым здесь было абсолютно всё. Даже немногие боязливые путники в старых обносках на фоне всего этого запустения казались, скорее, тенями, нежели живыми людьми. А ведь ещё каких-то пару лет назад Фокида представляла собой цветущий счастливый край, где у людей имелось всё, что им нужно для простой, но счастливой жизни – тёплое солнце, голубое небо, прекрасные города и зажиточные деревни с их домами, амбарами, театрами и дворцами. У людей были богатые урожаи и тучные стада. Были семьи, жёны, мужья, дети. Где всё это теперь? Какому чёрному богу принесено в жертву? Можно, наверное, сокрушённо вздохнуть и отведя глаза в сторону, сказать, что всё это унесла немилосердная война. Однако больше всего это напоминало не обычную войну, а поголовное уничтожение.

Демосфен ехал через эту долину теней, и мысли его были подстать окружающему пейзажу – самые невесёлые.

После памятного посольства в Македонию Филипп согласился подписать мир на условии, что всё имеющееся к тому времени у обеих сторон, за ними и останется. И это ещё бы и ничего, так как Афинам во что бы то ни стало, необходима была передышка, чтобы собраться с силами. Но тут Филипп, видимо, почувствовав слабину греков, прислал в Афины своих новых послов с дополнительными условиями. Самое страшное из этих условий касалось Фокиды, на территории которой и находился Фермопильский пролив, морские ворота в срединную Грецию.

Теперь одним из первейших требований царя Македонии для подписания мирного договора, стало то, чтобы афинская сторона не включала бы в этом документе Фокиду в число своих постоянных союзников. Демосфен сразу же разглядел в этом пункте подвох и пытался убедить афинян, что таким образом они обрекают своих верных друзей на ужасную гибель. А так как Фокида без флота Афин не сможет защитить Фермопилы, это откроет дорогу врагу в самый центр Аттики и, в конечном итоге приведёт Филиппа в их собственный дом.

Но когда перед глазами афинян замаячил столь желанный для них сегодня мир, они остались глухи к словам оратора. Кроме того, как всегда вовремя, распространился слух, что добрый и просвещённый Филипп имеет особенно тёплое отношение к фокидянам, и тем совершенно нечего бояться. Это, в конце концов, и решило дело, так своевременно успокоив оставшиеся муки совести жителей Афин.

Для подписания конечного варианта договора, к Филиппу было назначено посольство во главе с Эсхином, и тот по просьбе македонского царя, благополучно затянул свой отъезд на несколько месяцев. И это несмотря на то, что Демосфен прилагал максимум усилий для того, чтобы как можно быстрее отправить это новое посольство, прекрасно понимая, что все захваченные до подписания договора земли останутся за Македонией. А поскольку Филипп совершенно не собирался отказываться от завоевательной политики, то время работало в его пользу. Именно поэтому глава посольства явно не спешил.

Сначала Эсхин находил любые поводы для задержки своей поёздки, а затем, вместо того, чтобы отправиться морем во Фракию, где в то время находился Филипп Македонский, и достичь нужного места за четыре-пять дней, выехал сухопутным путём в Македонию.

Поездка заняла полтора месяца. И ещё полтора месяца афинское посольство ожидало в Пелле прибытия Филиппа. За это время была успешно подготовлена военная кампания против несчастной Фокиды. После подписания договора Фокида оказалась захваченной почти без всякого сопротивления – афиняне уверили её жителей в самых добрых намерениях македонцев. Такому убеждению немало поспособствовала всё та же македонофильская партия и, конечно же, вездесущие слухи, распускаемые из безымянного источника.

Когда войска Филиппа зашли в Фокиду, он сразу же объявил её собственностью Македонии, а после этого просто стёр с лица земли.

Не только Афины, но и вся Эллада ужаснулась тому, что произошло. Но чего стоил их ужас после того, как всё уже случилось? Ужас, испытанный издалека, оттуда, где жизнь пока ещё была относительно благополучной. Просто они ещё не знали, не ощущали тот – настоящий ужас, проникающий в каждую частичку живого тела, который познали в свои последние часы жители обречённой Фокиды.

Демосфена отвлёк от его размышлений человек с седыми, словно лебяжий пух волосами, стоявший у обочины дороги и внимательно разглядывающий их повозку. Одет он был в рваный коричневый гиматий, наброшенный поверх грязного, неопределённого цвета хитона. На вид человеку можно было дать лет шестьдесят, и он опирался на грубый деревянный костыль. Вместо левой ноги, чуть ниже колена торчал обрубок, а через всё лицо, наискосок, пролегал уродливый шрам.

Демосфен, приняв придорожного оборванца за нищего, попросил возницу приостановится, достал из маленькой поясной сумочки несколько монет и протянул их калеке. Тот посмотрел на него блёклыми пустыми глазами, потом перевёл взгляд на монеты, улыбнулся и вновь взглянул на Демосфена. Шрам исказил черты его лица, и от этой улыбки мороз пробежал по спине оратора.

– Спасибо, добрый человек! – голос у калеки был тихим и невыразительным. – Не то что бы они мне были нужны, но всё равно, спасибо. Скажи мне, щедрый господин, а как твоё имя? Мне почему-то кажется, что я уже видел твоё лицо.

– Меня зовут Демосфен, я родом из Афин.

– Великий оратор Демосфен? – калека слегка оживился. – О, тогда я, пожалуй, оставлю эти монеты на память о нашей встрече. Когда-то давно я ездил в Афины, и мне довелось услышать твои удивительные речи. Они поразили меня в самое сердце.

– Ты приезжал в Афины и слушал мою речь? Давно ли это было?

– О да, давно. Как раз перед тем, как разбойник Филипп привёл к нам своих головорезов. Мы тогда приезжали в Афины просить о помощи, но нам сказали, что следует пропустить македонцев, и тогда они никого не тронут. Один лишь ты сражался за нас, словно лев, – калека вновь улыбнулся своей жутковатой улыбкой. – Лишь ты пытаясь убедить афинян послать помощь Фокиде! Я это помню, как сейчас. И не забуду уже до могилы. Спасибо тебе за это, от всей моей души.

– Если бы я действительно сражался, как ты говоришь, то, возможно, сегодня здесь всё было бы по-другому, – Демосфен был явно смущён. – Позволь, а как тебя зовут? Я видел посольство из Фокиды, но не могу припомнить твоего лица.

– Я Хабрий, в то время я ещё был таксиархом[19].

– Таксиарх Хабрий? Как же, я помню…

– Что, не похож, – седой человек сухо и коротко хохотнул. – Видимо, всё из-за этого, – он показал пальцем на собственное лицо, – говорят, я изменился.

– Сколько же тебе лет?

– Сейчас уже не знаю, а тогда было тридцать шесть.

– Получается, что сейчас тебе тридцать восемь… Ты ведь даже моложе меня.

– Да, давненько я не смотрел в зеркало на свою уродливую рожу, – Хабрий вновь рассмеялся сухим, словно хрустнувшая под ногами ветка, смехом.

– Да, теперь я узнаю тебя. Что сталось с твоим домом?

– Мой дом? Да вот же он, – обернувшись, Хабрий указал рукой на закопченные развалины у себя за спиной. – Извини, к себе не приглашаю, там небольшой беспорядок, – калека негромко хохотнул. – Хотя, в подвале у меня ещё осталась вполне сносная комната…

– Быть может, я могу тебе помочь? Поехали со мной в Афины. Я добьюсь для тебя хорошей пенсии, найду дом…

– Спасибо. Но, боюсь, от этого дома мне уже никуда не уйти…

Когда македонцы только зашли в Фокиду, мы, послушавшись совета афинян, не оказали им никакого сопротивления. Однако сам я ничуть не поверил в их миролюбие. Жену с дочкой дней за пять до всех событий у меня получилось отправить в наш летний домик. Велел наскоро там собраться, и ехать в Афины, к сестре жены. Поэтому, по крайней мере о них, можно было не тревожиться…

Ну, а сам я и полк моих гоплитов[20], в полном вооружении, остались в казармах. Разведчиков мы расставили на улицах, во всех подходящих для этого местах. Сначала всё было тихо, но примерно к полудню, после прибытия основных сил македонцев, они как по команде начали резню. Убивали всех без разбора. Грабили, поджигали дома, насиловали женщин. Насиловали и убивали. Вот тогда-то мой полк в полном составе и вышел из казарм. Такого поворота шакальё никак не ожидало.

Многих мы тогда положили. Одно жаль, что не до каждого из этих уродов дотянуться удалось… До ночи дрались как полагается. Так, что и сейчас не стыдно. Почти все мои ребята там остались… Меня самого Тимофей тогда спас, совсем мальчишка ещё. Только на службу поступил. Вытащил из кучи тел и к лекарю доволок. Вот только не знаю, благодарить мне его теперь или проклинать. Благодарить вроде бы не за что, а проклинать язык не поворачивается. Помочь ведь хотел. Мойра! Так её разэтак…

Потом уже, как оклемался, я до домика нашего летнего доковылял. Тут-то мне Аркадий, слуга мой бывший и поведал всю историю.

Когда жена с дочкой туда добрались, всё у них сразу же не по плану пошло. Дочка на следующий день сильно захворала, поэтому жена решила подождать с отъездом. А потом соседка её убедила, что македонцы, дескать, никого и не тронут. В общем, когда Филипповы войска подошли, они всё ещё в доме оставались. В подвале закрылись.

Ну, македонцы, после того как разграбили всё, особенно напрягаться-то не стали и просто дом пожгли. Так вот мои девочки здесь и сгорели. Как раз в той самой комнате в подвале, где я сейчас и живу. Поэтому, ты уж извини, поехать я никуда с тобой не могу. Здесь мой дом. И мои девочки тоже здесь. Куда я от них?

Да и Аркадий меня подкармливает. У него тут за лесом хозяйство небольшое чудом уцелело. Так он и таскает мне, то хлеб с сыром, то кашу. А вот, что повидать тебя боги позволили, да ещё и поговорить – за это им моё отдельное спасибо. Судьба! Мойра! Так её разэтак…

Когда повозка продолжила свой путь, пошёл дождь. Капли воды текли по щекам Демосфена словно слёзы, а может, то и были слёзы. Слёзы по всем тем, кого здесь безвинно и страшно убили. Убили лишь потому, что так захотел один единственный человек. Да и человек ли… Слёзы по тем, чьи судьбы были исковерканы, поломаны – просто так. Нет, этих слёз не хватит. Не хватит!

Демосфен, приоткрыв полог, смотрел, как за струями дождя исчезает одинокий силуэт человека, стоящего у дороги, опираясь на самодельный костыль. В какой-то момент ему вдруг привиделось, что там вдалеке стоит высокий могучий воин в сияющей кирасе, в наручах, в коринфском шлеме и с коротким мечом на поясе. Таким, каким он запомнил его когда-то в Афинах.

34

Аристотель медленно и методично мерил шагами комнату, заложив руки за спину. Он внимательно слушал своего ученика, который тщательно пытался скрыть недостаток знания материала излишним красноречием. Аристотель прекрасно понимал, что молодой человек совершенно не готов к занятию, однако ни малейшее движение на его бесстрастном лице не указывал на это. Он не смотрел в сторону ученика, а лишь изредка кивал. При этом было совершенно непонятно, относились ли эти его лёгкие покачивания головой к ответу ученика или к собственным мыслям.

Ученик закончил говорить, и на некоторое время в комнате повисла тишина. Мальчик лет двенадцати с кудрявыми непослушными русыми волосами и выразительным взглядом серых, широко посаженных глаз коротко взглянул в сторону Аристотеля и понурил голову.

– Что скажешь, учитель, мой ответ действительно настолько плох? – спросил он с некоторым вызовом в голосе, вновь подняв глаза.

– Ответ? – казалось, Аристотель только сейчас очнулся от своих мыслей. – Видишь ли, Александр, я бы оценил твой ответ, разделив его на две составляющие: риторику и собственно этику. За риторику я бы выставил тебе наилучшую оценку, а что касается вопроса по этике, боюсь, ты на него ответить не смог. И, думаю, это не мудрено, поскольку весь вчерашний день вы с Гефестионом посвятили скачкам. Именно поэтому, времени, чтобы развернуть свиток с моей работой по этике у тебя просто не хватило. Остаётся лишь надеяться, что вы с Буцефалом на этот раз победили.

– Да, ты как всегда прав, учитель. Времени действительно не хватило. И – да. На этот раз Буцефал пришёл первым, – глаза мальчика блеснули и он едва заметно усмехнулся.

– Спасибо за честный ответ, царевич. Это уже неплохое начало, – Аристотель одобрительно улыбнулся юноше. – Мне хотелось, чтобы ты понял. Твой отец и мой друг Филипп попросил меня позаниматься с тобой не столько потому, что очень беспокоился о том, чтобы ты знал историю, географию или, скажем, математику. Хотя эти предметы ты также будешь знать в совершенстве, когда мы закончим наш небольшой курс обучения. Прежде всего, твой отец хотел, чтобы я подготовил тебя для будущего царствования. И, возможно, я лучший из тех, кто мог бы это сделать.

– Скажи, учитель, а как ты оцениваешь оратора Демосфена. Мне говорили, что вы вместе с ним проходили обучение у Платона.

Щека у Аристотеля непроизвольно дёрнулась, а глаза чуть прищурились. Продолжалось это не более мгновения, а затем его лицо вновь стало непроницаемым.

– Да, действительно, некоторое время мы вместе занимались в Академиусе Платона. Не то чтобы я был тогда с ним дружен, но стоит признать, оратор из него получился весьма неплохой. Хотя по ряду вопросов мы и расходимся во мнениях, однако, оппонент он достойный. Но не это сейчас важно. Просто он по неосмотрительности или в силу неполноты видения окружающей реальности принял не ту сторону. Всё в этом мире, мой дорогой царевич, состоит из антитезиса противоположностей – день-ночь, солнце-луна, холод-тепло. Каждая составляющая этих пар то находится на пике, то убывает. За каждой из них скрывается своя сила. Так вот, Демосфен ошибся и выбрал не ту силу, поэтому что бы он не предпринимал, как бы талантлив ни был, наш оратор уже проиграл и будет сметён с пути, словно мелкий камешек могучей лавиной. Я выбрал правильный путь и хорошо знаком с этой силой. Именно она уже сейчас владеет нашим миром. И я научу тебя, как стать в этом первым! Не просто первым, а великим. Ты же хочешь быть первым, Александр, а не довольствоваться объедками со стола судьбы, ведь так?

– Да, – негромко ответил юноша, а в его сознании быстрее молнии пронеслось воспоминание о другом давнем разговоре, так уязвившем его гордость, но при этом неизменно дававшем стимул двигаться вперёд. Двигаться вопреки всему. – Да!

– Вот и отлично. Значит, впереди у нас много работы. Для начала ты должен понять, что есть те, кто правит, по самой своей природе и те, кто подчиняется. Ты из тех, кто правит. Поэтому я и буду учить тебя именно этому. Для всех остальных у меня другое учение. Люди всей ойкумены подобны заводной игрушке, которую недавно привезли тебе в подарок из Персии. Там, в твоей игрушке, чтобы вокруг крошечного дворца вставали и заходили бронзовые солнце и луна, создавая видимость гармонии, внутри вращается множество маленьких колёсиков. Каждое из колёсиков выполняет свою собственную функцию. В результате такой слаженной работы и оживает весь этот игрушечный мир. Но согласись, ведь для того чтобы работала эта чудесная модель, не обязательно каждому колёсику знать устройство всего механизма в целом. Для этого вполне достаточно мастера, имеющего нужный чертёж. Так и с простыми людьми. Им совершенно ни к чему понимать, как всё в этом мире происходит, необходимо лишь выполнять свою работу и делать это хорошо – кузнецу ковать мечи, крестьянину растить урожай, солдату воевать. Этого вполне достаточно. А тот, кто будет представлять не только частности, но и всю картину целиком, со всеми имеющимися взаимосвязями, сможет без труда править остальными людьми. И это как раз то, чем тебе предстоит в этой жизни заниматься. Я создал целую систему, благодаря которой очень скоро этот мир изменится до неузнаваемости. Он станет простым и предсказуемым. В ближайшем будущем моё учение распространят на всю ойкумену. И простые люди будут двигаться лишь от частного к целому, совершенно не понимая, как это целое выглядит. Всё учение в человеческом мире окажется разбито на небольшие части, никак не связанные между собой. И каждый в этом мире будет знать своё место, и понимать ровно столько, сколько ему положено. Такими людьми лучше всего управлять. А управлять смогут лишь те, кому доверены необходимые знания. Это и обозначит настоящий порядок. У всего в этом мире должно быть своё место. Лишь такие мечтатели, как Платон пытались научить каждого недостойного всем взаимосвязям нашего мира, давая вначале общее представление, а затем разъясняя, как всё устроено. Но добра это никому не приносило, ни ученикам, ни самому Платону. Лишь множило хаос. Теперь мы знаем способ, который позволит избежать досадной ошибки. И как бы я не относился к старику Платону, понимание данной истины мне намного дороже. Нам с тобой придётся основательно потрудиться, чтобы построить этот чудесный мир, мир настоящего порядка. Для начала я научу тебя, как править этим царством.

Когда Аристотель уже произносил последние слова своего монолога, перед внутренним взором Александра краткой вспышкой вновь предстало видение. Только на сей раз в нём было не прошлое, которое он помнил, а что-то совсем иное. Ему вдруг представилось, как он стоит под проливным дождём, на чужой холодной, ненавистной земле, и горячие слёзы текут у него из глаз, смешиваясь с холодными струями воды. Он знал, что сегодня умер его преданный друг, его верный конь Буцефал. А вместе с ним от него навсегда ушла и удача. Тому Александру из этого видения было невыносимо горько от того, что когда-то очень-очень давно его бесчестно предали, обманули, отправив по ложному пути, на чужую войну… Странная грёза промелькнула и исчезла. Юный Александр даже не успел удивиться, как от неё уже не осталось и следа. Впрочем, это было совсем не важно, ведь сейчас ему преподносили его самую заветную мечту. Он никогда не станет тенью своего отца! Он будет Первым. Он будет Великим!

35

Меч стал таким тяжёлым, что казалось, поднять его теперь не хватит никаких сил. Но он поднял. И вложив в это последнее движение невероятное усилие, бросил меч вперёд, а вместе с ним все остатки собственной воли и уже едва слушающееся тело. Вперёд – сливаясь воедино с куском холодного металла, будто на мгновение сам превратившись в этот сверкающий обоюдоострый ксифос[21]. Вперёд, вперёд – вонзаясь своим тонким, почти нематериальным остриём куда-то в незащищённый бок зазевавшегося македонского гипасписта[22].

Меч скользнул по рёбрам македонца и с отвратительным чавкающим звуком погрузился в мягкую плоть. Этот отчаянный бросок казался бесконечным, он увлёк за собой его обессиленное умирающее тело, и оно, завершая движение, летело всё дальше и дальше. Шершавая рукоять меча выпала из влажной ладони, словно последняя в его жизни вещь, ещё связывающая уже меркнущее сознание с этим бренным миром. Так человек, висящий над пропастью, выскальзывает из руки друга, поймавшего его в последний момент, и принимает свою судьбу.

Падая, он всё ещё слышал истошный крик македонца, а про себя отстранённо заметил, как всё вокруг него странным образом замедляется, словно погружаясь в густую вязкую янтарную смолу.

Казалось, этот полёт длился целую вечность. Он падал и падал вниз, а перед его взором вновь проплывало лицо раненного им парня. Совсем молодое лицо, на котором попеременно отражалась целая гамма чувств, от удивления, растерянности и страха до обиды, вдруг осознанного одиночества и обречённости. А потом Демосфен внезапно просто уткнулся щекой во что-то мягкое и горячее и, наконец, потерял сознание, погружаясь в спасительную темноту.

Со времени подписания Афинами мирного договора с Филиппом и разорения македонцами несчастной Фокиды прошло несколько лет. Всё это время басилевс Филипп играл с греками словно с малыми детьми, используя заключённый с ними договор исключительно так, как ему было выгодно. Он всё так же продолжал постепенно откусывать от земель Афин и их союзников один жирный кусок за другим, ничуть не смущаясь договором.

В какой-то момент, когда Афины немного окрепли, Демосфен принялся шаг за шагом терпеливо настраивать сограждан, показывая на простых примерах, насколько Филипп не уважает заключённый между ними договор, нарушая его, когда ему самому это только выгодно. Стало понятно, что чем дальше греки будут тянуть с разрывом кабального для них договора, тем меньше земель у них сохранится. И тем опаснее станет их положение, так как враг подбирается всё ближе, занимая наиболее выгодные позиции. В конце концов, старания Демосфена увенчались успехом и договор был разорван.

Демосфен провёл поистине колоссальную работу, разъезжая по греческим городам-полисам и призывая их начать совместную борьбу с Филиппом. Наглядно объясняя, что в одиночку никто против него не выстоит и потому необходимо объединение всех военных и экономических ресурсов под единым командованием. Работа продвигалась достаточно успешно, так как Демосфен был уже весьма популярен во всей Греции.

Но и Филипп, которому регулярно доносили обо всём, что происходит в Афинах, вёл свою игру весьма активно, стараясь не отдавать инициативу в руки противника, а продолжать навязывать свои правила. В один из моментов, как водится, совершенно неожиданно, его войска появились в самом сердце Эллады.

Македонцы прошли через разрушенную Фокиду и укрепились в городе Элатее, на границе с Беотией, союзном государстве городов-полисов, центральную роль в котором играли Фивы. Армия беотийцев была наряду с афинской наиболее значительной в Элладе. Филипп отправил послание в Фивы, в котором объявлял, что идёт войной на Афины, и предлагал либо присоединиться к нему, либо пропустить через свои земли.

Поскольку Фивы уже сражались совместно с Македонией, такой поворот был весьма опасен для Афин. На спешно созванном Народном собрании никто не осмеливался взойти на трибуну. После затянувшейся паузы слово взял Демосфен. Он заявил, что в сложившейся ситуации есть лишь один правильный путь – забыть о прошлых войнах и обидах и объединиться с Беотийским союзом против Филиппа. Необходимо срочно посылать посольство в Фивы, чтобы объяснить беотийцам, что Филипп – их общий и злейший враг. Враг всей Эллады.

На этой же экклесии Демосфена уполномочили возглавить посольство в Беотию, куда он незамедлительно и отправился. Боги были на его стороне, и силой своего красноречия ему удалось убедить беотийцев выступить совместно с Афинами и рядом других полисов против македонской армии. Уважение к Демосфену было столь велико, что в Фивах его слово имело такую же силу, как и любое распоряжение беотарха[23].

За короткое время Демосфен ещё раз объёхал все ближайшие полисы и договорился о выдвижении совместной объединённой армии против македонского царя. Это было наиболее крупное единое выступление греков за всё последнее для Эллады время. Сборы проходили в крайней спешке и в непростых условиях, так что далеко не все греческие полисы удалось тогда поднять на борьбу.

Однако самыми серьёзными проблемами оказались отсутствие по-настоящему талантливых и опытных полководцев и малое число солдат, уже закалённых в серьёзных боях. Профессиональных военных было немного, в основном, полисы предоставляли хоть и прилично снаряжённых, но всё же новобранцев, ещё не участвовавших в военных походах.

В силу неопытности командования афинянами практически в самом начале сражения были допущены фатальные ошибки, повлиявшие в дальнейшем на ход всей военной кампании. Почти сразу же на помощь городу Амфиссе, невдалеке от которого расположились основные силы македонцев, из Афин был направлен десятитысячный элитный отряд профессиональных наёмников.

Филипп практически моментально узнал из докладов афинских шпионов о численности и маршруте движения отряда. Молниеносным приступом своих войск он сразу же взял Амфиссу. А в июле, без суеты, превосходящими силами уничтожил посланный туда на подмогу корпус наёмников. После чего Филипп отправил войска навстречу основной греческой армии. Таким образом, он сразу же получил численный перевес над греками. И, в отличие от греческой армии, практически все его подразделения состояли из проверенных в боях солдат, во главе с опытными военачальниками.

В довершение всех неприятностей по всей Элладе со скоростью ветра разнеслось пророчество пифий Дельфийского оракула из храма Аполлона:

«О, если бы мне довелось не сражаться в бою

Фермодонтском,

Взмыть в небо подобно орлу и на битву взирать

с поднебесья!

Рыдает о доле своей побеждённый, а победивший

сам скоро погибнет».

Что ещё оставалось Демосфену после такого безрадостного предсказания? Он всеми силами старался поднять дух соотечественников, произнося пламенные речи. Демосфен рассказывал, как к подобным пророчествам, сделанным перед грядущей битвой, советовали относиться великие полководцы прошлого, в том числе сам Перикл.

– И они при этом побеждали, несмотря ни на что! Значит, победим и мы! Потому что у нас просто нет другого выхода!

В конце концов, после некоторого маневрирования, обе армии, в каждой из которых насчитывалось около тридцати тысяч человек, собрались в самом начале августа недалеко от небольшого беотийского городка Херонея. По преданию, этот город когда-то был основан самим Аполлоном и назван в честь его сына Херона.

Наутро армии выстроились друг напротив друга. Взошедшее солнце сверкало на бронзовых шлемах, щитах и доспехах. Тысячи длинных копий, поднятые наконечниками вверх, жадно ловили ранние утренние лучи своими смертоносными остриями, превращая их в ослепительно сияющие звёзды. Херонейская долина, запертая между отрогами гор, до краёв наполнилась громким смехом, воинственными кличами, звоном оружия, звуками флейт, труб и гулом многих тысяч возбуждённых голосов.

Командиры отдавали последние распоряжения, воины молились, каждый своим богам, иные вслух, иные про себя. Вокруг царило лихорадочное возбуждение и предвкушение битвы. И вот над долиной повисла почти полная тишина, лишь изредка прерываемая одиночным конским ржанием или случайным бряцаньем доспехов.

Тишину нарушил раскатистый звук множества медных труб, эхом прокатившийся по боевым построениям обеих армий. Оглушительный рёв, вырвавшийся из тысяч и тысяч человеческих глоток, был ему ответом. Забряцали доспехи и оба строя заколыхались. Первыми выступили македонцы. Кто-то запел военский пеан,[24] и фаланга двинулась вперёд. Сражение началось.

Изначально две наиболее мощные греческие армии расположились на двух флангах. Беотийцы образовали левый фланг общего греческого построения, а афиняне – правый. Ряды афинян дополняли военные отряды Эвбеи и Коринфа.

Центр фронта состоял из таксисов[25] Мегары, Лефкаса и Керкира, союзных Афинам. С афинской стороны войском руководили стратеги Стратокл, Харес и Лисикл. У беотийцев основную армию возглавлял Проксен, а элитный ударный полк, эмболон[26], замыкавший левый край построения и предназначенный для таранного удара, ломающего фронт противника, был под началом беотарха Феогена.

Слева от строя фиванцев протекала небольшая речушка Фермодонт, сразу за ней начинался подъём на холм, где и располагался город Херонея, давший название этой битве. Чуть левее и позади них в горном кармане находились два греческих лагеря, фиванский и афинский, разделённые всё той же речкой Фермодонт. Невдалеке от этих лагерей возвышался храм Гераклион. Справа афинцев ограничивала наиболее крупная в этих краях река Кефис, за которой начинался крутой подъём. Сзади, между горных отрогов пролегал Кератский перевал.

Демосфен и другие известные граждане Афин – Ликург, оратор Демад и прочие, находились в первых рядах афинской фаланги. Вид на поле битвы здесь, само собой, открывался превосходный, но это обстоятельство весьма повышало и шансы на довольно быструю смерть.

Со стороны македонцев правым флангом, находящимся напротив беотийцев, командовал сам Филипп. Левый фланг, расположенный перед афинянами, возглавляли Антипатр и Парменион. Тяжеловооружённую конницу гейтаров[27] македонский басилевс отдал под начало своему сыну Александру, которому едва исполнилось восемнадцать лет. Гейтары, как и сам македонский царь, находились на правом фланге. Ну и, конечно же, присматривать за царевичем он поручил своим опытным военачальникам.

Уже в самом начале сражения Филипп применил военную хитрость, которую вовремя не распознали фиванские полководцы, Проксен и беотарх Феоген. Это в итоге и сыграло роковую роль для греков. Македонский правитель бросил в стремительное наступление по правому флангу агему[28] гипаспистов, дожидаясь, когда на этот дерзкий выпад отреагирует предводитель эмболона Феоген. И тот, не заставив себя долго упрашивать, скомандовал эмболону выдвинуться вперёд, чтобы уничтожить далеко оторвавшуюся от своих основных войск агему.

Гоплиты эмболона запели пеан, призывая Ареса[29], и с дружным кличем «Ала-ла-ла-лай!» бросились вперёд. Беотарх Феоген, поддерживая дух своих воинов, громко крикнул: «Прогоним врага до сердца Македонии!» Воины ответили оглушительным приветствием и, стуча мечами о щиты, ускорили шаг.

Как только эмболон достаточно приблизился к македонцам, Филипп подал знак и агема гипаспистов начала пятиться назад, якобы в страхе перед эмболоном. Это ещё больше раззадорило фиванских воинов, и они кинулись за ускользающей добычей, без сожаления оставляя свои выгодные позиции.

Гипасписты Филиппа перешли вброд Фермодонт, поднялись на возвышенность и, заняв предварительно подготовленные ими удобные рубежи, остановились. Развернувшись к беотийцам, они ощетинились копьями.

Увлёкшись погоней, эмболон сам далеко оторвался от основных сил и незамедлительно поплатился за это. Теперь стало очевидным, что его специально выманивали, выводя под сокрушительный удар.

По знаку Филиппа трубы проиграли очередной сигнал, и всё правое македонское крыло бросилось в атаку. Подобно шакалам, они разрывали на части и уничтожали так неосмотрительно оторвавшийся от своих войск передовой отряд фиванцев. Искусный манёвр Филиппа разрушил общий строй беотийской армии, пробив в ней зияющую брешь. Феоген и Проксен слишком поздно разгадали замысел Филиппа, и на перегруппировку войск времени у них уже не было.

Филипп подал новый сигнал и трубы заиграли опять, передавая следующий приказ. И вот уже, переходя на галоп, к обречённому фиванскому полку понеслась кавалерия Александра, нанося удар по его незащищённым флангам и завершая тем самым сокрушительный разгром.

Воины Священного отряда, сплотились вокруг своего командира, беотарха Феогена. Мужественный Феоген дрался как раненый лев, но в довершение всех бед, обрушившихся на эмболон, он вскоре погиб, оставив свой полк без руководства и поддержки. Лохосы, составлявшие второй и третий ударные эшелоны, не выдержав напора македонцев, наступающих с трёх сторон, обратились в бегство.

Так первый лохос эмболона, легендарный Священный отряд, слава и гордость Эллады, попал в полное окружение врага. Фиванцы с честью дрались с многократно превосходящей македонской армией. Видя их несравненное мужество, противник неоднократно предлагал им сдаться, но те отвечали лишь ещё большей яростью, ожесточённо сражаясь не только за себя, но и за всю Элладу. Когда же от трёхсот бойцов в живых оставалось лишь четверо израненных юношей, у которых уже не было сил держать в руках оружие, они, чтобы не попасть в плен, сами бросились на македонские копья. Этот бой стал последним для знаменитого фиванского Священного отряда.

Основные силы беотийцев во главе с Проксеном, несмотря на разрушенный строй, ещё долгое время успешно противостояли македонской армии и держали фронт. Однако освободившаяся после уничтожения эмболона македонская пехота стремительно вклинилась между фиванцами и построением союзных полисов в центре. Легко продвинувшись в образовавшемся кармане, они неожиданно ударили беотийцев с фланга.

Этот манёвр привёл к полному хаосу на фиванских позициях. Большинство беотийских офицеров к тому времени было уже убито, и солдаты, предоставленные сами себе, в какой-то момент дрогнули и побежали. Далее посыпалось и всё остальное построение греков.

Первыми не выдержали союзники афинян – мегарцы, левкасцы и керкиряне, находившиеся в центре построения. Им был хорошо виден ужасающий разгром всего беотийского фланга, и это произвело на новобранцев, которыми большинство из них были, ошеломительное впечатление.

Неудержимой лавиной прокатилась по греческому фронту паника, завершая катастрофу. Бегство центральных эллинских подразделений позволило македонцам плотно охватить левый фланг афинской группировки и нанести ей непоправимый урон. В итоге афинские гоплиты потеряли строй и также присоединились к общему потоку отступающих. Греки спасались бегством в сторону Кератского перевала. Сгрудившись перед узким устьем прохода, солдаты старались перебраться на другую сторону горной цепи. Оттуда открывался безопасный проход в беотийский город Лебадея, и большинству эллинов, спасшихся от преследования македонцев, удалось уйти именно этим путём.

Гораздо хуже пришлось тем фиванцам, которые отступали в сторону Херонеи либо вдоль Фермодонта. Те, кого загоняли на холм, где возвышался город, из-за сложностей рельефа, как правило, не успевали уйти от погони. Ну, а беотийцы, отступавшие вдоль речки Фермодонт, попадали в горный карман, где накануне стояли два греческих лагеря – фиванский и афинский. Из этого каменного мешка выхода не было. Здесь македонская пехота и конница уничтожили почти всех. Русло крохотной речушки Фермодонт оказалось практически полностью завалено трупами, и её воды действительно окрасились кровью. Как и было предсказано пифиями. После этой битвы реку Фермодонт переименовали в Гемон, что означает «кровавая»…

Когда Демосфен начал приходить в себя, он почувствовал, что его волокут, подхватив под руки. Слегка повернув голову налево, попытался сфокусировать зрение. В конце концов ему всё же удалось разобрать лицо Ликурга, который крепко держал его под руку. Демосфен силился повернуть голову вправо, чтобы увидеть другого человека, тащившего его никак не желавшее слушаться израненное тело. Однако резкая боль, вспышкой солнца взорвавшаяся перед глазами, вновь погрузила его во тьму.

Демосфен застонал. Теперь его голову и безвольно свешивающиеся руки мотало из стороны в сторону. Жутко мутило. Голова разрывалась от боли, а перед глазами плясали какие-то неясные тени. Его сознание отяжелело до такой степени, что мысли, текущие сплошным потоком, совершенно перестали подчиняться. Зачем он очнулся? Больше всего хотелось вернуться назад, в спасительную темноту – там, по крайней мере, ничего не болело, и не нужно было мучительно соображать, где он и что, собственно, вокруг происходит.

– Наш герой, кажется, пришёл в себя, – произнёс кто-то рядом усталым невыразительным голосом, лишённым всяческих эмоций.

«Ага, это Ликург», – через некоторое время вяло подумал Демосфен. Потом послышались чьи-то торопливые шаги.

– Демосфен, Демосфен, – кто-то тряс его за плечо.

«Какой знакомый голос», – мелькнуло в голове, и он неожиданно для самого себя открыл глаза. Оказалось, что те неясные тени, которые мешали ему хоть что-либо разглядеть, возникли лишь потому, что он пытался смотреть на мир через плотно закрытые веки. Сейчас его зрение было в порядке, правда, голова от этого болеть совсем не перестала.

Рядом с ним стоял Ктесифон. «Так вот кто был этот второй, тащивший меня под руки», – пронеслось в его сознании. Только сейчас Демосфен сообразил, что Ктесифон стоит как-то странно, а он его видит, лишь вывернув до предела шею. Да и то вверх ногами. Спустя несколько мгновений, благодаря напряжённой мыслительной работе и двум-трём поворотам головы, вызвавшим новый приступ боли, до Демосфена стало доходить, что его несчастное тело перекинули через круп лошади, которую и вёл под уздцы Ликург.

– Хвала Зевсу, ты пришёл в себя! – торопливо заговорил Ктесифон. – Мы едва нашли тебя, под целой горой трупов.

Перед Демосфеном внезапно всплыло лицо раненного им македонского гипасписта. «Выжил ли он?»

– Я уже отчаялся привести тебя в чувство. Даже думал, что ты не выживешь, – продолжал тараторить Ктесифон. – Не знаю, догадываешься ли ты об этом, но битву мы проиграли…

Демосфен попытался ответить, но сумел лишь прохрипеть что-то нечленораздельное – пересохший язык раздуло так, что он едва ворочался во рту.

– Не надо. Тебе сейчас не стоит особенно напрягаться. Всё потом. Главное, что ты жив. Скоро мы подойдём к Кератскому перевалу, а там и до Лебадеи рукой подать. Стратокл остался вместе с несколькими таксисами гоплитов прикрывать наш отход, но македонцы пока, кажется, не собираются нас преследовать. Они сейчас больше на беотийском фланге заняты – добивают уцелевших, – Ктесифон горестно вздохнул. – В общем, главное, что выжил, а там уже разберёмся… А знаешь, Демада в плен взяли. Я сам издали видел. Хотя, вроде бы, не тронули. Так, по заднице гипаспист мечом плашмя пару раз влепил с оттяжкой. Тот аж затанцевал перед ними. Приплясывает, руками размахивает, что-то объясняет. А они смеются. Но больше не били. Увели… Вот я ещё о чём подумал. Ты помнишь предсказание пифий о сражении? Никогда не думал, что это скажу, но выходит, что они были правы.

Ктесифон ещё о чём-то говорил, однако Демосфен уже не особенно слушал. Его всё сильнее мутило. Запах вокруг стоял такой, что и здорового человека со стальными нервами непременно бы стошнило, ну а у него со здоровьем сейчас было как-то совсем неважно.

Вся долина была завалена горами трупов. Грязь, вонь, кровь, выпущенные наружу кишки, разрубленные тела, жуткое месиво останков. Кровь имеет свой запах. Его не спутать ни с чем. Здесь пахло не только кровью, но и потом, блевотиной, человеческими испражнениями и конским навозом. Здесь пахло страхом, ненавистью, яростью, злобой. Здесь пахло смертью. Любимый коктейль демонов войны. Не тех демонов, которые придуманы для детских сказок, а настоящих, от одного незримого присутствия которых людей бросает в холодный пот, а сердце сжимает животный ужас. Вот они-то и питаются этими «деликатесами», которых им всегда не хватает. Да, здесь пахло демонами войны.

Демосфена снова тошнило, а в памяти невольно оживали возбуждённые, чистенькие и радостные лица недавних оппонентов по словесным баталиям на Пниксе, восторженно призывавших к войне с Персией. «Недавних?.. Боги, как же давно это было!.. Сотню или тысячу лет назад?.. Вот бы вас сюда, умники… – он выругался, мысленно продолжая полемику. – Узнали бы, чем на самом деле пахнет война. Интересно, стали бы вы тогда столь же бессовестно романтизировать эту бойню? Хватило бы у вас восторженных эпитетов для помпезного воспевания мужественности при виде всей этой свалки трупов, с копошащимися в ней безмозглыми демонами?! Красавцы…»

Безжизненное тело Демосфена мотало из стороны в сторону, и его сознание тоже стало раскачиваться, как на морских волнах – то вверх, то вниз. Порою он впадал в некий ступор, порою вновь возвращался к реальности. В какой-то момент ему явственно послышалось, что его кто-то зовёт по имени: «Демосфен…». Он постарался прислушаться. И вот опять: «Демосфен, сын Демосфена…»

Филиппа всё больше разбирало лихорадочное возбуждение. Его одновременно бил озноб и распирала изнутри эйфория, во сто крат сильнее, чем от любого наркотика. Он сделал это! Он победил! Победил, победил! Теперь вся Эллада будет у его ног! Да что там Эллада – вся ойкумена! Он поборол свой страх. И тот дурацкий кошмарный сон его больше не пугает. Теперь он сам – бог! И для него уже нет невозможного.

– Вина! Ещё вина! Где вы там, олухи! Я хочу вина!

Прибежал зазевавшийся слуга с небольшим пифосом и наполнил до краёв кратер басилевса.

Филипп стоял прямо на поле боя, среди ещё тёплых трупов. Но это его ничуть не смущало. Он ощущал себя в своей стихии. Он был выше всего этого. Он чувствовал себя уже почти богом.

– Вот мы их всех и растоптали! Где они? Кто они? Бегут! Бегут как тараканы! Где их великий кумир?! Где же прославленный Демосфен?! Где он, великолепный и неподкупный?! Где он, любимый богами?! Быть может, здесь?

Филипп чуть нагнулся к лежащему ничком трупу, потом распрямился и перевернул его носком сапога, расплёскивая вино из кубка.

– Смотри-ка, нет! Ты не Демосфен! Быть может, он здесь? – басилевс подошёл к груде сваленных тел. – Демосфе-ен?! – он набрал в рот вина, и прыснул на трупы, как это делают перед разглаживанием складок на одежде. – Демосфен? Нет его! Демосфен! Где ты, Демосфен? Быть может, ты тут? Нету! Быть может, здесь? Вот и здесь нет! А-уу, Демосфен! Нет его – кончился весь Демосфен! А вот вино ещё есть! – и Филипп сделал жадный глоток из кратера, разливая вино струйками по бороде.

Гоплиты, стоящие вокруг своего повелителя дружно хохотали, радуясь каждой новой незамысловатой шутке Филиппа. Сейчас эти шутки были для них понятны и вызывали лишь радостное одобрение.

– Ну, раз уж мы не смогли найти самого Демосфена, то, по крайней мере, воспоём ему торжественную хвалу. Споём в его честь! Как там, бишь, у него… «Демосфен, сын Демосфена, пеаниец, предлагает…» – запел во всё горло македонский царь, хлопая в ладоши.

Филипп принялся радостно приплясывать, отбивая ногами ритм, посреди заваленной трупами равнины. Гогочущие гоплиты дружно его поддерживали, стуча в такт по своим щитам.

– «Демосфен, сын Демосфена, пеаниец, предлагает…» Вина мне ещё, вина!

Демосфен прикрыл глаза. На мгновение ему вновь показалось, что его кто-то зовёт. Потом почему-то вспомнились слова Ктесифона: «Ты помнишь предсказание пифий о сражении?» Да, конечно же, он помнил это пророчество. В своё время оно доставило немало хлопот и беспокойства. Поэтому, как только ему во время поездок для поиска союзников против Филиппа, представился случай, он сразу же посетил храм Аполлона в Дельфах.

Когда Демосфен зашёл внутрь, пифия уже ждала его у входа.

– Хайре! Сияющий[30] сказал, что ты посетишь нас сегодня. Вот, возьми – это то предсказание, которое ты ищешь. Или от которого бежишь. Решать тебе, – она подала ему в руки свиток. – Я выполнила всё, что мне было положено. Теперь дело за тобой. Прощай.

И она ушла, не ответив больше ни на один его вопрос. То, что он прочёл тогда в свитке, сохранилось в памяти до сих пор:

«Как мне судьбу изменить и не биться в бою

Фермодонтском?

Словно орлу улететь высоко и не видеть

Воды реки цвета пролитой жертвенной крови.

Чтоб не текли по щекам моим жаркие слёзы

В память друзей, что так рано погибли – напрасно.

И никогда не смотреть, как на трупах героев

Пляшет, напившись вином или кровью,

Строки мои распевает и громко смеётся

Тот, кто устроил всю эту кровавую бойню.

Тот, кто и сам недалёк от мучительной смерти.

Как мне судьбу изменить, вновь прожив

День вчерашний?»

Дорога, по которой они двигались, становилась всё более крутой. Находясь внутри плотного потока отступающих, их маленький отряд к тому времени уже почти достиг верхней точки перевала. Демосфена вновь замутило. Вывернув шею, он посмотрел на оставшуюся внизу долину, и его внезапно вырвало, прямо под ноги лошади.

36

Филипп поёрзал, поудобнее устраиваясь на троносе. Потом подтянул правую ступню, обутую в жёлтую сандалию и поставил на мягкую подушку троноса. Размяв щиколотку, он обхватил колено обеими ладонями и с хрустом прогнул спину назад. Затем немного повращал головой, разминая шею, сладко потянулся и, широко открыв рот, зевнул. После всех этих телодвижений, порою помогавших ему снять напряжение, басилевс вытянул ноги во всю их длину и, сцепив пальцы рук на затылке, прикрыл глаза.

У него всё получилось. Получилось ровно так, как он того и хотел. После Херонейской битвы уже никто во всей Элладе не рисковал бросать ему вызов. Филипп всем наглядно показал, что может произойти с несогласными. После этого он раздал немного сладостей. Ровно тем, кому следует. Чтобы скрасить некоторые неприятные детали. И вот уже все греки едят у него с руки. Ну, быть может, не все. Есть ещё этот неподкупный Демосфен. Но теперь-то он не так уж и страшен. Пусть попробует кусаться, когда зубы вырваны. И в битве ведь уцелел, шельмец! Ну, ничто его не берёт!

Кстати, а почему, собственно, неподкупный? Надо бы поручить Эсхину разыграть с ним какую-нибудь миниатюрную драмку в классическом стиле. Пусть он из неподкупного внезапно станет, так сказать, ну очень, очень сильно подкупным. И на достаточно крупную сумму.

Всегда ведь можно что-нибудь придумать. Даже если гражданин упирается и не хочет брать по-хорошему, подобно всем прочим его согражданам. Так следует как-либо посмешнее придумать, чтобы все решили, будто он взял. Скажем, в нужное время, нужный сундук с золотишком обнаружат у него под кроватью! Для такого молодца как Демосфен нам даже и золота не жалко. Кто ж ему после подобного казуса поверит?! Это всё равно что громко испортить воздух на торжественном обеде, когда все ждали от него заздравного тоста!

Пускай себе в тюрьме сидит, трактаты пишет. И мне хорошо, и потомкам полезно. Да и народец афинский поразвлечётся! Был Демосфен, и нет его. Но что важно, при всём при этом – живой. Он готов сам ему лучшую мебель и еду в камеру поставлять – пусть нежится и отдыхает в своё удовольствие. Так, глядишь, и у него самого всё в порядке будет. Филипп против воли вспомнил свой старый жуткий сон и непроизвольно сглотнул, отгоняя дурные мысли.

Сейчас лишние затруднения ему совсем ни к чему. Только всё сладилось! Когда он собрал представителей всех греческих полисов в Коринфе и объявил о создании нового Союза Эллады, естественно, под своим мудрым руководством, никто даже пикнуть не посмел. Теперь он по закону являлся командующим всей объединённой эллинской армии и флота. А также распоряжался необходимыми ресурсами. Он наконец-то стал истинным хозяином Эллады.

По просьбе Меандра, выражавшего мнение таинственного Совета избранных, непонятной для него организации, однако ощутимо помогавшей ему в завоевании греческих земель, центральную правящую организацию Союза Эллады назвали Синедрионом. Против этого он никак не возражал. Как бы ни называлась, главное, чтобы выполняла то, что ей поручено. Отчего бы и не порадовать своих тайных союзников, тем более, когда это ему ровным счётом ничего не стоит.

Гораздо важнее было совсем иное. Эллада уже находилась под его властью, но как когда-то говорил Меандр, сейчас она представляла собой лишь плацдарм для завоевания всего остального известного ему мира. И наиболее весомой частью этого мира была Персидская держава, уже вобравшая в себя множество других государств.

Теперь, после смерти своего царя Артаксеркса III, которого как-то уж очень вовремя отравили, она погрязла во внутренних распрях и представляла собой исключительно лакомую добычу. Если всё сделать правильно, то Персидская империя со всеми её владениями, словно зрелый плод, сама упадёт к его ногам. Но медлить здесь нельзя. Так что Филипп уже выслал своих полководцев с передовыми отрядами для осторожного прощупывания почвы.

И в таком деле помощники ему уже не нужны. Меандр с его Советом был хорош на определённом этапе. И даже весьма хорош! Но с новой задачей он вполне справится самостоятельно. И всё необходимое для подобной затеи у него имеется. Так что дальше им с Меандром и теми, кто отдаёт ему приказы, не по пути. Этот подарок судьба припасла только для одного. И он заберёт его сам. Заберёт лишь для себя. Зачем же делиться?

Присоединив к своим землям ещё и Персию, Филипп Македонский сможет повелевать половиной мира. Тем более что уж очень мягко этот Совет стелет! Опыт искусного лжеца и мастера интриг подсказывал, что за всёй этой яркой мишурой ему самому приготовлено весьма и весьма жёсткое ложе. Так зачем же церемониться? Сделаем ход первыми.

Еле слышно скрипнула одна из дверей и в зал мягко, подобно вечерней тени проскользнул маленький лысый человечек, одетый в жёлтый гиматий.

– Хайре! Ты звал меня, басилевс?

– И ты радуйся, мой старый друг Меандр! Хотел посоветоваться с тобой, мудрый человек.

– Если ты называешь меня мудрецом, значит, разговор предстоит неприятный, – тонкие губы Меандра тронула едва уловимая улыбка.

– Нет, скорее печальный, мой друг. И печальный, прежде всего, для меня, – Филипп сокрушённо вздохнул. – Я старею!

– Как интересно. А я только собирался поздравить тебя с тем, как ты прекрасно выглядишь, – прошелестел Меандр лишённым какой-либо интонации голосом.

– Поверь мне, это всего лишь видимость. Держусь из последних сил. Суставы скрипят, поясница ноет, да и сердце прихватывает.

– А печень?

– Нет, спасибо, печень пока в порядке… А тут ещё женился на молодой. Уж очень много сил шельма требует! Вот тебе мой совет, Меандр, не женись на молоденьких. Очень всё это хлопотно.

– Спасибо, басилей, если вдруг надумаю жениться, обязательно учту твой совет, – голос Меандра по-прежнему ничего не выражал.

– Ты представляешь, недавно поймал себя на мысли, что мне уже больше не хочется никаких походов и завоеваний, я вполне доволен тем, что имею. Вот так, мой друг, и приходит старость.

– Вот только за старостью обычно приходит смерть.

– Все мы не вечны! Надеюсь, что боги всё же будут милостивы и продлят мои дни. Однако забот у меня теперь и так предостаточно, а множить их я более не желаю. С меня уже вполне довольно того, что есть.

– Да, заботы, хлопоты… Ведь ты сейчас повелеваешь всей Элладой. Мы выполнили, что обещали.

– Ваша помощь, безусловно, была полезной, однако всю основную работу сделал я сам. И ты прав, именно я сейчас по праву главенствую над Элладой.

– В этом мире всё так быстро меняется, великий басилей!

– Уж не угрожать ли ты мне собрался, Меандр? Как ты справедливо сказал, это я великий басилей. Поэтому лишний раз подумай, прежде чем произносить неосмотрительные слова.

– Ну, что ты, басилей, как я могу тебе угрожать! Кто я и кто ты! Я лишь размышляю вслух. Я всегда ценил тебя, и все мои советы были исключительно к твоему благу.

– Вот об этом-то и речь, дружище! – Филипп придал лицу печальное выражение. – Теперь я лишь простой семьянин и скучнейший чиновник, вынужденный править многочисленными народами. Все мечты о ратных походах и завоевании новых земель остались в прошлом. А значит, теперь моя совесть просто не позволяет больше отнимать твоё драгоценное время и пользоваться бесценными советами. Увы, мне больше нечего тебе дать. Поэтому с печалью в сердце, я вынужден расстаться с тобой и прекратить наше многолетнее сотрудничество.

– Боюсь, что в Совете будут очень недовольны. Я бы на твоём месте не стал их так расстраивать.

– Что тут скажешь, я и сам огорчён. Но жизнь не стоит на месте. К тому же за всё это время я немало сделал для твоего Совета и с лихвой оплатил оказанные мне услуги. Думаю, мы в расчёте. Да и ты пока что не на моём месте. Советую выезжать пораньше – жрецы мне сегодня нашептали, что через пару дней начнутся обильные дожди. Совсем забыл! То критское вино, которое тебе так понравилось – можешь взять с собой пифос в дорогу, я распоряжусь. Надеюсь, когда-нибудь свидимся.

Меандр с усмешкой поклонился.

– Ты очень щедр, великий басилей! Не думаю, что нам суждено ещё раз встретиться. Прощай.

Меандр мягко, по-кошачьи, вышел из зала и тихонько прикрыл за собой дверь. «Учитель, как и всегда, оказался прав, – ухмыльнулся он про себя. – Значит, скоро у Македонии появится новый правитель. Александр. Молод, горяч, но, тем не менее, управляем. Не зря же к нему заблаговременно приставили трудягу Аристотеля. Так что всё пока движется по намеченной колее. Да и как, собственно, могло быть иначе?! Сейчас в этой истории намечается следующая глава. Даже боюсь предположить, какой финал намечен для Филиппа, столь изощрённо перехитрившего самого себя. Хотя это уже не моё дело. В излишнем знании – излишняя печаль».

37

– А всё-таки, он хорош! Что бы кто ни говорил! – Гефестион в восторге хлопнул себя ладонью по колену. – Ты послушай, что он говорит и как при этом держится. Словно он сам басилевс, если не бог! Так, будто это именно он победил при Херонее, а вовсе не Филипп, который теперь держит греков за горло!

– Не так громко, мой друг, на нас уже обращают внимание, – Александр положил руку на плечо Гефестиону. – Ты нас выдашь.

– Ох уж эти твои тайные поездки в Афины! Сколько из его речей мы с тобой прослушали? Пять или шесть? Кому рассказать, не поверят: Александр Македонский – поклонник таланта Демосфена! Того самого Демосфена, врага Македонии! Это же надо, комедия прямо в духе Аристофана!

– Тише! Дай послушать, – Александр в притворном гневе сдвинул брови, – к тому же я не считаю его врагом. Разве может быть врагом, скажем, ветер? Даже если он дует не в том направлении, которое тебе нужно. Ведь это же ветер. Кстати, ты знаешь, ведь мой отец всерьёз его боится! Мать рассказывала, что ему как-то приснился странный сон. Так она говорит, что Филипп пока спал, всё имя Демосфена повторял, умолял, просил… А проснулся весь в холодном поту, перепуганный словно мальчишка. Из комнаты выскочил и прямо в коридоре закричал, чтобы ему советника прислали…

– Того самого советника, по любовным утехам?

– Да ты просто несносен! – лицо Александра стало мрачнее тучи, казалось, ещё мгновение и засверкают молнии.

Однако на попытку своего друга спрятаться за сердитым выражением лица, хорошо знакомый с его характером Гефестион лишь махнул рукой – в прямом и в переносном смысле слова.

– Ну, я понимаю, если бы ты столь регулярно ездил в Афины к куртизанкам, но послушать оратора… Признайся, быть может, ты просто в него тайно влюблён? – Гефестион выразительно задвигал бровями.

– Да ну тебя, шут!

– Знаешь, ведь и про нас с тобой тоже болтают разное…

– Вот кому к гетерам нужно, так это тебе! У тебя все разговоры сегодня об одном… Ты прекрасно знаешь, мне совершенно безразлично, о чём болтает чернь. Они если кого более двух раз вдвоём увидят, только об этом потом и говорят. Прямо как ты сегодня. С меня вполне довольно, что ты мой друг. Настоящий друг. И с тобой всегда можно обо всём поговорить. А самое главное, что ты меня никогда не предашь. Ведь не предашь?! – Александр захватил локтем шею друга и чуть надавил вниз.

– Ну, не знаю, не знаю, – захрипел Гефестион, пытаясь освободиться от захвата. – Смотря сколько предложат.

– Ах ты ж паршивец! – сквозь смех произнёс Александр, отпуская товарища. – Пригрел змею!

– Отец твой, к примеру, меня тут недавно вызывал. Уже после того, как вы примирились, – Гефестион попытался уложить непослушные волосы на место. – Так, не то что бы впрямую деньги предлагал, но вполне конкретно намекал, дескать, если буду о тебе иногда докладывать – что там да как – в накладе не останусь.

– Скотина двуличная, – Александр в сердцах сплюнул себе под ноги.

– Вот уж о ком все эти любовные анекдотцы рассказывать бы. Вроде и на молодухе женился, однако успевает на всех фронтах. Прямо герой-эрот какой-то!

– Довольно! – теперь Александр сердился всерьёз. – Хоть я его и не переношу, но подобные разговоры слушать не желаю!

– Ну, ладно, прости – перегнул палку, – Гефестион почувствовал, что сболтнул лишнее и постарался сменить тему. – Ты знаешь, мне тут рассказали, что сразу после Херонейской битвы, когда, казалось бы, Афины должны были на коленях умолять Филиппа о милосердии, именно Демосфен сумел настроить местный люд на борьбу. И он добился того, что к бою стали готовиться абсолютно все, от мала до велика. Настолько его речи подняли согражданам дух. Кинулись укреплять стены, гавань. Оружие раздавали всем и каждому, даже рабам с поселенцами, чуть ли не гетерам. Храмы переоборудовали в оружейные мастерские, представляешь! Они все были готовы умереть, лишь бы не разделить судьбу Фив[31]! Именно после этого, узнав о такой решимости, Филипп и отправил в Афины послов с дарами для заключения соглашения[32]. По сути дела, Демосфен тогда своими речами и какой-то невероятной убеждённостью остановил уже занесённый меч и спас Афины со всеми этими людьми от гибели.

– Да, умеешь ты перевести разговор, – вспыльчивый Александр так же быстро отходил от гнева. – Но не забывай, отцу тогда, во что бы то ни стало, нужен был ещё и афинский флот, целый и невредимый. Хотя во многом ты и прав… Хорошо, хитрюга, сейчас дослушаем Демосфена и поедем к Таис. Сегодня я ей уже отправил записку, чтобы пригласила и твою красавицу Мелиссу.

– И всё это время ты молчал?! Теперь я точно знаю, когда ты взойдешь на престол, то непременно будешь злобным, мелочным тираном!

На это Александр лишь довольно улыбнулся, с малой долей ехидства сознавая, как легко сумел переиграть эмоционального Гефестиона, зная о его желании увидеться с возлюбленной. На некоторое время друзья замолчали, слушая возвышающегося над толпой, словно одинокий маяк над неспокойным морем, маленького, внешне ничем не примечательного человека.

– Вы все говорили, что хотите быть свободными. Свободными от македонцев, от кого бы то ни было ещё, – Демосфен, задумавшись, сделал небольшую паузу, и посмотрел куда-то вверх, в слегка подёрнувшееся пеленой небо, – но для этого необходимо не только оружие и желание драться. Нужна и другая решимость – заглянуть в самих себя. Свобода не обязательно нечто внешнее, свобода это то, что всегда внутри вас. Только тех, кто всем своим разумом и всем сердцем примет эту простую мысль, уже никто и никогда не сможет поработить.

38

Личная жизнь у Демосфена не сложилась. Вернее, сложилась совсем не так, как он того хотел. Единственная девушка, которую он по-настоящему любил, умерла от скоротечной болезни легких, когда ей едва исполнилось шестнадцать лет. Звали её Иола. Пылкий юношеский роман продолжался чуть больше года и оставил в его сердце глубокий след. В тот краткий, по сравнению со всеми прочими годами его жизни период, он был по-настоящему счастлив. Они наслаждались друг другом как изголодавшиеся путники, случайно попавшие за праздничный стол, и никак не могли насытиться. В своих мечтах дети не только успели пожениться, но и распланировали всю совместную жизнь.

Вот только старухи-мойры решили иначе. Искупавшись в холодном море, Иола неожиданно простудилась, да так сильно, что буквально истаяла за пару месяцев. А потом мойра Атропос, одна из трёх сестёр, плетущих узор реальности, перерезала истончившуюся нить её жизни своими серебряными ножницами. И всё что теперь осталось Демосфену – лишь память о возлюбленной.

Трагедия, которую пережил в юности Демосфен, навсегда изменила его жизнь. Хотя в будущем он и был знаком со многими женщинами, ни одна из них больше не смогла покорить когда-то давно раненное сердца. Любовь навсегда осталась для него далеко в прошлом, в юности, миновавшей, словно краткое время рассвета. Она осталась где-то там, вместе с прекрасной Иолой, о которой он с тех пор больше ни с кем никогда не говорил.

Но жизнь шла дальше. Спустя много лет после смерти Иолы он женился. Его жену звали Климена. Он не испытывал к ней никаких особенно нежных чувств. Вполне достаточным оказалось и то, что между ними было взаимопонимание и некоторая доля доверия. Обоих это вполне устраивало.

Всё изменилось с рождением дочери. Что-то ёкнуло у него в груди, когда он впервые взял это крохотное существо на руки. Тогда, вместо уже запланированного и оговорённого имени Медея, он неожиданно для всех и, прежде всего, для самого себя, назвал девочку Иолой.

В дочери он просто души не чаял. Ему нравилось с ней играть, прогуливаться в парке, распевать её первые детские песенки. Позже, когда она научилась не только бегать и потешно агукать, но и вполне сносно разговаривать, он незаметно для себя стал рассказывать ей те же самые истории, которые когда-то перед сном отец тихонько нашёптывал ему на ухо. Про богов и героев, про далёкие войны и удивительные сказочные подвиги. И это нравилось им обоим, и даже неизвестно, кому больше.

Но самое поразительное произошло потом, когда девочка начала взрослеть. Демосфен с удивлением заметил, что она всё больше и больше становилась похожей на ту, его Иолу. Это казалось совершенно невероятным, но тем не менее происходило в действительности. И с каждым последующим годом Демосфен со странным трепетом наблюдал, что сходство всё усиливалось. Владел этой тайной только он один, не смея в ней признаться никому в целом мире, как о чём-то сугубо личном и сокровенном.

Когда Иоле миновало шестнадцать, разговор всё чаще стал заходить о её замужестве. Она лишь смущённо улыбалась и отвечала, что скоро всё непременно решится. Так оно и случилось, только совсем иначе, нежели это представлял себе Демосфен. Внезапно у Иолы без видимых причин началась горячка. Они с женой пригласили лекаря. Сначала одного, потом второго. Ни тот, ни другой ничем не смогли помочь.

Иола пролежала в лихорадке всю ночь и весь следующий день. К вечеру температура стала спадать, и они с женой вздохнули с облегчением. Но, как вскоре оказалось, преждевременно. С утра горячка неожиданно возобновилась. Потом Иола потеряла сознание и больше уже не очнулась. Вскоре, так и не приходя в себя, она умерла.

Всё это походило на дурной сон. Когда-то давно, в далёком прошлом, достигнув шестнадцатилетнего возраста, умерла его возлюбленная, а теперь, спустя столько времени, в те же шестнадцать лет, погибает и его родная дочь, так внешне напоминавшая Демосфену девушку из наглухо запечатанных в памяти дней его счастливой юности.

Он вспоминал прощальную улыбку Иолы и уже не мог с достоверностью сказать, кому именно она принадлежала. Тут было, от чего сойти с ума. И он, наверное, сам не осознавая, был уже близок к этому, когда спустя неделю после похорон дочери принесли известие, ещё раз перевернувшее его внутренний мир.

В Эги, древней столице Македонии, на торжествах по случаю свадьбы дочери, басилевс Македонии и повелитель всей Эллады, Филипп был насмерть заколот телохранителем, а по совместительству бывшим любовником, Павсанием.

Тот самый Филипп, который столь долго и планомерно уничтожал всё то, что было ему так дорого в этой жизни. Всё, чем он дышал и что любил. Филипп, выжигавший огнём и мечём его мир, его Элладу, коверкавший души и судьбы всех встреченных на своём пути людей и давно уже ставший для него личным врагом.

Внезапно все эти столь разные по времени и значению события, словно части мозаики, соединились в сознании Демосфена. Он ещё раз мысленно простился с умершей много лет назад возлюбленной. Так же мысленно попрощался со своей дочерью. И уже после этого, со всею страстью, на которую только был способен, он возблагодарил богов за то, что они дали этому несчастному миру ещё один шанс, очистив его от Филиппа.

Демосфен снял с себя чёрные траурные одежды. Аккуратно сложив их на своей постели, надел дорогой праздничный наряд, заранее приготовленный ему женой для будущей свадьбы дочери, и вышел из дома. Он отправился на Народное собрание. Демосфен ещё не представлял, о чём будет там говорить, но он знал, что слова в нужный момент придут к нему сами.

Странным образом чувствовал он внутри себя, что стечение всех этих необычных и столь разных событий, их многочисленные переплетения во времени и пространстве могут, в конце концов, привести к свободе всей его Эллады. А возможно, даже и к гораздо более масштабным событиям, смысл которых он пока ещё даже не улавливал, а лишь смутно ощущал, как некие бесплотные тени, толпящиеся где-то на периферии его сознания. Три сестры мойры плели свой загадочный узор, и он на краткое мгновение почти увидел его, словно бы вскользь прикоснувшись к нему кончиками пальцев.

На Пниксе он попросил разрешения подняться на трибуну, с которой и поздравил всех собравшихся с тем, что небо подарило Афинам этот удивительный день:

– Я, как и вы все, не способен понять судьбу. У судьбы и у тех сил, которые её реализуют в нашем мире, свои законы. Законы, смысл которых для нас почти всегда непостижим. Очень часто эта судьба одною рукой забирает, а другой даёт. Иногда, забрав то, что нам действительно дорого, взамен она предоставляет лишь возможность. Возможность что-то изменить к лучшему. И тогда возникает выбор – либо горевать о том, что у нас уже забрали, либо использовать дарованную возможность и отправиться в новый неизведанный путь, весьма вероятно, полный и трудностей, и тревог. В путь за лучшим будущим. И сегодня я говорю вам, что возможность этого лучшего будущего у вас есть, благодаря кинжалу Павсания. И если мы сейчас все вместе, забыв о том, что у нас забрала судьба, сосредоточим все свои силы, все стремления и все надежды на новом будущем, призрак которого уже сейчас маячит перед нами, мы сможем это будущее сделать своей реальностью. Прямо здесь и прямо сейчас! Мы можем освободить нашу многострадальную Элладу. Так давайте же сделаем это! Потому что сегодня самое лучшее время стать свободными!

[1] Закон Лептина – закон, принятый в 355 г. до н.э., на основании которого ни один афинский гражданин не мог быть избавлен от почётных общественных повинностей, таких как, скажем, постановка хоров.

[2] Артаксеркс III – персидский царь из династии Ахеменидов, правивший в 425-338 г. до н. э.

[3] Сатрап – наместник провинции.

[4] Артабаз II – сатрап Фригии, Персидского царства. Вместе с другими сатрапами, при поддержке Афин, участвовал в неудавшемся мятеже против царя Артаксеркса III.

[5] Дарий I – персидский царь (550 — 486 г. до н. э.), талантливый полководец, один из основателей Персидской империи. Вёл многолетнюю жестокую войну с Грецией. В 490 г. до н. э. у деревни Марафон Афинское войско ценою многих жизней нанесло решающее поражение многократно превосходившей его персидской армии.

[6] Ксеркс I – персидский царь (519 — 465 г. до н. э.), сын Дария I. Продолжил дело отца, пытаясь завоевать Грецию. Выиграл несколько сражений с греками, захватил и разграбил Афины. Но вскоре после этого проиграл два решающих сражения (при острове Саламине и у города Платеи). В результате персидская армия была выброшена с греческих земель.

[7] Аттика – историческая область юго-востока Греции, невдалеке от Афин. Считается колыбелью античной культуры.

[8] Симмории – группы состоятельных афинских граждан, образуемые для сбора военного налога и полного снаряжения военных кораблей.

[9] Мегарон – большой центральный зал в древнегреческом доме с очагом посередине.

[10] Апоклинтр – обеденное ложе, с возвышением под левую руку.

[11] Ананка (Ананке) – богиня неизбежных и неотвратимых перемен, персонификация судьбы, рока. Именно она вращает веретено мировой оси. Для Ананке не указ даже боги.

[12] Персей – герой, сын Зевса и дочери аргосского царя Данаи. Согласно легенде убил Медузу Горгону – чудовище с женской головой и змеями вместо волос, одним взглядом обращавшее людей в камень.

[13] Амфитрион – герой из Фив, упоминавшийся в «Илиаде» и «Одиссее». Внук Персея и отец Геракла.

[14] Ахиллес – герой, неуязвимый для оружия, у которого из всех мест для поражения была доступна лишь пятка. По легенде сын Зевса и морской нимфы Фетиды. Участвовал в Троянской войне, один из героев Илиады.

[15] Трирема – класс боевых кораблей, аналогично триере. Дословный перевод: три-весло.

[16] Басилевс, басилей – царь, правитель.

[17] Хламида – верхняя мужская одежда в виде накидки, плаща из прямоугольного отрезка ткани. Значительно короче гиматия. Часто носили дети, путешественники и солдаты.

[18] Фокида – одна из срединных областей Древней Греции.

[19] Таксиарх – второй по значимости после стратегов военный чин Древней Греции.

[20] Гоплиты – тяжёловооружённые пешие воины.

[21] Ксифос – короткий прямой греческий меч с листовидным клинком.

[22] Гипасписты – щитоносцы, лёгкие пехотинцы в македонской армии.

[23] Беотарх – высшее выборное должностное лицо Беотии. Совет беотархов, состоящий в среднем из десяти человек, являлся верховным исполнительным органом Беотии.

[24] Пеан – хоровая песня. Военский пеан – боевой гимн.

[25] Таксис – аналог роты, примерным числом 120-130 человек. Основная единица тяжёлой эллинской пехоты.

[26] Эмболон – фиванский элитный полк тяжёлой пехоты, ударная колонна. Состоял из трёх лохосов – отрядов численностью примерно в 250 бойцов. Во главе эмболона стоял Священный отряд, состоящий из 300 человек и многие годы являвшийся сильнейшим и наиболее прославленным воинским подразделением во всей Элладе.

[27] Гейтары – македонская тяжёлая кавалерия. Гейтары делились на илы – эскадроны по 200 всадников. У македонцев, как правило, было 8 илов, общей численностью порядка 1600-1800 кавалеристов.

[28] Агема – небольшая элитная воинская часть.

[29] Арес – греческий бог войны.

[30] Сияющий – Феб, эпитет Аполлона.

[31] Фивы после Херонейской битвы были практически полностью разрушены Филиппом, многие жители казнены, другие превращены в рабов или отправлены в изгнание.

[32] Филипп предложил Афинам вернуть 2000 пленных без всякого выкупа, отдал город Ороп и сделал ряд других уступок, за общую гегемонию над Элладой.

Часть шестая

Все вы просто колода карт…

Льюис Кэрролл

«Алиса в Стране чудес»

39

– Суд Ареопага[1], рассмотрев дело гражданина Демосфена, постановил: – признать указанного Демосфена виновным в получении взятки от Гарпала величиной в двадцать талантов, взятой им из сокровищницы, принадлежащей Александру Македонскому, привезённой вышеупомянутым Гарпалом в Афины и в дальнейшем здесь конфискованной исполнительной властью. Демосфен присуждается к уплате штрафа в размере пятидесяти талантов. До уплаты всей суммы штрафа постановляем: заключить Демосфена в тюрьму. Приговор окончательный…

Двое богато одетых мужчин не первой молодости сидели, развалившись в последнем ряду зала заседаний на холме Ареса[2], и вели неторопливую беседу.

– Я хорошо помню, как лет десять тому назад Эсхин собрал нас и передал пожелание Филиппа Македонского устроить Демосфену какой-либо казус с получением взятки. Дабы заключить нашего правдолюбца надолго в тюрьму, – сказал высокий статный седовласый мужчина в светло-голубом гиматии. – Мне одному кажется, что сегодняшнее постановление Ареопага наконец-то выполняет его старое пожелание? И, надо сказать, достаточно точно.

– Да, я тоже помню, как Эсхин выражал тогда своё недоумение, – ответил ему полный, лысый мужчина неопределённого возраста в пурпурном гиматионе, застёгнутом на плече золотой фибулой с крупным синим сапфиром. – Похоже, что шутник Филипп сумел-таки даже из могилы укусить за задницу нашего народного героя.

– Да уж, Филипп любил мягкие филейные места. Но сдаётся мне, здесь за дело взялся кто-то более решительный.

– Да кто же как не разоритель Фив может быть решительным? – полное лицо расплылось в улыбке.

– До меня доходил слушок, будто за широкой спиной Филиппа скрывались те, кто им в действительности управлял, определяя за него, когда и насколько следует быть решительным. Так он всего лишь раз ослушался – и где теперь Филипп?!

– И кто же это у нас такие грозные?

– Почём я знаю! – развёл руками седой мужчина. – Так, слухи ходят. Однако с того времени минуло более десяти лет, а всё расписано по тем же самым лекалам. И, кроме того, сам Ареопаг! Ареопаг как по струнке ходит! Здесь выводы сами напрашиваются, вы же знаете, что наш ханжа на деле и монетки медной у нищего не взял бы. А тут – двадцать талантов серебром.

– Я слышал, был обыск? И где же их нашли? Не под кроватью же Демосфена, как пошутил тогда Филипп!

– О, нынешние весельчаки были явно знакомы с этой неисполненной шуткой, – высокий мужчина слегка усмехнулся, – и на сей раз пошутили на октаву выше! Ты будешь смеяться, но серебро, в придачу к золотому кубку нашли под кроватью его жены!

– Вот это номер! Да, анекдот действительно принадлежит мастеру! Куда не кинь, везде клин! – лысый радостно всплеснул пухлыми ладошками. – Хоть так, хоть этак, но позора не избежать. Не станет же он говорить, что за жену не отвечает и отправлять несчастную женщину в узилище! Сам взял или не сам, а отвечать всё равно ему. Глава-то дома он. А кубок, надо полагать, тот самый?

– Ну, конечно, тот самый! Тут-то и изюминка! Ведь многие совсем недавно видели, как Гарпал оценивал для Демосфена этот персидский кубок, в те самые двадцать талантов!

– Однако! – полный мужчина театрально развёл руками, – тут тебе и кубок, и двадцать талантов серебром.

– Всё равно отчего-то грустно. Целая эпоха уходит.

– Не знаю, не знаю… Как по мне, так я горевать о нём особенно не собираюсь – сам не жил, чистоплюй этакий, и другим не давал! Будем считать, что македонофилы рассчитались с ним за высылку Эсхина. Пусть в тюрьме посидит, правдорубец наш неистовый! Отличное место для размышлений о смысле жизни!

– Возможно, ты и прав, – произнёс седовласый, несколько нервно теребя крупный золотой перстень на правой руке, – но вот о чём я подумал: если так легко Демосфена свалили, то и любого из нас вполне сковырнуть можно. И это уже не в пример легче будет!

– А ты, дружище, не переходи черты, серьёзными гражданами намеченной, и всё с тобой хорошо будет!

– Ну да. Так-то оно так. Знать бы только, где эта опасная черта пролегает!

– Ну, так слухи же ходят! – осклабился толстяк. – Вот ты и слушай!

Спустя двенадцать лет после смерти Филиппа обстоятельства его убийства так и не были окончательно выяснены. И тогда, и потом существовало много версий роковых событий и предположений о том, кто же заказал и спланировал убийство басилевса Македонии. Мало кто верил, что организовал его сам Павсаний, обиженный любовник Филиппа. Скорее всего, он послужил лишь исполнителем.

Теории высказывались самые разные. Одни считали, что за заговором стоят персы, испугавшиеся нежелательной для них войны. Другие, что это месть Олимпиады, матери Александра, за то, что Филипп женился на молодой амбициозной македонянке Клеопатре. Иные утверждали, что за убийством стоит сам Александр, стремившийся к верховной власти. Но, поскольку погнавшиеся за Павсанием телохранители Филиппа закололи его копьями, вместо того, чтобы взять живым, то возможности расспросить злодея о тех, кто сподвиг его на этот подлый поступок, уже не представилось.

Следствие, проведённое по поручению Александра, установило, что за покушением стоят братья Линкестиды, принадлежащие к княжескому роду Верхней Македонии, которые таким странным образом хотели получить независимость для своего края. По приговору суда они были казнены. Этим, в общем-то, и завершилось всё официальное расследование убийства Филиппа.

Вскоре Александра провозгласили царём. Он быстро и решительно погасил все вспыхнувшие было выступления в подвластных Македонии землях и добился безоговорочного признания себя полноправным преемником отца во всех имевшихся к тому времени договорах и союзах.

Затем Александр Македонский провёл ряд успешных кампаний против Персидского царства и вступившего в то время на престол Дария III. В результате Персия была полностью покорена, войска Дария IIIразбиты, а сам он убит собственным сатрапом

После одержанных им триумфальных побед Царь Азии, как теперь часто именовали Александра, отправился со своей объединённой армией в индийский поход, который продлился три года. И вот теперь он, наконец-то, вернулся в пределы собственного царства, вместе с весьма поредевшим к тому времени войском.

Всё это время Демосфен с переменным успехом занимался тем, что пытался вернуть народу Эллады утраченную независимость. В этой кропотливой работе случались и взлёты, и падения. Но именно сейчас, когда он оказался так близок к осуществлению заветной мечты, его попросту уничтожили, предъявив обвинения во взятке, которую он, разумеется, никогда не брал. Словно кто-то, наблюдавший со стороны, счёл момент удачным и дал отмашку давно уже заждавшимся актёрам выходить на сцену. И каждый сыграл заготовленную для него роль, произнеся заранее заученный текст пьесы неизвестного автора. Автора, который предпочёл своё скромное имя не афишировать.

Не исключено, что толчком ко всей этой затее послужило возвращение Александра, у которого после недавнего похода несколько изменилось общее видение того, что именно происходило вокруг него с момента восшествия на престол. Как, впрочем, и его представление о некоторых советниках, имевших ко всему этому самое прямое отношение. Поэтому, некто, остающийся за сценой, постарался оградить свою театральную постановку от одного из двух наименее контролируемых персонажей, дабы обезопасить результаты собственного творчества от возможных неприятностей.

Чуть ранее в Афинах (как водится, совершенно неожиданно) появился презабавный персонаж – сатрап Сирии и Вавилона, некий Гарпал. В отсутствие Александра он якобы присвоил его сокровищницу и не нашёл ничего лучшего, чем приехать в находящийся под властью Македонии город, предложив деньги их оппозиционной партии.

Тогда же, демонстрируя знатным афинянам привезённые с собой ценности, Гарпал подошёл к Демосфену, разглядывавшему золотой кубок прекрасной персидской работы. На вопрос оратора о том, сколько могла бы стоить подобная красота, Гарпал нарочито громко рассмеялся, привлекая всеобщее внимание и, похлопав Демосфена по плечу, столь же громко ответил: «Тебе, великий Демосфен, он будет стоить двадцать талантов».

Вернувшись в тот же вечер домой, Демосфен встретил у дверей носильщиков, доставивших ему подарок от благородного Гарпала. Сразу же открыв сундук, он обнаружил в нём тот самый персидский золотой кубок и серебряные монеты, общим весом никак не менее двадцати талантов.

Демосфен улыбнулся, естественно, предположив за всем этим грязную интригу. Для такого умозаключения достаточно было вспомнить выражение лица Гарпала и его хорошо поставленный театральный баритон, едва заметно дрогнувший, когда он развивал свою незатейливую шутку про двадцать талантов. Вновь запечатав ящик, Демосфен велел носильщикам вернуть подарок отправителю.

На следующий день Демосфен внёс предложение поместить Гарпала в тюрьму, для последующего разбирательства. А деньги и ценности, привезённые опальным сатрапом, описать и поместить на хранение в Акрополь. Так афиняне и поступили. Всё это было бы хорошо, но как позже выяснилось, у затеявших сие немудрёное представление, имелись и весьма конкретные планы по его продолжению.

В те дни Демосфену нездоровилось, и он никуда не выходил из дома. Дальнейшее развитие событий произошло стремительно. Разбирательство по делу о ценностях Гарпала было коротким, а решение принималось ограниченным числом должностных лиц. Ко всему прочему, сам вышеупомянутый Гарпал весьма кстати бежал из-под стражи и скрылся в неизвестном направлении. Так, просто и незатейливо, исчез главный свидетель, а возможно, обвиняемый по этому делу.

Когда в дом к Демосфену пришли с обыском, поначалу он никак не мог взять в толк, какого даймона, собственно говоря, происходит. Ему объяснили, что из сокровищницы Гарпала, уже описанной комиссией, пропали ценности на значительную сумму, в связи с чем было принято решение обыскать дома всех имевших к ним непосредственный доступ.

Демосфен лишь пожал плечами, пропуская в дом мелкую чиновничью саранчу, среди которой зашёл и его старинный товарищ и политический сподвижник, Гиперид, нервно кутающийся в синий гиматий. Демосфен, в надежде, что тот сможет ему хоть что-либо объяснить, посмотрел в его сторону, но Гиперид лишь развёл руками и потупил взгляд.

Ну, а дальше всё развивалось по лекалам даже не скверной пьесы, а скорее, заурядного анекдота. Ящик с серебром и злополучным золотым кубком, как по мановению руки ярмарочного фокусника, вытаскивающего упитанных кроликов из потёртой шляпы, нашёлся на половине дома его жены.

Когда они ненадолго остались с Клименой наедине, первое, что она ему сказала, было:

– Прости, я не думала, что всё так получится.

– Почему? – только и спросил Демосфен.

– Я хотела уехать. Уехать из этого проклятого дома. Здесь всё напоминает об Иоле. Это для меня пытка. Столько лет… Я хотела остаться одна. Уехать туда, где меня никто не знает. Туда, где нет никого, кто знал её. Где нет тебя.

– Теперь это у тебя вполне может получиться, – Демосфен говорил совершенно спокойно и даже как-то буднично, – все деньги тебе, конечно же, не оставят, но определённую их часть наверняка выделят, за оказанную услугу.

– Я не знала, прости меня, – перепуганная женщина едва не плакала…

– При свидетелях я требую, чтобы это дело было рассмотрено судом Ареопага, – громко произнёс Демосфен, выйдя на середину комнаты, где продолжали орудовать обличённые властью граждане.

Граждане, которых он всю свою жизнь старался защитить от их же собственной глупости. Он обращался то ли к ним, то ли к тем неведомым силам, всегда остающимся в тени, но при этом никогда не забывающим раздать заготовленные роли каждому, кто хоть как-либо связан с интересующими их сюжетами. Он бросал свой вызов в чёрную пустоту ночи, которая смотрела на него тысячами невидимых глаз и сыто улыбалась.

40

Грубые доски небольшого помоста, служившего кроватью в тюремной камере, заставляли часто переворачиваться с бока на бок, не суля никакого покоя его измученным старым костям. Демосфен отвернулся лицом к стене и, укутавшись в шерстяное одеяло, набросил его край себе на голову. Он уже некоторое время так ворочался, пытаясь уснуть. Лёгкая дрёма на несколько мгновений порой и навещала его, но лишь за тем, чтобы вновь быть вытесненной невесёлыми навязчивыми мыслями.

В какой-то момент ему вдруг показалось, что нечто подобное с ним уже было. Словно яркие метеоры, в сознании пронеслись некие странные образы, предшествующие узнаванию. Огромный полутёмный зал с размытыми тенями колонн, уходящими куда-то вверх, жёсткий каменный пол, дорожный плащ, в который он кутается... И всё та же, что и сейчас, ломота в костях… На мгновение эта картина стала почти реальной, а потом без остатка растворилась в мелких назойливых мыслях, оставив после себя лишь лёгкое беспокойство.

Где-то за спиной щёлкнул засов, и тяжёлая дверь, скрипя несмазанными петлями, начала открываться. Демосфен приподнялся с помоста и повернулся. В освещённом из коридора дверном проёме стоял Гиперид, одётый всё в тот же синий гиматий.

– Тебе необходимо срочно бежать из Афин! – произнёс он, заметно волнуясь. – Боюсь, они не остановятся лишь на твоём заключении.

– И ты радуйся, Гиперид, – с улыбкой ответил ему Демосфен, спуская ноги с немилосердного казенного ложа.

– Ты всё шутишь! А я тут наслушался их кровожадных заявлений, и мне совсем не до смеха.

– Я рад тебя видеть, дружище! А то мне уже показалось, что ты перешёл на тёмную сторону!

– Легко тебе сейчас смеяться. Когда начался весь этот шторм, я сразу понял, что толку от моих несчастных возражений будет немного, поэтому решил, насколько возможно, узнать их планы, а потом уже попробовать их расстроить.

– Удобно. И что же ты узнал?

– Хорошо тебе сейчас рассуждать, а на меня всё это, как лавина обрушилось! Необходимо было срочно что-то решать…

– Да я не в обиде, просто шучу. Так что узнал?

– Говорю же, я подслушал один разговор. Праксис, тот, который спит и видит себя главою македонофилов, шептался с неким важным приезжим господином. При этом вёл себя с ним Праксис на редкость почтительно. Так вот, они там такого наговорили, даже не знаю, как сказать…

– Ну, не убить же они меня, в самом деле, надумали! – Демосфен посмотрел на вконец растерявшегося Гиперида и насмешливо поднял бровь. – Да ты что! Неужели у них всё так плохо?!

– Плохо или не плохо, рассуждать не берусь, однако речь шла о том, чтобы в ближайшие же дни подослать к тебе в тюрьму убийцу. Так что выхода нет. Сейчас тебе необходимо бежать. А со всем остальным разбираться будем позже. Я уже всё устроил. Сегодня здесь начальником охраны приятель мужа моей сестры. Он получил нужную сумму и организует дело так, как нам надо. Мне удалось купить для тебя место на корабле, который отчаливает сегодня с утра. Внизу ждёт колесница. Я заходил к твоей жене. Деньги и вещи собраны. Утро уже совсем скоро. Времени почти не осталось. Нам пора идти.

– Даже не знаю, стоит ли оно того.

– Не глупи, в этой жизни что-то можно изменить лишь до тех пор, пока ты жив. В следующий раз победим мы.

– Хорошо, уговорил, адвокат! Пойдём. Где там твоя колесница…

41

Ну вот, опять всё не так! Кто-то вновь потрудился над переписыванием его прошлого. Даже вроде бы и складно. Одна беда – в реальности было совсем иначе. Демосфен, кряхтя, приподнялся с каменного пола и, опираясь на колонну, встал. Всё тело сильно ломило от долгого пребывания в неудобной позе на треклятом каменном полу. Он прошёлся по полутёмному залу, на ходу разминая затекшие руки и ноги. Казалось, он здесь уже целое столетие. А возможно, так оно и есть. Старый храм Посейдона стал для него преддверием вечности.

Там, за этими стенами, течёт одна жизнь. Здесь – другая. А у него в голове их целое множество. Жизни, которые он выбирает, пробует на ощупь, примеряет, как одежду на тело – эта совсем не подойдёт, эта уже лучше, а над этой стоит поработать. Вот так, постепенно, он словно скульптор отсекает всё лишнее, оставляя только то, что необходимо. Необходимо для идеальной скульптуры. Идеальной жизни. Той, которая только и сможет развязать застарелый узел проблем. Распутать этот смертоносный клубок змей, не позволив им расползтись и ужалить исподтишка.

Для чего всё это? Да уж, наверное, не затем, чтобы покрасоваться перед самим собой. Он знает, чувствует, что в зависимости от того, как он разрешит эту головоломку, изменится не только его судьба. И не только судьба Эллады. Ставки намного выше. Сейчас от его решений, принимаемых в этой игре, может зависеть – останется ли в этом мире хоть какой-то свет или же он целиком погрузится в кромешную, вязкую и душную тьму. Тьму без надежды и возможности хоть что-либо изменить. Он не был к этому готов.

Демосфен ещё раз прошёл через весь зал и вернулся на своё прежнее место. Кто же с ним так шутит, переписывая целые куски его жизни? При этом совершенно непонятно, зачем. Обозначает своё присутствие? Предупреждает? В любом случае, необходимо быть готовым к встрече. И все изменения такие неброские, незаметные… Вот, казалось бы, кому далась эта история с тюрьмой... Вроде бы ничего особенного. Но вот не приходил тогда к нему Гиперид! И вовсе не он освободил его из заключения.

Демосфен внезапно вспомнил одно из недавних видений. Прямо скажем, странное видение. В своих внутренних путешествиях он привык иметь дело с собственной жизнью. С тем, что в ней было или могло бы быть. А здесь, прямо из темноты в некотором отдалении вдруг появилась фигура худощавого тёмноволосого молодого человека, который по-приятельски помахал ему рукой и запросто представился: «Хайре! Я Гермес! Ты уж прости моё любопытство. Заметил, что у братца появился новый проект, вот и не утерпел. Ты даже можешь не обращать на меня внимания, я лишь взгляну одним глазком и сразу же удалюсь…»

Быть может, всё это его рук дело? Хотя, нет, вряд ли. Не похож он на тайного вредителя. Во всяком случае, сделал бы такую подмену гораздо изящнее, уж больно привык он любоваться самим собой. Нет, виновника, определённо, стоит искать в другом месте, он просто знал это, знал почти наверняка, но никак не мог понять, откуда.

– Придётся повозиться! Всё там было совсем не так, – Демосфен прикрыл глаза. – Что же мне тогда мешало уснуть? Ах, да, шорох. Шорох в углу. Крыса…

42

Демосфен прислушался. В дальнем углу вновь послышалось шуршание. Затем деревянный пол принялись яростно скрести чьи-то маленькие когтистые лапки. У Демосфена перед внутренним взором сразу же возник образ тощей облезлой крысы с печальными глазками, которую он мельком заметил сегодня днём. Ещё один жилец его скромного приюта. Крыса тогда с сожалением, как ему показалось, взглянула на него и быстро юркнула в небольшую кучку соломы, сложенную у стены. «Двух философов на такую мелкую камеру, пожалуй, будет многовато», – подумал он тогда… Крыса… «Как увижу крысу, вспомню Аристотеля…», – неожиданно в памяти ожил разговор, состоявшийся когда-то давным-давно – на цветочных полях его далёкой юности.

В тот период своей жизни он обучался в Академиусе Платона. Происходило это, конечно, ни на каких не на полях. Но время действительно было замечательное – полное надежд, новых ощущений и открытий. Время его молодости. Тогда, в этом удивительном месте у него только начала просыпаться и узнавать свои истинные силы легкокрылая психея-душа…

Однако был там один молодой человек, который всегда старался его задеть и как-нибудь зацепить побольнее. Непонятно почему, он избрал его мишенью для своих колкостей и насмешек, явно испытывая к нему необъяснимую неприязнь. И, в конце концов, он добился того, что и Демосфен стал отвечать ему той же монетой. Звали молодого человека Аристотель. Он тоже был учеником Платона.

Прогуливаясь как-то вечером по аллее парка, разбитого вокруг их гимнасия, Демосфен заметил небольшую кучку молодых людей, что-то весело обсуждающих и смеющихся во всё горло. Он уже хотел было пройти мимо, свернув на одну из боковых дорожек, когда вдруг услышал хорошо ему знакомый резкий и хриплый, словно воронье карканье, голос Аристотеля. Поддавшись любопытству, Демосфен незаметно подошёл к группе учеников.

– А теперь только представьте себе, если Диогена в его излюбленном пифосе закрыть вместе со столь трогательно описанной им крысой, которая, как известно, «довольствуется малым», – наставительно вещал Аристотель, окружённый совсем ещё жёлторотыми новичками. – Как вы думаете, кто из них выживет?

– В любом случае, как бы там ни было, тебя не станет гораздо раньше их, – спокойно произнёс Демосфен, и все лица сразу же обратились в его сторону.

– Это ещё почему? – огрызнулся Аристотель.

– Да вот, смотри сам. Крысы есть всегда и везде, это почти что вечные создания, истребить которых не в состоянии, вероятно, даже боги. А Диоген, посвятивший свою жизнь внутренней свободе, уже бессмертен и его будут помнить всегда. В отличие от тебя, с твоей бесконечной злобой и завистью ко всему тому, что выше тебя и чего ты просто не способен понять.

– Ошибаешься, мальчик, – постаравшись принять величественную позу, прокаркал Аристотель. – Своим учением и своими трудами я ещё переверну этот никчёмный мир и поставлю его с ног на голову. А моё имя будут произносить с замиранием сердца, как высочайшего из учителей!

– Даже если ничтожный лжец, лишённый богами малейшей искры мудрости, при помощи своих интриг и ухищрений когда-нибудь и станет известным, это ещё не сделает его великим. Кроме того я, похоже, ошибся на твой счёт. Ты, скорее, действительно ближе к крысе. К особому роду крыс. Подобные тебе уже целую вечность пытаются изменить то, чего сами не понимают, что непосильно для их маленького расчётливого умишка. Своими крохотными зубками ты стремишься перегрызть солнце, лишь потому, что его лучи мешают тебе спать. Но солнце – не головка сыра. Боюсь, светило даже не заметит копошения столь мелкого грызуна. А вот для тебя и таких, как ты, сия трапеза может обернуться лишь жалкой кучкой пепла. Но самое неприятное во всей этой истории то, что теперь уже наверняка всякий раз, как увижу крысу, вспомню Аристотеля…

Демосфен громко и от души расхохотался, припомнив выражение лица бывшего сокурсника. Крыса, испугавшись непривычных для неё звуков, затихла. Отсмеявшись, он утёр полой хитона выступившие слёзы. Вот бы ещё знать, к чему он сейчас вспомнил всю эту историю? Быть может, боги неожиданно обратили на него свои сияющие взоры и хотят таким странным образом ему что-то сказать? Диоген, Аристотель, крыса… Бред какой-то! Если это действительно так, пусть выражаются яснее! Он не станет разгадывать их намёки! Если им есть, что сказать, пусть говорят прямо сейчас, он устал ждать!

Неожиданно лязгнул засов, и дверь его камеры, резко скрипнув, распахнулась. На пороге стоял высокий крупный человек, освещённый светом факела из коридора.

– Ты что ли будешь оратор? Выходи, нам пора ехать. Мой господин хочет с тобой поговорить. Господин не любит ждать.

– А ты-то сам кто такой? – от неожиданности растерялся Демосфен.

Здоровенный детина, стоящий в дверях, чуть повернулся так, что свет из коридора упал на его лицо. И это лицо оказалось совершенно бандитского вида. Рваные шрамы на лбу и щеке добавляли к его уже итак грозному виду ещё и некий налёт чего-то потустороннего.

– Я-то? – улыбнулся вошедший. И от этой улыбки кровь на мгновение застыла в жилах у Демосфена. – Я слуга своего господина. Разве не понятно? – и детина вновь осклабился.

– А имя у твоего господина есть? – Демосфен изо всех сил старался сохранить в своём голосе как можно больше твёрдости.

– Конечно, есть. И ты его скоро узнаешь, даже не сомневайся. А теперь пойдём. Внизу нас ждёт колесница. Я тебя отвезу. Господин не любит ждать.

– А куда ты хочешь меня отвезти? – с сомнением спросил Демосфен.

– Да ты не бойся, – ужасная улыбка вновь исказила его лицо. – Если бы господин хотел тебя убить, я бы это уже сделал. Прямо здесь. Не сомневайся, доставлю живым и невредимым.

– А как же охрана? – всё ещё колебался Демосфен, которого не слишком-то убедили заверения этого вестника Аида.

– Стражники взяли кошелёк от моего господина и вышли ненадолго погулять. А ещё они были настолько любезны, что забыли все свои ключи в караулке. Бывает. Всякое бывает.

– Вот так просто? – не унимался Демосфен.

– Да. А к чему сложности? Люди всегда одинаковы, – по спине Демосфена слегка повеяло холодком от этой фразы. – Пойдём уже. Пора. Господин не любит ждать.

Проехав словно вихрь по ночному городу, и спугнув парочку припозднившихся прохожих, чудом не угодивших им под колёса, они выехали в ту часть пригорода, где строили свои богатые летние дома знатные граждане Афин.

Стоя впереди и правя парой гнедых коней, избавитель Демосфена казался теперь не просто гигантом, а почти богом. Движения его были точны и уверены. Кони чувствовали эту уверенность и слушались мгновенно.

Полуночной стрелой промчались они по широкому прямому тракту, обсаженному высокими пирамидальными тополями, и свернули налево, на достаточно узкую, но прекрасно выровненную дорогу, поросшую с двух сторон молодыми оливами.

С новым порывом ветра в сгустившемся словно сметана воздухе Демосфену вдруг явственно почудился запах близкого моря.

Звёзды в небе за время их путешествия метались над головой, словно испуганные рыбёшки в пруду, где неожиданно завелась щука. Демосфену иногда казалось, что это уже они сами скачут на колеснице между звёзд, а его великан-возница знай, подстёгивал поводьями разгорячённых коней.

Колесница затормозила перед массивными высокими воротами. Кони заржали, разгорячённые от быстрого бега, и резко встали, перебирая на месте ногами и громко храпя. Буквально через несколько мгновений ворота начали приоткрываться, и они въехали в огромный внутренний двор. Бодро прокатив по дорожке, колесница остановилась у колоннады высокого дома, погружённого в густой сумрак. Возничий легко соскочил на землю и помог спуститься Демосфену.

Они прошли в гостевую комнату, где слуга поспешно зажигал масляные лампы.

– Жди здесь, я доложу, – сказал Демосфену его немногословный провожатый, показав в сторону стула с подлокотниками, напоминавшего миниатюрный тронос.

Демосфен моментально расслабился, утонув в уютных объятиях этого полутроноса, и с наслаждением откинулся на его мягкую спинку. Всё тело ломило. Он давно уже отвык от подобных поездок. Время, проведённое на жёстких досках его недавней камеры, также не добавляло хорошего самочувствия. Несмотря на все тревоги и неопределённость собственной судьбы, а возможно, и благодаря им, через некоторое время Демосфен, поддавшись накопленной за эти дни усталости, задремал.

43

Проснулся он оттого, что кто-то тронул его за плечо.

– Пойдём, господин тебя ждёт, – перед ним стоял всё тот же верзила с изуродованным лицом.

Они прошли через ряд коридоров, освещённых редкими факелами, свет от которых блестел на мозаике пола и блуждал бликами по причудливым фрескам стен. Миновали обширный зал с широким мелким бассейном, в котором лениво плавали пёстрые рыбки. Судя по тому, что успел заметить Демосфен, хозяин дома явно не был стеснён в средствах. Миновав ещё одно помещение, его молчаливый проводник распахнул двухстворчатую дверь, которая выходила во внутренний дворик, аулу[3], с трёх сторон ограниченную стенами дома. Четвёртая сторона оказалась поделена тремя арками, опирающимися на белые мраморные колонны, и открывала прекрасный вид на пустынный морской берег.

Внутри аулы размещался стол, уставленный различными кушаньями, перед которым стояло несколько стульев с подлокотниками, аналогичных тому, на котором он уже успел вздремнуть в гостевой комнате. Вяло утопая в подушках одного из этих стульев, спиной к ним и лицом к морю, сидел человек в бордовом гиматии.

– Господин, я привёл нашего гостя.

– Хорошо, Полинур, – голос был достаточно молодой, но звучал несколько блёкло и безжизненно, словно его обладатель отчаянно устал. – Ступай пока к себе. Когда понадобишься, я тебя позову.

Полинур легонько подтолкнул Демосфена вперёд, и закрыл за его спиной створки двери. Некоторое время ещё были слышны его удаляющиеся шаги.

– Хайре, мастер Демосфен! – столь же вяло произнёс сидящий за столом, так и не обернувшись к вошедшему. – Прошу тебя, проходи, садись, где тебе будет удобно. Составь мне компанию. Уже начинает светать… Во время восхода солнца вид на море здесь бывает удивительно хорош. Давненько я сюда не приезжал…

Демосфен подошёл к столу и устроился на одном из стульев, примерно в одной оргии от пригласившего его человека. Только после этого он повернулся к хозяину дома. Перед ним сидел Александр Македонский. И хотя он заметно изменился с того момента, когда Демосфен последний раз его видел, тем не менее, не узнать басилея было сложно.

– Вижу, ты удивлён, мастер Демосфен. Однако же, в этом нет решительно ничего удивительного, – углы губ Александра чуть приподнялись в улыбке.

– Действительно, что же здесь может быть такого удивительного, если сначала твои люди подставили меня с сокровищницей твоего же сатрапа Гарпала, а затем тайком вытащили из тюрьмы? – Демосфен быстро преодолел своё удивление и теперь едва справлялся с гневом, от подобной наглости своего мучителя.

– Прошу, не горячись. Уверяю тебя, что ни я, ни мои люди нисколько не причастны ко всей этой истории. К сожалению, я слишком поздно узнал о нынешней интриге, чтобы её предотвратить, – слова Александра казались достаточно искренними. – Не буду утверждать, что прибыл в Афины с единственной целью вызволить тебя из тюрьмы, но, по крайней мере, одно из моих намерений заключалось именно в этом.

– И чем же я заслужил столь лестное внимание Царя Азии? – гнев Демосфена слегка поутих, но в голосе всё ещё звучало недоверие.

– Не скрою, я давно уже собирался с тобой побеседовать, но повод появился только сейчас, – Александр опечаленно вздохнул. Он явно не выглядел торжествующим победителем, смеющимся над своим поверженным противником. – Боги свидетели, я никогда не считал тебя врагом. Более того, те успехи, которых мне удалось достичь, состоялись, как ни странно, в значительной мере благодаря нашей первой беседе, когда я был ещё ребёнком. Несмотря на жёсткость, ты оказался во многом прав, и я сделал из этого необходимые выводы. Всю дальнейшую жизнь больше всего мне хотелось никогда не стать похожим на своего отца. Я прочёл все твои речи. А некоторые слушал лично. Нет, мы не враги. Нам просто нужно о многом побеседовать. И надеюсь, сегодня у нас будет такая возможность.

– Я не брал твоих денег, – голос Демосфена прозвучал несколько сварливо, в нём чувствовалась доля обиды и упрямства, какие бывают у маленьких детей.

– Я знаю. Мои шпионы мне доложили. Они работают весьма дотошно. Но, к сожалению, пока ещё проигрывают в скорости агентуре врага.

– У Великого Александра есть достойный соперник?

– Да, как выяснилось, враг у меня действительно есть. И об этом мы тоже сегодня ещё поговорим. Так уж получается, что враг у нас общий, поэтому я предлагаю тебе союз. Но об этом чуть позже. А пока, прошу тебя, отведай пищу с моего стола. Не думаю, что в тюрьме тебя достойно кормили.

На некоторое время возникла пауза. Демосфен пытался осмыслить услышанное, а Александр с явным наслаждением любовался утренним предрассветным небом и ленивыми волнами, накатывающими на гладкий песчаный берег. Лёгкий ветерок трепал его русые волосы. Ветер приносил запах водорослей, моря и ясного неба. Наверное, так пахнет счастье, а может быть, детство...

– Последний раз за этим столом мы сидели с моим другом, пожалуй, единственным другом с самых ранних лет. Это ведь не мой дом. Когда-то давно я попросил Гефестиона купить в окрестностях Афин не слишком приметный домик, чтобы нам можно было тайно посещать это сердце Аттики. Мы раньше любили путешествовать неузнанными, это позволяло держать руку на пульсе и чувствовать себя в тонусе. Так, к слову сказать, я не раз наслаждался и твоими речами, чему был весьма рад…

– Я слышал, что Гефестион недавно умер от лихорадки, – в голосе Демосфена чувствовалось смущение.

– Да, он умер. Только не от лихорадки. Его убили. Если говорить точнее, отравили, – щека Александра непроизвольно дёрнулась, а в голосе вдруг зазвенели стальные нотки.

Некоторое время они молчали. Македонский смотрел на волны, мягко устилающие песок своими пенными гребнями и думал о чём-то своём.

– Последний поход дался нам очень нелегко, – сказал он, постепенно успокаиваясь. – Из сорока пяти тысяч воинов, которых я повёл за собой, назад вернулась едва ли половина. Но всё же из этого похода мне посчастливилось вынести самое ценное – знание. И знание это оказалось печальным. Я понял, что всю мою сознательную жизнь мною управляли, словно дрессированным щенком. Приучали прыгать через верёвочку и приносить в зубах то, что велел хозяин. Ну а я лишь выполнял чужую волю, свято считая её своей. До меня точно так же управляли и моим отцом, а когда он попытался избавиться от ниточек кукловодов, его попросту убрали со сцены. Отца убили, а меня возвели на престол. Всё это я отчётливо понял лишь в самое последнее время.

Александр взял со стола изящный кувшин и наполнил два кубка – себе и гостю.

– Я хочу выпить за то, чтобы мы с тобой нашли взаимопонимание и смогли помочь друг другу в общей беде.

Александр допил кубок и поставил его на стол. Демосфен лишь слегка пригубил вино.

– Мне они назвались Советом избранных.

– Избранных кем? – не удержался Демосфен.

– Я задал тот же вопрос, – улыбнулся Александр. – Ответили, что, дескать, истинным богом. Тогда я спросил, а что, разве боги бывают не истинными? Мне уклончиво сказали, что этот владеет всем здешним миром, являясь как бы его басилевсом. И для нашего мира он единственный бог. Бог, который щедро вознаграждает своих последователей. Сначала я не придал никакого значения всей этой ахинее, решив, что они всего лишь одна из тех безумных сект, которые сейчас во множестве появляются, словно грибы после дождя. Но я ошибся. И это мне вскоре вполне наглядно продемонстрировали.

Вновь подняв со стола пустой кубок, Александр принялся придирчиво крутить его в руке, словно бы разглядывая со всех сторон, а тем временем решая, что именно следует рассказывать своему гостю.

– Словом, если особо не вдаваться в подробности, они смогли убедить меня в своей осведомлённости и полезности в самых различных делах. Как выяснилось, их последователи и агенты уже давно находились среди знати, приближенной к властителям практически всех наиболее крупных государств. В случае необходимости, они могли влиять на те или иные события, происходящие в этих странах. А также добывать весьма ценные сведения. К слову сказать, как я позже узнал, за многие свои беды и неудачи тебе следует быть обязанным именно им. Кое-что из того, что ты, вероятно, приписывал козням моего родителя, на самом деле исходило непосредственно от того же Совета избранных. В какой-то степени именно они стали для тебя незримым проклятием. Так что, как я уже сказал, враг у нас с тобой общий.

– Не скрою, все, что ты сейчас рассказываешь, напоминает какие-то ужасные детские сказки, которыми родители иногда пугают малолетних детей, чтобы добиться их послушания, – за мягкой интонацией Демосфена ощущалась некоторая доля недоверия.

– О, дорогой метр, ты пока ещё даже не представляешь, насколько эта сказка на самом деле может быть ужасной! – Александр невесело усмехнулся. – Опуская детали, скажу, что я принял их услуги. И они действительно во многих делах мне сумели помочь. Тем более что за всё это неожиданные союзники просили весьма немного – так, небольшие услуги, то здесь, то там. И неизменное покровительство в делах.

– Прямо какие-то бескорыстные духи добра!

– Вот и мне это тоже поначалу не давало покоя. Но потом решил, что, видимо, всему своё время. Как-то их человек принёс мне старинные карты. Он рассказал, что далеко на северо-востоке есть богатая древняя страна. Страна богов, которую греки называют Гипербореей. На картах она была обозначена как Индия изначальная[4]. Мне было рассказано, что очень давно македонский народ был изгнан из этой Гипербореи, а мой собственный род по линии отца принадлежал к одной из наиболее могучих божественных ветвей. И что сейчас, когда Гиперборея ослабела, пора отомстить за старые обиды, а заодно забрать себе ту власть и могущество, которыми славились старые боги. Забрать по праву рождения. Мне рассказывали о возможности достижения бессмертия для собственного тела, древних хранилищах божественных знаний и о несокрушимом оружии, которым я смогу овладеть. В общем, в конце концов, я позволил им себя убедить.

Македонский неторопливо поднялся со своего места, прошёлся вдоль стола и, взяв кувшин с вином, вновь до краёв наполнил свой кратер и кратер гостя.

– Как я уже говорил, поход этот был очень тяжёлым. Да, поначалу нам сопутствовала удача, и мы завоевали целый ряд небольших племён вместе с их землями. Но потом пришла зима. И это оказалась совсем не та зима, к которой мы привыкли. Нас окружали бесконечные равнины, полностью заваленные снегом, где волосы покрываются льдом, а руки замерзают так, что невозможно пошевелить пальцами. В этих ужасных белых степях мои закалённые воины гибли сотнями. Не в бою, а лишь от холода. В конце концов нам удалось дойти до края земель. И здесь нас встретило по-настоящему грозное войско.

Но самое интересное случилось позже, когда для переговоров со мной пришёл один из их жрецов. Во всяком случае, мне так поначалу показалось, что он жрец. Сейчас я в этом уже сильно сомневаюсь. Он совсем не был похож на воина, да и его одежда скорее напоминала то, что обычно носят служители храмов. Наверное, это и стало причиной моей ошибки. Теперь я иногда думаю, что мне тогда довелось общаться с одним из тех легендарных богов, о которых так много сказаний у твоего народа. На вид он был совсем молод, худощав, а его тёмные волосы отливали медью. Но вот глаза отнюдь не принадлежали юноше. Эти глаза многое видели. Так мне показалось. А ещё показалось, что я уже видел это лицо. Когда-то давно. Возможно в детстве, а возможно, в далёких снах. Вспомнить так и не удалось. Он просто чуть притронулся рукой к моему лбу, и время как будто остановилось, а с глаз спала серая липкая пелена. Я вдруг увидел весь этот мир и свою жизнь откуда-то сверху и так, словно бы узнавал о них впервые. Эти ощущения невозможно передать. Всё в один момент стало легко и ясно. То, над чем раньше ломал голову, теперь казалось совершенно смешным. И среди прочего мне открылись все ошибки, совершённые в жизни. Я понял, что в какой-то момент отошёл в сторону от собственных юношеских идеалов и во многом стал походить на своего отца, которого всегда презирал. А ещё я увидел, как те, кто стоял за этим так называемым Советом избранных, умело и беззастенчиво меня использовали, направляя как свою игрушку в нужную им сторону. Впрочем, – Александр усмехнулся, – здесь мы с тобой похожи. Всю свою жизнь мы лишь игрушки в чужих руках. Так мне теперь всё чаще видится.

– Не знаю. Я, во всяком случае, игрушкой себя не чувствую, – Демосфен пока ещё не решил, как ему следует относиться к рассказу хозяина дома.

– Может быть, может быть, – с печальной улыбкой произнёс Александр, продолжая прерванный рассказ. – Человек, которого я вначале принял за жреца, рассказал мне, что много тысяч лет назад между теми, кого мы называем богами, произошла война. В легендах эта война известна как Титаномахия. Так вот, противники олимпийцев, титаны, хотели создать мир, в котором все остальные превратились бы в послушных им марионеток. Война была жестокая, и титаны проиграли. Но потерпев тогда поражение, они не успокоились и сейчас ищут возможности для реванша. Их служители пытаются завладеть тем оружием, которое помогло победить олимпийским богам. И якобы именно за этим нас и послали на север. Так сказать, разведка боем. Не знаю, насколько это соответствует действительности, но только у меня теперь к этим кукловодам накопилось достаточно много вопросов. Именно они попытались украсть всю мою жизнь. По крайней мере, сейчас я понял, как можно попробовать что-то исправить… Я хочу просто под корень уничтожить это зло! – в какой-то момент басилей сорвался и уже почти кричал. – Этот их избранный клубок змей! Да кем они вообще себя возомнили, чтобы дурачить самого Александра!

Македонский сделал пару больших глотков из кубка. Поставив кратер на стол, он покосился на улыбающегося Демосфена.

– Прости. Последнее время частенько выхожу из себя. Не спал уже две ночи. Ничего, успокоюсь. Пройдёт.

– Для того чтобы что-то или кого-то уничтожить, необходимо, как минимум знать, о ком идёт речь. Ты знаешь?

– Не могу сказать, что знаю всё, но кое-что, однако же, выяснить удалось, несмотря на их постоянную секретность, – Александр несколько оживился. – Когда мы уже возвращались из похода, я рассказал саму суть истории Гефестиону. До сих пор не могу себе этого простить. Возможно, всё было бы иначе, если бы он не знал. Быть может сидел бы сейчас здесь с нами… Уж больно он был горяч, мой Гефестион… Тогда же мы с ним решили, что не дожидаясь возвращения домой, следует послать вперёд несколько наших шпионов, чтобы они проследили за теми, кто со мной общался от имени этого самого Совета. Также им была поставлена задача узнать всё, что только возможно, о Совете избранных и тех, кто за ним стоит. Когда мы прибыли в Вавилон, стала поступать первая информация. Несмотря на то, что приходившие ко мне с поручениями от этой странной организации, уже предусмотрительно покинули город, наши разведчики смогли ухватить несколько нитей, ведущих к сплетённой ими паутине. Кое-кого им удалось разговорить, кое за кем проследить. Как я уже упоминал, мы сумели узнать, что их люди находятся при дворах всех наиболее крупных из существующих держав. Самые значительные центры, обнаруженные нашими агентами, находились в Иудее и в Египте. Также велась подробная перепись людей, вступавших с ними в контакт. До какого-то времени всё шло хорошо, мы постепенно накапливали необходимый материал и понемногу прорисовывали лицо нашего врага. А то, что это был именно враг, сомневаться уже не приходилось. Но вот в какой-то момент наши шпионы стали один за другим бесследно исчезать. Видимо, кто-то из них неосторожно задел некую сигнальную нить на той самой вражеской паутине. Но была и хорошая новость – одному из агентов удалось внедриться в небольшое подразделение, находящееся в Иерусалиме. Уже первая информация от него оказалась буквально на вес золота. Он сообщил, что одна из моих жён (кто именно, пока не установлено) была изначально приставлена ко мне Советом. Но и это ещё не всё. Некий доверенный македонский военачальник, занимающий высокое положение и входящий в мой ближний круг, состоит в тесных отношениях с теми, кто так откровенно пытался мной манипулировать. Достоверно об этом военачальнике известно лишь то, что он не принимал участия в последнем походе, а был оставлен наместником в одной из провинций царства. Даже при всей расплывчатости полученных сведений они значили весьма многое – в случае негативного для Совета течения событий, мне уже заранее подготовили замену! Следующее сообщение от этого агента обещало стать решающим… Мы тогда находились в Экбатанах, куда я пригласил посланников со всех подвластных земель. Был устроен праздничный пир. Именно там Гефестион рассчитывал встретиться со своим агентом и лично принять от него донесение. Если бы я только мог представить, что произойдёт потом!..

Македонский сделал глоток вина и неожиданно закашлялся. Демосфен встал со своего места, не зная чем помочь, но Александр махнул ему рукой, показывая, что всё в порядке. Спустя некоторое время, он продолжил:

– Я даже не знаю, удалось ли Гефестиону встретиться со своим шпионом. А если и удалось, что тот ему рассказал. В какой-то момент он вдруг резко побледнел и упал. Некоторое время ещё шевелил губам, словно пытаясь что-то сказать. Потом потерял сознание. Больше он уже не очнулся. А я так и не знаю, что он тогда хотел мне рассказать…

Александр на некоторое время замолчал, глядя куда-то выше линии горизонта, туда, где блистало яркой бирюзой совсем уже светлое утреннее небо.

– Думаю, ты теперь понимаешь, что к тем, кто это всё устроил, будь то люди или боги, у меня уже образовался свой личный счёт. И я всеми силами постараюсь взыскать с них этот долг.

Повисла долгая пауза. Ни один из собеседников не торопился её прервать. Казалось, оба просто наблюдали, как бесконечная череда волн до блеска вылизывает жёлтый песчаный берег. Волны выплескивали на песок стремительно тускнеющие и умирающие там кружева белой пены, лишь пару мгновений назад гордо венчавшие собой могучие морские валы.

– Мне иногда кажется, – начал Александр, глядя куда-то поверх волн, – что всё в этом мире пахнет лишь кровью, потом и пылью. Все другие запахи просто исчезли.

– Ну, насчёт крови и пота, мне, пожалуй, понятно, – Демосфен смотрел на быстро светлеющее небо. – А что в данном случае для тебя значит пыль?

– Пыль – это время. Вернее, его так и не использованные возможности.

– Не знаю… Мне всё же больше нравятся совсем другие запахи.

– Интересно какие?

– Запах неба, моря, солнечного света!

– И чем же, интересно, для тебя пахнут небо и солнечный свет?

– Они пахнут свободой.

– К сожалению, свобода в нашем мире становится непозволительной роскошью…

– Честно говоря, я не очень понимаю, зачем я вообще тебе нужен, – Демосфен внимательно смотрел на Александра. – Пусть даже я поверю, что у нас действительно общий враг, который непонятно почему, незримо строил мне козни всю мою сознательную жизнь. Это не отменяет вопроса, чем я могу тебе помочь? Какой ты видишь мою роль в своих грандиозных планах?

– Говоря откровенно, я всегда тобой восхищался. Ещё с детства. И несмотря ни на что, никогда не считал ни противником, ни тем более врагом. Я предпочёл бы, чтобы именно ты стал в юности моим учителем. А не Аристотель, с которым мы потом совершенно рассорились, прекратив даже переписку. Когда мне было лет десять-одиннадцать, помню, даже представлял себе наши уроки. Но случилось как случилось. Я давно уже хотел с тобой переговорить, да всё как-то случая не представлялось. А тут такая история – великого Демосфена посадили в кутузку! Грех было не воспользоваться, – Александр вдруг по-юношески озорно усмехнулся. – К тому же, если что-то пойдёт не так, другого шанса поговорить у нас, боюсь, может уже и не быть. Я, конечно, рассчитываю, что смогу совладать с этими выродками, но всё ведь может получиться и совсем иначе… Да и не оставлять же тебя пылиться в этой пошлой безвкусной тюрьме, без хорошей пищи и приличного общества! А если серьёзно, мне обо всём этом даже поговорить не с кем, не то что совета попросить. Тебе я доверяю. Гефестиону доверял… А вот кому другому, даже не знаю – любой может оказаться ненадёжным в этой ситуации. Уж больно они широко свои щупальца раскинули. Но как ты догадываешься, ехал я сюда не только для того, чтобы тебя из тюрьмы вытащить. Помнишь, я говорил о предыдущем донесении агента Гефестиона?

– Это когда он докладывал про одну из твоих жён и военачальника?

– Совершенно верно! Не в бровь, а в глаз! Так вот, я провёл своё небольшое расследование, и наиболее вероятным кандидатом на роль заговорщика оказался мой старый добрый Антипатр, вместе со своим не в меру шустрым отпрыском, Кассандром. В этих краях я должен был уточнить некоторые подробности.

– Ну, и что, уточнил? – неожиданная весёлость Александра, у которого настроение сегодня менялось очень быстро, незаметно передалась и Демосфену.

– Да, уточнил. Пока всё подтверждается. Очень похоже на то, что старый друг отца и мой верный полководец, которому я поручал в своё отсутствие управление Македонией, уже довольно давно находится в тесных отношениях с нашими неуловимыми избранными советчиками. По всей вероятности, даже ещё при жизни моего родителя. Хотя наверняка утверждать пока не берусь.

– И что же ты теперь со всем этим собираешься делать, если, конечно, такие секреты мне позволительно знать?

– Отчего же нет? Сначала я должен буду получить ещё несколько уточнений, а затем собираюсь отправиться в свой новый поход – на восток. Приготовления к нему уже ведутся. Там я намерен пройтись огнём и мечём по Иудее, Египту и другим местам, где скрываются представители этой проклятой секты. Я хочу с ними покончить. По крайней мере, с большинством из них. Тут уже идёт война на выживание – кто первый успеет. Либо они меня, либо я их. Я всё-таки надеюсь остаться победителем.

– А что будет с Антипатром и теми, кто участвует в заговоре?

– Рассчитываю всех их уничтожить одним ударом. Перед самым походом.

– Хочется верить, что у тебя всё получится. Если бы кто-либо ещё вчера сказал мне, что я буду желать успеха Македонскому, я рассмеялся бы ему в лицо. Но теперь я действительно прошу для тебя у богов удачи, от всей души. Пусть прекрасная Тихея[5] сопроводит тебя в твоих делах!

– Могу лишь сказать, что удача мне точно не помешает. А вот если всё действительно сложится, то нам необходимо будет встретиться снова и поговорить более обстоятельно. Вот тогда-то я и намерен получить от тебя хороший совет, и надеюсь, что не один. Когда ты спрашивал о том, чем ты можешь мне помочь, ответ был лишь частичным. Я не просто так говорил о заключении союза. Твоя помощь действительно может понадобиться. Я не склонен себя переоценивать – даже если мне удастся уничтожить большую часть этой организации, многие её щупальца наверняка уцелеют. Со временем они попытаются ударить вновь. А для того чтобы у них на самом деле исчезла всякая опора, нам потребуется больше, нежели стереть с лица земли их основные силы. Нужно изменить сам мир, в котором мы живём! Я долго думал о той империи, что возникла на острие моего меча. И пришёл к выводу, что многому из того, как всё здесь сейчас устроено, я обязан вкрадчивым советам, которые незаметно вливали мне в уши. Тогда я спросил себя, о таком ли царстве мы с Гефестионом мечтали в юности? Могу сказать однозначно, что нет. Это не моё царство! А мне хотелось бы вновь ощутить его своим. Я знаю, как ты всегда желал видеть свободной, счастливой и сильной свою любимую Элладу. Я же предлагаю тебе больше – попробовать сделать такой всю мою империю! Я хочу, чтобы ты помог мне составить справедливые законы и общее устройство для уже существующей державы. Сделав это, мы изменим саму жизнь людей, сам их мир. Подобный оборот событий надолго выбьет почву из-под ног у всех новоявленных «избранных». Не отвечай сейчас. Подумай. А когда встретимся в следующий раз – хочется верить, что это всё же произойдёт – поделишься своими мыслями. Ну, а пока тебе разумнее всего будет уехать подальше от Афин и всего того, что может в ближайшее время здесь происходить. У меня есть небольшой домик на острове Эгина. О нём никто не знает. Думаю, для тебя там будет вполне безопасно. Сейчас я вызову Полинура – он отвезёт тебя в порт и посадит на нужный корабль. Оплата капитану уже внесена. На месте тебя встретят. Ни о чём не волнуйся, просто отдохни на природе в своё удовольствие. Надеюсь, метр Демосфен, когда увидимся вновь, мы станем друзьями, – Александр легко и неожиданно чуть смущённо улыбнулся. Такой открытой и светлой улыбка, наверное, бывает лишь в детстве. Возможно тогда, на одно краткое мгновение, нарушая все мыслимые законы, ему всё же удалось туда вернуться. Кто знает.

А где-то там, за холмами, ещё не видимое с того места, где сейчас вели беседу двое людей, но уже пробудившее всю окружающую природу, вставало солнце. Его лучи играли на зеленоватых морских волнах, отражаясь от них тысячами ослепительных искр. Небо тоже ожило, наливаясь тем жидким золотом, которое характерно, пожалуй, лишь для самого первого часа после восхода солнца. Всё вдруг внезапно и бесповоротно изменилось. Начинался новый день.

44

В добровольном изгнании, на острове Эгина, Демосфен прожил чуть более полгода. Небольшой домик, который стал на это время его приютом, оказался хоть и совсем не велик, но вполне пригоден для жизни. Здесь было всё, что нужно. Поначалу Демосфен просто наслаждался окрестной тишиной и прекрасными видами. Он каждый день с удовольствием гулял, иногда перечитывал те немногие свитки, что положили ему в дорогу. Даже вновь пробовал писать. Казалось, он наконец-то обрёл долгожданный покой, чтобы привести в порядок свои мысли и уже не в меру потрёпанные чувства. Но чем больше проходило времени, тем всё отчётливее его вновь одолевало беспокойство.

Он с нетерпением ждал известий от Александра – от своего не столь давно обретённого если и не друга, то, во всяком случае, союзника. Ждал с надеждой, которую тот, быть может, сам того не ведая, в нём поселил. Теперь он стал больше нервничать. Потом уговаривал сам себя, что всё хорошо, что Македонский опытный политик, и уж кто-кто, а он-то точно сумеет покончить с этой новоявленной гидрой. И вновь ждал.

Наконец известия пришли. Но совсем не те, на которые рассчитывал Демосфен. Александр скоропостижно скончался от лихорадки. Эта внезапная болезнь очень напоминала ту, от которой меньше года назад умер его лучший друг и верный полководец Гефестион. Что характерно, смерть Александра произошла всего лишь за несколько дней до уже назначенного им похода на Восток. Перед самой кончиной он успел передать царское кольцо и государственную печать своему проверенному временем товарищу, Пердикке, участвовавшему вместе с ним во всех походах, и поднявшемуся от простого телохранителя до успешного полководца. Александр поручил ему стать регентом империи и оберегать его жену Роксану, которую он оставил в положении. А более всего, защищать будущего наследника. Почему-то Македонский ни на минуту не сомневался, что у него родится мальчик.

Вот так у Демосфена исчезла его последняя надежда. Он вновь остался один. Один против неизвестного многоликого врага – хищной тьмы, подобно ржавчине жадно пожиравшей его Грецию и стремящейся поглотить весь этот неразумный мир, погрузить его в вязкую трясину отчаяния. Помощи искать было уже негде, разве что в собственном сердце. Но в сердце у Демосфена теперь была лишь пустыня.

Однако и в пустыне со временем способны вырасти цветы. Ведь время, как известно, может быть лучшим лекарем и садоводом. Ну, или почти лучшим. Прошёл ещё месяц или около того. До Демосфена стали доходить слухи о том, что народ в его родных Афинах воспринял смерть Александра Македонского как возможность снова стать свободными и избавиться от диктата Македонии. Вскоре забурлила вся Эллада, охваченная безудержными мечтами. И сердце Демосфена вновь начало оживать. В нём неожиданно вспыхнула та безумная надежда, за которую, как за соломинку хватается человек, холодные воды над которым уже давно сомкнулись. А вдруг… А вдруг?! Вдруг на этот раз, вопреки всему, всё получится? И он поверил. Поверил из последних сил. Всем своим израненным сердцем…

И вот теперь, спустя несколько месяцев, он стоял, завернувшись в шерстяной гиматий на корме корабля, вновь покидая родные Афины. Под мерный плеск вёсел Демосфен наблюдал, как в сумерках незаметно теряются очертания берега, а редкие мерцающие огоньки постепенно вбирает в себя и поглощает серое ничто. Ему казалось, что всё произошедшее с ним за эти месяцы, не более чем сон. А быть может, так оно и было. И его вспоминания – всего лишь неверные призраки, оставшиеся в памяти от кошмаров минувшей ночи.

Афины слишком горделиво взлетели в небо на своих легкокрылых мечтаниях, беспечно оторвавшись от твёрдой почвы реальности и заразив ими всю Грецию. Видимо, им казалось, что раз такой колосс, как Александр Македонский рухнул, то свобода теперь просто обязана упасть им в руки.

Афиняне свято верили, что целая империя развалится сама, стоит лишь немного её встряхнуть. Они не задумывались о необходимых резервах и союзниках, которые им понадобятся для того, чтобы разрушить собственные оковы. Охваченные всеобщей эйфорией, греки считали, что их враг окончательно повержен, и теперь вечный праздник изобилия навсегда осенит своими благодатными крылами их родные жилища.

К несчастью, поздно афинские граждане вспомнили о Демосфене и решили вернуть своего прославленного оратора из его добровольного изгнания. Даже не в качестве мудрого вождя и опытного лидера, не раз спасавшего их в сложных ситуациях, а лишь как некий помпезный атрибут их лучезарной независимости. Ведь они были совершенно убеждены, что уже безоговорочно победили.

На Эгину специально за Демосфеном снарядили целый военный корабль. Ему выносили полную амнистию, великодушно прощая всё, даже то, чего он никогда не совершал. В порту Пирея прославленного оратора встретили толпы ликующего народа, которые сопровождали и славили его как героя, устилая весь путь до Афин цветами. Здесь, в Акрополе, под звуки музыки и восторженные возгласы он воздал хвалу богам и афинскому народу.

Казалось, все эти прекрасные события произошли лишь вчера и в его волосах ещё остался пряный, чуть пьянящий аромат, исходивший от венков, которыми украшали его юные гречанки. Но, увы, счастье скоротечно. Во всяком случае, так всегда было принято считать в просвещённом обществе.

Оказавшись в Афинах, Демосфен сразу же взялся за дело. Он снаряжал многочисленные посольства, без устали ездил по греческим городам, стараясь сплотить их против общего врага. Но времени оставалось мало, неумолимый маховик событий был уже запущен.

Со стороны Македонской империи, вернее, одной из её частей, на которые она оказалась разделена после смерти Александра, объединённой греческой армии противостоял Антипатр. Тот самый Антипатр, о котором Македонский говорил как о наиболее вероятном предателе и заговорщике, состоявшем в тесных отношениях с тайным центром так называемых избранных.

Антипатру досталась фактически вся европейская часть империи. Формально подчиняясь Пердикке, поставленному во главе царства самим Александром, на деле он вместе со своим сыном Кассандром сразу же стал интриговать против него, подбивая других диадохов[6]. к заговорам и неподчинению. По сути, он образовал второй негласный центр власти в империи, постоянно переманивая на свою сторону других военачальников. Именно он стоял за мятежом диадоха Мелагра, когда тот обманом и силой заставил ещё до рождения законного наследника, объявить новым царём слабоумного сводного брата Александра – Арридея.

Вот с этим человеком и предстояло бороться Демосфену и его греческим сторонникам. И хотя сам Антипатр был уже в достаточно преклонном возрасте, хватку расчётливого политика и умелого полководца он ещё совершенно не потерял. Узнав о приближении превосходящей по численности армии греков, Антипатр, умело избегая сражений, отошёл к городу Ламия, где и заперся со своим войском. Перед этим он отправил гонцов к двум другим диадохам – Леоннату и Кратеру, призывая их как можно скорее прийти ему на помощь со своими войсками.

Вначале казалось, что удача благоволит грекам, они осадили Ламию, и рассчитывали принудить её к сдаче. Но хитрый Антипатр, устраивая различные переговоры и согласования, лишь тянул время.

Первым на выручку Антипатра прибыл Леоннант со своим двадцатитысячным войском. Греки вынуждены были снять осаду с Ламии и пойти навстречу силам нового врага, чтобы не оказаться зажатыми между двух неприятелей. Они выиграли сражение. Сам Леоннант был убит, а его войска рассеяны.

Воспользовавшись ситуацией, Антипатр со своей армией покинул Ламию и, собрав вокруг себя остатки войска Леоннанта, принялся искусно маневрировать, чтобы не ввязываться в открытый бой. Хотя теперь его армия по численности и сравнялась с греческой, он не желал рисковать и ждал прибытия диадоха Кратера. Что вскоре и произошло. Теперь уже численное преимущество было за его войсками.

Сражение невдалеке от города Краннон всё, в конце концов, расставило по местам. Эту битву нельзя было назвать ни слишком упорной, ни чересчур кровопролитной. Со стороны македонцев погибло около ста тридцати человек, у греков – примерно пятьсот. Всё дело в том, что Антипатр посредством своих агентов и помощников сумел существенно расстроить греческое единство и внести некоторую смуту в их войска. Многие города, участвовавшие в союзе, он просто склонил к сдаче. В итоге, вдоволь накричавшись на публичных собраниях, греки достаточно легко предпочли променять свою свободу на в меру сытую и в меру спокойную жизнь под иноземным правлением. Так закончилась последняя на долгий период попытка обретения Элладой независимости.

Одним из условий, которые Антипатр поставил перед Афинами, желавшими избежать вторжения, была безусловная выдача ему Демосфена. Чтобы избавить сограждан от неприятного выбора и позора, старый оратор предпочёл сам уехать из родного города. И стоя сейчас на корме корабля, покидающего пирейский порт, он уже не был до конца уверен в том, что всё происходившее с ним за последние месяцы действительно было реальным.

Демосфену вспомнились те внезапные надежды, которые в нём зародились после их последней встречи с Александром. И как эти едва возникшие мечты словно крохотное пламя лампады задуло холодным ветром, когда ему сообщили о смерти Македонского. Позже он узнал, что в тот же самый день, что и Александр, умер ещё один человек – знаменитый греческий философ и отшельник Диоген. Диоген скончался в весьма почтенном возрасте, а Александру Македонскому было чуть больше тридцати. Такие разные судьбы, такие разные пути. И эти пути оборвались практически одновременно.

Демосфену неожиданно пришёл на память забавный диалог молодого Александра и Диогена, которого тот повстречал когда-то близ Афин, нежившегося в ласковых утренних лучах. «Что я могу для тебя сделать, досточтимый мудрец?» – «Только одно – не заслоняй мне солнце». В конечном итоге, к солнцу они отправились вместе.

Неизвестно почему, но Демосфену вдруг показалось, что эти два совершенно разных человека были каким-то странным образом связаны между собой. Связаны некими невидимыми, неощутимыми, но очень прочными связями. Это обстоятельство представлялось ему очень важным. Но отчего, он, пожалуй, даже и не смог бы объяснить. Все мы, по сути своей, связаны воедино…

И уже совсем недавно, незадолго до отплытия, Демосфен узнал, что на острове Эвбея умер сбежавший туда из Афин Аристотель, бывший когда-то учителем юного Александра, а ещё раньше его соучеником в школе Платона. Все мы связаны…

Демосфен вспомнил, как сидя в тюремной камере, он услышал шуршание крысы, а угодливые мысли увели его тогда прочь, в далёкую юность: «Как увижу крысу, вспомню Аристотеля». Там будущий учитель Александра, красуясь перед молодыми учениками, заочно издевался над Диогеном. Все мы связаны… Сейчас участники этого спектакля мертвы. Что же боги хотели ему сказать? Возможно лишь то, что и его дни уже сочтены. Кто их поймёт, этих богов…

Последний огонёк на далёком берегу замерцал и наконец утонул в вязком сером киселе, который окружал их теперь со всех сторон. Демосфен ещё долго безуспешно вглядывался вдаль, под равномерный плеск двух дюжин вёсел. Серая пелена, казалось, просто стёрла из этого мира всю его жизнь. Или же она, напротив, стёрла весь этот мир из его жизни. И Демосфен не знал, что на самом деле для него хуже. Внезапно он совершенно отчётливо, до озноба, пробежавшего вдоль спины, понял, что на этот исчезнувший в пелене берег – такой знакомый и родной берег – он больше уже никогда не вернётся.

45

Антипатр никогда не чувствовал себя стариком, хотя ему давно уже перевалило за семьдесят. В какой-то момент он просто перестал считать свои года. Зачем? Боги знают, и этого вполне достаточно. Незачем себя мучить. Тем более, что в душе он всегда давал себе не больше сорока. Вот если бы ещё не проклятый радикулит, который время от времени скрючивал злосчастную поясницу в три погибели. Однако всё прожитое время ничуть не притупило в нём жажды власти. Власть являлась именно тем возбуждающим наркотиком, который заставлял его кровь резво бежать по старым жилам, так, словно он был ещё желторотым юнцом.

Антипатр всегда стоял за плечами великих правителей. Сначала это был Филипп Македонский, который считал его своим другом, а затем и Александр, далеко превзошедший своего отца, как по части завоеваний, так и снискания всеобщей славы. Антипатр стал тем, кто умело направлял своих правителей в нужную ему сторону. Зная их уязвимые места и обладая расчётливым умом, он часто заставлял их делать желаемое почти так же ловко, как дрессировщик собак управляет своими мохнатыми питомцами. Все, что было необходимо, это вовремя дёрнуть за поводок и произнести команду.

Он никогда не хотел собственного единоличного правления – слишком много мороки. Гораздо интереснее быть тайным правителем, обладая необходимой информацией и всей полнотой власти. Здесь ему не было равных. Как хищный паук сидел он в центре необъятной паутины и прислушивался к вибрациям многочисленных нитей.

Но выбирать не приходилось. Совет избранных, с которым он много десятилетий плодотворно сотрудничал и о могуществе коего знал не понаслышке, пожелал именно его видеть в качестве главы империи. По крайней мере, на данном этапе. Отказать Антипатр не мог. Не смел. Так он и стал вторым центром власти в обширных владениях Македонского царства. Первым, и официально признанным, был Пердикка, которому бразды правления передал сам Александр. Но это, как догадывался Антипатр, совсем ненадолго. Если Совет избранных решил, что следует править ему, значит, так и будет. Именно поэтому он не суетился, а спокойно и вдумчиво делал своё дело.

В дверь негромко постучали.

– Ну кто там ещё? – сварливо проскрипел Антипатр.

– Пришёл Архий, ваша милость, – раздался из чуть приоткрытой двери голос помощника.

– Пускай войдёт.

В комнату торопливо зашёл, на ходу поправляя гиматий, молодящийся человек лет сорока пяти с чуть наметившейся лысиной. Высокий рост, атлетическое сложение, подвижная мимика, наигранные позы и жесты выдавали в нём бывшего актёра. Быть может, и не самого талантливого, но, бесспорно, глубоко впитавшего самой своей кожей и кровью профессиональные навыки, которые оставили на нём заметную для пристального взгляда печать.

– И где же носит твою задницу, тартар тебя забери?! Я посылал за тобой ещё с утра! – глядя на то, как Архий расправляет на себе складки явно несвежего гиматия, Антипатр весь скривился, словно проглотил дольку лимона.

– Прости, светлейший, как только мне сообщили, я сразу же бросился к тебе, – затараторил Архий. Он суетился, и это сейчас делало его присутствие ещё более неприятным для Антипатра.

– Небось, всю ночь с порнами[7] пьянствовал, – Антипатр поморщился. – Эко же от тебя разит, паскудник, отойди-ка подальше.

– Кассандр праздновал вчера возведение алтаря Дионису, – виновато пожал плечами Архий, старательно отводя глаза.

– Я так и чувствовал, что и здесь не обошлось без моего сыночка! Он-то, по крайней мере, себе на уме, а ты-то куда за ним?! – Антипатр сокрушённо вздохнул. – Ну, да ладно. Есть у меня для тебя поручение.

– Сделаю всё, что желаете.

– Тебе, наконец, предстоит сыграть действительно важную роль. Совсем не похожую на те, что ты играл на сцене. Хотя тоже трагедия, в своём роде. Если ты всё исполнишь, как надлежит, то тебя запомнят надолго. Эта твоя роль войдёт в историю, я тебе обещаю.

Антипатр вдруг закашлялся и, сделав рукой жест подождать, потянулся к стоявшему невдалеке кубку, от которого исходил густой горький аромат трав. Выпив пару глотков, он кашлянул ещё пару раз и продолжил.

– Помнишь ли ты Демосфена?

– Да, конечно, мы встречались.

– Так вот, этот Демосфен с его постоянным правдоискательством сейчас для меня словно заноза в заднице. И не только для меня. Недавно он бежал из Афин, и чего от него потом ждать, неизвестно. Поэтому я отдаю под твоё начало две дюжины воинов и поручаю вам отыскать беглеца, с тем, чтобы доставить сюда ко мне, на справедливый суд. Это твоё официальное поручение. Но будет и другое. Как бы это сказать… Мне не нужен сам Демосфен, а только лишь его голова. Понял мою мысль?

– А как мне следует это сделать? – растеряно спросил Архий, понизив голос, после чего шумно сглотнул.

– Как, как… Конечно же случайно, скажем, при оказании сопротивления. Импровизируй! Этому-то хоть тебя на сцене учили? Пора уже тебе начинать играть серьёзные роли. Один успешно отработанный эписодий[8], и ты уже в истории. Действуй!

– Да, хорошо. Понял, – по всему чувствовалось, что Архия не слишком порадовала перспектива его исторической миссии.

– Ну, и ещё. Надеюсь, ты не буквально понял мою мысль насчёт головы уважаемого Демосфена? Так вот, на всякий случай уточняю – сюда его голову приносить не стоит. Здесь и так хлама достаточно. Пусть он останется с головой. Достаточно и того, что она будет не говорящей. А теперь ступай, устал я тут тебе аллегории растолковывать.

Когда за Архием закрылась дверь, Антипатр, тяжело глядя ему вослед, еле слышно произнёс:

– Надо же уродиться таким болваном… И что в нём Кассандр нашёл…

[1] Ареопаг – дословно «холм Ареса», главный орган власти Афин. Состоял из 9 пожизненно избираемых членов, из числа бывших архонтов. В основном, выражал интересы аристократии, олигархии. В период афинской демократии политическая власть Ареопага была ограничена. Теперь он имел право лишь наблюдать за исполнением законов и являлся судебным органом.

[2] Холм Ареса находится в Афинах, невдалеке от Акрополя. Здесь проходили заседания Ареопага.

[3] Аула – внутренний дворик, помещение, примыкающее к дому. Тоже, что и патио (исп.), атриум (лат.)

[4] На древних картах Сибирь вплоть до Северного Ледовитого океана обозначена как India Superior – Индия верхняя, начальная.

[5] Тихея (Тиха, Тюхе) – богиня удачи, доброго случая.

[6] Диадохи – «преемники» в переводе с древнегреческого. Несколько полководцев, захвативших власть в империи после смерти Александра Македонского.

[7] Порны, порнаи – низшая каста проституток.

[8] Эписодий – в древнегреческой трагедии и комедии хоровая песнь, обозначавшая появление на сцене нового актёра, а также речевая сцена между песнями хора.

Часть седьмая

Гулкие шаги на площади перед старым храмом Посейдона, в котором Демосфен сидел сейчас на каменном полу, устало прислонившись спиной к стене, звучали всё отчётливее. Утренний воздух, казалось, усиливал эти странные резкие звуки, непривычным диссонансом ворвавшиеся в пасторальную рассветную идиллию. С каждым мгновением тяжёловесная поступь множества ног, обутых в массивные эмбаты[1], звучала всё громче.

Вот шаги загрохотали уже по длинной широкой каменной лестнице, ведущей ко входу в храм. Теперь стали слышны глухой лязг оружия и еле слышное поскрипывание кожаных доспехов. С каждым мгновением звуки делались всё более отчётливыми и неотвратимыми, они впечатывались в окружающую реальность так, как впечатывается резец гончара в ещё не затвердевшую глину. Пройдёт совсем немного времени и эти люди в грубых военных сапогах, опоясанные короткими мечами, поблёскивающими в лучах восходящего солнца, подойдут к приоткрытым дверям храма.

Демосфен сидел на своём аккуратно свёрнутом дорожном плаще и, прикрыв глаза, улыбался. Его совершенно не беспокоила вся эта суета вокруг Он был полностью погружён в изучение замысловатого переплетения временных линий собственной жизни. За каждое мгновение здесь он мог прожить десятки лет в своём собственном внутреннем мире.

То, что сейчас творилось вне стен старого храма и эти люди, которые пришли сюда по приказу старого Антипатра забрать его жизнь, были для него не более чем призраками. В любой момент он мог выбрать более подходящую временную линию, которая коренным образом изменила бы его жизнь. А эти игрушечные солдатики во главе с актёром-неудачником просто исчезли бы как дым, никогда и не вспомнив, что они здесь когда-либо были. Но Демосфен медлил. Не всё ещё складывалось в намеченный им узор. Торопиться не стоит. Необходимо всё расставить по своим местам. Тем более что времени у него ещё много.

Он вновь погружался в волны своих видений, видений из прошлого, будущего, из каких-то других, ещё не понятных ему миров, где в единой мозаике переплетались боги, люди, его собственные отражения – словно мерцающий на дне загадочный узор из ярких блестящих камушков в чуть подёрнутой рябью воде озера. Озера времени.

Там было много всего. Так много, что его сознание не в состоянии было всего не то что вместить, но даже отметить. Мимо него привычно двигались огромные странные образования невероятной силы. Он не мог дать им названия, не мог сказать, на что они похожи, просто иногда ощущал их присутствие. Они же просто великодушно не замечали его, как, наверное, не замечают океанские киты мелкую рыбёшку, проплывающую неподалёку. Вероятно, для этих левиафанов даже его боги выглядели не более чем забавными светлячками. Это был большой мир. Но сейчас Демосфена интересовало лишь то, как ему правильно сложить мозаику из мгновений его собственной жизни.

Дар, который когда-то разглядел в нём учитель, внутренняя искра, временами пробуждавшаяся и ранее, теперь, словно вспыхнувшая новая звезда, уже вошла в полную силу и подобно береговому маяку помогала находить верный путь к намеченной цели.

Демосфен уже прекрасно понимал, что если что-либо менялось в его судьбе, то точно так же постепенно изменялся и мир вокруг. Маленький камешек, в конце концов, обрушивал целую лавину. Но ему было важно, чтобы эта лавина сошла именно там и именно тогда, где и когда возникала необходимость. Вот поэтому он просматривал сейчас тысячи разных вариантов, каким образом сделать так, чтобы тот мир, который он любил всем своим сердцем, остался столь же прекрасным, каким он его помнил с детства. Желательно конечно, чтобы и ему самому в этом мире также нашлось хоть бы немного места.

Демосфен словно художник наносил кистью несколько мазков на своё незавершённое произведение и, отойдя в сторону, разглядывал, что из этого получилось. Ему был необходим лишь тот уникальный и неповторимый вариант, в котором сплелись бы воедино все намеченные жизненные линии. Он собирался исполнить единственно возможный шедевр, объединяющий в себе целый мир. Его мир.

Перед взором Демосфена мелькали фрагменты прожитой жизни – детства, юности, зрелости, самых последних лет. Картины возникали не последовательно, как это было в реальности, а вперемешку – из детского возраста он перескакивал в зрелые годы, а из юности вновь в детство. Демосфен перемешивал эти фрагменты словно блестящую гальку на морском берегу, оглядывая мысленно со всех сторон – то-то удалял, что-то подправлял, прежде чем выложить на песке новую причудливую панораму лабиринта.

Вот он вновь увидел Иолу – свою единственную любовь, навсегда утраченную в далёкой юности, в честь которой он много лет спустя назовёт свою дочь, чтобы так же потерять. Но это где-то там, в обычной реальности юность была далёкой, а любовь навсегда потерянной. Здесь всё обстояло совершенно иначе. Он мог бессчётное число раз не просто просматривать, но и вновь проживать эти эпизоды своей жизни.

Впрочем, одно лишь бесконечное проживание когда-то случившихся событий Демосфена теперь уже не устраивало. Он вносил в них те или иные правки, а после просматривал, как это отразится на всей его дальнейшей жизни, что в ней изменится и в каких пределах.

Демосфен сотни раз возвращался к тем своим счастливым дням юности, когда они с Иолой были вместе. Он вновь и вновь переписывал различные события. Порою до глубокой старости счастливо проживал со своей возлюбленной, со своей прекрасной Фиалкой. Они были счастливы и наслаждались этой жизнью вдвоём. Пили друг друга, словно живительную воду в жаркий полдень. У них рождались дети. Потом внуки. Эта жизнь существовала только для них, и они наслаждались ею до последнего мгновения.

Вновь и вновь пробовал Демосфен сохранить свою Иолу. И всё вроде бы получалось. Но, по мере того, как его личная жизнь становилась счастливей, весь окружающий мир погружался во тьму запустения и хаоса. Как Демосфен ни старался совместить своё личное счастье и благополучие окружающих его людей, ничего у него из этого так и не выходило.

В конце концов, с болью в сердце, он вынужден был отказаться от этой затеи. Видимо, так уж решили боги, что Демосфену сейчас приходилось выбирать между жизнью со своей единственной возлюбленной и судьбою его собственного мира, который он, как теперь вдруг оказалось, столь же трепетно любил.

Демосфен ещё раз прожил одну из самых счастливых жизней вместе со своей Иолой – из тех, которые ему только удавалось воссоздать. Теперь он смотрел на её уже подёрнутое сеточкою мелких морщин, но всё такое же родное лицо. Заглядывал в глаза и убирал со лба мягкие тёмно-русые, чуть подёрнутые сединой волосы. В этих голубых, словно утреннее небо глазах он видел ту свою молодую Иолу, которой он когда-то лишился.

– Я буду помнить тебя всегда. Вот такой. Каждое мгновение своей жизни.

– Ты уже уходишь? – Иола чуть приподняла голову с подушки и её волосы, впитавшие в себя запах морского прибоя, скользнули по обнажённым плечам.

– Да, любимая. Мне нужно идти.

– Но ведь ты скоро вернешься? – луч утреннего солнца заплясал у Иолы в глазах, и она прикрылась от него рукой.

– Конечно, я обязательно вернусь. Ведь ты всегда со мной, ты же знаешь, – Демосфен нагнулся, поцеловал жену в губы и не оглядываясь вышел из комнаты.

Он не соврал. Иола всегда была частью его самого. Возможно, лучшей частью. Так оно и останется. Она позволит ему сохранить самого себя. Только отныне он сможет к ней возвращаться лишь в своей памяти. Но необходимо было двигаться дальше. Мозаика его жизни лежала прямо перед ним, и в ней оставалось ещё слишком много незаполненных мест. И тогда Демосфен разжал пальцы, выпуская из своих обессиленных рук ладони Иолы, и её лёгкий прекрасный образ начал медленно уплывать вдаль, постепенно сливаясь с самой этой далью.

Вокруг вновь замелькали картины прошедшей жизни. Какие-то из них он останавливал и тщательно изучал, другие оставлял совсем без внимания. Он двигался дальше. Сейчас ему было так необходимо отвлечься от назойливых мыслей и успокоить поднявшийся в сердце шторм. Демосфен словно в море, нырнул на глубину переплетения своих внутренних жизненных линий, пытаясь отыскать там то, что осталось незамеченным на поверхности. А возможно, таким образом он просто хотел спрятаться от самого себя.

47

Яркий белый свет внезапно вспыхнул перед Демосфеном и он, не отдавая себе отчёта, прикрыл глаза. Хотя какие могут быть «глаза» в том промежуточном состоянии, где он сейчас находился, сказать трудно. Как бы то ни было, старые привычки, видимо, собственной незыблемостью уже обозначали то, как он себя здесь ощущал.

Когда Демосфен огляделся вокруг, он с удивлением обнаружил себя сидящем на странного вида белом троносе в не менее странном, чтобы не сказать невероятном, месте. Он устроился за небольшим круглым столом, сделанным из того же тускло поблескивающего материала, что и тронос. Вокруг стола стояла парочка других таких же седалищ. В некотором отдалении находилось ещё несколько подобных столов. За одним из них сидели три юноши в довольно непривычной одежде.

Столы были расставлены прямо на улице, у стены необычного на вид дома, а вся территория вокруг них оказалась огороженной низким ажурным заборчиком. Над головой трепетала под лёгкими порывами ветра материя нескольких огромных зелёных зонтов. Вдалеке виднелись невероятно высокие блестящие здания, уходящие прямо к серому небу, а перед ними, с противным гудением и грохотом на невероятной скорости проносились столь же сверкающие, как и сами дома, разноцветные колесницы. Во всяком случае, Демосфену так показалось, что это именно колесницы. Мимо него по узкой улочке проходили редкие прохожие в непривычной одежде. Лица их вплоть до самых глаз были закрыты квадратными кусками белой ткани.

Но, пожалуй, самое удивительное во всём этом было то, что Демосфен неизвестно откуда уже знал это место и всё то, что здесь и сейчас происходит. Знал до самых последних мелочей. Хотя, с другой стороны, он мог чем угодно поклясться, что находится здесь впервые. Демосфен словно бы разделился внутри себя самого – для одной из его частей, кем он всегда привык себя считать, всё происходящее было в новинку, а другая его часть всё здесь знала, но при этом находилась как бы в неком отстранённом полусне.

Тут Демосфен заметил идущего в его сторону человека в необычном, впрочем, как и всё здесь, подобии светло-коричневого шерстяного плаща. Человек был лет сорока пяти, среднего роста, худощавый, с короткими тёмными с проседью волосами. Увидев Демосфена, человек улыбнулся ему как старому знакомому и приветливо помахал рукой. А память при этом услужливо напомнила его имя. Он вдруг сразу же понял, кто это. В той жизни и в том времени, откуда Демосфена невесть как сюда занесло, его нынешнего гостя звали Гермес. Да, это был тот самый Гермес в крылатых сандалиях и с кадуцеем[2] в руке – один из двенадцати олимпийских богов. Гермес-Психопомп[3], Гермес Трисмегист[4], строитель египетских пирамид и хранитель тайного знания. Сейчас, правда, у него не было ни кадуцея, ни таларий[5]. Но и без них он выглядел вполне себе неплохо.

– Хайре, друг! – Гермес, как ни в чём не бывало, подошёл к столику и поставил на его край две маленьких чашки с неким горячим напитком. Не спрашивая разрешения, гость сел прямо напротив него. – Представляю себе, как тут всё для тебя необычно.

– Где мы? И что это такое вокруг?

– Ага, кто я такой не спрашиваешь, значит помнишь. Это уже неплохо, – Гермес улыбнулся и, подув на напиток в кружке, сделал глоток, даже зажмурившись от удовольствия. – Попробуй, – кивнул он на кружку перед Демосфеном, – не факт, что тебе сразу же понравится, но позже ты сможешь оценить этот напиток по достоинству. Называется кофе, божественный нектар! И здесь его прекрасно готовят. Весьма проясняет мысли, – Гермес сделал ещё глоток. – Думаю, на самом деле ты хотел спросить не «где мы», а «когда». Я отвечу кратко, уж прости, и по порядку. Мы сейчас почти на две тысячи триста пятьдесят лет в будущем от того времени, которое ты помнишь. Этот город называется Москва и находится он много севернее Афин, а люди, населяющие его, когда-то давно являлись частью покинувшего Гиперборею народа. Прямо сейчас здесь свирепствует мор от новой болезни. Местные властители обязали всех граждан ходить в клоунских масках, словно собак в намордниках. И те в страхе исполняют веленное, будто эта зараза не проходит сквозь тряпку так же легко как вода через рыбацкую сеть. Изображая заботу о людях, они на самом деле просто дрессируют их в очередной раз, готовя себе новых послушных рабов… Кстати, мор этот устроил ни кто иной как наш общий знакомец, Прометей. Естественно, через своих подручных.

– Прометей?!

– Прости, всё ещё путаюсь в последовательности событий. Никак не могу привыкнуть… Я так полагаю, что сейчас немного поторопился. У тебя ведь ещё не было разговора с нашим самозванным властелином колец?

– Властелином колец? Это ты о ком?

– Ну, так и знал! Не бери в голову. Вот вечно я забегаю вперёд со своими рассказами! Ну, да ничего. Всё равно для тебя это всё уже скоро случится. Думаю, мы ничего важного не изменим. Напротив, насколько возможно, ты окажешься чуть более подготовленным ко всем этим событиям. Быть может, добавлю тебе малую толику решительности. Но уж прости, всего раскрывать не стану – вдруг, действительно, что подпорчу. Время штука хрупкая, не станем искушать судьбу, – Гермес машинально поправил рукой волосы и сделал большой глоток напитка, который он называл кофе.

Демосфен потянулся за своей чашкой, от которой исходил приятный аромат. Он сделал небольшой глоточек и поморщился. Вкус был странным, как и всё здесь, горько сладким, с примесью чего-то пряного. Ставя на стол чашку, он никак не мог понять, что же в нём может нравиться.

– Передо мной непростая задача – вкратце рассказать всё, не раскрыв ничего. Когда-то я неплохо с этим справлялся, – Гермес невесело усмехнулся. – Всё, как я уже сказал, от того, что время вещь хрупкая, не хотелось бы что-либо некстати исправить в худшую сторону. В общем, так. Наш Прометей всегда рвался к власти и постоянно строил по этому поводу различные далеко идущие планы. Ещё со времён Атлантиды. Шаг за шагом, постепенно он подбирался к своей цели, расставляя хитроумные сети и давно бы уже всех здесь заткнул за пояс, если бы не твоё неожиданное вмешательство… Но об этом вскоре и сам узнаешь. К счастью, его удалось слегка, так сказать, притормозить. А ещё он всегда любил подбирать себе звучные имена и, как это сейчас принято говорить, менял их словно перчатки. Здесь его имя означает – носитель света[6]. В твоё время он уже побывал носителем огня. Чувствуется, так сказать, определённая преемственность, не правда ли? Прометей (будем называть его как и раньше) создал многочисленные тайные организации, словно паутиной оплетя ими весь мир. В эти организации входит большинство правящей элиты здешнего мира. Посылами и угрозами он поработил почти всех. Мировая денежная система сейчас принадлежит практически безраздельно ему, и он, разумеется, умело этим пользуется. Но вершина его мастерства состоит в том, что наш гений манипуляции заставил поверить абсолютное большинство людей, что его самого просто не существует. А все рассказы о нём – не более чем глупые страшилки. Тех же, кто в это не верит, объявляют здесь сторонниками теории заговоров, безумными конспирологами и просто поднимают на смех. Люди так доверчивы. Политиканы и чинуши, находящиеся у власти в большинстве стран, не ведая того, исполняют указания от различных влиятельных тайных и официальных организаций, за ширмой которых стоит наш старый знакомый. Как обычно, все играют именно те роли, которые он им отводит в своём шоу. Сейчас Прометей уверен, что ему остался один последний шаг, чтобы завладеть этим миром безраздельно. У него уже всё намечено и распланировано. Он почти у цели. Но, думаю, здесь-то его и будет ждать небольшой сюрприз. Очень уж наш приятель самонадеян и нетерпелив…

– А где же остальные олимпийские боги? Почему они позволяют всему этому происходить? И как ты сам здесь оказался? – Демосфен уже не обращал внимания на незнакомые словечки, стараясь не упустить за ними саму суть.

– Про остальных олимпийцев ты скоро узнаешь. А что до меня, то я отказался от бессмертия и всё это время, никем не узнанный, рождался в телах обычных смертных. Незаметно я раз за разом проводил здесь необходимую работу. Уж больно не хочется отдавать этот прекрасный мир какому-то зарвавшемуся выскочке. Прикипел я к нему, что ли. Стал сентиментален... Ну, а ты сам, кстати, сейчас очнулся в своём новом, будущем, теле. В том теле, в котором тебе спустя столетия вновь предстоит родиться и жить здесь. Мне кажется, сейчас ты ещё только готовишься сыграть в этой пьесе свою роль, и роль эта совершенно не запланирована нашим провинциальным мэтром режиссуры… Вот только сейчас тебя, к сожалению, сюда забросило совсем ненадолго. Но я был очень рад… Рад встретиться. Встретиться с тем, уже ушедшим для меня миром. Тогда было всё проще. Светлее что ли… В общем, спасибо. Ты мне напомнил… – Гермес вдруг оборвал себя на полуслове, взглянув куда-то поверх головы собеседника, и с неожиданной печалью в голосе продолжил. – Ну, вот и всё. Уже пора. Пора… Прощай, мой друг…

Приступ сильного головокружения заставил Демосфена на краткий миг потерять сознание, потом он ещё раз успел разглядеть то место, где только что находился, но уже откуда-то сверху, словно неподвижный плоский отпечаток, тень реальности. И вдруг вся эта картинка будто бы схлопнулась, сложилась внутрь себя самой, а перед ним осталась лишь кромешная темнота, закрутившая его своим безумным вихрем, внутри которого он вновь потерял сознание.

48

Когда Демосфен начал приходить в себя, а на этот раз всё происходило медленно и плавно, словно в период пробуждения от послеобеденного сна, он стал постепенно замечать неспешно проплывающие мимо него фрагменты его собственной жизни. Словно в театре он краем глаза наблюдал происходящее на сцене, ненароком погрузившись в лёгкую сладкую дремоту. Это могло означать только одно – что он вновь вернулся в своё время, к такой родной и привычной реальности. И это было хорошо. Так прекрасно просто расслабиться и плыть по мягким тёплым волнам, ни о чём не беспокоясь. Плыть и наслаждаться возможностью не знать, не чувствовать, не видеть, а главное – не принимать никаких решений.

Подобное состояние, казалось, могло продолжаться целую вечность, но в один из недоступных пониманию моментов что-то вдруг нарушило эту идиллию, заставив обратить внимание на одну из проплывающих мимо живых картин. Что именно это было, сказать уже довольно затруднительно, возможно какая-то общая нелогичность происходящего в этой сцене, а возможно, и нечто другое. Во всяком случае, блаженная дремота начала улетучиваться, когда он вдруг понял, что в этой картинке отсутствует главный персонаж всех остальных сюжетов – он сам.

В лёгком недоумении Демосфен постарался чуть пристальнее вглядеться в происходящее на местных импровизированных подмостках. А происходило там, надо сказать, презабавное. На роскошной кровати в огромной спальне лежали двое. Женщина спала, отвернувшись к стене, так что лица её он не видел. А вот мужчину он сразу же узнал. Да и как не узнать. На пышном ложе спал, нервно подёргиваясь во сне, напряжённо шевеля полными губами и то и дело словно бы порываясь вскинуть руки, его давний и уже давно умерший враг – Филипп Македонский.

Но и это ещё было не самое важное. Главное действие необычной сцены происходило именно во сне Филиппа, который словно размытая тень – подобие себя самого – стоял здесь же в спальне, невдалеке от кровати. Аналогичные процессы, связанные со снами, Демосфен уже имел возможность наблюдать на примере изучения собственной жизни.

Когда ему самому случалось видеть яркие сны, то со стороны это выглядело примерно так же – его размытое словно облако призрачное тело отделялось от материального и погружалось в события, воспроизводимые сном. Теперь же Демосфен оказался невольным зрителем сна Филиппа, которого невесть как занесло в его личную реальность.

Прямо перед Филиппом, во всей своей славе и величии, сияя словно солнце, явился олимпийский бог Аполлон. В золотом венке, опираясь на огромный круто изогнутый серебряный лук, он выглядел именно так, как его обычно изображали прославленные художники и скульпторы. Грозно сдвинув брови, Аполлон обращался к дрожащему как осиновый лист Филиппу.

– Насколько ты слышишь меня хорошо, царь земель македонских?

– Я слышу, я слышу тебя, о Сияющий Номий[7]! – голос бедного Филиппа отчаянно дрожал, а зубы сами собой выстукивали барабанную дробь.

– Внемли же пророчеству ты моему: дней поток краткосрочен, которые боги отмерят тебе перед смертью. А много ли будет тех дней, от того лишь зависит – какое усердие в деле проявишь и рвенье, как будешь послушен и предан божественной воле! Запомни, несчастный, что нить твоей жизни прервётся немедля, лишь только умрёт сын Афин достославный, постигший гармонию ясного слова – угодный богам Демосфен!

Аполлон ярко, словно полуденное солнце, вспыхнул и исчез, а Филипп, с криком ужаса проснулся и сел в своей постели. На него страшно было смотреть. Руки его тряслись, и он как заведённый всё повторял и повторял одно слово: Демосфен, Демосфен... Заворочалась и пробудилась жена Филиппа, Олимпиада, с удивлением глядя на внезапно обезумевшего мужа. Наконец Филипп сумел слезть с кровати и, продолжая по пути выкрикивать «Демосфен!.. Демосфен!..» выскочил из спальни, оставив жену свою в глубокой задумчивости…

– Не мог же я позволить ему подослать к тебе убийц! – Аполлон внезапно оказался рядом с Демосфеном, лукаво подмигнул ему и от души рассмеялся, – теперь этот старый дурень даже во время Херонейской битвы заплатит нескольким пронырам, как с той, так и с другой стороны, чтобы они тебя оберегали! – Аполлон вновь расхохотался.

Демосфен всё ещё не мог поверить, что обращаются именно к нему, это казалось просто немыслимым. Он смотрел во все глаза на смеющегося и утирающего ладонями глаза бога света, лихорадочно пытаясь понять, как такое вообще может быть.

– Нам о многом надо поговорить, – Аполлон неожиданно стал серьёзен. – Я ведь обещал тебе, что мы ещё побеседуем. Ты ведь помнишь?

Аполлон чуть повёл рукой в сторону Демосфена, словно отодвигая невидимый полог, и в памяти последнего вдруг стали всплывать лица людей, с которыми жизнь его в разное время как бы случайно сталкивала: мужчина, встреченный в детстве на берегу моря, показывавший фокусы; человек с медальоном, направивший его в школу Платона; старик Гекаэрг из харчевни, куда они с Сатиром заглянули после его очередной неудачной речи, и уже совсем недавно, старый жрец, повстречавшийся на пустынной дороге в храм Посейдона… Все эти лица, такие разные, вдруг неожиданно слились в одно…

– Да, да, да – грешен! Приходилось тебя иногда направлять. Но, к слову сказать, совсем немного. Ты и сам вполне справлялся. А сейчас, прости, у нас очень мало времени. Нужно многое обсудить. Ты не будешь возражать, если в разговоре примет участие мой брат?

Воздух за левым плечом Аполлона внезапно ожил, сгустился и явил взору Демосфена худощавую фигуру с короткими тёмными волосами, слегка отливавшими медью. Гермес, а это был именно он, помахал ему рукой и приветливо улыбнулся.

49

Всё в этом месте дышало покоем и умиротворением. Живописная полянка, словно ярким ковром покрытая жёлтыми ромашками, одной стороной выходила на крутой берег небольшой безымянной речушки, весело журчавшей где-то в паре оргий внизу. Со всех остальных сторон поляну окружала густая платановая роща, делая её похожей на сцену импровизированного театра. Куда-то в глубину рощи убегала узкая тропинка, петляя между могучими стволами деревьев и островками кустарника. Разношёрстые деревья на другой стороне реки плотной стеной защищали поляну от посторонних глаз.

В последнее время Демосфен любил приходить сюда, чтобы избавиться от назойливых мыслей и терзавших его сомнений. Он ни о чём не думал, просто лежал на спине под одиноко стоящей невдалеке от обрывистого берега раскидистой старой липой, и смотрел вверх, в ясное безоблачное небо, постепенно растворялся в его бескрайней синеве. Именно тогда он был по-настоящему счастлив.

Очень давно, в юности, они здесь встречались с Иолой. Теперь, воссоздав в своём внутреннем мире это место, Демосфен всё чаще возвращался сюда восстановить силы и обрести равновесие. Здесь всегда была весна, одуряющее пахло цветами, травой и молодой листвой. Сонно жужжали мохнатые шмели, лениво переваливаясь с одного цветка на другой, стрекотали кузнечики, а где-то внизу журчала невидимая для глаз река. Идиллия казалась абсолютной.

В памяти неожиданно всплыла картина из далёкого будущего – высокие, уходящие прямо в серое небо холодные дома, блестящие разноцветные коробки скрежещущих в отдалении колесниц и странно одетые люди в белых повязках на лицах, пугливо пробегающие мимо с тоской и растерянностью в глазах. Демосфен отогнал прочь непрошенное воспоминание и сел, облокотившись о нагретый на солнце шершавый ствол старой липы.

Где-то на горизонте появились тяжёлые сизые тучи. Подул порывистый ветер, пригибая ветви деревьев, по-хозяйски играя пугливой листвой. Тучи быстро приближались. В отдалении полыхнул росчерк молнии и загрохотал гром, обещая знатную грозу. Скоро уже всё небо заволокло свинцовыми клубящимися тучами. Молнии сверкали не переставая. Гром сотрясал небо и землю. «Кажется, началось, – с тоской подумал Демосфен. – Теперь пути назад уже точно не будет».

– Узри меня, раб, и склонись предо мною! Пади челом своим ниц, посыпь голову пылью и пеплом – к тебе обращается бог твой и твой повелитель! – загрохотал, перекрывая раскаты грома, идущий, казалось, прямо с неба ужасающий голос. Молнии ударили разом, образуя собой сплошной поток огня, водопадом низвергающийся на землю.

Демосфен спокойно встал, оправил гиматий, отошёл от дерева чуть в сторону и, повернувшись лицом к бьющим на землю молниям, не повышая голоса, произнёс:

– Ты сейчас похож на старого провинциального трагика, надевшего на лицо страшную маску в надежде впечатлить наивную публику. Она могла бы напугать разве что малых детей да неграмотную толпу. Так ты напоминаешь нищего жулика, которому отчаянно нужны деньги. К тому же это, скорее, традиционный образ Зевса, который ты просто-напросто у него украл. Думаю, на этот раз разумнее будет сменить внешний вид на что-либо попроще. Хотя, конечно, дело твоё. Ну, а насчёт раба – вероятно, ты перепутал меня со своими несчастными питомцами, которых ты обманул, и прельстив своими дарами, заставил себе поклоняться. Я ждал твоего появления.

Молнии моментально прекратили свою неистовую пляску, гром стих, тучи начали редеть, и совсем скоро вновь выглянуло солнце.

– Я уже слышал, что ты не глуп, – раздался где-то позади Демосфена низкий глубокий голос.

За его спиной стоял, довольно улыбаясь, невысокий, склонный к полноте мужчина с пухлыми розовыми щёчками в пурпурном гиматионе. Мужчина был больше похож на добродушного сельского пекаря, нежели на одного из наиболее опасных и непредсказуемых богов. Разве что пристальный взгляд холодных тёмно-зелёных глаз никак не вписывался в общий благостный облик.

– Меня зовут Прометей. Но, вероятно, тебе это и так уже известно, Демосфен сын Демосфена. А насчёт моих питомцев, как ты их назвал, могу сказать, что этот народец под моим водительством ещё станет наиболее влиятельным среди прочих людских племён. Все деньги этого мира будут принадлежать им, а в большинстве царств на самой вершине окажутся именно их сыны. Править ими станут скрытые жрецы, которых я лично собираюсь посвящать для этой роли. Это будет даже не нация в обычном понимании слова, а особая внутренняя система, принцип тайной власти и круговой поруки. Закрытый элитный клуб. Структура, связующая все властные центры и дающая ощутимые материальные преимущества лишь тем, кто примет её законы. Связать свою жизнь с нею будет так или иначе возможно, но покинуть уже не удастся.

– Однако, наверняка, это не принесёт им всем счастья, как и прочим одураченным тобой. Кроме того, думаю, далеко не все, даже из этого несчастного обманутого народа примут твои правила игры. Вероятно, часть из них станет твоими наиболее активными противниками. А тех, кто всё же будет следовать по предписанному тобой пути, в конце его ждёт жестокое разочарование. Когда придёт время, и они выполнят все твои повеления, то окажутся выброшенными на свалку как ветхий ненужный хлам. Так всегда случалось со всеми, кто тебе служил. Ведь кроме Прометея, ты ещё зовешься Сетом, Ваалом, Шаддаем – тебя всегда так много, но все эти твои личины суть одно, столь сходны они внутренне между собой.

– А ты довольно дерзкий малый! – весело улыбнулся Прометей, глаза которого смотрели на собеседника всё также холодно и не мигая. – Но мне это даже нравится. Ты прав – всякая вещь, отслужив своё, неминуемо портится и заканчивает свои дни в топке. Но пока она мне необходима, я буду её использовать. Такова сама суть жизни, – Прометей, смеясь, развёл руками.

– Вероятно, мы по-разному понимаем жизнь.

– Нисколько в этом не сомневаюсь. Ты ещё так мало знаешь, что это на самом деле такое. Для того чтобы это узнать, тебе, как минимум, необходимо прожить те несколько тысячелетий, которые для меня уже остались за спиной, и проникнуть хотя бы в некоторые тайны, доступные мне сейчас. Но, откровенно говоря, эта наша дискуссия меня не сильно-то интересует. Если быть честным, я пришёл лишь с одной целью – взглянуть на тебя, пока ты всё ещё жив. Но ведь тебе это тоже известно?

– Разумеется, – совершенно невозмутимо ответил Демосфен, – ведь я сам всё сделал для того, чтобы ты здесь появился.

Прометей чуть приподнял брови и внимательно посмотрел на Демосфена, давая понять, что принимает эту игру. Так они ещё несколько мгновений молча разглядывали друг друга.

– Скажи, а зачем ты правил память о прошлых событиях моей жизни?

– Лишь потому, что мог это сделать. Видишь, я тоже кое-что умею.

– А Орфей? Это ведь ты устроил ему ловушку?

– Орфей… Он не оставил мне вариантов. Слишком близко подобрался к тому, чего в то время никому не следовало знать, – Демосфену на мгновение вдруг показалось, что в словах его собеседника промелькнули лёгкие нотки то ли сожаления, то ли уважения. – Не скрою, Орфей мне был симпатичен. К тому же, пристально за ним наблюдая, я смог ещё кое-чему научиться. Как и все гении, он был беспечен! У меня просто не оставалось выбора. Столько времени ушло на то, чтобы втереться в доверие к этим глупым клоунам, которые называют себя олимпийскими богами! Если бы меня тогда раскрыли, то легко смогли бы уничтожить. А вместе со мной погибло бы и моё дело, которому я посвятил столько столетий своей жизни и отдал столько сил! Слишком многое стояло на кону. Хотя, признаюсь, мне было приятно общаться с Орфеем. Не помню, чтобы я испытывал к нему какую-либо враждебность – но дело есть дело, ничего личного.

– Ты знаешь, в детстве отец рассказывал мне легенды о твоих подвигах. Про несущего огонь бога, защитника людей. Про то, как могучий Прометей пошёл против воли олимпийских богов и его приковали к скале, где он столетиями страдал за принесённое им на землю добро. В юности ты даже был моим героем.

– Правда, неплохо придумано?! – пухленький коротышка расплылся в довольной улыбке. – Всё сам писал, всё сам. Потом уже передавал рапсодам, чтобы несли в народ. Рад, что и тебе понравилось. Так рождаются легенды и так они живут в веках!

– Вот только эта твоя внешность не слишком-то подходит для легенды. Или я не прав?

Прометей неожиданно расхохотался. Он смеялся столь заразительно, что даже Демосфен, невольно поддавшись минутному импульсу, не смог сдержать улыбку. Отсмеявшись и утерев выступившие слёзы, мятежный бог продолжал.

– Вот уел, так уел! Действительно, это тело создавалось для других подвигов. Но, поверь, они были не менее эпичными, чем те, о которых ты слышал. Разве что оказались бы менее интересны для толпы, в силу своей кажущейся неприметности. Я сам сотворил это тело. Сначала кропотливо и долго его проектировал, а затем создавал из всех необходимых мельчайших частиц. Несмотря на свои бросающиеся в глаза внешние слабости, это тело обладает целым рядом неоспоримых достоинств. Именно благодаря такой забавной внешности, я и смог втереться в доверие к олимпийским богам, расположить их к себе, а главное – убедить в том, что я не представляю абсолютно никакой опасности! Ну, разве ж кто-нибудь из этих гордых всесильных олимпийцев когда-нибудь мог предположить, что этот толстяк-коротышка начнёт разрушать их родной мир! Глупые заносчивые клоуны! Но я начал. А скоро смогу и закончить, потому что теперь этот мир фактически уже принадлежит мне! Я стал его хозяином, его князем. А они ничего этого даже не заметили. Не заметили под самым своим носом! Теперь их считай, что уже нет. Они для этого мира прошлое. А я – настоящее, будущее, да и вообще – всё!… Что же касается нынешнего милого тела, – Прометей широко улыбнулся, – то за столько сотен лет я с ним волей-неволей уже сроднился. Оно мне даже стало нравиться. Страшная вещь – сила привычки!

– Когда ты говорил про Орфея, ты упомянул о неком деле, которому посвятил всё своё время, – Демосфен был настолько спокоен и вёл себя так естественно, что со стороны казалось, будто он беседует с одним из своих афинских знакомых. – Прости мне моё любопытство, но не мог бы ты в общих чертах растолковать, о чём, собственно, идёт речь. Признаться, я не слишком хорошо понимаю твои мотивы.

– Ты хорошо умеешь слушать, Демосфен, с тобой приятно поговорить. И не только потому, что совсем не глуп. У тебя есть ещё одно неоспоримое достоинство – ты без пяти минут мертвец! – Прометей рассмеялся, и его пухлые розовыё щёчки слегка заколыхались. – Зная способность Леты[8] отбирать память, тебе сейчас можно доверить совершенно любые тайны, то есть абсолютно любые, вплоть до убийства Кеннеди, – он заливисто расхохотался только одному ему понятной шутке. – Всё, о чём ты спрашиваешь – дела давно минувших дней. Даже я и нынешние олимпийцы, несмотря на значительно более длинную жизнь, чем у людей, застали лишь самые последние события. Я расскажу кратко и самую суть. Думаю, хитрец Платон успел тебе описать, каким образом устроены миры, подобные нашему, что все они привязаны к Гелиосу, а земля вовсе не центр космоса, как считает большинство учёных идиотов?

– Да, он говорил, что эти миры подобны маленьким вишенкам, вращающимся вокруг огромной тыквы-солнца. И таких светил в космосе множество, но находятся они далеко, поэтому мы их воспринимаем в виде крохотных ночных звёзд.

– Хорошо, этого пока вполне достаточно. Миры, которые вращались вокруг нашего солнца, контролировались двумя кардинально различающимися между собой расами богов. Они старались не вмешиваться в дела друг друга, но однажды всё же возник конфликт. Ты помнишь сказание о Фаэтоне?

– Сын Гелиоса-Солнца, укравший у отца небесную колесницу и разбившийся на ней, не сумев справиться с конями.

– Всё правильно. Под Фаэтоном подразумевался один из миров, вращавшихся вокруг солнца. Это был родной мир далёких предков тех, кто сейчас называет себя олимпийскими богами. В результате краткого сражения между ними и предками титанов, Фаэтон был разрушен, а его осколки повредили ещё целый ряд миров, сделав жизнь вблизи солнца весьма непростой. Наименее пострадавшим из всех солнечных миров оказалась Гея-Земля, хотя и сюда угодил один из осколков Фаэтона. Изначально этот мир принадлежал титанам, но они только начали его заселять. Вскоре между богами и титанами было заключено перемирие, а выжившие с обеих сторон перебрались на Гею. Тех, кто принадлежал к расе богов, оказалось значительно больше, и они активно занялись преобразованием здешнего мира. Титаны не участвовали во всём этом и жили отдельно, своей собственной жизнью. Так продолжалось многие тысячелетия. Теперь уже боги считали себя полноправными хозяевами Геи. Они привыкли совершенно не считаться с интересами титанов. В конце концов, среди титанов вспыхнул мятеж, и началась новая война, которая знакома тебе как Титаномахия. Титаны проиграли, и их остатки вынуждены были уйти жить под землю, в глубокие обширные полости. Там они создали собственный мир, в котором находятся уже многие тысячелетия. С тех самых пор я и начал свою тайную работу направленную на уничтожение власти богов над Геей. И вот сейчас этот мир мой. Теперь я просто уничтожу всех оставшихся богов. Из вас, людей, как из выродков потомства олимпийцев, могут получиться превосходные рабы. Просто в вашей конструкции необходимо будет кое-что подправить, ограничить сознание, как и представление о мире, до необходимого минимума. Вот тогда здесь и настанет настоящий мировой порядок. Страх, боль, неуверенность, чувство неполноценности – вот что сделает из вас отличных работников. И не только работников, – Прометей довольно улыбнулся. – Ты ведь не знал, что для титанов ваши страх и боль, то, что в процессе этого выделяет человеческий мозг, лучше всякого наркотика? – зелёные глаза пухлого маленького человечка сладострастно сверкнули. – Для нас это то же самое, что для олимпийцев их амброзия[9]. И уж поверь мне, страха и боли у вас впереди будет достаточно. Но самое главное – я избавлю вас от того, что вы с умильным трепетом называете собственной душой, и связанного с нею понятия совести. У титанов несколько иное строение. Вместо души у нас – исключительно развитый ментальный центр. И такого строения более чем достаточно. Со временем я уничтожу этот ваш анахронизм. Я создам целую систему надсмотрщиков на всех уровнях из числа самих же людей, которые будут следить за порядком в человеческом стаде. Каждый надсмотрщик станет думать, что пока он делает всё, чего от него требуют, то всегда останется при власти. Но для меня это лишь расходный материал – тем больший они будут чувствовать страх и выделять нужные нам вещества, когда придёт их час. Подобный механизм представляется просто идеальным – люди планомерно обслуживают всю систему и при этом сами же себя нужным образом истязают, с лихвой поставляя всё, что нам требуется. И я создам этот новый мир. Этот новый порядок. Как тебе такая перспектива, дорогой Демосфен?

– Я был в будущем и видел мир, который ты пытаешься сотворить. Не могу сказать, что он меня впечатлил.

– Ну, это, мой дорогой, как говорится, дело вкуса. Возможно, потом тебе даже понравится.

– А ещё я запомнил, как там тебя будут называть – Отец лжи. Хотя, быть может, потом тебе даже понравится. Это ведь тоже – дело вкуса.

– Да… Я так понимаю, приятная беседа подошла к концу. Думаю, настало время прощаться. Что-то мы с тобой тут заболтались. Пора умирать. Архий уже заждался.

50

Прометей поднял вверх руку и картинно щёлкнул пальцами. Когда ничего не произошло, он едва заметно изменился в лице, в недоумении уставился на свою руку и вновь попробовал проделать тот же фокус. Результат был аналогичным. Ровным счётом ничего не изменилось.

– Совсем забыл тебя предупредить, – Демосфен говорил спокойно, почти мягко, как с несмышлёным ребёнком. – Мир, который ты видишь вокруг, полностью выстроен мною. Именно я его создатель. Всё здесь построено по моим собственным законам и подчиняется только мне одному. Твои силы тут не действуют. Я специально устроил всё так, чтобы ты пришёл именно в это место, и боюсь, что без моей помощи тебе отсюда никак не уйти. А я, уж извини, приятель, не настроен тебя выпускать. Да, чуть не забыл, когда мы в последний раз виделись с Орфеем, он просил передать тебе привет.

Лицо Прометея исказила неистовая ярость, и из добродушного пекаря он мгновенно превратился в злобную эриннию, готовую разорвать свою добычу в мгновение ока.

– Да как ты смеешь, червяк! Я хозяин всей Геи! Мерзкий маленький гадёныш, что ты о себе возомнил?! Я тебя в пыль сотру!

– Ну, вот, мы, кажется, вновь возвращаемся к риторике самого начала нашей встречи, – Демосфен был похож на терпеливого, но несколько раздосадованного учителя, пытающегося внушить заносчивому ученику понятия о хороших манерах. – Так ни к чему хорошему мы не придём. Зная твои планы и лично взглянув на тот хаос, который ты намерен тут учинить, я твёрдо решил остановить тебя и задержать в этой тщательно выстроенной мною западне.

– Твоя шутка совсем не смешная, – Прометей успокоился так же быстро, как и вышел из себя. – Кто ты, и кто я? Тебя не хватит и на пару мгновений! Кто ещё способен удержать меня в этой иллюзорной клетке?!

– А вот это хороший вопрос, – Демосфен почти ласково улыбнулся. – Ты определённо делаешь успехи! Попробуем вместе найти на него ответ. Ты не возражаешь, если я испытаю твой метод? Вдруг получится?

Демосфен поднял вверх руку и точно так же, как ранее Прометей, щёлкнул пальцами.

И тотчас вокруг вспыхнули широкие колонны мягкого серебристого света, из которых спокойно и даже как-то буднично стали появляться знакомые каждому с детства фигуры. На лесную полянку, усыпанную ромашками, словно на сцену, во всём своём великолепии один за другим вышли все двенадцать олимпийцев: Афина, Посейдон, Аполлон, Артемида[10], Гермес, Афродита[11], Арес, Дионис, Гера[12], Гефест, Деметра[13]. Все они совершенно неожиданно почтили сегодня своими божественными ступнями пёстрый ковёр из цветов и трав этого невесть где затерянного идиллического островка. Последним на поляну вышел Зевс, в его уверенной поступи вместе с тем чувствовалась определённая доля усталости.

Сквозь простые человеческие образы, в которые они обычно предпочитали рядиться, словно молодые модники, приглашённые на светскую вечеринку, проступало первозданное могущество. От каждого из появившихся здесь богов исходила столь мощная сила, что, казалось, лесная полянка просто не выдержит этого неистового напора энергий. Но полянка выдержала.

– Накануне я пообщался с уважаемыми олимпийцами, и мы все вместе пришли к выводу, что как ты и сказал, одних моих скромных сил будет явно недостаточно, чтобы удержать тебя в этом месте. Мудрейшие боги решили оказать мне честь и посетить созданный мною мир. Они были настолько великодушны, что согласились на это необычное приключение. Все мы вместе останемся здесь, в моём мире, чтобы тем самым гарантировать твоё отсутствие на Гее. Я хочу быть совершенно уверен, что дам земле и всем её народам отдохнуть от тебя и твоих зажигательных планов. Конечно же, я реалист и предполагаю, что так или иначе ты сможешь найти дорогу назад. Но, по крайней мере, мне удастся дать людям время. Возможно, пятьсот или шестьсот лет, а быть может, и больше. Как получится. Надеюсь, за эти годы на земле произойдёт что-либо из событий, способных поломать твои планы или хотя бы серьёзно их затруднить. Возможно, там появится новая сила – бог, человек или герой – которая сможет тебе противостоять. Я верю в это. Пока же мне достаточно и того, что я дарю людям надежду. В том числе, и родной Греции и моим любимым Афинам. А там поглядим. В конце концов, за это можно и умереть… Я долго перебирал различные варианты и, наконец, пришёл к выводу – чтобы надёжно тебя изолировать, необходимо перенести мой мир в такое место, из которого ты не смог бы выбраться, даже если повезёт ускользнуть от охраны. И такое место нашлось. Ты сам мне сегодня о нём напомнил, упомянув различие между тонкой внутренней организацией людей и титанов. У вас есть лишь развитый ментальный центр. Пусть и значительно более сильный, чем у людей. Но в человеческой природе кроме центра мысли существует то, чего никогда не было у вас, чего вы не понимаете и боитесь – душа. Душа имеет значительно более высокие колебания в сравнении с миром ментальности, поэтому для вас, титанов, того места, которое является её домом, просто-напросто не существует. Там для вас безвоздушное пространство – не на что опереться. Ведь, согласись, невозможно опереться на то, чего для тебя просто нет. Вот туда-то мы и поместим мой мир. Вместе с тобой, со мной и всеми многоуважаемыми олимпийцами, которые любезно согласились несколько ближайших сотен лет провести в моей скромной компании, а вместе с тем испытать местную маленькую вселенную на прочность. Но для того, чтобы этот план привести в исполнение, мне все-таки придётся умереть. А уже потом мудрейший Гермес, которого по праву называют Психопомпом – проводником душ, сделает всё остальное. Он доставит мою душу в её собственный дом, к самой верхней границе. А внутри неё, как я уже говорил, мой мир и всех нас. Так что, как ты недавно упоминал – Архий уже заждался.

На Прометея было жалко смотреть. Маленький пухлый человечек выглядел затравленной крысой в окружении огромных сытых боевых котов, предпочитающих в этот раз вдоволь наиграться со своей жертвой. «Как увижу крысу, вспомню Аристотеля…», – неожиданно всплыла в голове фраза, случайно занесённая откуда-то из дальних уголков памяти. Это казалось странным, но, несмотря на внешние различия, было в них что-то неуловимо общее – в этом зарвавшемся боге (или, скорее, уже в бывшем боге) и в прежнем соученике времён далёкой юности.

– Погоди, мастер Демосфен, – Зевс поднял руку и сделал шаг вперёд. – Время ещё есть. Его, как ты уже понимаешь, всегда достаточно. Сначала необходимо решить некоторые, так сказать жилищные вопросы, – верховный бог Олимпа внимательно посмотрел на Прометея. – Я тут недавно послушал одного рапсода, который мне поведал о твоих подвигах. Очень мило. Оказывается, я многое пропустил. Славно написано. Более всего мне понравилось, как могучего героя, даровавшего людям божественный огонь, Гефест по моему приказу приковал к скале, а орёл потом каждый день клевал его печень. Раз уж мы все здесь сегодня собрались, думаю, стоит наконец-то воплотить в жизнь твои замечательные фантазии. Орла я с собой не прихватил, но что-нибудь придумаем. Где здесь у тебя, уважаемый Демосфен, Кавказские горы?

И тут маленький пухлый и с виду такой безобидный Прометей внезапно до неузнаваемости изменился в лице. Он оскалил мелкие зубы, что вдруг совершенно перекосило его итак уже преобразившиеся черты, и словно загнанная в угол крыса, бросился на тех, кто преграждал ему путь.

С невиданной для такого небольшого тела силой и с изрядной ловкостью, которую никто из присутствующих совсем от него не ожидал, Прометей орудовал своими кулаками направо и налево, раскидывая оторопевших от неожиданности богов. Он отбросил в сторону Деметру, в прыжке ударил кулаком в грудь и повалил Гермеса, описав дугу, впечатал локоть в челюсть Артемиды.

В одно мгновение он добрался до середины поляны и тут, когда олимпийцы начали приходить в себя от столь дерзкого демарша и вновь попытались окружать беглеца, случилось совсем уж непредсказуемое. Прометей вдруг принялся странным образом вращаться на месте. По его телу стали пробегать судороги. Судороги становились всё более сильными и частыми, так что через некоторое время всего отставного бога колотило, как от падучей, при этом он всё так же продолжал вращаться. Наконец, вращение прекратилось, Прометей обессиленно упал на колени, уронив голову на грудь.

Внезапно внутри него будто распрямилась глубоко спрятанная пружина, словно бы нечто жившее там стало рваться наружу. Его тело начало меняться, увеличиваться в размерах, раздаваясь в ширину и в высоту. Широкие плечи и наливающиеся бугры мышц рвали одежду. С колен, не торопясь, поднимался мощный гигант, минимум в четыре раза превосходящий по росту самого высокого из олимпийских богов. Его кожа приобрела сероватый оттенок. На шее, щеках, груди и икрах ног кое-где поблескивали мелкие чешуйки. Сзади извивался, словно потревоженная змея, длинный голый хвост.

– Руби его, Арес! – что есть силы закричал опомнившийся Зевс сыну, ближе всего находившемуся к расправляющему плечи гиганту.

Но было уже поздно. Всё произошло слишком быстро, и боги упустили момент. Стремительно подскочивший сзади Арес ударил мечом по ноге великана, пытаясь перерубить сухожилия, но его меч не оставил на серой чешуйчатой коже даже царапины. Стремительный удар хвостом поднял его в воздух и заставил пролететь не менее десяти оргий. Он ударился плашмя о землю и теперь ошалело мотал головой, пытаясь подняться.

Прометей выпрямился во весь свой истинный рост и поднял голову. Его лицо претерпело кардинальные перемены, теперь оно не имело ничего общего с розовощёкой физиономией добродушного пекаря, в образ которого он рядился ещё совсем недавно. Крепкий волевой подбородок, выпирающие скулы, тонкие ниточки губ, прямой с небольшой горбинкой нос, высокий лоб, незаметно переходящий в безволосую голову. Глубоко посаженные, чуть раскосые зелёные глаза с узкими вертикальными зрачками хищно смотрели вокруг. Титан громко от души смеялся.

Посейдон швырнул в него свой грозный трезубец. Оружие повелителя морей ударило Прометея в грудь и рассыпалось на мелкие осколки, словно было сделано из хрусталя. На мускулистом торсе не осталось и следа от удара. Гигант лишь ещё громче рассмеялся.

Артемида, не переставая, стреляла из лука, стрелы точно попадали в цель и сразу же отскакивали. Могучий Гефест бросал свой тяжёлый молот, который, ударяясь о чешуйчатую броню, отлетал прочь и опять возвращался к божественному кузнецу. Зевс направлял целые снопы молний, но огненные стрелы, так и не долетев до цели, неожиданно меняли направление и били каждый раз куда-то в сторону.

Аполлон, достав прямо из воздуха свой знаменитый серебряный лук, прицелился и пустил стрелу, целя чудовищу прямо в зелёный глаз с вертикальным зрачком. Прометей моментально среагировал, вскинул руку и поймал сверкнувшую, будто солнечный блик стрелу светлого бога перед самым своим лицом. Он на мгновение перестал смеяться и погрозил Аполлону пальцем.

Но всё было напрасно. Наконец, перепробовав различные способы нападения, Зевс скомандовал:

– Вперёд, вместе!

В тот же миг олимпийцы одновременно с разных сторон набросились на титана. Они били, рубили, кололи, жгли, превратившись в сплошной поток металла и огня. Прометей был неуязвим. Он с лёгкостью, как котят, расшвырял великих богов, всё так же продолжая смеяться, словно вся эта возня лишь потешала его.

На некоторое время избавившись от надоедливого внимания олимпийцев, Прометей широко расставил ноги, покрепче уперевшись в землю, и воздел правую руку к небесам. Вместо разодранной в клочья одежды теперь на нём был простой белый хитон, над головой возникли длинные огненные шипы, напоминающие причудливый венец. В небе заклубились тяжёлые тучи. Тучи стали вращаться, постепенно трансформируясь в огромный угрожающе гудящий смерч. С каждым мгновением смерч как будто наливался силой. Он впитывал эту силу отовсюду. Длинной змеёй вихрь протянулся с неба на землю. Было такое впечатление, что где-то там высоко, вблизи этого смерча, окружающий мир начал истощаться и постепенно таять. В поднятой вверх руке гиганта появилось нечто наподобие кубка, в котором медленно разгоралось кроваво-красное немигающее пламя. Небесный вихрь словно бы притягивался к пламени в кубке. Ещё немного и второй конец спирали, на которую, казалось, сейчас наматывается вселенная, вот-вот коснётся кубка в руке титана.

– Ты хотел посмотреть, как на самом деле выглядит Прометей? – обратился он к спокойно стоящему неподалёку Демосфену. – Тебе понравилось то, что ты увидел, старик?

– Да. Я вполне доволен увиденным. На этом считаю представление завершённым, спасибо.

Демосфен чуть небрежно поднял руку и щёлкнул пальцами. Прометей внезапно замер и словно окаменел, так и не успев ничего сказать в ответ. Его глубоко посаженные глаза остановились, уставившись на Демосфена в немом вопросе.

– Как-то так. И всё же, неподвижным и молчаливым ты мне нравишься гораздо больше. Не люблю суеты. А ещё мне не нравится, когда кто-то пытается разрушить выстроенный мною мир. Я ведь уже говорил тебе, что всё здесь сотворил я сам. Это мой мир, и я здесь больше, чем обычный бог – я его создатель. Ты просто невнимательно меня слушал.

Демосфен посмотрел на разорённую сражением полянку и сокрушённо вздохнул, представив, сколько сил потребуется на её восстановление.

– Гермес, ты принёс то, что я просил?

– Да, конечно. Вот, возьми, – Гермес вытащил из небольшой дорожной котомки и протянул Демосфену две миниатюрных коробочки для румян с плотно закрывающимися крышками.

– Очень, очень хорошо. Тогда приступим.

Постепенно ближе к ним стали подтягиваться остальные боги, отряхивая и поправляя одежду, бросая временами недобрые взгляды в сторону застывшего, словно статуя, Прометея.

Демосфен поставил одну из коробочек на землю, открыл крышку и, отойдя на некоторое расстояние, взмахнул в её сторону рукой. Шкатулка быстро начала расти и вскоре превратилась в значительных размеров ящик, длиною оргий в пять.

Демосфен вновь взмахнул рукой, на этот раз в сторону повисшего в небе смерча. Вихрь пришёл в движение, как будто только и ждал этого позволения. Он уплотнился в размерах и сделался значительно тоньше. Ближайший, нижний конец смерча словно притянуло к открытому ящику. В следующие пару мгновений огромный спиральный вихрь сложился несколько раз так, что в результате полностью поместился в ящик, крышка которого сразу же захлопнулась. Демосфен щёлкнул пальцами, и громадная коробка с заключённым в ней смерчем вновь превратилась в крохотную шкатулку для румян.

То же самое он проделал и со второй коробочкой, только на этот раз в неё поместил окаменевшего Прометея. Когда их уменьшили, Демосфен открыл крышку и, достав маленькую фигурку титана, принялся её разглядывать, поворачивая и так, и эдак. Эта воздетая вверх рука с пылающим кубком, эти острые не то шипы, не то рога на голове, так похожие на венец, лицо с глубоко посаженными глазами и выдающимся вперед подбородкам… Фигурка что-то смутно ему напоминала. Так и не вспомнив, Демосфен вновь уложил её в коробочку и закрыл крышку.

– Таким образом мы смогли отделить Прометея от его силы. Думаю, так будет надёжнее. Две этих шкатулки следует хранить раздельно. Для общего спокойствия. Берегите их. Ну вот, кажется и всё. Пьеса подходит к концу. Пришла пора завершать наш спектакль.

– Не стоит грустить. Это ещё не эпилог, всего лишь первый акт, – Гермес обвёл взглядом олимпийцев, – даже не знаю, буду ли я скучать по вам, старые вы зануды! Судя по всему, к сожалению, буду, – и вновь, обращаясь к Демосфену: – Я пойду первым, мне ещё нужно будет тебя встретить.

Произнеся это, Гермес начал медленно таять в воздухе, так что в конце концов остался виден лишь его левый глаз и ироничная ухмылка. Глаз деловито повращался туда-сюда, ещё раз оглядев собравшихся, подмигнул и исчез вместе с ухмылкой.

– Несносный позёр, – Артемида вздохнула. – И всё же мне его будет не хватать. Не понимаю, как можно решиться на подобное – рождаться среди обычных смертных?

– Он всегда был романтиком, – Аполлон грустно улыбнулся, – надеется, что таким способом сможет изменить мир. Ну вот, теперь, пожалуй, действительно, время пришло. Мы будем ждать тебя, Демосфен, в этом твоём мире. Без твоего присутствия нам всем здесь будет одиноко.

– Да, конечно, я тебя понял… И не судите строго, я умираю впервые.

– Всё когда-нибудь случается в первый раз, – Посейдон положил свою тяжёлую ладонь на плечо Демосфена, – Иди вперед, мастер, не оглядываясь. Мы будем ждать.

– Пора.

– Пора…

51

Шаги. Глухой лязг оружия, скрип кожаных доспехов, чуть слышные голоса. Шаги… Широкая длинная лестница перед храмом закончилась. Стражники нерешительно мялись у колоннады перед входом в храм. Сдавленный шёпот. Покашливание, словно кто-то неуверенно пробует собственный голос. Солдаты почему-то не чувствовали себя хозяевами положения. Ещё недавно, лишь завидев пустынный храм Посейдона издали, они шутили и громко смеялись, а поставленная перед ними задача казалась детской забавой. Сейчас всё было по-другому. На видавших виды ветеранов неожиданно накатила волна безотчётной робости. Им вдруг почудилось, что это они сами попали в ловушку. Ещё шаг или два – и затаившийся за дверью враг просто уничтожит их всех до единого.

Неизвестно, чего они боялись больше – гнева вспыльчивых богов или копий безжалостных наёмников. Но шутить солдатам расхотелось. Им было страшно. Лютый холод гулял по их спинам и тугим клубком гадюки сворачивался в животе.

Наконец, их командир решился. Ещё раз откашлявшись, он начал говорить, стараясь унять в голосе предательскую дрожь:

– Мастер Демосфен, мы пришли сюда для твоей защиты. Нас послал достойнейший Антипатр, для того чтобы доставить тебя в Афины. Антипатр милостив, он высоко ценит твой талант. Он желает с тобой переговорить. Антипатр намерен забыть прежние разногласия и хочет видеть такого выдающегося мастера слова среди своих друзей. Прошу тебя, мэтр Демосфен, выходи из этого замечательного храма, и мы вместе отправимся в твой родной город, где тебя ждут заслуженный почёт и уважение.

Демосфен сидел на свёрнутом в несколько раз плаще, разглядывая солнечные блики на стенах полутёмного храма. Он совсем недавно пришёл в себя и время от времени разминал ладонями затёкшую шею и плечи. Слушая осторожную речь Архия, он улыбался. Демосфен был совершенно спокоен. Он до самых последних мелочей знал, что сейчас будет происходить, и всё же Архий его забавлял. Попытки игры с его стороны были настолько безыскусны, что не могли не умилять.

– Архий, твоя служба у Антипатра крайне скверно сказалась на твоём таланте, – Демосфен протянул руку и взял стоящий неподалёку от него кофон – небольшой дорожный сосуд с остатками травяного настоя, подарок встреченного накануне жреца. – Сказать по правде, мне и раньше не слишком-то нравилась твоя игра, но сегодня ты и вовсе не в ударе, – взболтнув кофон и убедившись, что варева пифий там ещё вполне хватает, он с нежностью, словно великую ценность, прижал его к груди. – Боюсь, я тебе не верю. Раньше ты играл в комедиях, а теперь пытаешься изображать какого-то македонского оракула. Как-то не слишком убедительно. Стоило более обстоятельно поработать над ролью. Тем более, мы оба знаем, что именно приказал тебе достойнейший Антипатр. Но я помогу тебе, по старому знакомству. Если ты немного подождёшь, то закончив свои дела, я сам выйду из храма. И ты сможешь получить моё дряхлое тело, за которым сюда пришёл.

Архий словно сбросил с плеч тяжёлую ношу. Он готов был ждать хоть целый день, лишь бы ему не пришлось совершать ничего дурного в этом странном и страшном месте, которое его до дрожи пугало.

Демосфен прикрыл глаза. В темноте замелькали разноцветные бесформенные пятна – словно в детстве, после того как взглянешь на солнце. Он улыбнулся, почти ощутив, услышав этот особый аромат детства – запах свежей травы, парного молока, новых приключений и маминых ладоней.

Через несколько мгновений открыв глаза, Демосфен вынул пробку из горлышка кофона и выпил всё, что в нём ещё оставалось. Теперь можно было просто сидеть и до бесконечности разглядывать замысловатые танцы пылинок, которые кружились в солнечных лучах, прорывающихся снаружи.

Очень скоро он и сам пойдёт туда, в этот тёплый струящийся свет, и тот примет его в себя, как уже принял каждую из этих беспечно порхающих невесомых частичек. Демосфену было хорошо. Теперь его душу наполнял лишь покой. Море покоя. Покой и свобода.

Внутри него вдруг само собой возникло и незаметно растеклось по телу уже столь знакомое слово: «Пора». Демосфен поднялся и, пошатываясь, пошёл к выходу из храма. Ноги слушались плохо, зрение мутилось, но он всё так же ясно видел прямо перед собою солнечный свет. Свет восходящего солнца, лившийся через распахнутую настежь дверь, не давал ему сбиться с пути.

Около самого выхода из храма силы покинули Демосфена и он упал. Будто издалека, послышался топот многочисленных ног... Перед глазами появилось чьё-то лицо… Прошло ещё целое мгновение, прежде чем он узнал убийцу.

– Видишь, я сдержал слово, – Демосфен говорил еле слышно, и Архий наклонился ниже, – ты наконец получишь это тело. Мне оно больше не понадобится… Скажи Антипатру… – Архий ловил каждое слово умирающего, и всё же суть их безнадёжно от него ускользала, – Смерть… уже за спиной… Кассандр… яд… давно… капля за каплей… не остановить… Кассандр… у власти… Время мелких паучков… – на долю мгновения глаза оратора прояснились, но смысл его последней речи исчез окончательно, – большой паук спит... в маленькой коробочке для румян… Пора…

Темнота обрушилась на Демосфена со всех сторон. Он ничего не видел, ни о чём не думал, просто плыл и плыл на мягких тёплых волнах этой темноты. И плыть было приятно. Невозможно сказать, сколько всё продолжалось, но в какой-то неведомый момент он увидел в отдалении смутно знакомого худощавого юношу, тёмные волосы которого слегка отливали медью. Молодой человек помахал ему рукой. А потом кто-то бережно взял его на руки и понёс. Это тоже было приятно.

Прошло ещё лет сто или двести, а быть может, лишь пара мгновений – этого никто не знает – прежде чем перед его взором появились странные цветные пятна и послышался чей-то знакомый, ласковый, но в тоже время твёрдый голос:

– Открой глаза!

И он послушно открыл. Прямо перед ним расстилалась необъятная морская даль, щедро залитая утренними лучами солнца. Небо над головой было столь восхитительно голубым и бескрайним, что хотелось кричать от восторга. Тёплый ветерок шевелил волосы и приглашал в путь – неважно куда, просто вперёд. Свобода кружила голову и отдавалась радостным предвкушением в самой мельчайшей частичке тела. Он стоял босыми ногами на мокром песке, и нежные тёплые волны лениво омывали его ступни. Вдруг нестерпимо захотелось побежать по этому мягкому золотистому берегу, каждой песчинкой впитавшему в себя живительную солнечную благодать. Побежать вперёд, куда глаза глядят, шумно шлёпая босыми ногами. Просто так… И он побежал.

Мальчик бежал по мелководью, поднимая мириады водяных брызг. Крохотные морские капли разлетались во все стороны, сверкали на солнце, отражая в своих причудливых зеркалах целый мир. И любая из этих капель сама становилась целым миром.

Высоко поднимая исцарапанные коленки, мальчишка уже и сам не вполне различал, бежит ли он по песку, по морю или по необъятному, сочащемуся лазурью небу. А может, и вовсе – по тончайшим солнечным лучам, пронизывающим собою всё пространство. Мальчик просто бежал вперёд и смеялся.

52

По пустынной, раскалённой солнцем дороге, ведущей к заброшенному храму Посейдона, шёл старик. Гелиос стоял в самом зените, воздух был таким горячим, словно его нагревали в недрах огромной печи. Более того, казалось, что и весь окружающий мир понемногу начинал плавиться от жары.

Впрочем, данное обстоятельство, судя по всему, нисколько не беспокоило странного путешественника. Он и не подумал прикрыть свою голову ни шляпой, ни зонтиком, видимо, совершенно не опасаясь в полуденное пекло ненароком схлопотать солнечный удар. Ко всему прочему, он даже ничуть не вспотел. Поступь его была легка и, скорее, подходила крепкому молодому человеку, нежели согбенному годами старцу. Потёртая одежда с характерными атрибутами для внимательного наблюдателя (если бы таковой вдруг здесь нашёлся) выдавала в путнике странствующего жреца. Хотя, пожалуй, ни в чём в этой жизни нельзя быть уверенным до конца.

Старик шёл по пыльной широкой дороге, с двух сторон обсаженной кипарисами, и вполголоса разговаривал сам с собой. Или, возможно, продолжал диалог с давним собеседником. Кто знает. Такая странность совершенно никого не смущала, так как зрителей в обозримых окрестностях просто не было.

– Удивительная штука – жизнь. До последнего времени весь мир людей, по сути дела, находился внутри когда-то выстроенного олимпийцами сна. Так они давали людям возможность воспринимать действительность через собственную призму. Богам казалось, что подобным образом будет проще подготовить незрелое человеческое сознание к самостоятельному постижению мира. А вот теперь, по иронии случая, они сами оказались внутри сна – сна Демосфена. И говоря откровенно, я сейчас не чувствую особенной разницы. В конце концов, вся наша жизнь – лишь вереница чьих-то снов. Больших и малых. Снов растений, животных, людей, богов и того, кто выше всех богов. Эти сны словно матрёшки, вложенные одна в другую. Какие-то из них более похожи на явь и более упорядочены, какие-то менее. Бесконечное число таких реальностей, переплетаясь друг с другом, становятся частями единого огромного лабиринта, прекрасной мозаики, которая вмещает их все. Одновременно являясь великим живым целым и каждой из её составляющих в отдельности.

Старик остановился и, прикрыв глаза ладонью, взглянул в сторону солнца. Затем какое-то время разглядывал собственную руку, шевеля пальцами, словно проверяя, насколько хорошо она работает. Вполне удовлетворённый увиденным, он хмыкнул и двинулся дальше.

– Странные всё же создания эти люди. Изначально свободные и равные богам, после рождения они в силу глупых традиций безропотно отдают свою бесценную свободу шулерам и мошенникам, которые втаптывают её в грязь, уверяя, что все они ничтожны и слабы, а потому непременно нуждаются в помощи и покровительстве. Результат один – их постепенно делают рабами. Человек просто не осознаёт ещё собственной силы, не понимает, что золотой ключ от счастья давно уже у него в руках. Нужно лишь поверить по-настоящему. Поверить во что-то стоящее. И не отступать. А если таких людей, увидевших единую цель и поверивших в неё, окажется достаточно много, то все вместе они смогут изменить саму существующую реальность. Волшебная сила резонанса… Внутренний мир каждого человека – это причудливый сплав всего, о чём он думает, мечтает, на чём задерживает свой взгляд и к чему стремится. Когда он замечает вокруг себя лишь страх, зависть и жадность, то сам впускает их в себя. А попав внутрь, они выжигают его маленький космос дотла, и он, в конце концов, превращается в их вечного пленника. Но если человек способен видеть в мире красоту, если она вдохновляет его и притягивает к себе, то он и сам становится частью этой красоты. Ведь все люди – дети богов, пусть слабые и едва вышедшие из младенческого возраста. Сыны и дочери Божьи, но никак не его рабы, в чём их настойчиво пытаются убедить… Всё это ты и пытался рассказать своему народу, Демосфен. Тот самый Демосфен, которого за мгновение до собственной гибели великий Орфей выбрал в качестве своего преемника… Тебя же запомнят всего лишь как оратора, умевшего складно говорить. А история, которую позже напишут книгочеи, в лучшем случае, будет лишь малой частью правды… Основное, что ты дал людям, Демосфен, – решимость совершать невероятное. Это великая смелость и дерзость – сказать себе и миру: «Я могу!» Пойти против всех установленных норм, против всех непреодолимых препятствий, самых могущественных врагов. И это великая смелость и терпение – несмотря ни на что, сдирая руки и нервы в кровь, исполнить невообразимое. Ты дал людям надежду. А как они воспользуются этим подарком, покажет время. Прошлое, будущее и настоящее Время.

Старик шёл, никуда не торопясь, будто прогулка под разящими лучами полуденного солнца доставляла ему удовольствие. Он нежился в этих лучах, как котёнок у очага, время от времени с блаженной улыбкой поглядывая на раскаленное светило. Иногда в волнах горячего воздуха его лицо вдруг неуловимым образом преображалось, и поверх морщинистой физиономии старика проступали черты златокудрого молодого человека с тонким прямым носом, глазами цвета утреннего неба и мягкой полуулыбкой точёных губ. За плечами его временами возникала странная изогнутая тень, смутно напоминающая не то приличных размеров лиру, не то охотничий лук. Но уже через краткое мгновение мираж, вызванный движениями раскалённого воздуха, пропадал…

Путник продолжал неспешно идти по дороге, всё так же бормоча что-то вполголоса себе под нос. Больше он не останавливался, и его фигурка постепенно растворялась в лучах царственного Гелиоса, пока совсем не исчезла за ближайшим поворотом, затерявшись между пожелтевшими ветвями деревьев. Всё же прочее оставалось неизменным – пыльная дорога, бескрайнее голубое небо и жаркий сияющий шар солнца.

[1] Эмбаты – боевые сапоги с массивной подошвой на низком каблуке.

[2] Кадуцей – жезл Гермеса, обвитый двумя змеями, с крыльями в верхней части. Символ тайного знания и медицины. Использовался для усыпления и пробуждения, а так же для направления душ после смерти.

[3] Психопомп – душеводитель, атрибут Гермеса.

[4] Трисмегист – Триждымогучий, Триждывеликий – атрибут Гермеса.

2 Таларии – крылатые сандалии Гермеса, которые он применял для быстрого перемещения.

[6] Носитель света – по латыни Люцифер (lux – свет, fero – несу).

[7] Номий – один из многочисленных эпитетов Аполлона, означающий Охранитель стад, пастух.

[8] Лета – река в подземном царстве Аида. Умершие пили из неё и обретали забвение всего прошедшего.

[9] Амброзия – волшебная пища богов Олимпа, дающая бессмертие.

[10] Артемида – вечно юная богиня охоты.

[11] Афродита – богиня красоты, любви, плодородия и вечной весны.

[12] Гера – богиня, покровительница брака, супруга Зевса.

[13] Деметра – богиня плодородия, покровительница земледелия.