Оранжерея: мемуары о смерти

Предисловие

Наконец-то, закончил… Кратко поясню, что вам предстоит прочесть.

Этим летом мы ездили всей группой от института на раскопки стоянок древних утуритов, это тот народец, что у реки Араджимеи на севере.

В перерывах между заплывами в болотах и кормлением местных комаров, я разговорился с одним утуритом. Мы тогда жили в их деревушке.

И старче подсел ко мне на уши преудивительные истории порассказывать. Я сначала думал, что пенсия сочиняет от скуки, да нет уж, это вряд ли… Слишком он хорошо описывал запад Ментусии для человека не видевшего ничего кроме болот и того как олениха рожает.

Да что там о Ментусии, этот туземец знал такие подробности о мире, что даже я невольно чувствовал себя деревенщиной глухой.

А самое интересное в его баснях было то, что все они рассказывали об одном и том же человеке...

А потом утурит упомянул о неких рукописях.

Старик с радостью передал мне все эти записи, ведь я, как никак, без пяти минут археолог, и, что важнее, читать он не умел.

И таким вот: незамысловатым образом окунулся я в историю Степана Васильевича Бесстрашного.

Последние пол года где я только не был и чего только не видел, в надежде собрать хоть какие-то «хлебные крошки».

Что ж, не смею боле вас задерживать, приятного чтения.

Информацию собрал и структурировал Ленский А. А.

Черновик I

Полагаю, стоит представиться… Я –Степан. Хотя, наверное, в озаглавии будет моё имя.

Родился я в деревне Берёзово, что располагается у реки Солисия. На детство не жалуюсь. Батька мой хороший был, бил несильно и не часто, а главное за дело, ну а матушка моя – ну просто ангел божий…

Изначально, я был третьим сыном, и четвёртым ребёнком; да, была ещё сестра старшая – Анастасия. Но, как несложно догадаться: раз «был», значит что-то да случилось.

Кто-то в Берёзово привёз корь.

Не знаю как, но мне удалось пережить эту дрянь. Так я и стал старшим и единственным братом для Женечки.

Папа, вернувшись с лесоповала, был просто сокрушён… В оставшиеся шесть рук, мы с трудом совладали со всеми нашими огородами. Дед мой уже тогда со смертью вечерами в карты поигрывал, а Женечка… Куда ей было помогать в три то годика?

Так я и стал маленькой опорой нашей семьи на пару с отцом. (опять: «так я и стал» – поправить)

Ничего сверхъестественного, по мере взросления, не происходило.

Другом обзавёлся. Чаще всего, именно по его инициативе мы потом плетьми по спинам получали. Но я ни о чём не жалею…

Мне было где-то 7? Может 8, когда с города приехали усатые дядьки (как я их тогда назвал). Они объявили, что императорская семья нынче сменилась и теперь все мы живём в гордом государстве Ментусия. Помню взрослые лишь пожали плечами мол: «Живём и живём».

Да… Никто тогда не знал чем это обернётся.

Года через два наших соседей натурально ограбили под предлогом того, что они имеют больше нужного. Каким-то чудом репрессии нас миновали, но мы стали обязаны поставлять «дань». Очень мне тогда запомнилось это слово, его батька часто говорил…

Однажды я брякнул его, когда приезжал инспектор… Мы очень легко отделались, но сидеть после я не мог дня три. Так я научился держать язык за зубами.

Прочее, что вспоминается из того далёкого прошлого – глупости такие, что и упоминать здесь не стоит. Если что важное вспомню, дополню себя позднее.

Нехудо жили. Попривыкли к новой власти. Всё Берёзово наше, стало одной большой и сплочённой семьёй, хотя ещё тогда слухи доходили, что в городах мрак какой-то происходит.

А потом наступил 1936.

Весна начиналась прекрасно. Урожай богатый, тепло… Но по радио в апреле объявили о войне. И не о простой, а о Великой, Мировой. Через месяц батька мой ушел добровольцем.

Ещё через неделю пришла похоронка… Вот так, в 11 лет, я стал последним мужчиной в семье Бесстрашных.

Пока мы, молодёжь Берёзовская, пытались не дать никому из нашей общей семьи умереть, враг медленно, но верно двигался вглубь страны.

Осенью началась эвакуация.

Было тяжело и голодно. Многих Берёзовцев тогда я видел в последний раз.

Через год Великая война окончилась. Однако, далеко не сразу нам удалось вернуться домой.

Лишь в 13 лет я снова увидел нашу усадьбу… Сложно описать то чувство, что я испытал. Больно до тошноты, но всё-таки... Я был так счастлив. Счастлив оказаться дома.

Неспешно наша Берёзовская семья возвращалась на Родину. Не все пережили те сумасшедшие два года. Будто бы сама страна паниковала, вот так ощущалась жизнь с 36 по 37 года.

Общими силами мы возвращали деревне прежний её вид.

Вернулся и брат мой названый, Игорь. Словами не описать как я был счастлив. Точно петух солнцу. Ну или… (придумать что-то более красноречивое)

Берёзово с каждым годом всё больше напоминало настоящий радушный дом. С распростёртыми объятиями мы принимали городских беженцев, отстраивали новые дома, валили лес, сжимали поля. Но не писал бы я автобиографии, если бы не 1942.

Как оказалось, Великая война была лишь первой…

Письмо Степана от 14.08.42

«Пишу вам мои любимые, сидя в автомобиле, так что простите если коряво, косо да с ошибками.

Письмо твоё последнее, мамуль, получил, рад, что всё в Берёзово в порядке.

А мы обновлённым составом сейчас едем в новую часть. Ромку и Лангерта на склады перебросили, а нам трёх новеньких в отделение вписали. Едем мы в г.Ресиул, но тов.Кузнецов сказал, что ещё сделаем остановку в Коссии. По карте, смотри вдоль р.Морзанки.

К слову о ней. Знаете, она – потрясающе красивая, вода как стекло! Ни в какое сравнение с нашей Солисией. Вроде так недалеко, а мы ни разу тут и не бывали, всё нам подавай Анасульское или Мирское море! Когда война кончится, обязательно съездим искупаться на Морзанку. В моём отделении есть паренёк из с.Приморзанка, Игнат, я писал о нём, помните?

Я бы расписал вам, что успело за две недели случиться да боюсь бумаги не хватит, прости мамочка если заставил тебя взять лупу. Сейчас у меня всё хорошо, надеюсь в Ресиуле не будет таких проблем с почтой.

Женечка, звёздочка моя! Если читаешь, золотце, то знай, что я люблю тебя больше всех, родная. И ты матушка, давай, не болей!

Искренне люблю, ваш сын и брат Степан Васильевич Бесстрашный, 14авг. 42г.»

Отрывок из интервью с Хмелёвым Р. М.

Да-с, такого человека не забудешь, жаль Степана с нами не перевели на склады. Буквально в последний момент судьба мне и Лангерту решила улыбнуться.

Мы КМБ вместе проходили. Около месяца. Если бы не Степан, я бы, точно, удавился. Не по-мужски? Плевать, говорю как есть.

Пехота. Пехота! Я должен был стать пушечным мясом. Умирать страшно, тем более тогда, когда ты пожил всего ничего...

Мне эти награды за быстрое снабжени (цензура) не упали! Ни тогда, ни сейчас. Я просто хотел, чтобы люди, которым повезло меньше меня, не умирали по вине складского придурка, понимаешь? Чтобы у них было снаряжение; чтобы у них была еда; чтобы у них была возможность выжить…

Ты хотел узнать что-то про Бесстрашного? Так спрашивай про Бесстрашного, а не про меня.

Да, он был из тех людей за которыми хочется следовать…

Однажды я стоял дневальным и уснул. Шиншилин, наш тогдашний непосредственный начальник, тоже (цензура) топил. Я, прямо на тумбочке, к стеночке прижался такой и уснул. Пришёл Мизулин с проверкой и вот так я и попался.

Когда взвод подняли и состроили, Степан ни на секунду не замешкался и шагнул вперёд, мол: «Виноват».

(Цензура) все, включая Шиншилина. Бесстрашный выставил всё так, будто бы я подменил его на посту. Конечно, весь взвод наказали за мой косяк, но младший сержант Степану ничего не сделал, только спросил: «А (цензура) ты его кроешь?»

Бесстрашный и в тот раз не подумал медлить! Так по-мультяшному, знаешь... Простодушно как ребёнок сказал, что надо помогать. Вот так я и понял, что и в самом деле бывают добрые люди. Пусть даже я и подохну в этой (цензура) войне в каком-нибудь вонючем окопе, всё равно останутся такие как Степан…

Отрывок из интервью с Кузнецовым Н. Н.(1 из 2)

Да. Бесстрашного помню… Хороший парень был. Всего себя отдавал. Даже мне сигаретку другую стрелял… А я ведь на тот момент уже давнёхонько сержантом был, хе-хе-хе…

Очень уравновешенный парень, не по годам спокойный. Скала в словах, но с душой на распашку, н-да…

Ну-у многое, что вспомнить-то можно… Пусть он и прошёл ускоренный КМБ, но вот сказывать про него можна долго, эт точно…

М-м? А тогда везде был ускоренный, буквально недельки по 3-4. Срочно было нужно мясо на фронт.

(Кузнецов очень тяжело вздохнул прокуренным горлом и замолчал, рассматривая пол полуслепыми глазами)

Где бы Степан ни был, там неприменно было спокойствие. Поэтому-то мальчишку быстро и поставили командиром взвода.

Хым… Последний раз видал его… Дай Бог памяти. Ну да. Ага. Когда я увозил его отделение в Ресиул. Н-да. КМБ их группа кончила и покатили мы. По пути, правда, крюк небольшой сделали по просьбе Димки, чтоб мальчишки пожили денёк нормально…

Эх, Димки…

Черновик ll

Часть записей была утрачена, точные причины не знаю, может сам автор их забраковал, но так и не написал новые; может утурит потерял. По крайней мере, за себя я ручаюсь. Обращался с рукописями не хуже чем с мощами святых.

Боле вас не отвлекаю.

Ленский А. А.

ление Шиншилин почему-то закинул двух новеньких, а Лангерта и Ромку направил в другие войска. Узнали мы об этом в самый день отъезда, даже толком попрощаться с ребятами не успели.

Ну, а в автомобиле у нас маленькая перебранка была, как раз с одним из новеньких… Лососевым. Хах, как сейчас помню. Сидит бугай: руками голыми, кажется, без проблем может батареи чугунные гнуть. Голос у него был как труба или туба, габой? Которая такая огромная. Я забыл как называется этот инструмент. Вот его голос был похож на него: «Я – Лосев, не Лососев. Зверь, а не рыба…»

Я тогда вроде пытался письмо писать, пока машина каждую кочку ловила и, судя по всему, рожу милую скорчил. Не помню уже о чём писал, даже приблизительно, вроде на будущее надеялся, наивный.

И вот этот шкаф напротив сидел, головой о потолок кузова долбился.

Решил, видимо, что я плакать от горя готовился, хотя на деле: что-то там чиркал сестрёнке. Ах, да... Скорее всего, что-то про батьку писал. Или же нет? Он погиб на Первой Мировой и тут: на тебе, братишка поехал помирать на вторую.

Женечка не захотела принимать моего решения, писем ответных от неё я не получал, поэтому писал только матери и всякий раз оставлял отдельный абзац для сестрёнки.

Ну так вот, Пётр Лосев, видимо, пытался надавить на меня, но он ещё не знал с кем связывается. Забавно было глядеть за тем как скакали его густые брови то от раздражения, то от удивления. Ещё там мы полюбили друг друга точно братья.

Ах, да… Там ведь ещё сержант Лукашенко был. Да-да…

Обрисую вам ситуацию: на КМБ к нашему взводу был приставлен младший сержант Шиншилин, как вы помните. Прочих фамилий я особо и не упоминал, кроме, пожалуй, товарища Кузнецова и прапорщика Райского, но в чём дело-то…

Лукашенко, до того дня, мы ни просто в глаза не видели, мы о нём знать не знали. Он прибыл из Ресиула, как раз, для того, чтобы забрать новых солдат.

И вот теперь думайте. Сел, значит, этот чудак в кузов, снял китель и уснул. Мы приходим, видим его. Ко всему прочему он и выглядел довольно моложаво, вроде бы ему лет 20 было, но по лицу все 16.

Смотрим на него и думаем: «Вот оно как, ещё одного нам в отделение пихнули».

Затем уже, в пути, проснулся Дмитрий Сергеевич и точно рядовой языком ворочал, хотя скорее тараторил точно пулемёт… Со всеми перезнакомился и когда автомобиль остановился, паренёк встал и покинул транспорт.

Мы ему толпой: – Куда дурак?! – а Лукашенко встал на дороге, театрально встряхнул китель да и надел. Помню как все мы тогда, мягко говоря, одурели. Погоны-то полосатые…

А Дмитрий Сергеевич, будто так и надо: — Дислоцируемся в хате у которой забор синий, дого́ните! — и утопал из виду доброй походкой.

Вот это номер! Пишу сейчас, а от смеха и грусти прямо слёзы наворачиваются. Отличный мужик. Да, пусть не сильно старше нас, но именно что мужик.

С глазами по пять целковых мы всем отделением покинули автомобиль. Снаружи нас встретил хорошо вам знакомый шофёр: товарищ Кузнецов. Стоял, свои усики гусарские дымом обдувал, ещё и ехидничал: — Как вам ваш новенький сержантик?

Помниться тогда только Стукачёв что-то брякнул, изрядно повеселив водителя.

Прежде чем отправиться на поиски синего забора, мы решили составить товарищу сержанту компанию.

Удивительно как скоро эти уютные разговоры с сигаретами в зубах вошли у меня в привычку...

Выкурили по одной и двинули в оглашённое «место дислокации». Все кроме шофёра, так как у него были какие-то «неотложные дела».

По пути, второй новенький попытался подлизаться к нашему Стукачёву (заменить на что-то более культурное), но не знал Антошка, что Ибрагим не очень-то общительный. По итогу, униженный и оскорблённый Фарик, после того как Стукачёв ноги об него чуть ли не вытер, попал в наши дружеские руки.

Долго искать синий забор не пришлось. Во дворе нас гостеприимно встретила Виктория Валерьевна. Женщина была в лета́х, но ещё не баба. Как сказал бы Ромка: «У неё было за что подержаться и не стыдно даже об этом в слух сказать».

Как оказалось, товарища Лукашенко на месте не было и, судя по физиономии, которую состроила Виктория Валерьевна – она точно знала где он сейчас находится. Женщина быстро провела экскурсию по дому, раскидала нам задачи, точно сама прежде командовала солдатами, и вскорости исчезла.

Стукачёв, на пару с Ильиным, стали готовкой заниматься, Шуменко приборкой хаты озадачился, а мы втроём пошли по воду и дрова для баньки.

Фарик, помню ещё, петушиться пытался, но мы с Лосевым только улыбались на его потуги. Точно уже не помню как, но Пётр нашёл на негодяя какую-то забавную управу.

Работа ладилась, вода таскалась и услышали мы вдруг будто бомба в воздухе свистит. Втроём головы задрали, понять ничего не можем и тут из-за поворота вылетает Дмитрий Сергеевич…

— Милая Виктория Валерьевна, — говорит: — Я же из самых лучших побуждений! — а сам бежит куда глаза глядят и только пятками сверкает! Смотрим, а за ним в вираж входит преследователь в юбке. И ведь догоняет! Проклятья ему в след посылает!

Мы за животики хватаемся, по полу катаемся, а они не унимаются.

— Выйду! — кричит: — Выйду замуж за неё, вот тока война кончится! — трещит сержант Лукашенко, пригибаясь так, словно бы боится попасть под пулю вражеского снайпера.

— Женишься, валенок сибирский! И вообще ни на каком ты не женишься, а́льфонс поганый!.. Убью!

Дмитрий Сергеевич, задыхаясь точно рыба на суше, залетает во двор и быстро хватается за дверную ручку.

Разъярённая женщина подбегает к двери и со всей дури дёргает её на себя. Ну уж супротив такой бычьей ярости у костлявого сержантика не было и шанса… Дмитрий Сергеевич отчаянным пингвинчиком падает на впалое пузико и накрывает руками свою бритую голову в надежде защититься от праведных побоев Виктории Валерьевны.

Ну уж тут мы разразились таким хохотом, что, кажись, всю деревню на уши поставили.

Когда же смущенная женщина опомнилась, товарищ сержант растворился в воздухе.

В скорости, Виктория Валерьевна ретировалась туда откуда примчалась, а Дмитрий Сергеевич выполз из-под кустов смородины, стрельнул у нас сигаретку и скрылся в бане партки с мундиром отстирывать.

Оголодав как верцкие гончие мы с пацанами пошли в дом, а там творилось колдовство… Стукачёв такие харчи наварил с картошки, что одним только запахом уже можно было от пуза наесться.

Мне ещё особенно запомнилось как Ибрагим профессионально пригубил поварёшку и, точно рижский сомелье, прикрыв глаза, долго распробывал все пикантные нотки своего супа. Ну и в конце ещё недовольным тоном выдал: — Удобоваримо, — а затем наш шеф-повар налил себе порцию, захватил хлеба и удалился прочь.

Мы, прямо как с голодного краю, накинулись на несчастную поварёшку. Не удивлюсь, что и погнули её ненароком. Пётр уж точно оставил на ней свои рельефные отпечатки.

Прервал же наше коллективное помешательство стук в стекло.

Шуменко быстро подошёл к окну и открыл его настежь.

Изрядно раскрасневшийся Лукашенко, снова без мундира, до нелепости аккуратно забирался внутрь.

Мы, перепуганные как дети малые, молча за этим наблюдали и продолжали всеми силами удерживать поварёжку, а то вдруг бы убежала...

Уселся, значит, Дмитрий Сергеевич на подоконник и неожиданно грозно вспылил: — Вы озверели что-ли?!.

И минуты не прошло, а мы уже как шёлковые. Сидели и уплетали за обе щёки «удобоваримую» пищу богов. Вроде бы ещё Антон негодующе спросил, что же тогда в понимании Ибрагима «хорошее» блюдо, если вот это только «удобоваримое»?

Мы так наслаждались этой спокойной трапезой и так сладко болтали, что не могли не вздрогнуть в тот момент, когда товарищ сержант вдруг взял и десантировался в окно. В немом молчании мы слушали как Лукашенко совершает нежданное тактическое отступление, а потом услышали причитания Виктории Валерьевны и звонко расхохотались.

Помню кто-то… Вроде, Димка Шуменко спросил женщину по поводу «представления во дворе».

Выяснилось, что Дмитрий Сергеевич приударил за её племянницей за что, собственно, Виктория Валерьевна и захотела его чуточку так придушить, для профилактики, а в остальном она души не чаяла в этом обалдуе.

Угостив хозяюшку стряпнёй Стукачёва, мы направились в баньку.

А внутри нашли беглеца с полосатыми погонами. Он на камушки плескал, веники запаривал да полке́ посиживал…

В тесноте да не в обиде, но как-то мы там утрамбовались, даже Сткучёв присоединился.

Хороший был денёк…

Отрывок из интервью с Кузнецовым Н. Н.(2 из 2)

Димка-то? Хе-хе-хе… Энтот жук служил срочником в Ресиуле, и на втором году контракт подписал. Такой чудик был...

Как откуда ж? Я ж – водила. Часто гонял туды-сюды, редкий случай, чтоб я на месте засиживался. Я, знаешь ли, жил не в части, а в своём автомобиле.

(Кузнецов болезненно закашлялся от смеха)

Так-с… Про Димку. Лукашенко сразу мне не понравился, не хочу показаться грубым, но он – (цензура), каких ещё поискать надо… Хе-хе-хе… И как только он на губу ни разу ни съездил? Ох-ох-ох…

Ну-у… Как-то мне так не свезло, что Лукашенко постоянно попадал именно ко мне, делегат эдакий. Туды его отправят, сюды… Видимо полковник Шварц его не очень-то жаловал, хе-хе.

Ну-у… И как-то так стерпелись с ним, слюбились.

(Кузнецов произнёс это с такой болью)

Короче говоря, щенок энтот сержанта бы-ыстро получил, о-о-ой, видел бы ты этого павлина… Такой счастливый ходил, бат-тюшки! Думаю, из-за Димки-то у меня и пошли первые залысины.

А потом началась Вторая Мировая. Как же у меня руки тряслись в тот день… Кто ж знал, что Мировая война развяжется снова? Причём так скоро…

— Лукашенко ведь с вашей покойной супругой был в хороших отношениях?

Ой, ну энто да… Дружили-дружили. Кроме того, Димка ой как полюбил её племяшку, Настюшу. Но вот Вика не очень-то жаловала их связь.

Ну ясно дело «почему», представь: ты бухаешь как чёрт с кем-то, а он ещё и дурак набитый при всём при том, а потом вдруг узнаёшь, что энтот твой знакомый к твоей племяшке свататься пытается.

Да-да. Димка кутила был, каких свет не видовал. Помнится, он так и познакомился с Викой… С бодуна затерялся на просёлочной дороге и пешком двинул куда глаза глядят, «лопухи собирать». Вика в тот день по грибы ходила, и на просеке завидела как энтот обалдуй шаркает, хех, в противоположную сторону от деревни. Окликнула, а Димка со страху ка-ак побежит, о ноги собственные ка-ак запнётся, кувыркнётся, распластается и уснёт. Она его потом в чувства привела, к себе отвела и, ой как не знаю, но на уши Димка ей подсел зна-атно. Я тогда ещё лаялся с Лукашенко, поэтому не был рад, услышать, что Вика с ним общается, подумал: «Господи, чем же я заслужил такое наказание?».

Письмо Степану от 18.08.42

«Сыночек, пишу тебе вечером, только письмо твоё прочла, всё разборчиво, не беспокойся. Ну а без лупы, я как без рук, сам знаешь.

Эти две недели тишины. Ох, как я места себе не находила. Женечка отказалась письмо твоё читать. Спать легла, но не бойся, знаю я, что она втихомолку его потом прочтёт. Упрямая, вся в отца.

Ресиул. Совсем на границу вас забросили. Пиши нам сразу как сможешь, Стёпа. Даже если не успеваем ответить, можешь следующее письмо отправлять!

Съездим в Приморзанку, конечно. Ты, главное, возвращайся живым. И Игната я помню. Опездола этого, как же не помнить? Передавай ребятам мой поклон.

Если что интересное было – в следующих письмах распишешь, не переживай. Дай Бог, чтобы не было больше таких проблем с почтой.

У нас всё так же. Готовимся всей семьёй сжимать посевы. Скотины вот только в деревне мало, но в остальном: живём не тужим.

Любим тебя всей душой и ждём домой.

Маргарита Николаевна Бесстрашная 18авг. 42г.»

Черновик lll

Следующим утром мы прибыли в Ресиул. Нас познакомили с нашими новыми начальниками, а после вечернего построения, я спокойно отослал письмо через канцеляра.

И потекли уже хорошо знакомые армейские будни... Вернее, два дня армейских будней...

На третье утро мы проснулись от гула сирены.

Отчётливо помню как спрыгнул с кровати, а кто-то локтем мне в челюсть заехал. Я даже не сразу это почувствовал от паники.

Каждый пытался натянуть на себя форму в дикой суматохе.

Следующее, что ярко отпечатались в моём сознании это то, как я затягивал шнурки на левом берце, а в следующую секунду прогремели взрывы.

Лежали лицом в пол. Руки на затылке.

Стёкла нашей казармы так дребезжали, что только чудом не треснули. Казалось, потолок сейчас обвалится...

Перепуганное сердце тогда у меня кувалдой билось о рёбра.

Вой сирены умолк и из рупоров заголосил сонный, но воинственный полковник: «Верцы пробили стену в секторе 14-15, орна́ры* устранены, всем взводам приготовиться к встрече врага».

— — — — — — — — — — — — — — — — — — —

[ * ] — название верцких бомбардировщиков, в переводе: «орлы»

— — — — — — — — — — — — — — — — — — —

Мы быстро состроились и двинули до КХО за снаряжением.

По пути, наш строй встретил Лукашенко. Его тогда было не узнать. Но его не «подменили» как любят говорить в подобных ситуациях, совсем нет. Это был Дмитрий Сергеевич. Просто он подошёл к делу серьёзно.

Приклад ударился о стол, дуло направил в потолок, снял с предохранителя, спустил курок, щелчок, вернул на предохранитель, пристегнул магазин.

Глядя на автомат в своих руках, я впервые ощутил это поганое чувство.

Слух притупится, а мир помутнел. Помутнел также как запотевает стекло автомобиля в зимние морозы. Вот только пелена была не белая, а серая...

«Страх?» – спросил я себя тогда: «Нет, он и до этого был... Что же это такое?»

И вдруг появилось стойкое леденящее душу понимание, расставившее все точки над и: «Я всё это уже видел...»

Наваждение исчезло также скоро как и появилось, но послевкусие было просто отвратительное. Надо мной нависла липкая и пронзительная... Полнейшая безысходность.

Я попытался выбросить из головы эти дурные мысли, заглушая их безрассудной отвагой. Оглядел ребят. Треснул по бронежелету бедного Шуменко дрожащего как банный лист.

И, помнится, что-то воодушевляющее сказал. Впрочем, как и в любой другой раз, когда к горлу подступал невыносимый ужас.

Затем наше отделение связали в группу с ещё двумя, а в качестве связного к нам пристроили невысокого парнишку в очках.

И помчались мы на «место встречи». Бежали как в самый распоследний раз, а ощущение было словно еле двигались. Будто в воде. Даже не так... В смоле. Вязкой и тёмной.

Всё вокруг как бы отошло на задний план, были только приказы командира.

На уцелевшей смотровой вышке сектора 14-15 не было видно солдата, а дальше от стены осталось только лишь название. Даже шлакоблоки после взрыва охотно пожирало пламя.

А потом что-то мелькнуло в столбах дыма.

Засвистели пули.

Мы быстро рассредоточились как на учениях.

Мысли мои были совсем пусты. Я вообще ничего не чувствовал.

Свист самолётов, выстрелы ПВО.

Я непрерывно стрелял по песчаным силуэтам вдали.

Автомат выпустил последнюю очередь и замолчал. Я спрятался за обломок стены, нажал кнопку. Опустевший магазин вывалился из гнезда, и я быстро вставил новый.

Связной что-то наговаривал в радио, но я ничего уже не слышал.

Вышел из-за укрытия и продолжил расстреливать наступающих врагов.

Кто-то подлетел ко мне справа и сильно толкнул. Раздался крик Лукашенко: — Придурок, была команда «отступа»!.. — в этот самый момент, его снесло назад. Я спрятался за обломком стены и время будто совсем остановилось.

Зияющая кровавая дыра на месте левого глаза... Он даже не крикнул. Не успел почувствовать боль...

Спас меня в последнюю секунду.

В голове громогласно повторились его последние слова, и меня словно кто-то за руку дёрнул.

Бегу вслед за остальными.

На земле лежало ещё одно тело, но тогда я не вглядывался.

В подмогу нам прибыла ещё одна группа.

Я даже не мог разобрать лиц ребят... Лишь голоса помогали понять кто ещё не полёг.

Вернулось и то поганое чувство обречённости. Мигренью оно пульсировало в висках, буквально вопя: «Сейчас! Сейчас! Сейчас!..»

Раздались взрывы со стороны штаба.

Так, мы потеряли руководство.

Черновик IV

В следующем довольно длинном отрезке автор делает так много правок, что с трудом удаётся уловить нить происходящего, а очевидцев «Бойни при Ресиуле» мне найти не удалось, поэтому работаем с тем, что есть.

Ленский А. А.

Димки! Я понял, вдруг, что Шуменко нигде нет. А самое ужасное, что я ничего даже не почувствовал, ведь я знал, что он умрёт...

Казарма взлетела на воздух, ещё бы минута и мы были внутри. Повезло.

Мне почти физически было больно от безысходности. Ещё и голод нахлынул.

Он застрелился у меня на глазах. Взял и застрелился...

Он перестал сопротивляться.

Зарезал, я зарезал его собственными руками!

Перераспредилили остатки патронов.

Эти сволочи убили Петра, но Антон... Антон ушёл героем. Забрал взрывом десяток другой...

Тошнило, неясно от чего больше: от этого поганого чувства или от зверского голода.

Всё бестолку.

Ибрагим наложил парню жгут...

Помню мы смеялись. Так сладко, словно вернулись в синий дворик...

Я потерял всех... Всех. Только Ибрагим остался. Кто бы мог подумать, что я буду так сладко смеяться... С ним...

Снаружи слышались редкие взрывы, а мы засели в изуродованном бомбами автопарке.

Всё ещё так паршиво. Казалось, это чувство безысходности усиливалось с каждой секундой.

Мы уже перестали тормошить рядового, что сидел между нами. Не осталось ни сил, ни желания.

Стукачёв проверил его пульс, парень тогда ещё был жив.

Сидели оперевшись на стену хранилища. Крыши у него уже не было.

А у нас не было патронов. И гранат тоже... Только ножи и остались да только толку с них?

Размышляя о том как быть дальше, я вдруг почувствовал такой по-детски неаккуратный толчок в плечо. Знаете, когда малой ещё не умеет рассчитывать свою силу.

Обернулся. Увидел зажжёную сигарету...

Окровавленной рукой забрал её из холодных пальцев товарища.

Дождался, когда Ибрагим подпалит вторую.

Затянулись вместе.

Такая всё-таки гадость противная была, горло драло ужасно.

Потом я пустил серое облачко. Оно медленно поднималось навстречу бледному утреннему небу, что заглядовало к нам сквозь обломки крыши.

Хранилище со стороны выглядело как бочка опрокинутая набок и закопанная на половину. И дыра эта громадная вверху так интересно смотрелась.

Мы будто сидели внутри яйца с треснутой скорлупкой.

Мерзкий яд во рту и эта жуткая разруха вокруг... Голод, обречённость... Так паршиво, но...

Всё это вдруг стало так не важно. Меня окутало какое-то неописуемое спокойствие... Умиротворение.

«Всё бы отдал за то, чтобы этот момент длился вечно...»

Это последнее, что я чётко могу вспомнить о том дне. Дальше была такая неописуемая боль, словно бы я зубами вцепился в оголённый провод. При всём желании я не смогу вам передать словами эту агонию...

Когда я, наконец-то, очнулся, была ночь. Всё тело содрагалось, а я лежал на чём-то мягком и не таком холодном как бетон автопарка.

Жадно глотал воздух, грудь не слушалась, круги плавали перед глазами, а в ушах звенел нестерпимый писк.

Прежде чем полностью придти в себя, я услышал человеческую речь, а затем последовал душераздирающий вопль.

Зрение стало возвращаться. И тогда я вдруг заметил, что мои руки не окровавлены, затем понял, что рукавов нет... И, только после, осознал, что лежу на ковре абсолютно голый, а люди кругом говорят на не понятном мне языке.

Вот она – причина, почему я решил написать автобиографию.

Я должен был умереть в Ресиуле, я точно об этом знал. С самого утра это поганое чувство сопровождало меня, но в итоге...

Изначально, я ещё подумал, будто бы в прошлое попал, но потом стало стыдно за собственную глупость. Ведь утро, очевидно, сменилось ночью из-за часового пояса.

В доме у перепуганного семейства я не задержался, ведь глава семьи, вдруг, достал ружьё!

Ковыляя от усталости по улице и пытаясь хоть немного осмыслить происходящее, я встретил какого-то мужчину лежащего на тратуаре. Языка я не понимал, но он явно просил о помощи.

Уверен, старик уж точно не ожидал увидеть голого перепуганного паренька семнадцати лет.

Отбивался дед от меня недолго. Он довольно скоро сообразил, что мы друг друга совсем не понимаем.

Жестами мужчина объяснил, что ему нужна телефонная будка.

Оказавшись в бардовой кабинке, старик быстро кому-то отзвонился, положил трубку и прислонился морщинистым лбом к стеклу.

«Марио» – прошипел дед, указывая на себя пальцем. Второй рукой он болезненно держался за живот.

Я приложил ладонь к груди и ответил: «Степан».

Старик тяжело моргнул будто с трудом переваривая информацию и повторил: «Марио» – указал на свой рот и по слогам произнёс какое-то слово, затем ткнул в стекло: «Стэпа́» – и резко приложил палец к губам. Нахмурившись, он грозно кивнул.

Я кивнул в ответ.

Приехала машина, которую, судя по всему, можно узнать где угодно: «Скорая помощь».

В ту ночь я почувствовал себя саквояжем. Поехал в больницу в довесок к старику. Ручная кладь, не иначе.

Как я выяснил позднее: меня, «его племянничка», чем-то накачали коммунисты клятые и обокрали. После той дряни, которой меня напичкали я похоже и замолк насовсем, а пересеклись мы, по счастливой случайности, недалеко от дома Марио, из-за того, что у него после бара «цирроз опять разыгрался»...

Думаю, врачи не задавали нам никаких вопросов, ни только из-за того, что дед яростно распинался о проделках комуняк, но и из-за моего до смерти перепуганного взгляда.

В больнице начался пристальный осмотр. Вообще, складывалось такое неприятное ощущение, будто бы меня проверяли на «вшивость».

– Оставляем жеребчика или «того» его. На мясо пустим? – я более чем уверен, что те доктора и про такое вполне могли говорить!

Не смотря на все эти унизительные процедуры, я продолжал молчать, ведь что ещё я тогда мог сделать?..

Только лишь голова моя коснулась подушки, я буквально отрубился. Даже голод мне ничуть не помешал.

Проснулся я только от того, что в палату принесли завтрак. Махом заглотил пресный рис, затем свекольник тоже с краюшкою чёрного хлеба. Там ещё был какой-то напиток, но и его я выхлебал, даже не заметив.

Как только голод был утолён, на меня навалились утренние смерти. Будто бы каждый мой близкий обернулся свинцовой пулей и кто-то расстрелял весь магазин мне по ногам.

За считанные секунды я сорвал голос.

Примчались врачи и вкололи мне что-то. Мир вдруг замедлился, переживания сначала обострились так, что кончики пальцев онемели, но затем голова очистилась. Как в автопарке... Только слёзы текли рекой. Казалось, я мог протянуть руку и вырвать потолок как листок из тетради.

Язык – такой важный инструмент, которым мы не дорожим... Я никогда прежде не чувствовал себя настолько одиноким будучи окружённым людьми.

Через пару дней я худо-бедно вернул своё душевное равновесие и скоро нас с Марио выписали.

Я, конечно, ещё в больнице что-то подозревать начал, но городские улицы при свете дня совсем выбили меня из коллеи. Эта символика...

К своему глубокому ужасу, я оказался в Портурене.

Мне и впрямь пришлось притворяться, что у меня отшибло память.

Во Второй Мировой эта страна участия не принимала, однако настроения витающие среди её жителей были опасно близки к Верции, поэтому если бы дед просто узнал ментусийский язык...

Я не хочу об этом думать.

Ещё хуже по мне вдарило понимание простой истины: если отбросить его радикальные политические взгляды, старик был хорошим человеком. Сварливым, конечно, а где-то даже слишком грубым и неотёсанным, но таким же патриотом своей страны как и я.

Кроме того, Марио был излишне добрым, ведь помогал всем даже во вред себе, от чего часто и сидел без денег, надеясь на простую человеческую совесть.

Так больно понимать, что людям для ненависти хватает всего одного ярлыка.

Портуренский язык давался мне со скрипом. Слова в голове не задерживались и путались постоянно... По крайней мере, буквы я выучил быстро, но произношение было сродни казни. Изо всех сил я пытался повторить за Марио эти клятые звуки, а этот пень старый только и делал, что смеялся с моих потуг.

Изо дня в день, меня мучало собственное бессилие, ведь я даже весточку семье не мог отправить. Для Березовцев я – мертвец.

Протекали месяцы. Я всё больше вливался в здешние обычаи. Через пот и кровь оттачивал портуренский. Изводил в своём произношении любой намёк на акцент.

Вскоре Марио раздобыл мне документы. Довольно жутко понимать, что это ему было не сильно сложнее чем разжиться коньяком в комендантский час.

Что ж, так я стал: Стефано Данте.

Разумеется, меня никто не спрашивал. Ладно. Имя созвучно с моим — это нормально, но какой ещё, к чёрту, Данте? Марио объяснил это довольно просто: «Я с детства мечтал о такой фамилии, и что тебе вообще не нравится, пиколо?!.»

В любом случае, менять что-то было поздно. Данте Стефано. Звучит как какое-то чопорное вино...

Получив документы и выучив язык до приемлемого разговорного, я отправился на завод по производству искусственного каучука, как тогда звали резину, по старой привычке.

С первого же месяца я стал копить лиры и лелеять мечту о скором возвращении домой.

Но не всё было так радужно. Время от времени, мне снился один и тот же кошмар. Кошмар о том самом дне.

В нём я был наблюдателем. Смотрел на себя со стороны.

Выронив сигарету изо рта, я корчился в нестерпимой агонии, пока Стукачёв пытался мне хоть чем-нибудь помочь.

Я, который наблюдатель, был не один. «Мы», незримые, находились совсем рядом и о чём-то оживлённо беседовали. Но не на ментусийском и даже не на портуренском, что было бы вполне ожидаемо, из-за того, что я только на нём и говорил тогда...

Я долго не мог понять, что же мне напоминали «наши» слова... А потом яркой вспышкой пришло осознание: медицинский жаргон. Мы говорили на алтинском.

Мёртвом языке врачей и учёных...

Как «мы» выглядели не скажу, так как не видно было, да и голоса я не слышал в привычном понимании. Они звучали прямо в голове...

Сон всегда проходил по одному сюжету:

Один из «нас» вдруг вскрикивал так, словно бы открывал новую звезду, и «мы» быстро приближались ко мне корчащемуся на бетоне автопарка.

Очередь пуль вгрызалась в спину Ибрагима и он валился на пол.

«Мы» произносили что-то с явным недовольством.

Верцы осторожно подходили ближе, и тогда начинал вопить и тот парень, которому мы со Стукачёвым жгут накладывали.

Один из верцев от неожиданности расстреливал и его и меня.

Из груди парня поднималось мерцающее серебряное облачко и резко погружалось обратно, так же происходило с Ибрагимом, а вот у меня...

Моя душа пулей вылетала прочь, в небо.

Всякий раз я просыпался, ощущая жгучее «эхо» боли... Боли моего возрождения...

Черновик V

Сначала я думал, что осень там отвратительная, но я не подозревал о том, что зимой творилось в Мен'гере. Снега – небыло, а ветра́ продували так, что одежда сродни простыне натянутой на голое тело.

Улочки были такие узкие и кривенькие, особенно ближе к центру, что автомобили не всегда разъехаться могли. Да о чём речь, там возничие до сих пор в ходу были. Думаю, в этом немаловажную роль архитектура то и сыграла.

Цены были неприятны, но терпимы. Особенно меня тогда бесила кварплата. Она напомнила о времени с 36 по 37, когда я с Женечкой и матушкой на чужбине сводил концы с концами, а сволочь всякая ещё наживалась на нашем горе.

Ладно, вернёмся в 42-й.

На заводе я прослыл рубахой-парнем, так как говорил мало, но как время освобождалось помогал коллегам чем мог. Не смотря на все приложенные мной усилия, заводчане очень скоро опознали во мне неместного. Кого-то забавляло, что непортуренец так хорошо на их языке балакает, другие же от этого факта плевались так словно бы я, им лично, навоза конского на язык положил.

Первое время меня всеми силами пытались затащить в какую-нибудь партию (кружок по интересам, как они это называли), однако я всё отнекивался, пока однажды не сослался на религию.

Одни агитаторы сразу же махнули на меня рукой, услышав такой «глупый» ответ, а прочие глаза округлили и стали расспрашивать: «Это что же за религия такая?». Спасибо Шуменко с его Буинизмом. Не знаю как бы я иначе выкручивался...

Про Буинизм в Портурене слышали лишь краем уха, поэтому я с лёгкостью на эти самые уши мог им вешать вообще, что угодно.

Некоторым товарищам очень даже понравилось слушать про эту диковинную веру. Да настолько понравилось, что мне приходилось находу выдумывать праздники и обряды... За это мне и по сей день неловко...

На самом же деле, я – атеист, хотя матушка моя, сколько себя помню, была истинным харанином, не помню даже: как это у меня так вышло... Наверное, из-за батьки. Он верил только в людей.

Короче говоря, на работе у меня проблем не было. С Марио мы поладили быстро, ему тоже очень понравился Буинизм, поэтому и дома от расспросов мне не было покоя. Да о чём речь, я иногда даже «медетировал», просто чтобы дед ко мне не лез.

И да. Я поселился у него, ведь из родни у Марио осталась лишь дочь и та с отцом давно уже не общалась. О подробностях я так и не смог разузнать.

В связи с этим, я и правда стал старику что-то на вроде племянника, поэтому дед был просто в щенячьем восторге от того, что у меня всплывают хоть какие-то воспоминания, и прямо ждал ни дождался, когда я что-нибудь ещё ему расскажу.

Лишь одно меня удручало в Марио. Этот дурак старый продолжал «выручать» бездельников и нахалов, что приходили к нему за «помощью», поэтому я постоянно одалживал ему небольшие суммы, но по половине зарплаты каждый второй месяц сохранять удавалось, обычно выходило даже больше.

Ко всему прочему, дед знал, что я с ним не навсегда: «Я, малец, это хорошо понимаю и нисколечки не осуждаю. Неспроста ведь ты, в первую очередь, именно про религию вспомнил. Паломничество – это действительно важно. Пущай в твоём состоянии это, конечно, несколько... «Затруднительно». Но, да это – ничего. Как скопишь так и пойдёшь, а пока работаешь, может, ещё что вспомнишь...» – я сам бы причины ухода лучше не придумал, ведь Марио, благодаря собственной выдумке, вечерами стал мне рассказывать куда можно будет дальше податься и в каких странах поблизости мне стоит задержаться.

Прошло примерно восемь месяцев с тех пор как я последний раз слышал ментусийский язык, тот кошмар совсем перестал мне сниться, а сумма на возвращение домой почти скопилась.

На основе рассказов Марио и других моих знакомых, кто бывал за границей, я составил примерный маршрут. Основным камнем преткновения для меня оказался обмен валют.

Оборачиваясь назад, понимаю, что на самом деле можно было и покороче путь подобрать, но дело то в другом. Будучи в Портурене, мне не у кого было спросить про то какие валюты легко и выгодно меняются на кроны.

А вот фараевские в отличие от портуренских лир у нас без проблем меняли. Пётр упоминал об этом, когда рассказывал о том, как он с дядькой эмигрировал в Ментусию.

Собственно говоря, всё было как нельзя лучше, пока я не втретил Аллегрию.

Тогда-то я, наконец, и понял рассказ батьки про то как он познакомился с матушкой. Понял не головой, а сердцем.

Постоянно я коверкал её бедное имя. Но Аллегрию это ничуть не смущало. Напротив, её это забавляло.

Наша встреча была настолько случайной, что я готов был поверить в судьбу ещё тогда. Одним вечером я невзначай проговорился Марио, что день рождения мой давно прошёл и дед сразу оживился, мол: «Когда это? Ты вспомнил дату?»

В первый же выходной, старик потянул меня в театр. И там была она...

Аллегрия была уже немолода, но как же она пела, Господи, не описать словами! Сцена светилась, когда на ней появлялся этот ангел. От одних только воспоминаний пробирает на мурашки.

Дед был в восторге от того, что его подарок так мне понравился.

«Ti amo...» (люблю тебя) – вертелось в голове...

Я стал ходить в театр на выходных, дурак влюблённый, руки себе дырявил*!

— — — — — — — — — — — — — — — — — — —

[ * ] — портуренское выражение, означает: безрассудные растраты

— — — — — — — — — — — — — — — — — — —

В один из дней я вручил ей букет, взгляд Аллергии был как у львицы... По кошачьи страстный и по-женски обольстительный.

Как говаривал Ромка: «Ну тут она сама меня к себе в трусы зовёт...»

В ту ночь Марио меня так и не дождался.

А после, со стариком я виделся нечасто. Аллегрия с распрастёртыми объятиями взяла меня к себе...

Отложенные деньги я не трогал, но и копить перестал.

На третий месяц наших отношений я гостил у Марио и, чего греха тащить, не очень-то его слушал. Пока дед о чём-то распинался, потягивая коньяк, я ненароком опустил взгляд на ларец, где хранил лиры на отъезд.

«Домой! В Берёзово! К семье! К матушке и Женечке! Ты, не Стефано, ты – Степан!»

От собственных мыслей, меня прошиб холодный пот. Бегом я помчался к своей возлюбленной! По пути собирал вместе разрозненный поток слов, расписывая то как правильно стоит подойти к этой теме...

Но этого не пригодилось. Мой «ангел» оказался распоследней рижской прошмандовкой.

Я застукал её в гримёрке с другим молоденьким парнишкой. Он, вроде, даже моложе меня был...

Мне стало так больно, что даже не помню как избил юного хахаля.

Сознание моё вернулось внезапно. Руки были уже на шее Аллергии. Я отскочил прочь. Отскочил так резко, будто меня лизнуло адское пламя.

Когда сука начала кашлять, я сбежал.

Не помню как много кварталов мне потребовалось испетлять, прежде чем я замедлил ход. Зато хорошо помню как вышел к рынку. Рынок был недалеко от моей работы.

Ко мне радостно подбежал знакомый мальчишка с кипой газет. Малой, как и всегда, был очень рад меня видеть, но когда я бросил на него взгляд, парнишка испуганно отшатнулся.

— Сигарету, — приказал я.

Ребёнок даже отнекиваться не стал и протянул её мне дрожащей рукой: — Синьорэ, у вас всё хорошо?..

Я не ответил.

После 18 августа, я долгое время не мог курить, меня просто выворачивало от воспоминаний о наших с ребятами уютных посиделках. Но в тот момент тошнота – это последнее, что меня пугало. Нервы требовали успокоения.

Поганый дешёвый дым унёс мои мысли в автопарк... В то дрянное утро полное крови. В тот чудесный момент умиротворения и спокойствия посреди Ада.

Дрожащие ноги сами привели меня к дому Марио. Пошатываясь, я поднялся по ступеням.

Старик испуганно запустил меня внутрь.

А когда я двинулся к своему ларцу, попытался остановить. Понятное дело, ему этого не удалось.

В ларце не было ни единой лиры.

Дед стал оправдываться, что он одолжил их человеку, которому можно доверить собственную жизнь, но мгновенно замолчал, когда я обернул на него голову.

— Марио, ты просто не представляешь, как я сейчас хочу убивать. Не заставляй меня делать это снова. Я повторять не стану. Кому ты отдал мои деньги? — во мгновении ока, я приблизился к старику.

— Да брось, не надо так шутить, Стефано, а как же твоя вера?..

— Буина закроет глаза на этот раз, имя и где его искать?

Дед, заикаясь, объяснил, что не знает, где может быть его «доверенный человек».

Не представляю как, но я притупил свою зверскую ярость и сдержал руки при себе: — Буина в тебе разочарован. Боюсь такую тёмную карму тебе и за десятки перерождений не отмыть... — что-то в этом роде я прорычал, просто чтобы хоть куда-то выплеснуть свой гнев и затем отвернулся. Однако эти мои слова дали самый непредвиденный результат.

Марио взревел как ребёнок и припал к полу.

Мне было настолько плохо, что я среагировал на это с задержкой и медленно обернулся через плечо.

— О Великий Буина...

— Заткнись, идиот! Сколько у тебя лир осталось?

Старик вывернул карманы, протянул мне деньги.

Только лишь я их взял, как он рванул в свою комнату и притащил оттуда всякий хлам: — Держите, это можно сдать в ломбард.

Украшения я взял, а остальное оставил. У самого выхода, остановился, но уже не обернулся: — Прощай, Марио. Не смотря ни на что... Приятно было познакомиться.

Заметка из Википедии №1

Портуренский Буинизм — возникшая в 1943 году, буинийская секта, её основоположник не известен, но первым «гуру» был Марио Кокола.

Сам Марио утверждал, что ни в коем случае не претендует на пост гуру, ведь карма его столь черна, что и десятка перерождений не хватит, чтобы её отмыть. И тем более он не является источником учения.

Секта появилась потому что сам Буина пришел к Марио в момент нужды и мягко подталкивал его к очищению кармы, но он, пиколо такой, никак не понимал намёков дэва...

По словам гуру, Буина предстал пред Марио молодым парнем, обнажённым и беспомощным, почти немым...

Чтобы вы понимали. Рукописям, что у меня на руках больше 11-ти лет, а на Википедии статья про эту секту появилась только 3 года назад, когда она набрала достаточную известность.

Ленский А. А.

Черновик VI

Посещение ломбарда ничуть не скрасило тот день. Итоговая сумма даже половину от сбережений не составила...

Я опять ничего не чувствовал, хотелось просто сесть и умереть. Что я в итоге и сделал. Пристроился на скамеечке недалеко от ломбарда и ждал непонятно чего. Наверное, чуда какого-нибудь...

Первая любовь так ранит. Да... И в этом батька мой не ошибся... Тогда же в голове крутилась мысль: несмотря на количество лир, нужно ехать прямо сейчас. Больше откладывать своё возвращение нельзя. Уже июль! И как только я мог так опрометчиво растратить целый год?!

Прервал мой поток мыслей шумный праздничный марш, вышагивающий по дороге.

Я поднялся со скамьи и, глядя на военных театрально задирающих ноги, приложил руку к сердцу.

Из-за череды головокружительных событий случившихся за последние два часа я совершенно позабыл о празднике. Хотя мне, в любом случае, было бы на него плевать, но вот незадача...

Из кофейни выскочила группа людей и стала расстреливать колонны солдат. Военные были как на ладони и при том не опаснее муравьёв: автоматы – не заряжены, а форма официальная, без какой-либо защиты.

Вот так я попал в эпицентр гражданской революции.

В отличие от прошлого лета, я быстро схлопотал шальную пулю в плечо.

Знакомое с Ресиула желание жить охватило моё тело, и я помчался прочь от терракта.

В подворотне меня встретил человек с автоматом, но я безрассудно продолжал бежать ему навстречу. Мужчина направил на меня дуло и закричал: — Libertario?!. — однако он так и не выстрелил, замешкался...

Это дало мне шанс.

Я повалил тощего на землю. Схватил автомат и прижал его к тонкой шее. Давил, что есть мочи.

Мужчина сопротивлялся недолго...

Я встал на непослушные ноги, поднял оружие, накинул ремень на плечо. Раненной рукой через боль передёрнул затвор и лишь тогда у меня что-то мелькнуло в голове.

Плотоядным червём мысль зашевелилась в черепе.

Я опустил глаза на лицо задушенного: это был парень с завода. Тот, что больше всего интересовался Буддизмом.

«Я убил... Убил не врага... Он был самым понимающим и добродушным из моих коллег. Ларенсо... Ларенсо замешкался. Ларенсо не выстрелил в меня... А я...»

Самое в этом всём поганое, что его смерть была напрасной, ведь всего через несколько секунд я схлопотал очередь пуль.

Ровно тогда я убедился, что мой кошмар не был просто кошмаром...

Накатило то чудесное чувство боли, когда каждая твоя частичка пытается поскорее оторваться, лишь бы агония, наконец, прекратилась.

Гул в ушах ещё не ушёл, но зрение вернулось. Тела я совсем не чувствовал. Всё вокруг было такое белое, а ещё почему-то мне было нестерпимо жарко...

Тогда я ещё не знал о симптомах сильного обморожения.

Я никак не мог пошевелиться и только молча глядел на низкопосаженное солнце, а ветер неспешно укутывал меня снежным покрывалом.

Похожим образом я умирал ещё десятки раз.

Лихорадка, холод, солнце пустыни, паралич, холод, голод, холод...

И каждый раз во время воскрешения моё тело прошивала мучительная и продолжительная молния боли.

Наконец, я оказался не в густых мокрых джунглях, не в раскалённой или ледяной пустыне, а в нормальном климате, а ещё недалеко от какого-то поселения...

Я буквально рыдал от счастья, пока бежал в сторону небольших шатров. Бежал и кричал то: «На помощь!» – то: «Aiuto!»

А потом, вдруг, от жути мне скрутило живот... Я увидел человека. Это был негр... Угольно-чёрный, с белыми татуировками.

Туземцы вооружённые копьями начали окружать меня. Сердце готово было остановиться, но тело моё двинулось рефлекторно. Я смело выпячил грудь, словно бы на мне был рыцарский доспех, и поднял руки вверх.

Вопреки всем моим опасениям, дикари не были каннибалами; не приносили кровавых жертв; и меня за «Белого Бога» не восприняли.

Они были такими же людьми как и я...

Так я начал жить в племени мааха. И начал учить третий язык... У них даже письменности не было! Господи, это было просто отвратительно! Пришлось использовать и ментусийский и портуренский алфавиты, чтобы хоть как-то запоминать созвучные слова.

Относились туземцы ко мне – по-разному, кому-то был я интересен, а для кого-то был столь противен, что они взгляд отводили и лицо кривили так будто лимон с грушей путали.

Примерно через месяц мои худшие географические опасения подтвердились: я оказался на острове посреди океана, а лодок мааха не строили...

Я понимал, что отсюда мне «только умирать». Но я не мог наложить на себя руки.

От одной только мысли об этом, в первые дни к горлу моментально подступала тошнота, тело пробирала сильная дрожь, а глаза наполнялись слезами.

От животного ужаса перед «молнией воскрешения», мозг начинал прокручивать воспоминания о пережитых смертях и сопутствующей им боли.

Чем дольше времени я проживал после воскрешения, тем слабее проявлялся этот эффект. Просто размышления о «перемещении», стали не так губительны...

Помимо этого, в моей голове примерно тогдаже зародились вполне закономерные мысли: «А сколько ещё у меня воскрешений? Ограничены ли они? А вдруг я больше не вернусь?» – но все эти вопросы отпали меньше чем за секунду: «Я, реально, пиколо... Какая разница? Неужели я хочу провести здесь свою жизнь, пока мои родные где-то там за тридевять земель? Они и так слишком долго ждут...»

Мысли-то были верные, но вот проблема моего «перемещения» оказалась той ещё задачкой.

Мааха были до одурения миролюбивы. И худшее на что они способны по отношению к другим людям – это словесные оскорбления. Споры же они решали через катонаа-тэку. Это такая игра, где выструганные из костей плоские дощечки бросаются на землю. Одна сторона окрашена – другая нет, побеждает тот, у кого выпадает больше костяшек неокрашенной стороной вверх.

С катонаа-тэку у них было очень серьёзно, каждый человек носил с собой личные «тэку» в тканном мешочке. Когда женщина беременела ей вручали дополнительную костяшку, а когда её ребёнку исполнялось пять, тэку передавался ему. По мере взросления и за особые заслуги старейшина выдавала членам племени новые костяшки.

Катонаа-тэку – был для них священным, но и просто поиграть не считалось зазорным.

За месяц я очень сблизился с Тэ'rэсха. Именно благодаря тому, что она нянчилась со мной, я и впитал так много культуры мааха.

Забавно, что она буквально нянчилась со мной как с ребёнком, хотя ей было лет 13. Уверен, из неё вышла хорошая мать.

Тэ'rэсха с первых дней понравились мои каракули на песке. Так она начала учиться письму, немного упрощая буквы на свой лад.

Где-то через три недели старейшина моего племени доверилась лохаrэ'хаze. Это мне перевести так и не удалось, но меня звали именно таким образом.

Так как заслуг у меня не было, мне полагалась: первая костяшка – за рождение, вторая – за выживание до десяти лет и третья – в честь совершеннолетия, что наступало у них в 15. Да, они безумно любили цифру пять. Остальные тэку можно было только заслужить.

При этом у Тэ'rэсха их уже было три. А у одного ребёнка их было даже больше...

И вот в таком обществе, всё ещё не понимая как на их наречии по-нормальному строить предложения, я пытался придумать способ своего «перемещения»...

Насколько всё было бы проще, если бы дикари оказались именно такими: какими меня пугали в детстве...

Как я писал выше: примерно через месяц я удостоверился в том, что нахожусь где-то в океане и стал думать как же выбраться отсюда...

Мы с Тэ'rэсха сидели на валуне у моря и, от нечего делать, играли в катонаа-тэку.

Всё ещё блуждая в собственных мыслях, я взглянул на её свежее тату на предплечье, а потом опустил глаза на костяшки: «Точно! Обряды...»

Заметка из Википедии №2

Племена мааха — вплоть до 2008 года, являлись полностью изолированной популяцией людей, проживающей на острове Балурои.

Племена имеют уникальную ни на что не похожую культуру основанную на костях предков, так называемых «тэку».

«Катонаа-тэку» – это азартная игра в которой используются плоские костяшки особой обработки. Одна их сторона остаётся нетронутой, а вторую гравируют уникальными узорами и втирают в ямки разные пигменты растительного и животного происхождения.

Поэтому каждая тэку уникальна и напоминает настоящее произведение искусства.

Игра крайне проста:

1. оба игрока (очень редко больше) в открытую демонстрируют количество своих тэку, что собираются бросить. Этим они показывают своё отношение к спорной ситуации; к сопернику; к предкам и проч. тонкости.

2. Затем игрок с меньшим числом костяшек бросает первым.

3. В подсчёт очков идут только фишки лежащие неокрашенной стороной вверх.

4. Если же все они «белые», тогда предки на стороне этого игрока, поэтому он бросает снова, а если все лежат окрашенные – предки решают, что ты в корне не прав, значит и спорить не о чем.

Изготавливаются тэку из бедренных костей усопших после особого погребального обряда, именно поэтому катонаа-тэку имеет такое сакральное значение для мааха.

Интересно, что их письменность напоминает алтинницу и появилась, по их словам, всего пару поколений назад, но подробностей по этому поводу выяснить так и не удалось...

Вы удивлены? Я – нет. Я, просто, в шоке от происходящего.

Ленский А. А.

Черновик VII

«Нужно заставить мааха провести мой собственный обряд».

Всё бы ничего, идея была замечательная, да вот только...

Я, фактически, находился там на птичьих правах. Да что уж, первое время меня кормили только из-за того, что я тоже человек.

А когда же я стал приносить какую-никакую пользу – мне выдали тэку.

Ни коробы, ни мешочки, ни ловушки для рыбы плести я не умел, с копьём хуже ребёнка обращался. Минералы друг от друга не отличал, не говоря уже о тамошних растениях и грибах.

Короче говоря, я был нахлебником.

Похоже, я только что догадался, как переводится лохаrэ'хаze...

И так, я поставил себе цель по повышению авторитета, чтобы стать в их глазах хотя бы равным.

Идей о том каким образом должен проходить мой «обряд» у меня тогда небыло. Важнее всего было не тратить больше время попусту, поэтому я быстро расспросил Тэ'rэсха о том как можно получить побольше тэку.

Самым легкодоступным способом оказался като'rеzуми. Мужская татуировка начинающаяся на щиколотке одной ноги и проходящая по внутренней стороне через пах к другой.

Это извращение набивалось неделями, но если парень выдерживал лютую боль, он удостаивался статуса воина (rezу) и получал тэку.

С моей загорелой кожей любое их тату смотрелось на мне как молочная пенка на кофе, ведь они набивались каким-то белым красителем.

Вечером я обратился к тату мастеру. Она буквально расхохоталась от моей самоуверенности и наглости. Не верила, что я заслуживаю даже тех тэку, что имею на руках, а тут ещё заявился к ней с такими смешными и бессмысленными требованиями. С переменным успехом я пытался связать слова в предложение, но вдруг мои потуги прервала Тэ'rэсха.

Девчушка которая всю дорогу до селения отговаривала меня от набивания като'rеzуми, с жаром принялась что-то говорить. Я слышал редкие знакомые слова в потоке её речи, но это ничуть не умаляло той мощи неизвестных мне аргументов, которыми она огоророшивала тату мастера.

Женщина сначала пыталась возражать моей маленькой заступнице, но видя что Тэ'rэсха, не собирается её слушать, пока не выскажет свою точку зрения, тату мастер умолкла.

До сих пор помню как угольно-чёрное лицо исписанное редкими, но красивыми орнаментами оголило немного жёлтые, сияющие будто луна зубы.

Тэ'rэсха окончила свою горячую речь, схватила мешочек с тэку, но не успела бросить вызов Тату мастеру. Женщина ответила лаконичное: «Не надо. Я сделаю».

Так начались мои 14 дней мучений...

На уровне щиколоток набивать было очень больно. Каждым ударом нож задевал кости, да и сами порезы были не из приятных. В сравнении с молнией воскрешения это, конечно, было как щекотка, вот только ноги через время ныть не переставали, так что несовсем ясно, что из этого хуже по итогу.

Первые дни после вечерних процедур ходить было невозможно, ноги отказывались двигаться. Это время я тратил на изучение языка мааха, а также пытался освоить азы плетения ловушек...

Помню, как в те моменты вспоминал Игната благим матом. Он обожал это своё макраме, а я ещё тогда не выкупал удовольствия от этой ерунды...

В итоге, у меня так и не хватило терпения. Так хотелось закурить после очередной попытки. Нудятина клятая.

Когда тату доползло до икр, я попривык к ноющей боли. Стал ходить с рыбаками за уловом.

На деревья за фруктами, очевидно, путь мне был заказан. Бег тоже чувствовался как изощрённая пытка, поэтому собиратели и охотники были для меня недоступны.

Зато, благодаря рыбакам, я узнал об обменной хижине. Каким словом её называли я уже не помню, поэтому просто «обменная хижина».

В середине острова было плато, что красиво возвышалось над берегом. И на плато стояла, по меркам мааха, довольно большая хижина-шатёр.

Внутри было много разных вещей. И один человек. Его я видел впервые.

Он меня тоже.

Бедный мужичок, мягко говоря, припустил от страха, когда в полудрёме увидел «белое» привидение затесавшиеся среди чужого племени.

Рыбаки его припадок паники быстро погасили. Мужичок с интересом коснулся моей кожи и что-то спросил. Вопроса, вроде, я тогда не понял, но отчётливо помню, как мои соплеменники знатно поржали.

Мы неспешно развесили вяленую рыбу и разложили по кучкам разные вещи из плетёных коробов, что повсюду таскали на спинах.

Неизвестный перебросился ещё парой фраз с одним из наших ребят и встревоженно покинул хижину.

Аzу (смотрящий). Эта должность переходившая от одного племени к другому. Смена происходила каждые два дня. Старейшины помнили когда следует отправлять человека на пост и назначали обычно тех кто сам просил. Это считалось довольно почётным. При этом аzу обычно имели не меньше 7 тэку и женщин редко в хижину отправляли.

В тот день, как раз, настал черёд нашего племени. Один из рыбаков уселся на то местечко, где прежде сидел незнакомец и устало потянулся.

Сама обменная хижина представляла из себя скорее общий склад.

Каждое племя приносило сюда то, чего у него было в избытке и брало то, в чём нуждалось.

Прямо при мне рыбаки сетовали, что за обсидианом придётся на юг топать, так как его здесь так мало, что брать жалко, вдруг кому ещё пригодится.

И вот эта проблема только так у них и решалась.

Либо сам иди в нужное племя, либо аzу попроси, чтобы он передал весточку другим племенам. А в этом и крылась главная заковырка. До обменной хижины чаще всего приходили, когда наступал их черёд менять аzу.

И получался вот такой глухой телеграф, при этом не факт, что сообщение вообще дойдёт до получателя...

Ну и тут просто сама напрашивалась письменность! Да вот оказия какая – никому это не было интересно, кроме Тэ'rэсха...

Да и мой авторитет под ручку с косноязычием вставляли палки в колёса. Понимать, что мне говорят – я уже понимал, но говорить – не говорил нормально. У мааха одно и тоже слово меняло окончания, а то и буквы в корне только лишь от того где его поставишь. В середине, в начале или в конце. Ещё слова созвучные на каждом шагу. Тот же аzу: есть ещё азу, а ещё атzy... Ещё и приставки клятые... Не будем об этом. Вспоминать тошно.

По счастливому стечению обстоятельств, в обменной хижине нашёлся воск. Я не сразу понял, что это такое, но когда помял его в руках, почувствовал как что-то щёлкнуло в голове: «Вот оно!»

Вечером, на приёме у тату мастера, я объяснил Тэ'rэсха свою идею. Помню как глаза у неё загорелись.

На следующее утро, девочка уже сплела чехол для нашей восковой доски и раздобыла где-то удобные костяные скребки.

Исполняя свои повседневные обязанности, мы с ней активно переписывались. Ну... Активно настолько, насколько мне позволяло знание языка. Почтальонами же нам служили свободные детишки до 10-ти лет.

Так, совсем скоро Тэ'rэсха начала сама учить заинтересованных малышей, а взрослые мааха чесали затылки, мол: «Как интересно... Фис'мо!»

Скоро и рыбаки стали проявлять ко мне интерес, желая чуточку поучиться фис'мо, пока мы ходили по ловушки.

Тату мастер медленно, но верно подбиралась своим ножичком всё ближе к моим чреслам. Там я уже натурально ходить не мог.

На 11-й день я горько жалел о своём решении, но мастер по окончании сеанса вдруг похвалила мою стойкость. Я был так ошеломлён от добрых слов с её стороны, что ничего в ответ сказать не мог, чем изрядно рассмешил эту дьяволицу.

Когда она ушла, я пытался заставить себя уснуть, но не успел. В хижину-шатёр зашла старейшина.

М-да... Картина маслом, сейчас вам нарисую.

Лежу я с раскинутыми в стороны ногами, одетый, ясно дело в набедренную повязку. Изрубленные ноги мои намазыны какой-то дрянью, чтобы отпугивать насекомых, и тут в палатку, где я выставляю на показ все свои природные недра заходит старушка...

Она глянула.

Всего на пару секунд, но...

Эти секунды показались мне вечностью.

Да, я и прежде представал голым перед людьми, но именно в тот момент я был настолько уязвимым, что хотелось нахлебаться воды из реки забвения.

А теперь это так смешно вспоминать, аж скулы болят от улыбки.

Старейшина неспешно села рядом и произнесла коротенькую простую речь. Было довольно приятно от того, что она говорила тогда трепетнее, чем прежде. Чаще уточняла, все ли слова я понял и в целом с уважением каким-то говорила.

Как итог, старушка познакомила меня с новым тэку.

Ах да, я прежде не уточнял: у каждой костяшки было имя вполне конкретного предка, а так же, старейшина наизусть знала их истории и личности. Впрочем, все мааха, так или иначе, помнили множество своих и чужих предков и, тем более, досконально знали кем были те тэку, что они носили в своих мешочках.

Честно, я уже не помню имён тех, что принадлежали мне... Да и почти все слова языка мааха совсем выветрились из памяти за ненадобностью, но вот личность этого сорванца, что тогда старейшина мне вручила, я хорошо запомнил.

Мой четвёртый тэку – был безнадёжным романтиком и главным заводилой любой суеты, прямо Ромка, не иначе.

Его мне вручили досрочно по просьбе тату мастера, ведь я лежал настолько спокойно, что на ногах като'rеzуми вышла почти идеально.

Ещё тогда я про себя подумал: «Издевается, сука такая!.. Она явно не хотела оставливаться на финишной прямой, поэтому и выпросила этот «аванс». Садистка.»

Засыпал я в ту ночь с гудящими от боли ногами; предвкушением завтрашнего перехода на пах и с молитвой на устах. Правда читал я псевдобуинскую, так как никакой другой не помнил...

При всём при том, я был счастлив. Счастлив от того, что мой план медленно, но верно приходил в исполнение.

С самого утра я заметил как отношение ко мне изменилось. На обеде со мной разболтался один мааха, как раз-таки ближайший потомок Четвёртого, которого мне вручили перед сном.

Как же мне тогда хотелось его послать. Жаль слов подходящих на их языке не знал...

Я тут сижу готовлюсь морально к вечерней поножовщине, а этот Лукашенко II по ушам ездит ещё и в трубочку мне их заворачивает...

Вечером, когда тату мастер мазью мне пах полировала, ко мне прибежала сияющая Тэ'rэсха.

Она воодушевленно сообщала мне о чём-то, а я ни живой ни мёртвый улыбнулся ей так, будто не смешно пошутил на поминках... Девчонка чмокнула меня в лоб и пожелала удачи.

В ответ на это, снизу раздался изуверский смешок тату мастера.

Что могу сказать. Меня и по сей день передёргивает при виде татуировок. Я знаю, что при нанесении иглой – боль смешная, но... Нет. Спасибо.

Никогда на свете я больше не буду набивать себе эти метки дьявола...

Оставшиеся пару дней я будто проспал. А потом ещё двое суток отходил от шока. Какой безумец придумал так мучить своих соотечественников? Сатана ему памятник по-любому организовал...

Самое в этом всём невероятное, что почти у каждого мужчины в племени мааха на ногах есть като'rеzуми. Другой вопрос в том, окончено оно или нет. Я, знаете ли, под набедренные повязки особо не заглядывал, спасибо, как-то уж воздержался. Но... Даже если только ноги... Проходить через такой вот Ад для мааха – это норма. И как они только не попереубивали друг друга?

Когда мой разум вернулся в бренное тело, я заметил прекрасное изменение: мой план сработал «на ура». Теперь по племени гуляло несколько восковых досок: «Так вот о чём распиналась Тэ'rэсха в тот вечер...»

На обеде старейшина заметила, что я перестал «гулять по миру предков» и попросила подойти к ней после ужина.

Она познакомила меня сразу с тремя тэку.

Я закономерно удивился, а женщина объяснила это тем, что фис'мо настолько ни на что не похожее достижение, что не может оно награждаться всего одним тэку.

Я с благоговением принял этот дар.

И вроде всё замечательно, да? Как нельзя лучше! Но вот... Как же мне умереть?..

Я думал оно как-то само собой придёт как это было с восковой табличкой, но нет...

Пока я не знал, что делать, старейшина попросила меня об одолжении: прогуляться по острову и научить прочие племена письменности. Я недолго думая согласился. Надеялся в процессе отыскать способ своего «перемещения». В качестве своего rezу я взял с собой Тэ'rэсха. Её родители были несколько сбиты с толку, но очень рады, а вот мужики почувствовали себя ущемлёнными. Дело крылось в слове «rezу». К женщинам оно было неприменимо. У них было отдельное почётное слово, а старейшина сказала взять с собой именно rezу.

Забавно, что в катонаа-тэку со мной решил поиграть лишь один, самый смелый и наглый. Быдло по-ментусийски говоря.

Этот мааха показал мне 6 тэку, хотя у него тоже было их 7, тем самым он пытался меня унизить и доказать что лохаrэ'хаze не будут сопутствовать предки племени мааха.

Я пожал плечами и продемонстрировал свою ставку. Один тэку. Тот самый – Четвёртый.

Их лица надо было видеть. Зеваки сразу стали перешёптываться, вспоминая того чьим именем эта костяшка названа, на что я, собственно, и рассчитывал...

Из-за меньшего количества костяшек, я пробрасывал первым: — Начнём? — спросил я с намеренной загадочностью в голосе.

Мой соперник пытался держаться смело, хотя в глазах уже читалось сомнение и мистический страх.

— Я поговорил с «Четвёртым» за его прошлую жизнь и он пообещал быть всегда на моей стороне, если это будет весело...

— Это в стиле «Четвёртого...» — подмечает кто-то из зрителей

— Он сказал «Четвёртый ему пообещал?!»

Я кидаю тэку – белое. Костяшка одна – значит дубль, кидать снова.

Ещё бросок – белое.

Белое.

Белое. Белое.

Мой мнительный соперник сам чуть не побелел от страха. Ведь я мало того, что какой-то шибко умный, раз придумал как слова без картинок зарисовывать, так ещё и шаман оказывается?!

Он признал поражение, даже не дав мне окончить серию дублей.

На деле же, я, понятное дело, не говорил ни с какими духами. Я просто понимал, что если у тэку асимметричный вес, то он будет чаще падать на конкретную сторону, а если ещё и потренироваться, так вообще можно почти со 100% вероятностью выбрасывать неокрашенной стороной.

Погуляли мы по другим племенам с Тэ'rэсха пару недель, но к решению своей проблемы я так и не приблизился ни на шаг. Я даже со психу пытался себя обсидианом зарезать, но не смог. В последний момент рука будто окаменела, а затем накатила такая жуткая паника, что после неё оставалось только ложиться спать.

Этот остров в океане начинал губить во мне желание двигаться. Змей на острове не было, ядовитых растений тоже...

Да, вообще, корень проблемы был даже не в этом. Как мне было обмануть самого себя? Да и мааха не настолько глупы, чтобы с радостью меня накачивать какой-нибудь дрянью насмерть. Даже во имя предков...

Я почувствовал нечто похожее на то, что испытал в Портурене незадолго перед смертью: бессилие пред судьбой.

Но затем я приободрился. В таком случае, можно попробовать кораблестроение! Попутно там и утонуть можно будет по не остарожности, заодно, может, и другие идеи появятся по ходу дела. Но эти мои начинания не успели ни во что вылиться.

В день моего душевного подъёма земля протяжно дрогнула. Это паршивое чувство, скажу я вам. Будто мир пытается тебя стряхнуть точно собака блоху.

Все рванули вглубь острова, на возвышенность. А я с другими мужиками побежал искать тех кого не было в поселении на момент землетрясения.

Видеть как море медленно уходит, обнажая берег... Это завораживает... А ещё это так сильно пугает, что голова будто бы забывает как думать. Почти как во время нашего марш броска в Ресиуле. Только тогда у меня была цель: выжить, наперекор судьбе. А при виде цунами неумолимо двигающегося в твою сторону в голове остаётся лишь одно желание: молиться.

Я услышал крик о помощи. Он позволил мне вернуть контроль над телом. Я помчался на голос.

Там был юноша. Он придерживал Тэ'rесха, но мальчик был даже младше неё, поэтому двигались они ужасно медленно. Девочка подвернула ногу перед самым землетрясением.

Я подхватил свою подругу, удостоверился, что и парнишка не отстаёт и помчался на перегонки со смертью по пологому склону.

Чем ближе мы были к цели, тем сильнее слышался шум многих тон воды стремящихся исполнить моё желание...

Но я не хотел никого убивать! Мне была нужна лишь собственная смерть, а не клятая катастрофа.

Я увидел наше племя на невысоком яру, переходящем в плато, а среди них были безутешные родители мальчонки и Тэ'rэсха. Они увидели нас и, обливаясь слезами, побежали навстречу; тянули руки в нашу сторону. Я подбежал к подножию яра и, что есть мочи, подбросил девочку вверх.

Её поймали.

Парнишку пробирала такая сильная дрожь.

Пока я поднимал мальчика на руки, он пролепетал: «А ты?!»

«А я следом!»

Подкинул.

Сил не хватило. Парнишка пытался ухватиться за что-нибудь, но не смог.

Шум воды уже был таким громким, что я не мог перекричать его. От неописуемой злости я закричал сам для себя: «Сука! Да вытяни же ты руки!»

Бросок!

Не упал. Поймали!

И тогда с чувством выполненного долга я упал. Стоя на коленях, неспешно повернулся к морской лавине. Прислонился к склону.

Помнится, тогда мелькнуло в голове: «Какая ужасающая красота...»

Черновик VIII

Молнии воскрешения не было.

Было нечто похуже.

Я не мог ни за что зацепиться. Мысли блуждали от одного слова к другому. От идеи к цвету, от звука к эмоции. Это продолжалось так долго, что я совсем позабыл о времени, когда всё было иначе. Я просто не мог остановиться; направить сознание в нужном направлении. Это был совершенно бессмысленный дрейф на волнах бескрайнего океана мыслей.

Не помню ничего определённого. В один момент я, вдруг, понял, что вижу. Мой мозг, наконец-то, начал не просто смотреть на картинку, а понимать, что: «Это вот, рядом со мной сидит человек. Снаружи улица, светит солнце. Если я захочу пошевелить рукой, она это сделает. Вот. Я даже вижу как она движется. Какая-то она заторможенная. Ух, как странно. У меня такие густые волосы на подбородке. И на щеке тоже...»

И в то мгновение я вспомнил всю свою жизнь. Она прямо промчалось перед глазами. Меня будто кипятком окатили. Казалось, что голова вот-вот треснет...

Из шокового состояния меня вытащила какая-то незнакомка. Она тараторила навзрыд и лезла обниматься.

Находясь в её тисках я понял, вдруг, что не могу дышать полной грудью – больно. Медленно нащупал рукой правое ребро. Оно напоминало поле боя изрытое воронками от бомб.

Незнакомка отстранилась. Я взглянул на неё и почувствовал как холодок по коже пробежал. Лицо. Я видел её лицо, но не понимал... Не понимал что оно выражало. Голова отказывалась запоминать его черты! Я мог сконцентрироваться на отдельной детали её внешности, но только лишь я отвлекался от неё, как деталь моментально забывалась.

Только по голосу я понял, что её горькое счастье обернулось тревогой. Девушка взяла меня за руку и тихо шепнула: «Я – Тэ'rесха».

Я выжил после Цунами Средиземья. Катастрофы задевшей все прибрежные страны Средиземного океана. Цунами унёсшего бесчисленные человеческие жизни.

Я выжил...

Я не мог встать. Тело было слишком слабым. Рот не шевелился нормально. Как говорить-то я вспомнил: слова мааха в голове без труда всплывали, но вот с губ срывалось только что-то невнятное.

Тэ'rэсха дала мне фис'мо и я написал на их языке всего одно слово: «Убей».

После недолгого просвета связь с реальностью снова начала теряться.

Помню, всплывало ещё много мутных лиц. Думаю, со мной прощались всем племенем, а потом лохаrэ'хаze окончательно покинул мир живых.

В кровь мою впрыснулась знакомая, дробящая кости боль.

Лежу свернувшись калачиком. Глотаю воздух, пытаюсь успокоить дыхание.

«Я мыслю! Я вижу! Слышу! Шевелюсь!»

Даже животное чувство голода казалось мне тогда чем-то бесценным, некогда-то утраченым.

Рыдая от счастья, я поднялся на ноги. Оперевшись на какое-то дерево, я с наслаждением ощупывал собственное тело и всё, что было вокруг. Вне себя от счастья, нюхал и слушал этот мир. Голова кружилась. Я буквально заново учился держать равновесие.

Дышалось как никогда легко. На травмы и намёка не осталось. Также как и на като'rеzуми.

Я догадывался что так оно и будет, но всё равно осадочек остался.

Основываясь на том, что у меня опять была армейская стрижка и лёгкая щетина, я сделал простой вывод: моё тело откатилось к лету 42. К моей первой смерти.

Любая мысль о потенциальной необходимости «сведения счётов», снова вызывала у меня дикую панику в перемешку с тошнотой.

Однако то забвение, что я пережил казалось мне не менее ужасной перспективой... Никому на свете не пожелаешь подобного. Оказаться запертым в собственном теле.

Умер я в том хвойном лесу довольно быстро, ведь даже когда солнце было ещё высоко уже чувствовалась неприятная прохлада, а при наступлении вечера мороз не оставил мне и шанса.

До своей первой смерти, я никогда бы не подумал, что человеку именно от холода легче всего умереть, а не от голода, жажды или зверья там какого-нибудь.

Мы так привыкли к одежде.

Потом я впервые оказался на горной вершине.

Дышать было тяжело. Пока руки и ноги не окоченели было нестерпимо больно и холодно, а потом стало жечь так сильно, что хотелось кожу скинуть. Но да, на закате в горах было потрясающе красиво. Ты на вершине мира, даже облака ниже тебя. Восхитительно.

Потом было ещё много смертей. Где-то удавалось прожить часы, где-то сутки, иногда недели.

Меня впервые задрал хищник. Это был тигр. Красивый такой.

Невероятный коктейль драйва и ужаса. Умер я довольно быстро от потери крови, но кису поранил.

В очередном перерождении я задумался о том как же люди ещё мало расселились по миру, а ещё о том как мне повезло при первом воскрешении: ведь я попал не просто в город или на дорогу, а прямо в квартиру.

После ещё десятка смертей я возродился в берёзовой роще. Она была красивая. Напоминала о доме. И вдруг я услышал взрывы. Звуки войны. Этот факт поселил в меня такую детскую радость, что я побежал к людям со всех ног. Ну, вернее, так быстро как мне это позволили босые ноги.

Голый, голодный и не до конца выбритый я мчался по берёзовой роще. Летел совсем как мотылёк на свечку.

Плавно в голове появились здравые нотки: «И куда я бегу одной ногой*? Меня ж застрелят и всё на этом...»

— — — — — — — — — — — — — — — — — —

[ * ] — портуренское выражение: проявлять счастливый энтузиазм

— — — — — — — — — — — — — — — — — —

Стал замедляться, но продолжал идти в сторону военных действий, надеясь выяснить хоть: кто с кем там сражается, и следующим неосторожным шагом я наступил на леденящий плоть металл.

Отдёрнул ногу и оглох от взрыва.

Меня подбросило в воздух. Помнится, я ещё противно долго ударялся о ветки прежде чем упасть лицом в землю. Один из передних зубов вогнулся внутрь от удара о дерево. Это отлично запомнилось, также как и вкус почвы с кровью.

Воскреснув, я буквально драл на себе волосы: «Вот же придурок! Люди были так близко!..»

Когда приступ гнева поутих, я поднялся на ноги и двинул в случайном направлении по новому лесу.

Жрать хотелось ужасно, а вдали, как по волшебству, возникли знакомые ягодные кустики. Я побежал к ним и принялся горстями глотать кислющую смородину.

Из помутнения рассудка меня вывел шорох совсем рядом. Это оказался лось.

Я был настолько зол на себя, что совсем не испытал никакого страха перед диким животным. Лишь нахмурился и быстро отвёл от рогатого взгляд, продолжая рвать ягоды.

Как ни странно, лось тоже не проявил ко мне особого интереса, только фыркнул и лениво приступил к трапезе у соседних кустов.

Когда язык мой стал чернее ночного неба, я услышал выстрел.

Лось взбесился и чуть не боднул меня со страха. Прежче чем рогатый успел далеко уйти, раздался новый выстрел и дичь свалилась замертво.

Запоздало появились мурашки: «Ружьё!»

Сквозь серые стволы деревьев ко мне навстречу приближалась фигура с ружьём на плече.

Я высоко поднял руки и не мог сдержать улыбки. Наверное, выглядел тогда как блаженный.

— Обалдеть, парень, хде твоя одежда?

Я заплакал от родного уху языка... Это был ментусийский.

Илья накинул на меня свой тулуп и спросил: — Хто ж весной без одежды бродит, ещё и по лесу.

«Весной? Какой сейчас год?» – спросил я с ужасом глядя на нового знакомого.

Охотник покрутил пальцем у виска – не видел прежде, чтобы кто-то и правда так делал... Да и после тоже не встречал таких людей.

А потом у меня ноги подкосило.

1945-й, апрель...

«Это я два года был живым трупом?! Хотя всё складывается... Тэ'rэсха ведь из девочки стала девушкой... Какой ужас! Что же с моей семьёй тогда?»

Илья вывел меня из транса, щёлкнув пальцами перед глазами: — Имя скажи...

Я открыл рот и замешкался на секунду: — Степан. Я – Степан Васильевич Бесстрашный, — ощущение тогда было, будто солгал.

Мужик назвал собственное имя и сел разделывать тушу лося прямо на месте. Невзначай, он попросил «осведомить» его, «такохо непонятливохо» как это я голый посреди леса оказался.

К горлу подступила тошнота, а тело задрожало от предвкушения: «Я... Я, правда, смогу выговориться?..»

С плеч моих в ту секунду точно десятки тонн свалилось.

И рассказал я всю свою жизнь Илье, и не просто рассказал, а издалека начал: про корь, про дядек усатых, про то как батька меня с Игорем за проделки кнутом охаживал...

Илья же это всё внимательно слушал, да с таким выражением лица, будто давеча слыхал уже эту историю, но из вежливости решил дать мне высказаться.

На моменте с автопарком, охотник уточнил марку сигарет, что меня совсем из колеи вышибло, а моему первому воскрешению мужик ни на йоту не удивился, но я тогда как-то не придал этому значения.

По поводу врачей портуренских зато Илья вставил свои пять копеек, мол: «Ироды в халатах! Им только дай трупы повыкапывать, а сами в белом ходют! Благо хоть не в пушнине! Тоже мне...»

На последующие мои смерти мужик также не среагировал, продолжая мастерски срезать куски мяса с туши. Но когда я дошёл до мааха...

— Нехры?!

— Да, чёрные как уголь. И с белыми татуировками.

— И они тебя не съели?..

Это без шуток. Илья готов был поверить в мои перерождения, но вот дикари без канибальских наклонностей сильно подорвали доверие к моей биографии в его курчавой голове. Охотник хмыкнул, вдумчиво помолчал и попросил продолжать.

Цунами Илье очень понравилось. Не могу за это его судить. Зрелище и правда было чудовищное, но завораживающее...

Когда я подвёл к моменту с лосем, охотник уже нёс рога и шкуру с мясом за спиной: — Значит нехры...

— Да?.. Я же...

— И они тебя не съели... Ой, как стелишь, молодой! Писатель, да?

— Нет... Я кроме писем ничего не писал...

— А ты подумай об этом, у тебя здорово получится, я уверен! — мужик пошлёпал себя по груди свободной рукой, а потом с размаху треснул по лбу: — Холова садовая, Степашка, ну-кась, стой, — я оборачиваюсь к спутнику и Илья достаёт из внутреннего кармана тулупа портсигар с зажигалкой.

Помню как у меня руки затряслись.

Мы устроили остановку и выкурили по одной, это ощущалось как финишная прямая...

— А что с войной?..

Илья помрачнел и бросил на меня неопределённый взгляд. В его глазах буквально читалось: «То ли и правда дурак, то ли актёр непризнанный...»

— Значит ещё не кончилась... — но охотник мне так и не ответил, делая новую затяжку.

Затушив бычки, мы продолжили шествие к его посёлку.

Не смотря на дикую сухость во рту, я снова заговорил, чтобы выяснить в какой регион меня зашвырнуло.

До Берёзово путь оказался ну совсем неблизкий... Но всяко лучше, чем прежде.

Болтая о прочей ерунде, мы незаметно вышли к его деревушке.

Лубяные домики... Как же по-домашнему...

В первую очередь я познакомился с колодцем. Не знаю можно ли отравиться водой, Но, думаю, в тот момент я был к этому близок как никогда...

Нахлебавшись вкуснющей родниковой воды, я узнал, что деревня Ильи совсем глухая. Даже почтальона в ней не оказалось.

Следом, я подружился с тремя охотничьими сыновьями, его женой, отцом, матерью и ещё тестем. Я так изголодался по разговорам, что перед тем как лечь спать, буквально охрип.

На утро Илья попросил помочь в ответ на хлеб-соль. Сердце моё кровью обливалось, но я согласился погостить пару дней...

На самом деле, после стольких лет, я просто боялся встретить безмолвные могилы вместо родных. Хотя тогда лгал сам себе: будто воспитание не позволяет вот так сразу уйти от добрых людей.

Вечером баньку организовали. Накатил тёплый ворох воспоминаний, а затем Илья меня горькой напоил.

Тему войны в той деревне никто не хотел поднимать, будто это было какое-то табу. Когда я упоминал это слово в разговоре каждый одаривал меня своим недовольным взглядом. У кого-то проявлялось дикое раздражение, у другого тяжёлая усталость. Дети же отворачивались или просто убегали.

Через три дня я понял, что больше задерживаться там не стоит, но охотник убедил меня остаться ешё на один день. Его близкий товарищ гнал какую-то яблочную настойку, которую: «Ну просто хрех не попробовать...»

Так я и дождался нового удара судьбы...

На следующее утро раздались выстрелы.

В дом ворвались ленервайцы. От похмелья я даже встать не мог. «Животные с человеческими лицами» что-то закричали, наставив на нас стволы.

Я не мог даже встать. Илья, его старший сын, оба деда и даже друг-самогонщик тоже страдали от ужасного похмелья.

Лишь дочка охотника была на ногах...

Стариков ленервайцы убили почти сразу, а о том, что дальше произошло в избе, я писать не стану.

С тех самых пор я никогда больше не пил.

Когда нелюди связали нам руки за спинами и вышвырнули наружу, мы беспомощно повалились на землю.

Илья рыдал так горько, что ещё в доме ленервайцы исколотили его до полу смерти. А его старший сын умолк от увиденного.

Скоро нас подняли с земли и погнали в хлев где были и остальные пленные мужчины.

Во дворах лежали трупы. Тут и там кричали женщины...

Гнев кипел внутри, но последствия вчерашней попойки не давали мне даже на ногах держаться ровно.

За нами наблюдали по сменно пара солдат: один дежурил у двери, второй отдыхал.

Изредка слышались новые выстрелы.

К вечеру нас соизволили покормить.

По прошествии суток, когда я немного оклемался, сразу попытаться порвать бичёвку, на руках. Да только всё бестолку – слишком туго затянули.

Вскоре я вцепился зубами в чужие путы на руках, а самый тяжёлый мужик, стараясь не шуметь, наступил мне на левую руку. Раздался отвратительный хруст.

Вопль боли удалось сдержать без особых проблем. На фоне уже пережитых мной ужасов, это с трудом можно было назвать агонией.

Высвободив травмированную руку, я принялся освобождать других.

Встав на ноги, двинул к стене. Когда я прижался спиной к стене у самой двери, кто-то стал требовать вывести его в туалет.

Охранник зашёл в хлев. Дверь загородила меня, а мразь устало двинула к пленному посмевшему подать голос.

Тогда, вдруг, солдат затормозил и, прежде чем я накинул удавку ему на шею, обернулся в мою сторону.

Ленерваец выхватил нож воткнул его мне в живот и следующим ударом почти рассёк горло, но мужики пнули его по ногам, из-за чего мерзавец промазал.

Прежде чем он успел подать голос, кто-то из пленных набросил импровизированный кляп со спины, а другие схватили солдата за руки.

Наличие оружия у соперника и голод деревенских сделал своё дело, да и сам ленерваец сражался как дикий зверь, ранив ещё трое человек.

После убийства врага, нам оперативно оказали первую помощь, а Илья накинул на себя форму солдата и взял в руки винтовку...

Ничего хорошего из этого не вышло. Не успел охотник перешагнуть порог хлева как раздался выстрел и Илья завалился обратно к нам.

Солдат позвал прочих нелюдей. Нас заперли внутри и подожгли здание.

Послесловие

Благодарю за интерес к моей работе, если у вас есть хоть какая-нибудь информация, способная пролить свет на судьбу Бесстрашного или вы желаете оценить мой проект – прошу в комментарии.

Если же это что-то личное, или же вам интересен автор,

можете найти его здесь, тгк: @home_pier