Оракул с Уолл-стрит 5

Глава 1. Конференция

Следующий день начался со звука волн, разбивающихся о пирсы под окнами отеля. Майское солнце заливало номер золотистым светом, а в воздухе висел аромат соли, смешанный с запахами кофе и свежей выпечки из ресторана внизу.

О'Мэлли уже был на ногах, изучая утренние газеты.

— «Нью-Йорк Таймс» пишет о какой-то «конференции бизнесменов» в Атлантик-Сити, — сообщил он, отпивая кофе. — Очень расплывчато. Видимо, кто-то договорился с прессой.

— Мэдден умеет работать с журналистами, — заметил я, надевая жилет. — А что с безопасностью?

— Мартинс провел разведку. У отеля дежурят минимум пять федеральных агентов. Еще несколько в соседних зданиях с фотоаппаратами. Но они наблюдают, не вмешиваются.

В восемь утра в дверь постучали. Вошел тот же «официант», что и вчера, на этот раз с завтраком для «мистера Харвея».

— Мистер Мэдден просит передать, — произнес он, расставляя блюда, — что встреча переносится в отель «Трейморе», в частный бальный зал. Начало в два часа дня.

— Причина переноса?

— Слишком много внимания к отелю «Президент». Мистер Нитти решил сменить локацию.

После его ухода я позавтракал, читая газеты. На первых полосах очередные рекорды Уолл-стрит, речи президента Гувера об экономическом процветании, фотографии новых небоскребов Нью-Йорка. Никто не подозревал, что в нескольких милях от них решается судьба подпольной Америки.

В половине второго мы покинули отель. Мартинс вел Buick неспешно, как подобало шоферу пожилого филадельфийского торговца. Я сидел сзади в образе Роберта Харвея, с седыми висками и характерными морщинами, изучая финансовые документы.

Отель «Трейморе» располагался в нескольких кварталах от «Президента», ближе к западной части Бордуок. Величественное здание из красного кирпича с готическими элементами казалось более консервативным, менее показным, чем его соседи.

У входа нас встретил знакомый лакей Мэддена, который проводил к служебному лифту. Мы поднялись на четвертый этаж, где располагался бальный зал «Золотой комнаты».

Зал поражал роскошью даже по стандартам Атлантик-Сити. Потолок высотой в тридцать футов украшали фрески в стиле барокко, стены обтягивал золотистый шелк. Хрустальные люстры размером с небольшие комнаты отбрасывали радужные блики на паркетный пол из красного дерева.

Но сегодня зал выглядел иначе. Танцевальный паркет заняли массивные кожаные кресла, расставленные подковой вокруг импровизированной трибуны. В углах стояли мужчины в темных костюмах, телохранители, чьи взгляды постоянно сканировали помещение.

Участники конференции уже собирались. Я узнал многих по описаниям Мэддена и газетным фотографиям, хотя большинство старались избегать публичности.

В центре группы у окна стоял массивный мужчина с характерными итальянскими чертами лица - Джузеппе «Джо Босс» Массерия. Окруженный почтительными помощниками, он жестикулировал, что-то объясняя толстому человеку в очках, которого я узнал как Фрэнка Костелло.

— Вон там Массерия, — тихо сказал О'Мэлли. — А рядом с ним...

Я увидел Лучиано, который беседовал с высоким элегантным мужчиной в безупречном костюме. Мейер Лански, финансовый гений преступного мира, еврей, сумевший завоевать уважение итальянских и ирландских боссов.

У противоположной стены собралась другая группа. Высокий худощавый мужчина с аристократическими чертами лица и седыми усами - дон Сальваторе Марранцано. Рядом с ним стояли несколько молодых сицилийцев в черных костюмах, чьи глаза следили за каждым движением в зале.

— А вот и наши чикагские друзья, — О'Мэлли кивнул в сторону.

Фрэнк Нитти беседовал с группой крепких мужчин, среди которых я узнал Джейка «Жадного Глаза» Гузика, бухгалтера Капоне, и Мюррея «Горбуна» Хамфриса. Сам Аль Капоне отсутствовал, но его влияние ощущалось в каждом жесте его представителей.

Мэдден появился сбоку, словно материализовавшийся из воздуха.

— Стерлинг, идеально вовремя. Сейчас начинается формальная часть, а ты появишься во второй половине дня. Пока что наблюдай.

Фрэнк Нитти поднялся на импровизированную трибуну. Зал постепенно стих.

— Джентльмены, — начал он своим характерным хриплым голосом, — добро пожаловать на встречу представителей американского делового сообщества.

Несколько сдержанных смешков пробежало по залу.

— Мы собрались здесь не для чтения проповедей или пустых речей. У нас есть дела, которые требуют координации. Территории, которые нужно разграничить. Деньги, которые можно зарабатывать вместо того, чтобы тратить их на войны друг с другом.

Марранцано поднял руку.

— Мистер Нитти, с чего вы взяли, что мы должны кого-то слушать? Почетное общество существовало тысячу лет без ваших «координаций».

— Дон Марранцано, — вмешался Костелло, — мы в Америке. Здесь работают американские правила.

— Правила делают сильные, — отрезал сицилиец. — А сила приходит от единства крови и традиций.

Я наблюдал за происходящим, мысленно каталогизируя участников. Два лагеря четко обозначились: «модернисты» как Лучиано, Костелло, Лански и Мэдден против «традиционалистов» во главе с Марранцано.

Следующие два часа прошли в обсуждении территориальных вопросов. Кто контролирует доки Нью-Йорка. Как разделить рынки наркотиков в Детройте. Кому принадлежат права на поставки алкоголя в новые казино Невады.

Массерия в основном молчал, лишь изредка кивая или покачивая головой. Но его молчание было красноречивее любых слов, старый босс явно не одобрял происходящего.

В четыре часа Нитти объявил перерыв. Участники разошлись по своим группам, обсуждая услышанное. Когда перерыв закончился, Мэдден подошел ко мне.

— Пора, Стерлинг. Сейчас самое важное, финансовые вопросы. Лански уже сделал предварительную презентацию. Теперь твоя очередь показать, что возможно при правильной организации.

Я поднялся на трибуну, чувствуя на себе десятки внимательных взглядов. В зале царила напряженная тишина.

— Джентльмены, — начал я, стараясь говорить спокойно и уверенно, — меня зовут Роберт Харвей. Я консультант по инвестициям из Филадельфии. Мистер Мэдден попросил меня рассказать о возможностях, которые открывает координация финансовых операций.

Я развернул на трибуне заранее подготовленные схемы и диаграммы.

— Позвольте начать с простого вопроса, сколько денег ваши организации зарабатывают в год?

Марранцано нахмурился.

— Это наши внутренние дела.

— Конечно, дон Марранцано. Но позвольте поделиться некоторыми наблюдениями.

Я указал на первую диаграмму, показывающую оборот алкоголя в крупнейших городах.

— По нашим оценкам, суммарная прибыль организаций, представленных в этом зале, составляет около пятидесяти миллионов долларов в год. Впечатляющая цифра. Но она могла бы быть гораздо больше.

Лански подался вперед, явно заинтересованный.

— Продолжайте, мистер Харвей.

— Проблема в том, что каждая организация действует изолированно. Деньги хранятся в наличных, закапываются в землю, прячутся в банковских ячейках. Это неэффективно и рискованно.

Я перевернул лист, показав схему инвестиционного фонда.

— Представьте, что мы создаем объединенный фонд. Каждая организация вносит определенный процент доходов. Эти деньги инвестируются в легальный бизнес под управлением профессиональных финансистов.

Костелло закурил сигару.

— И что мы получаем взамен?

— Во-первых, легализацию капитала. Ваши деньги становятся чистыми, их можно тратить открыто. Во-вторых, приумножение. Грамотные инвестиции дают двадцать-тридцать процентов годовых.

Я показал следующую схему с расчетами.

— За пять лет пятьдесят миллионов могут превратиться в сто пятьдесят. За десять - в пятьсот миллионов.

По залу пронесся одобрительный гул. Нитти выразительно свистнул.

— Мистер Харвей, а во что конкретно вы предлагаете инвестировать?

— В то, что мы знаем лучше всего. Отели и казино, рестораны, ночные клубы. В строительство - дороги, мосты, здания требуют огромных капиталовложений, а прибыль гарантирована правительственными контрактами. В профсоюзы, кто контролирует рабочих, тот контролирует отрасль.

Марранцано поднялся со своего места.

— И кто будет управлять этими инвестициями? На кого мы должны положиться?

— На профессионалов, дон Марранцано. На людей, чья единственная заинтересованность - прибыль клиентов.

— А если эти профессионалы решат исчезнуть с нашими деньгами?

Я улыбнулся.

— Для этого существует система гарантий. Каждая операция контролируется представителями вкладчиков. Никакие крупные решения не принимаются без одобрения совета.

Лучиано встал.

— Мистер Харвей, расскажите об отмывании денег через фондовый рынок. Слышал, это очень эффективно.

— Действительно, — я развернул схему биржевых операций. — Представьте: у вас есть миллион долларов наличных. Вы создаете подставную компанию, которая «покупает» акции другой вашей компании. Затем акции продаются на бирже, деньги поступают на банковский счет. Уплачивается подоходный налог, и капитал становится абсолютно чистым.

— А риски?

— Минимальны, если операции проводятся через разные биржи и в небольших объемах. Секрет в распределении по времени и компаниям.

Массерия заговорил впервые за весь день:

— Молодой человек, что вы знаете о наших делах? Вы торговец галантереей из Филадельфии. Зачем нам доверять чужаку?

В зале напряглись. Я почувствовал, как за спиной шевельнулся О'Мэлли.

— Дон Массерия, — ответил я спокойно, — я знаю деньги. Я знаю, как заставить их работать. Ваши дела - это прибыль. Моя специальность - приумножение прибыли. Мы можем быть полезны друг другу.

Мэдден встал, поддерживая меня.

— Джо, мистер Харвей уже доказал профессионализм. За шесть месяцев он удвоил мои инвестиции на Уолл-стрит.

— И мои тоже, — добавил Лучиано. — Его советы принесли нам больше денег, чем три удачных склада с виски.

Лански кивнул.

— У меня есть конкретные цифры. Мистер Харвей, покажите им систему маржинальной торговли.

Я перевернул страницу к последней схеме.

— Джентльмены, сейчас на бирже можно покупать акции, внося только десять процентов собственных средств. Остальное дает брокер в кредит. Это означает, что на сто тысяч долларов вы можете контролировать акций на миллион.

— А если акции упадут? — спросил Костелло.

— Если правильно выбирать компании и момент выхода, риск минимален. За последний год даже самые консервативные акции выросли на тридцать-пятьдесят процентов.

Нитти поднялся.

— Мистер Харвей, а что насчет международных операций? Слышал, есть способы перевозить деньги в другие страны.

— Совершенно верно. Швейцарские банки, например, гарантируют полную конфиденциальность. Можно создавать счета на подставных лиц, переводить капиталы в золото, хранить в разных валютах.

Я показал последнюю схему, изображающую сеть международных трансферов.

— Представьте, что ваши деньги работают не только в Америке, но и в Европе, Азии, Южной Америке. Диверсификация - основа финансовой безопасности.

Марранцано снова поднялся, и его лицо было мрачным как туча.

— Все это очень красиво звучит, сеньор Харвей. Но я вижу здесь одну проблему. Вы предлагаете нам положиться на систему, которую мы не контролируем. На людей, которых мы не знаем. На деньги, которые будут где-то далеко от нас.

Он обвел взглядом зал.

— Почетное общество строилось на крови и клятвах. На семейных узах и личном доверии. А вы предлагаете нам... что? Бумажки? Счета в банках?

— Дон Марранцано, — вмешался Лучиано, — времена меняются. Мы можем измениться с ними или остаться в прошлом.

— Прошлое дало нам силу! — резко ответил старый сицилиец. — Что даст нам ваше будущее?

Воцарилась напряженная тишина. Я понял, что наступил переломный момент.

— Дон Марранцано, — сказал я осторожно, — никто не предлагает отказываться от традиций. Мы говорим о дополнительных возможностях. Семья остается семьей. Но семья может стать богаче.

Старый босс смерил меня долгим взглядом.

— Возможно. Но семья может и исчезнуть, если забудет о том, что ее объединяет.

Он развернулся и направился к выходу. За ним потянулись его люди.

После их ухода атмосфера в зале заметно разрядилась. Лански подошел к трибуне.

— Мистер Харвей или, вернее, Стерлинг… Отличная презентация. У меня есть несколько конкретных вопросов о швейцарских банках...

Следующий час прошел в обсуждении технических деталей. Массерия молчал, но не ушел. Костелло и Нитти задавали вопросы о конкретных инвестиционных возможностях.

К шести вечера основная часть была завершена. Мэдден объявил перерыв до завтра, когда примут конкретные решения.

— Неплохо, Стерлинг, — сказал он мне, когда участники начали расходиться. — Марранцано отреагировал предсказуемо, но остальные заинтересованы.

— А Массерия?

— Джо Босс пока присматривается. Но если он увидит конкретную выгоду, присоединится.

Лучиано подошел к нам.

— Завтра будет решающий день. Голосование по всем предложениям. Твоя презентация дала нам хорошую основу.

— А что с Марранцано?

— Дон Сальваторе не сдастся так просто. Но у нас есть аргументы, которые он поймет.

Мы покинули отель «Трейморе», когда солнце уже клонилось к закату. Атлантик-Сити готовился к вечерним развлечениям, огни казино зажигались один за другим, музыка наполняла вечерний воздух.

— Завтра узнаем, изменили ли мы историю, — сказал О'Мэлли, когда мы ехали обратно к отелю.

— История уже изменена, Патрик, — ответил я, глядя на огни города. — Вопрос только в том, в какую сторону.

***

Полночь наступила тихо, как крадущаяся кошка. Атлантик-Сити погрузился в ночную дремоту, лишь где-то в казино продолжали перебирать фишки и звенеть стаканы.

Я лежал в постели, анализируя прошедший день. Марранцано демонстративно покинул конференцию, но завтра предстояло решающее голосование.

Мартинс спал в кресле у двери, привычка старого солдата. О'Мэлли разместился в соседнем номере, но я знал, что у ирландца тонкий слух, даже если он спит.

В два часа раздался едва слышный скрип. Это не дверной замок, я бы услышал. Что-то более тонкое. Металл по металлу, осторожное высверливание.

Еще через минуту мои подозрения подтвердились. Кто-то работал над дверным замком со стороны коридора. Осторожно взламывал. Профессиональная работа.

Я мягко перекатился к краю кровати и достал из-под подушки кольт .38. Мартинс открыл глаза, услышав посторонние звуки. Вопросительно поднял бровь. Я указал на дверь и приложил палец к губам.

Мартинс бесшумно поднялся с кресла. Десять лет военной службы не прошли даром. Он извлек автоматический пистолет и занял позицию у стены рядом с дверью.

Звуки прекратились. Теперь последовала пауза, наш незваный гость проверял, все ли спокойно в номере. Затем медленно, очень медленно, щелкнул замок.

Я переместился к окну.

Дверь открылась на дюйм, на два. Тонкая полоска света из коридора прорезала темноту номера. Силуэт, затем второй. Двое мужчин в темной одежде. Один высокий, второй приземистый.

Высокий сделал знак партнеру остаться у двери. Сам начал красться к кровати.

Приземистый остался в дверном проеме, прикрывая отступление. Профессионалы.

Высокий подошел к кровати, поднял руку. В этот момент я включил настольную лампу.

— Добрый вечер, джентльмены. Не очень вежливо врываться без стука.

Он обернулся. Лицо скрывала черная маска, но глаза выражали удивление. Не панику, а удивление. Твердый орешек.

— Мистер Харвей из Филадельфии, — произнес он с легким итальянским акцентом. — Простите вторжение. У нас к вам неотложное дело.

— В половине третьего ночи? Настолько неотложное дело?

Мартинс бесшумно переместился за спину второго визитера. Приземистый почувствовал движение, начал поворачиваться. Поздно.

— Опустите оружие, — негромко сказал Мартинс, уперев дуло автоматического пистолета ему в затылок. — Медленно и аккуратно.

Высокий посмотрел на напарника, оценил ситуацию. Нож упал на ковер. Руки поднялись вверх.

— Очень неглупо, — кивнул я. — О'Мэлли!

Почти сразу же дверь между номерами открылась. О'Мэлли вошел с кольтом наготове, быстро оценил обстановку.

— Всех осмотреть. Проверить коридор.

О'Мэлли обыскал высокого, изъял нож и маленький пистолет. Мартинс забрал у приземистого револьвер и кастет.

— Коридор чист, — доложил О'Мэлли, заглянув наружу. — Но лучше поторопиться.

Я подошел к высокому поближе.

— Теперь объяснения. Кто вас послал? Зачем?

Молчание.

— Марранцано? Или все-таки Массерия?

Едва заметное движение глаз выдало высокого. Значит, Марранцано. Решил устранить надоедливого финансиста еще до завтрашнего голосования.

— Понятно. — Я обратился к О'Мэлли: — Что с ними делать? Полиция исключена.

— Можем заткнуть рты и связать, — предложил Мартинс. — Пусть полежат до утра.

— Неплохая идея, но у меня другая, — я посмотрел на высокого убийцу. — Передайте дону Марранцано, что Роберт Харвей оказался не таким беспомощным, как ожидалось. И добавьте, если он хочет поговорить, пусть назначит встречу в цивилизованном месте и в цивилизованное время.

Высокий наконец заговорил:

— Он не ожидал помех.

— Жизнь полна сюрпризов. Впредь дон не должен недооценивать филадельфийских бизнесменов. Идите.

— Просто так? — удивился приземистый.

— Дон поймет послание, — кивнул я. — Этого достаточно.

Они направились к двери. В дверном проеме высокий обернулся:

— Завтра будет интересный день, мистер Харвей.

— Несомненно.

После их ухода О'Мэлли запер дверь и поставил кресло под ручку.

— Босс, почему вы их отпустили? Могли выяснить больше.

— Патрик, иногда послание важнее информации. Марранцано узнал, что я не обычный торговец. Теперь он знает, что у меня есть охрана. Это заставит его пересмотреть отношение.

— А если он решит попробовать снова?

— Во второй раз это будет война, а не тайное убийство. Марранцано не дурак, открытая война на территории Атлантик-Сити невыгодна никому.

Мартинс проверил замок и осмотрел дверь.

— Профессиональная работа. Вскрыли, не повредив механизм.

— Завтра переедем в другой номер, — решил я. — А пока дежурим до рассвета.

Оставшуюся часть ночи мы провели без сна. О'Мэлли устроился у окна, следил за подходами к отелю. Мартинс дежурил в кресле у двери. Я занялся планированием завтрашнего дня.

В шесть утра я заказал кофе в номер. Молодой официант зашел с подносом, не выказав никакого удивления по поводу бодрствующих постояльцев.

Пока мы пили кофе, О'Мэлли заметил:

— Странно, что выбрали именно ночь перед решающим днем.

— Не странно, а логично, — возразил я. — Если сегодня голосование пройдет без меня, финансовые новации не получат поддержки. Лично Марранцано против модернизации, но понимает, что большинство боссов заинтересованы в легализации денег.

— Значит, решил упростить себе задачу, убрав главного пропагандиста нового порядка.

— Именно. Но он просчитался. Теперь знает, что я не просто теоретик с Уолл-стрит, а человек, готовый к практическим действиям.

— Это изменит расстановку сил на конференции? — спросил Мартинс.

— Надеюсь, Марранцано поймет, что я никуда не исчезну после конференции. Мне предстоит воплощать планы в жизнь. А значит, лучше иметь меня союзником, чем врагом.

В семь утра я принял душ, стараясь не трогать маскировку и оделся. Седина на висках и морщины вокруг глаз остались. В зеркале на меня смотрел солидный филадельфийский бизнесмен средних лет, переживший бессонную ночь.

— Пора завтракать, джентльмены, — сказал я, поправляя галстук. — Великие решения принимаются на сытый желудок.

К половине восьмого мы спустились в ресторан отеля. У стойки дежурным администратором был тот самый молодой человек, который накануне доставил приглашение от Нитти.

— Доброе утро, мистер Харвей, — поприветствовал он. — Хорошо спали?

— Превосходно. Тишина и покой, именно то, что нужно после трудного дня.

Его глаза слегка сузились, но выражение лица не изменилось. Значит, о ночном инциденте уже знают. Информация в криминальном мире распространяется быстрее телеграфных сводок.

За завтраком я обдумывал события предстоящего дня. Конференция в Атлантик-Сити продлится еще пару дней, и сегодня должны принять решения о создании Национального преступного синдиката. Марранцано по-прежнему против объединения с неитальянскими группировками, но его позиция ослабла после демонстративного ухода вчера.

Самым важным будет голосование о разделении территорий между семейными кланами и создании национального совета И, конечно, выборы «капо ди капи», босса всех боссов. Три кандидата: Массерия, Марранцано и Капоне.

— Босс, — тихо сказал О'Мэлли, — человек Массерии направляется к нашему столику.

Я поднял взгляд. Молодой итальянец в безупречном костюме приближался к нам. Джентльмен из ближнего окружения Массерии, я его видел накануне.

— Мистер Харвей, — произнес он, слегка поклонившись, — дон Массерия просил передать, что очень сожалеет о... беспокойстве прошлой ночью. И просит вас не делать поспешных выводов о мотивах некоторых участников конференции.

— Передайте дону Массерия, что филадельфийские бизнесмены привыкли к различным формам деловой конкуренции. Ночные визиты мы воспринимаем как одну из них.

Посланец кивнул и удалился. Значит, Массерия дистанцируется от действий Марранцано. Умно. Открытая поддержка попытки убийства могла бы повредить его репутации среди боссов.

— А теперь, — сказал я, допивая кофе, — идем творить историю. Сегодня решается будущее американского преступного мира.

Глава 2. Последствия

Солнце едва проглядывало сквозь плотные шторы бального зала, когда последние участники конференции собрались для финального голосования.

Воздух все еще был густым от дыма сигар и напряжения минувшей ночи. Хрустальные люстры «Золотой комнаты» тускло мерцали в предрассветном сумраке, бросая причудливые тени на суровые лица людей, которые только что изменили историю американской организованной преступности.

Я сидел в третьем ряду, все еще в образе Роберта Харвея из Филадельфии, наблюдая за тем, как Фрэнк Нитти поднимается на импровизированную трибуну. Его обычно безупречный костюм был слегка помят после ночных переговоров, но голос звучал бодро и уверенно.

— Джентльмены, — провозгласил он, постукивая костяшками по деревянной поверхности, — мы сделали то, что казалось невозможным еще вчера утром. Национальный преступный синдикат больше не просто идея. Это реальность.

Аплодисменты прокатились по залу, хотя и не такие бурные, как можно было ожидать. Настороженность брала верх над эйфорией. Марранцано отсутствовал, он покинул отель еще в три утра, когда стало ясно, что голосование пройдет не в его пользу.

Массерия встал с первого ряда, опираясь на трость с набалдашником в виде орлиной головы. Старый босс Нью-Йорка выглядел одновременно торжествующим и измотанным. Золотые зубы блеснули в улыбке, когда он принял поздравления от Костелло и Лански.

— Дон Джузеппе Массерия единогласно избран председателем Национального совета, — объявил Нитти. — Босс всех боссов, как решили называть эту должность наши сицилийские друзья.

Мейер Лански поднялся со своего места, поправляя очки в золотой оправе. На его обычно невозмутимом лице читалось удовлетворение, финансовый гений преступного мира добился создания структуры, о которой мечтал годами.

— От имени всех присутствующих, — сказал он тонким голосом с едва заметным акцентом, — хочу заверить дона Массерия в нашей полной поддержке. Совет будет работать как швейцарские часы.

Лучиано кивнул с одобрением. Элегантный сицилиец в безупречном костюме от лучшего портного Нью-Йорка понимал, Массерия как председатель был компромиссной фигурой, которая устраивала всех. Достаточно авторитетный для старой гвардии, достаточно прагматичный для модернистов.

Когда формальная часть церемонии завершилась, Мэдден поднялся и знаком подозвал меня к себе. Его светло-голубые глаза искрились довольством, наконец-то он получил то, чего добивался: признание и место в новой структуре.

— Стерлинг, время твоего триумфа, — прошептал он, когда я подошел. — Совет принял твое предложение о создании объединенного инвестиционного фонда. Единогласно.

Нитти тем временем развернул еще один документ, исписанный мелким почерком.

— Господа, позвольте также объявить о назначении мистера Роберта Харвея на новую должность. Совет учреждает пост избранного консультанта по финансовым вопросам.

Все взгляды обратились на меня. Я встал, придавая лицу выражение скромной благодарности, хотя внутри ликовал. Статус избранного консультанта означал доступ к информации, о которой финансисты с Уолл-стрит могли только мечтать.

— Мистер Харвей будет координировать создание инвестиционного фонда и управление легализованными активами синдиката, — продолжил Нитти. — Ему предоставляется доступ ко всей необходимой информации о наших деловых операциях.

Костелло, который всю ночь скептически относился к идее впускать чужака во внутренние дела семей, теперь кивал с одобрением. Впечатляющие цифры потенциальной прибыли, которые я представил накануне, сделали свое дело.

— У консультанта будет офис в Нью-Йорке, — добавил Лучиано, — и прямая связь с представителями каждой семьи. Никакие крупные финансовые решения не принимаются без его экспертного заключения.

Массерия поднял руку, призывая к тишине. Когда зал стих, старый босс заговорил хриплым голосом, пропитанным десятилетиями власти и сигарного дыма:

— Мистер Харвей показал нам путь к богатству, которое превосходит наши самые смелые мечты. Пятьсот миллионов долларов - это цифра, которая заставит нервничать даже банкиров с Уолл-стрит.

Он сделал паузу, изучающе глядя на меня.

— Но деньги - это только начало. Настоящая власть приходит с информацией. Поэтому избранный консультант получает доступ к нашей сети в профсоюзах докеров, строителей, железнодорожников. К сведениям о государственных контрактах, которые еще не объявлены публично.

Мое сердце забилось быстрее. Это было больше, чем я надеялся получить.

Информация о профсоюзах означала знание о забастовках, крупных строительных проектах, изменениях в трудовом законодательстве. Сведения о госконтрактах - это инсайд о развитии инфраструктуры, военных заказах, общественных работах.

Лански поднялся, держа в руках папку с документами.

— Мистер Харвей, вот список контактов, которые будут полезны в работе. Джимми Хоффа из профсоюза водителей грузовиков. Тони Анастасия, который контролирует доки Бруклина. Фрэнк Фицсиммонс из строительных рабочих.

Он передал мне папку. Даже беглый взгляд на первые страницы показал, что передо мной карта влияния, охватывающая ключевые отрасли американской экономики.

— И еще одна деталь, — добавил Нитти с хитрой улыбкой. — Совет решил предоставить консультанту гарантию безопасности. Любая попытка причинить вред мистеру Харвею будет рассматриваться как нападение на весь синдикат.

Намек ясен. После ночной попытки Марранцано устранить меня, совет недвусмысленно давал понять, такие действия больше недопустимы.

— Теперь о практических вопросах, — Лучиано раскрыл блокнот, исписанный цифрами. — Начальный капитал объединенного фонда составит десять миллионов долларов. Каждая семья вносит пропорционально своим доходам.

— А как будет распределяться прибыль? — поинтересовался мужчина с шрамом через левую щеку, которого я узнал как Джонни Торрио.

— Семьдесят процентов пропорционально вкладу, — ответил я. — Двадцать процентов идет на развитие фонда и покрытие операционных расходов. Десять процентов - вознаграждение управляющих.

— А контроль? — уточнил представитель бостонской семьи, невысокий коренастый человек с проницательными карими глазами.

— Совет попечителей из семи человек, — объяснил Лучиано. — По одному от каждой крупной семьи. Любое решение о сумме более ста тысяч долларов принимается большинством голосов.

Мэдден наклонился ко мне и тихо сказал:

— А теперь самое интересное. Покажи им схему отмывания через профсоюзы.

Я поднялся и подошел к трибуне. На ней лежала схема, которую я подготовил заранее, предвидя этот момент.

— Джентльмены, профсоюзы дают нам уникальную возможность. Представьте, ваша семья контролирует союз строителей. Объявляется забастовка на стройке небоскреба. Стройка останавливается, акции строительной компании падают.

Я указал на диаграмму, показывающую движение капитала.

— В этот момент фонд скупает дешевые акции. Через неделю забастовка заканчивается, стройка возобновляется, акции взлетают вверх. Прибыль может составить двести-триста процентов за месяц.

— А если что-то пойдет не так? — спросил Торрио. — Если власти заподозрят связь между забастовками и торговлей акциями?

— Связь должна быть невидимой, — ответил Лански. — Операции ведутся через подставных лиц, разные брокерские фирмы, иногда с задержкой в несколько месяцев.

Константин поднял руку.

— А информация о госконтрактах? Как это работает?

— Еще проще, — я улыбнулся. — Допустим, мы знаем, что правительство планирует построить новую военно-морскую базу в Сан-Диего. Информация пока секретная, объявят через полгода. Мы заранее покупаем землю в округе, акции сталелитейных компаний, которые получат заказы, акции строительных фирм.

— Все это звучит прекрасно, — вмешался Массерия, — но не забывайте, контракты часто получают не самые эффективные, а самые сговорчивые компании. Мы можем влиять не только на информацию, но и на решения.

— Именно, дон Массерия, — кивнул я. — Это симбиоз. Мы обеспечиваем политикам поддержку через профсоюзы, они обеспечивают нам выгодные контракты. Затем деньги идут через фонд обратно в экономику, все чисто и законно.

Оставшийся час обсуждали технические детали. Я получил список банков, через которые будут проходить первоначальные переводы. Адреса конспиративных офисов в Чикаго, Детройте, Филадельфии. Имена юристов, готовых оформить любые документы за соответствующую плату.

Когда конференция официально завершилась, участники стали расходиться небольшими группами. Кто-то уже планировал отъезд в свои города, кто-то остался еще на день, чтобы насладиться развлечениями Атлантик-Сити.

Мэдден задержал меня у выхода.

— Стерлинг, прогулка по Бордуок? Нужно обсудить детали. Теперь можно не бояться федералов, большинство уже разъехались.

Мы вышли из отеля в ясное майское утро. Атлантик-Сити просыпался после ночного веселья, официанты убирали столы в кафе, торговцы открывали лавки с сувенирами. Знаменитая деревянная набережная тянулась вдоль берега, уже наполняясь ранними гуляками.

— Ну что, довольный результатом? — спросил Мэдден, закуривая сигару.

— Более чем. Хотя ночной визит Марранцано был неприятным сюрпризом.

— Дон Сальваторе понял, что проиграл, — ирландец выпустил кольцо дыма в морской воздух. — Теперь он будет искать способы реванша. Надеюсь, не опрометчивыми убийствами, а более изощренными методами.

Мы прошли мимо казино «Риц», где вчера планировалась первая вечеринка конференции. Неоновые вывески все еще горели, хотя в дневном свете выглядели тускло и нелепо.

— А что с практической стороной? — спросил я. — Когда начинаем работу?

— Немедленно. Завтра ты получишь первую информацию. Профсоюз докеров в Сан-Франциско готовит забастовку. Дата пока секретная, но мы ее знаем.

Он остановился у перил набережной, глядя на океан.

— И еще. О'Мэлли остается твоим телохранителем, но теперь официально. Совет выделил средства на безопасность избранного консультанта. Плюс водителя, секретаря, конспиративную квартиру в Нью-Йорке.

— Впечатляющий пакет. Хотя, пока он излишний. Разве что, они будут присматривать за мной со стороны.

— Ты стоишь этих денег, Стерлинг. То, что ты показал вчера, убедило даже скептиков вроде Костелло. Они видят цифры и понимают, с такими прибылями можно позволить некоторые расходы.

Мы дошли до пирса, где швартовались частные яхты богатых отдыхающих. Белоснежные корпуса покачивались на волнах, матросы мыли палубы и полировали латунные детали.

— Кстати, — добавил Мэдден, — твой статус дает тебе еще одно преимущество. Ты становишься неприкосновенным не только физически, но и юридически. Если федералы попытаются привлечь тебя к ответственности, адвокаты синдиката вступят в дело.

— А если я захочу выйти из игры?

Мэдден посмотрел на меня с усмешкой.

— А захочешь? После того, как увидишь, какие деньги можно делать с такой информацией?

Он прав. Доступ к инсайдерской информации о профсоюзах и госконтрактах открывал возможности, которые превосходили самые смелые фантазии любого финансиста.

Теперь я мог не только предвидеть обвал рынка, но и контролировать факторы, которые его ускорят или замедлят. Забастовки в ключевых отраслях, правительственные контракты, перетоки капитала между легальным и теневым секторами экономики, все это становилось инструментами в моих руках.

— Когда возвращаемся в Нью-Йорк? — спросил я.

— Сегодня днем. Завтра с утра начинается новая жизнь, мистер избранный консультант.

Мы повернули обратно к отелю. Последние делегаты упаковывали чемоданы, прощались, обменивались рукопожатиями и обещаниями держать связь. Историческая конференция в Атлантик-Сити подходила к концу, но ее последствия будут ощущаться десятилетиями.

Массерия прошел мимо нас, опираясь на трость с набалдашником в виде орлиной головы. Новоизбранный босс боссов выглядел усталым, но довольным. Он остановился и протянул мне руку.

— Мистер Харвей, — сказал он низким голосом с сильным итальянским акцентом, — удача благосклонна к смелым. Вы доказали смелость вчера ночью. Теперь посмотрим, хватит ли удачи.

Я пожал его мощную руку с золотыми печатками.

— Дон Массерия, удача благосклонна к подготовленным. А я всегда готов к неожиданностям.

Он усмехнулся, обнажив золотые зубы.

— Хорошо сказано. Увидимся в Нью-Йорке.

Когда он удалился в сопровождении своих людей, Мэдден покачал головой.

— Джо Босс еще проверит тебя не раз. Он из тех, кто доверяет только после долгого знакомства.

— У нас будет время подружиться, — ответил я, глядя на отъезжающую кавалькаду автомобилей Массерии. — В конце концов, мы теперь коллеги.

В три часа дня наш Buick Master Six покидал Атлантик-Сити, унося нас прочь от закончившейся конференции. Я сидел на заднем сиденье, все еще в облике Роберта Харвея, изучая документы, полученные от Лански. Список контактов читался как справочник теневой власти Америки.

О'Мэлли устроился рядом со мной, внимательно разглядывая карты подходов к Нью-Йорку. После ночного инцидента он удвоил бдительность.

— Босс, а когда снимаем маскировку? — спросил он, указывая на мои седые виски.

— В Нью-Йорке. Роберт Харвей должен исчезнуть так же незаметно, как появился.

Мартинс вел автомобиль ровно, без спешки. Впереди простиралась долгая дорога через Нью-Джерси. За окнами мелькали фермы, небольшие города, заправочные станции с ручными насосами для бензина.

В папке от Лански лежала подробная схема структуры нового синдиката. Национальный совет из двенадцати человек под председательством Массерии. Региональные представители от каждого крупного города. Комиссии по различным направлениям деятельности - контрабанда алкоголя, азартные игры, рэкет, проституция.

И в самом центре этой структуры - должность избранного консультанта по финансовым вопросам, которую теперь занимал я. Прямое подчинение только Национальному совету. Доступ ко всей финансовой информации. Право вето на крупные инвестиции.

— Читаете об успехах? — заметил О'Мэлли, видя мою довольную улыбку.

— Читаю о возможностях, Патрик. Таких возможностях, о которых финансисты с Уолл-стрит могут только мечтать.

Я показал ему список профсоюзных контактов. Джимми Хоффа действительно был в списке, хотя пока что как младший организатор из Детройта. Через двадцать лет он станет самым влиятельным профсоюзным боссом страны.

— Ого, — присвистнул О'Мэлли. — Здесь же вся рабочая аристократия. Докеры, строители, железнодорожники, шахтеры. С такой информацией можно предсказывать забастовки лучше, чем профсоюзные лидеры.

— Именно. А забастовки влияют на акции, поставки, цены на товары. Зная о них заранее, можно зарабатывать миллионы.

В другой папке лежали данные о правительственных контрактах. Планируемое строительство дорог в Техасе. Расширение военных баз на Западном побережье. Новые проекты электрификации в сельских районах.

Каждый контракт на несколько миллионов долларов. Каждый контракт - возможность заранее купить акции компаний, которые его получат, или землю в районах будущего строительства.

— А что с безопасностью новой информации? — поинтересовался О'Мэлли. — Если копы или федералы проследят связь между вашими сделками и утечками...

— Поэтому нужна сложная система, — объяснил я. — Информация поступает ко мне. Я анализирую ее и даю рекомендации фонду. Фонд инвестирует через десятки подставных компаний в разных штатах. Даже если кто-то заподозрит манипуляции, проследить их до источника будет невозможно.

Мы миновали Трентон, столицу Нью-Джерси. Дорога стала оживленнее, навстречу все чаще попадались грузовики и автобусы. Приближался Нью-Йорк.

В последней папке лежали финансовые документы уже созданного фонда. «American Prosperity Investment Trust» - название достаточно расплывчатое, чтобы не привлекать внимания. Офис в Мидтауне, счета в пяти разных банках, совет директоров из девяти человек, большинство из которых были подставными лицами.

— Десять миллионов начального капитала, — прочитал О'Мэлли через мое плечо. — Это же состояние целого города.

— Это только начало. Через год фонд должен управлять капиталом в пятьдесят миллионов. Через пять лет - полумиллиардом.

— А ваша доля?

— Десять процентов от прибыли как управляющего. Плюс собственные инвестиции в фонд.

О'Мэлли быстро прикинул цифры и присвистнул.

— При хорошей прибыльности вы сможете получать несколько миллионов в год. Только от этого фонда.

— Именно. Но самое ценное даже не деньги. А информация и влияние.

Мы въехали в Голландский туннель. Яркий дневной свет сменился искусственным освещением подземного тоннеля. Звук двигателя эхом отражался от бетонных стен.

— Босс, — сказал Мартинс, — после туннеля куда направляемся? В офис или домой?

— Сначала в конспиративную квартиру на семьдесят третьей. Нужно снять маскировку и переодеться. Потом домой.

— А офис?

— Завтра. Сегодня нужно привести мысли в порядок и подготовиться к новой жизни.

Мы выехали из туннеля на нижний Манхэттен. Знакомые очертания небоскребов приветствовали нас. Статуя Свободы в гавани, Бруклинский мост, каменные утесы банков и контор Уолл-стрит.

— Дома, — улыбнулся О'Мэлли.

Через полчаса мы были в конспиративной квартире. Я смыл маскировку специальным растворителем, который дал Мэдден. Седина и морщины исчезли, обнажив мое настоящее лицо. Переоделся в привычный костюм от Brooks Brothers.

В зеркале на меня смотрел Уильям Стерлинг, успешный финансист с Уолл-стрит.

— Пора возвращаться к обычной жизни, — сказал я, поправляя галстук.

Когда мы наконец прибыли к моему особняку на Пятой авеню, солнце клонилось к закату. Фаулер встретил нас у входа с обычной невозмутимостью, хотя в его глазах мелькнуло любопытство.

— Добро пожаловать домой, сэр. Как прошла поездка?

— Очень продуктивно, Фаулер. Очень продуктивно.

В малой библиотеке на столе лежали телеграммы и письма, накопившиеся за два дня отсутствия. Биржевые сводки, отчеты от брокеров, приглашения на деловые встречи.

Я налил себе виски и устроился в кресле у камина. О'Мэлли устроился напротив, тоже с бокалом.

— За новые возможности, — поднял я тост.

— За новые возможности, — откликнулся он. — И за то, чтобы мы сумели ими правильно воспользоваться.

Мы выпили, и я снова взялся за документы.

— О'Мэлли, можешь быть свободен, — сказал я. — Завтра начинаем работу с утра.

— Хорошо, босс. Спокойной ночи.

Когда дверь закрылась за ирландцем, я откинулся в кресле, позволив себе наконец расслабиться. В тишине библиотеки, под тиканье каминных часов, ко мне пришло запоздалое осознание того, кем я стал.

Избранный консультант Национального преступного синдиката. Финансовый гений подпольного мира. Человек, который знает о забастовках раньше профсоюзных лидеров, а о государственных контрактах - раньше конгрессменов.

Алекс Фишер, разорившийся спекулянт из будущего, превратился в Уильяма Стерлинга, одного из самых влиятельных финансистов преступного мира 1929 года. Ирония судьбы: второй шанс привел меня не к честной жизни, а к еще более глубокому погружению в мир теневых операций.

Но было и другое понимание, которое приходило постепенно. Должность казначея мафии означала доступ не только к деньгам, но и к структуре организации. К ее слабым местам. К финансовым потокам, которые можно перекрыть.

Если когда-нибудь понадобится уничтожить синдикат на корню, у меня будут все необходимые инструменты. Банковские счета, подставные компании, схемы отмывания денег, все это можно обернуть против самой организации. Одно неосторожное движение, и финансовая империя преступного мира рассыплется как карточный домик.

Пока что эта мысль была лишь теоретической возможностью, запасным планом на случай крайней необходимости. Но сама способность при желании разрушить то, что помогал создать, давала странное ощущение силы и контроля.

Я отпил виски и вернулся к документам. Завтра начинается новая фаза подготовки к октябрьскому краху. Теперь у меня есть инструменты не только для того, чтобы пережить его, но и для того, чтобы управлять им.

Первая информация от профсоюза докеров должна поступить завтра. Забастовка в Сан-Франциско, о которой упоминал Мэдден. Если правильно сыграть на падении акций судоходных компаний, можно заработать сотни тысяч за неделю.

А это только начало. Впереди месяцы подготовки, накопления капитала, создания сетей влияния.

Глава 3. Первые признаки

Звуки джазового оркестра разливались по мраморному вестибюлю нового отеля «Vanderwood Plaza» в Бостоне, смешиваясь с гулом восторженных голосов приглашенных гостей. Август 1929 года принес нам триумф - первый отель по революционной системе стандартизации работал всего три месяца, а его загрузка уже превышала девяносто процентов.

Я стоял у широкой лестницы, ведущей на второй этаж, наблюдая за толпой деловых людей, журналистов и светских дам, которые с восхищением осматривали единообразные, но элегантные номера. Каждая комната оформлена одинаково, мебель из орехового дерева, бежевые шторы, телефоны нового образца на прикроватных столиках. Все продумано до мелочей: от расположения выключателей до размера полотенец в ванной.

— Уильям! — голос Вандервуда заставил меня обернуться. Владелец сети подходил ко мне широкими шагами, лучась от удовольствия. Подтянутый мужчина лет шестидесяти с серебристыми висками выглядел моложе года на десять. — Невероятно! Репортер из «Boston Globe» назвал нашу систему бронирования «восьмым чудом света». А управляющий отеля «Riverside» от зависти позеленел.

Я пожал его протянутую руку, заметив золотую запонку с инициалами на манжете его смокинга.

— Поздравляю, мистер Вандервуд. Результаты превзошли самые смелые прогнозы.

— Результаты? — он рассмеялся, хлопнув меня по плечу. — Это просто фантастика! За три месяца мы окупили половину инвестиций. Централизованная система бронирования обрабатывает до двухсот звонков в день. А карточки «Vander Club» уже выпустили более чем пятистам постоянным клиентам.

Рядом с нами прошла пара, мужчина в дорогом костюме с женой в изысканном вечернем платье из шелка цвета слоновой кости, украшенном жемчужными нитями.

— Господин Бейкер из Детройта, — шепнул Вандервуд, указывая глазами на удаляющуюся пару. — Остановился у нас уже в четвертый раз за два месяца. Говорит, что теперь не может путешествовать, не зная заранее, какой уровень комфорта его ждет.

Я кивнул, но в груди уже зарождалось знакомое беспокойство. Вокруг царило процветание, но я знал, через два месяца все изменится. Черный четверг двадцать четвертого октября положит конец эпохе безраздельного оптимизма.

— Уильям, — Вандервуд наклонился ко мне, понижая голос, — у меня грандиозные планы. Хочу обсудить их с тобой сегодня же, в спокойной обстановке.

— Какие планы? — спросил я, хотя по блеску в его глазах уже догадывался о направлении мыслей.

— Филадельфия, Вашингтон, может быть Детройт. Десять новых отелей за полтора года. Инвестиции в размере пяти миллионов долларов, но прибыль... о, прибыль превзойдет все ожидания!

Оркестр перешел к новой композиции, «Ain't She Sweet», популярной мелодии, которая лилась из каждого радиоприемника. Парочки начали танцевать прямо в вестибюле на полированном мраморном полу.

— Мистер Вандервуд, — начал я осторожно, — позвольте предложить более осмотрительный подход.

— Осмотрительный? — он удивленно приподнял седые брови. — При таком успехе? Уильям, мы создали золотую жилу. Глупо не разрабатывать ее полностью.

Подошел официант в белоснежном мундире с подносом бокалов шампанского «Perrier-Jouët». Мы взяли по бокалу, и Вандервуд тут же поднял свой:

— За американскую революцию в гостиничном деле!

Я поднял бокал, но не спешил пить.

— Мистер Вандервуд, а что если рынок изменится? — осторожно предположил я. — Экономические циклы непредсказуемы. Возможно, стоит закрепить успех, прежде чем расширяться дальше?

Он рассмеялся, отпив игристого вина:

— Изменится? Посмотри вокруг! Америка процветает как никогда. Фондовый рынок бьет рекорды каждую неделю. Люди богатеют на глазах и готовы тратить деньги на комфорт. Это наше время, Уильям.

Мимо прошел мужчина средних лет с моноклем и тростью с серебряным набалдашником, сэр Чарльз Хэмилтон, британский промышленник, один из постоянных клиентов. Он остановился, сняв цилиндр:

— Мистер Вандервуд, позвольте выразить восхищение! Остановился в вашем лондонском представительстве на прошлой неделе, а сегодня здесь, все в точности как ожидал. Гениально!

После его ухода Вандервуд торжествующе посмотрел на меня:

— Видишь? Международное признание. У нас есть шанс создать первую по-настоящему глобальную сеть отелей.

Я отставил почти нетронутый бокал на стоявший рядом столик из полированного красного дерева.

— Мистер Вандервуд, позвольте высказать некоторые соображения. Да, текущие результаты превосходны. Но любое расширение требует значительных заемных средств. А что если условия кредитования изменятся? Что если спрос на премиальные услуги снизится?

— Ты слишком осторожен, — махнул рукой Вандервуд. — Конечно, кредиты понадобятся. Но при нашей доходности банки выстроятся в очередь, чтобы финансировать проекты.

Я почувствовал знакомое напряжение. Как объяснить, что через два месяца банки будут разоряться один за другим? Что кредиты станут недоступны, а спрос на роскошные отели упадет катастрофически?

— Мистер Вандервуд, — я взял его под руку, отводя в менее людное место у панорамного окна с видом на Бостонскую гавань, — позвольте предложить альтернативу. Вместо немедленного расширения давайте укрепим финансовую подушку компании. Создадим резервный фонд, погасим существующие долги, может быть, диверсифицируем активы.

— Диверсифицируем? — он нахмурился. — Во что? У нас есть работающая модель, которая приносит тридцать процентов прибыли в год. Зачем отвлекаться на что-то другое?

Звуки празднества становились все громче. Кто-то из гостей уже изрядно выпил, их смех раздавался по всему вестибюлю. Фотограф щелкал затвором, снимая довольных посетителей на фоне стильных интерьеров.

— Скажем, государственные облигации, золото, недвижимость в разных секторах, — настаивал я. — Подушка безопасности на случай неожиданных изменений в экономике.

Вандервуд помотал головой:

— Уильям, ты начинаешь говорить как мой старый дядя, который держал деньги в шерстяном носке под матрасом. Мы живем в новую эпоху! Радио, автомобили, авиация, все развивается стремительно. И мы должны двигаться в том же темпе.

Он указал на толпу гостей:

— Посмотри на этих людей. Они путешествуют больше, чем любое поколение до них. Бизнес становится национальным, даже международным. Спрос на качественное размещение будет только расти.

Подошел Джеймс Хатчинсон, управляющий бостонской группы отелей, коренастый мужчина с пышными усами и румяным лицом. В руке он держал телеграмму.

— Мистер Вандервуд, только что пришло сообщение из Нью-Йорка. Отель «Астория» интересуется нашей системой бронирования. Хотят купить лицензию за двести пятьдесят тысяч долларов.

Глаза Вандервуда загорелись еще ярче:

— Видишь, Уильям? Даже конкуренты признают превосходство нашего подхода. Мы не просто управляем отелями, мы продаем революционные технологии!

Я почувствовал, что контроль над ситуацией стремительно ускользает. Попытался еще раз:

— Мистер Вандервуд, возможно, стоит отложить крупные инвестиции до... скажем, следующей весны? Дать рынку стабилизироваться, изучить реакцию конкурентов...

— До весны? — он чуть не выронил бокал. — Уильям, каждый месяц промедления - это упущенная прибыль. Если мы не займем рынок сейчас, это сделают другие.

Он подозвал официанта:

— Еще шампанского! И где Колфилд? Нужно обсудить детали инвестиционного плана.

Эдвард Колфилд, главный финансовый советник компании, материализовался рядом, словно ждал сигнала. Высокий худощавый мужчина с проницательными глазами за очками в золотой оправе нес под мышкой кожаную папку.

— Мистер Вандервуд, я подготовил предварительные расчеты для филадельфийского проекта. Потребуется два миллиона начальных инвестиций, но окупаемость...

— Джентльмены, — прервал я, решившись на крайнюю меру, — позвольте высказать профессиональное мнение. Как ваш партнер и консультант, я настоятельно рекомендую отложить масштабные инвестиции минимум до весны следующего года.

Колфилд удивленно поднял бровь:

— Интересно. А каковы основания для такой осторожности?

Я глубоко вздохнул. Нужно было найти аргументы, которые прозвучат убедительно, не раскрывая знания о грядущей катастрофе.

— Во-первых, маржинальное кредитование достигло рекордных уровней. Соотношение десять к одному создает крайнюю нестабильность. Во-вторых, корпоративная прибыль растет медленнее, чем цены акций, это классический признак спекулятивного пузыря.

Вандервуд скептически покачал головой:

— Эти опасения высказывают уже два года. А рынок продолжает расти.

— В-третьих, — продолжил я, — международная торговля показывает признаки замедления. Германия испытывает трудности с выплатой репараций, что может повлиять на американский экспорт.

— Мистер Стерлинг, — вмешался Колфилд, — эти факторы несомненно важны для общей экономической ситуации. Но гостиничный бизнес менее подвержен краткосрочным колебаниям. Люди всегда будут путешествовать.

Оркестр перешел к медленной композиции. Пары изящно кружились в вальсе, их движения отражались в полированных поверхностях мраморных колонн.

— Будут, — согласился я, — но в каком объеме? И на какой бюджет? Если экономика замедлится, первое, от чего откажутся люди - это премиальные услуги.

Вандервуд тоже поставил бокал на стол, его лицо стало серьезным:

— Уильям, я ценю твою осторожность. Действительно. Но мы создали нечто уникальное. Упустить момент - значит предать наше общее дело.

Он повернулся к Колфилду:

— Эдвард, подготовьте полный финансовый план. Я хочу видеть проработку всех деталей к понедельнику.

— Мистер Вандервуд, — я предпринял последнюю попытку, — позвольте предложить компромисс. Отложим крупные проекты до конца года. Если к декабрю экономическая ситуация останется стабильной, начнем расширение с удвоенной энергией.

Он задумался, поглаживая подбородок:

— Три месяца... Не так уж много. Но и упущенные возможности...

— Зато мы проведем более глубокий анализ рынка, — настаивал я. — Изучим опыт конкурентов, доработаем нашу систему. Лучше потратить три месяца на подготовку, чем потом годы на исправление ошибок.

Колфилд раскрыл свою папку:

— Возможно, мистер Стерлинг прав. Осмотрительность никогда не вредила бизнесу.

Вандервуд колебался. Я видел борьбу в его глазах, между природной амбициозностью и голосом разума.

— Хорошо, — наконец произнес он. — Но только до первого декабря. И при условии, что ты лично займешься анализом рынков Филадельфии и Вашингтона.

— Согласен, — я протянул ему руку. — До первого декабря.

Мы пожали друг другу руки. Вандервуд еще не знал, что к декабрю мир гостиничного бизнеса изменится навсегда. Я выиграл три месяца, достаточно, чтобы уберечь его от катастрофических потерь после краха.

Празднество продолжалось до поздней ночи, но я покинул отель рано, под звуки джаза и смех гостей.

***

Паккард Твин Сикс мчался по шоссе между Бостоном и Нью-Йорком, рассекая августовскую жару и поднимая облака пыли за блестящими хромированными бамперами. Я сидел на заднем сиденье, изучая телеграмму, которую Мартинс вручил мне сразу после праздника у Вандервуда.

«Плоды созрели. Сбор урожая завтра утром. Д.Р.»

Дэвид Роквуд не зря славился лаконичностью. Операция «Черное золото» подходила к финалу. Три нефтяные компании, Texas Petroleum, Oklahoma Oil и Gulf Extraction, должны официально объединиться под крылом United Petroleum Corporation. По моим расчетам, акции взлетят минимум на сорок процентов.

Мартинс искусно лавировал между повозками и редкими автомобилями на двухполосной дороге. Его загорелые руки уверенно держали руль, а в зеркале заднего вида я видел его сосредоточенные серые глаза.

— Сэр, — обернулся он через плечо, — хотите, чтобы я довез вас прямо к Роквудам или сначала заехать домой переодеться?

Я взглянул на карманные часы Patek Philippe. Половина седьмого вечера. До Нью-Йорка еще три часа пути.

— Прямо к ним. Время дорого.

О'Мэлли дремал рядом, его массивная фигура расслабленно откинулась в кожаном сиденье. Ирландец умел спать в любых условиях, полезный навык, когда работаешь телохранителем. В складках его твидового пиджака угадывались контуры кобуры с кольтом.

За окном мелькали табачные плантации Коннектикута, их широкие листья тяжело свисали в безветренной духоте. Время от времени встречались небольшие фермы с побеленными домиками и красными амбарами, где коровы жевали жвачку в тени яблонь.

Я вернулся к бумагам. Последние отчеты по операции «Черное золото» впечатляли. За полгода мы скрытно скупили контрольные пакеты в трех компаниях через сеть подставных фирм. Общие инвестиции составили двадцать пять миллионов долларов, моих средств и капитала Роквудов.

Звук радиостанции WOR прорвался сквозь статическое потрескивание. Диктор бодрым голосом рассказывал о новых рекордах индекса Доу-Джонса.

— ...сегодня индекс превысил отметку в триста семьдесят пунктов! Аналитики прогнозируют дальнейший рост. Мистер Ирвинг Фишер из Йельского университета заявил, что акции достигли «постоянно высокого плато»...

Я горько усмехнулся. Профессор Фишер станет символом неудачного прогнозирования. Через два месяца его слова о «плато» превратятся в жестокую насмешку.

О'Мэлли проснулся, потянулся и зевнул:

— Уже приехали?

— Еще два часа, — ответил я. — Как спалось?

— Отлично. Мне снился Дублин. Зеленые холмы, дождь, запах торфа...

Он взглянул на радио, из которого все еще лилась оптимистичная болтовня о процветании:

— Надолго ли, интересно, хватит этой эйфории?

— Не очень, — сухо заметил я.

Мы въехали в предместья Нью-Йорка, когда солнце уже касалось горизонта. Красноватый свет заката окрашивал в медные тона небоскребы Манхэттена, возвышающиеся вдали как зубцы исполинской короны.

Лейквуд-Мэнор встретил нас мягким светом электрических фонарей, развешанных вдоль подъездной аллеи. Старый дуб у главного входа шелестел листвой, а из открытых окон особняка доносились звуки струнного квартета.

Уитмен, седовласый дворецкий, встретил нас с обычной невозмутимостью:

— Добро пожаловать, мистер Стерлинг. Мистер Роквуд ожидает вас в восточном кабинете.

Восточный кабинет отличался от западной библиотеки более деловой атмосферой. Стены украшали карты нефтяных месторождений, фотографии буровых вышек и схемы нефтеперерабатывающих заводов. За массивным столом из черного ореха сидели оба Роквуда, отец и сын.

Джон Д. Роквуд-старший выглядел довольным, но сдержанным, как всегда. Его худощавое лицо с пронзительными глазами не выражало эмоций, но в уголках губ пряталась едва заметная улыбка.

Дэвид поднялся навстречу, протягивая руку. На нем был домашний костюм из темно-синей шерсти, белая рубашка с запонками из черного жемчуга.

— Уильям! Прекрасное время. Как раз получили финальные отчеты от юристов.

Он указал на разложенные на столе документы. Печати, подписи, официальные бланки создавали впечатление завершенности, окончательности.

— Все готово? — спросил я, снимая перчатки.

— Более чем готово, — ответил Роквуд-младший. — Слияние официально объявят завтра в десять утра. Пресс-конференция в отеле «Уолдорф-Астория».

Роквуд-старший наконец заговорил своим хрипловатым голосом:

— Позвольте выразить восхищение, мистер Стерлинг. Ваша финансовая архитектура была безупречной. Ни один регулятор не заподозрил, что за скупкой стоит единый план.

Я устроился в кожаном кресле напротив стола. Дворецкий бесшумно поставил рядом стакан воды со льдом.

— А каковы ожидаемые котировки? — поинтересовался я.

Дэвид раскрыл блокнот с цифрами:

— Консервативная оценка - рост на тридцать пять - сорок процентов в первый день торгов. Но я думаю, реакция может быть сильнее. Рынок любит крупные слияния.

— Что дает нам общую прибыль... — я быстро прикинул в уме, — около пятидесяти миллионов долларов. При начальных инвестициях в пятьдесят.

— Сто процентов доходности за восемь месяцев, — кивнул Роквуд-младший. — Даже по нынешним временам это впечатляет.

Роквуд-старший откинулся в кресле, сцепив тонкие пальцы:

— А ваша доля, мистер Стерлинг? Напомните условия.

— Двадцать пять миллионов собственных инвестиций, плюс десять процентов в United Petroleum Corporation и пять процентов от чистой прибыли при продаже, — ответил я. — Итого около двенадцати-тринадцати миллионов.

Цифра звучала астрономически. Тринадцать миллионов долларов за восемь месяцев работы. Это превышало годовые бюджеты небольших штатов.

Дэвид достал из стола чек, уже заполненный:

— First National Bank, как договаривались. Остальное получите после полного закрытия позиций.

Я взял чек, ощущая его вес, больше символический, чем физический. Тонкая бумажка, способная изменить жизнь тысяч людей.

— Есть одна деталь, о которой хотел с вами посоветоваться.

— Слушаем, — сказал Роквуд-старший.

— Мы уже обсуждали это. Не кажется ли вам, что рынок несколько перегрет?

Оба Роквуда переглянулись. Дэвид нахмурился:

— Продолжайте.

— Маржинальная торговля достигла рекордных объемов. Соотношение цены к прибыли по многим акциям превышает все разумные пределы. Людей охватила настоящая мания, они закладывают дома, чтобы купить акции.

— И что вы предлагаете? — спросил Роквуд-старший. — Напомните, пожалуйста.

— Осторожность. Возможно, стоит зафиксировать часть прибыли. Перевести капитал в более стабильные активы.

Дэвид усмехнулся:

— Уильям, вы говорите как медведь среди быков. Рынок растет уже семь лет. Американская экономика переживает золотой век.

— Именно поэтому стоит быть осторожным, — настаивал я. — Помните панику 1907 года? Ей тоже предшествовали годы бесконечного роста.

Роквуд-старший пристально посмотрел на меня:

— У вас есть конкретная информация о грядущих проблемах?

Я осторожно покачал головой:

— Скорее интуиция. И анализ исторических циклов. За каждым бумом следует спад. Это неизбежно, как смена времен года.

— Но когда? — спросил Дэвид. — Через месяц? Через год? Через пять лет?

— Не знаю точно. Но подозреваю, что раньше, чем все ожидают.

В кабинете повисла тишина. За окном слышался шум ветра в листве и далекое гудение автомобиля на шоссе.

— Что конкретно вы предлагаете? — наконец спросил Роквуд-старший.

— Диверсификацию. Вывод наличных. Золото, земля, европейские облигации. Активы, которые не зависят от американского фондового рынка. Хотя и там следует быть осторожным.

— А United Petroleum? — поинтересовался Дэвид. — Продавать после роста?

— Нефть понадобится всегда, — ответил я. — Но возможно, стоит зафиксировать спекулятивную прибыль и оставить только долгосрочную позицию.

Роквуд-старший встал и подошел к окну. Его силуэт резко выделялся на фоне вечернего неба:

— Мистер Стерлинг, правда ли, что вы настаиваете на консервативном подходе со всеми клиентами в последнее время?

— Откуда вам это известно?

— У меня есть друзья среди финансистов. Говорят, молодой Стерлинг вдруг стал проповедовать осторожность. Хотя он и до этого был по большей части консерватором, но теперь и вовсе повернулся назад. Это странно для человека, который только что провел блестящую спекулятивную операцию.

Я глубоко вдохнул. Нужно было правильный баланс между убедительностью и правдоподобностью:

— Есть признаки, которые беспокоят. Банки сокращают резервы. Федеральный резерв поднимает ставки. Промышленное производство замедляется, а акции продолжают расти. Классические признаки пузыря.

Дэвид скептически покачал головой:

— Уильям, эти сигналы экономисты видят уже давно. И что? Рынок продолжает бить рекорды.

— До тех пор, пока не перестанет, — сухо заметил я.

Роквуд-старший повернулся от окна:

— Хорошо. Допустим, ваши опасения обоснованы. Что делать с прибылью от United Petroleum?

— Треть оставить в нефтяных активах, они переживут любой кризис. Две трети в ликвидность: наличные и краткосрочные облигации.

— Довольно консервативно, — заметил Дэвид.

— Консервативность иногда высшая форма мудрости, — ответил его отец неожиданно. — Мистер Стерлинг, а как быстро, по-вашему, может начаться гипотетический кризис?

Я выдержал паузу, делая вид, что обдумываю ответ:

— Если он грядет, то скоро. Пузыри лопаются неожиданно. От первых признаков до полноценной паники может пройти несколько недель.

— Недель? — удивился Дэвид.

— В 1907 году между первыми банкротствами и всеобщей паникой прошло меньше месяца. Современные коммуникации только ускорят процесс.

Роквуд-старший вернулся к столу и сел:

— Интересная точка зрения. Скажите, а что может стать спусковым крючком? Как лопнет пузырь?

— Множество факторов. Неожиданное банкротство крупной компании. Обвал иностранных рынков. Решение Федерального резерва. Даже массовая паника без видимых причин.

— А есть предвестники? — спросил Дэвид.

Я на мгновение задумался. Как намекнуть, не выдавая знания точных дат?

— Исторически кризисы часто начинаются осенью. Летом люди в отпусках, торговля вялая. А с началом осеннего сезона все накопившиеся противоречия выходят наружу.

— То есть сентябрь-октябрь? — уточнил Роквуд-старший.

— Вполне вероятно.

За дверью прозвучал мелодичный звон, гонг на ужин. Роквуд-младший встал:

— Не будем забегать в будущее. Пока рынок растет, грех не воспользоваться. Но ваши предостережения принимаем к сведению. А пока ужин подан. Можем продолжить обсуждение за столом?

Столовая Роквудов поражала сдержанной роскошью. Длинный стол из красного дерева, стулья с высокими спинками, серебряная посуда Tiffany & Co. За стол сели только мы трое, семейный ужин в узком кругу Роквуды предпочитали громким приемам.

— Кстати, — сказал Роквуд-старший, когда подали первое блюдо, бульон из черепахи, — ходят слухи, что вы также давали подобные советы молодому Кеннеди.

Джозеф Кеннеди, биржевой спекулянт и отец будущего президента, действительно был одним из немногих, кто прислушался к моим предупреждениям.

— Мистер Кеннеди опытный трейдер. Он и сам видит риски текущей ситуации.

— А что с вашими собственными активами? — поинтересовался Дэвид, отпивая красное вино из богемского бокала.

— Постепенно сокращаю соприкосновение с фондовым рынком. Увеличиваю долю наличных, недвижимости, международных активов.

— И сколько у вас сейчас в акциях? — не отставал он.

— Около тридцати процентов портфеля. К концу лета планирую сократить до пятнадцати.

Роквуд-старший кивнул с одобрением:

— Разумно. Я сам начал переводить часть средств в землю и золотодобывающие компании.

— Действительно? — удивился его сын.

— В моем возрасте излишний риск ни к чему. А история учит, когда все говорят, что «на этот раз все по-другому», обычно ничего не меняется.

Мы закончили ужин обсуждением деталей United Petroleum. Завтра, сразу после объявления о слиянии, начнется массированная продажа акций. Но не все сразу, небольшими блоками, чтобы не обрушить цену.

«План выхода уже готов, — отметил про себя я. — На будущей неделе мы зафиксируем основную прибыль. А к октябрю останутся лишь минимальные позиции».

Когда Паккард вез нас обратно в Манхэттен, О'Мэлли заметил:

— Вы их напугали, босс. Особенно молодого Роквуда.

— Не напугал. Предостерег. Разница существенная.

— А сами вы действительно во все это верите? В кризис?

Я посмотрел на огни Нью-Йорка, приближающиеся в темноте.

— Верю, Патрик. И готовлюсь к нему как могу.

Глава 4. Подготовка

Утренний свет заливал мой кабинет, когда я застегивал манжеты рубашки серебряными запонками с гравировкой. Стрелки настенных часов показывали восемь тридцать - впереди исторический день. За окнами особняка на Пятой авеню нарастал городской шум: автомобильные гудки, крики газетчиков, цокот копыт по асфальту.

Фаулер, безупречный как всегда, принес свежую газету на серебряном подносе.

— Доброе утро, сэр. «Нью-Йорк Таймс». Полагаю, сегодня вас интересуют финансовые новости в первую очередь?

— Спасибо, Фаулер, — я взял газету, пробегая глазами заголовки. — Кофе и тосты через пятнадцать минут.

Первая страница кричала о новых рекордах индекса Доу-Джонса, но в углу притаилась маленькая заметка о необычной активности в нефтяном секторе. Пока только слухи о возможном крупном слиянии, официальное объявление ожидалось в десять утра на пресс-конференции в «Уолдорф-Астории».

Телефон зазвонил ровно в восемь сорок пять. О'Мэлли ответил в соседней комнате и через секунду появился в дверях:

— Мистер Прескотт на линии. Говорит, срочно.

Я взял трубку, готовясь к разговору с партнером и соратником по операции «Черное золото».

— Доброе утро, Джонатан.

— Уильям! — голос Прескотта звучал возбужденно. — Наши информаторы сообщают, что слухи уже просочились. Акции Texas Petroleum подскочили на пять процентов на предварительных торгах!

— Раньше, чем мы ожидали, — я отпил глоток кофе из фарфоровой чашки, принесенной Фаулером. — Но это не меняет наш план.

— Согласен. Роквуды получили все необходимые подписи? — голос Прескотта звучал приглушенно, несмотря на безопасную линию, проведенную ко мне по специальному заказу.

— Да, документы оформлены вчера вечером. В десять объявят официально. Ты будешь на бирже?

— Конечно. А ты?

— Я буду наблюдать с галереи. Точнее, не совсем я, — я усмехнулся, вспоминая заранее подготовленный костюм курьера.

Прескотт понял намек:

— Понимаю. Мудрая предосторожность. Наши брокеры готовы начать ликвидацию по сигналу. Первая партия - десять процентов, как договаривались?

— Именно. А после пресс-конференции увеличим до пятнадцати. Рассчитываю, что к закрытию торгов мы выведем не менее сорока процентов позиции.

После быстрого завтрака я прошел в гардеробную, где О'Мэлли уже приготовил необходимое. На кровати лежал поношенный костюм курьера с эмблемой «Rapid Dispatch», небольшой курьерской службы, выполнявшей поручения для брокерских контор. Рядом кепка, потертая кожаная сумка для документов и накладные усы.

— Все готово, босс, — О'Мэлли достал небольшую коробочку с гримом. — Пятнадцать минут, и от Уильяма Стерлинга не останется и следа.

Трансформация прошла быстро и профессионально. В зеркале теперь отражался немолодой курьер с усталым лицом, морщинами вокруг глаз и залысинами, скрытыми под кепкой. Даже осанка изменилась, я слегка ссутулился, как человек, проводящий дни в беготне по финансовому району.

— Превосходно, — одобрил О'Мэлли. — Ни один из ваших знакомых не узнает вас даже с расстояния в фут.

— Они и не должны, — я проверил содержимое сумки: блокнот, карандаши, поддельное удостоверение на имя Гарольда Дженкинса и несколько запечатанных конвертов. — Сегодня я просто один из сотен курьеров на Уолл-стрит.

Вместо Packard Twin Six нас ждал неприметный Ford Model A, автомобиль, какой мог принадлежать небольшой курьерской компании. За рулем сидел Мартинс, одетый в форму водителя доставки.

— В биржу через служебный вход? — спросил он, трогаясь с места.

— Да, и затем сразу к «Уолдорф-Астории». Мне нужно успеть на пресс-конференцию.

Мы выехали на улицы Нью-Йорка, вливаясь в поток коммерческого транспорта, грузовиков, фургонов и такси. В этом простом автомобиле мы стали невидимками, еще одна доставка в бесконечном круговороте финансового района.

О'Мэлли сидел рядом со мной, изучая утренние газеты.

— Странно, — заметил он, — о слиянии упоминают всего несколько изданий, и то вскользь. А в «Финансовом вестнике» вообще ни слова.

— Роквуды умеют хранить секреты, — я наблюдал за проплывающими мимо величественными зданиями Манхэттена. — Информацию держали в полной тайне до последнего момента. Даже совет директоров всех трех компаний узнал о деталях только вчера.

— И как скоро вы планируете избавиться от акций? — тихо спросил О'Мэлли.

— Постепенно. Несколько крупных пакетов через «Morgan Brothers», затем более мелкие через «Прескотт Бразерс» и «Братья Моррисон» в Филадельфии. На полную ликвидацию позиции уйдет около недели, но важнейшая часть должна быть завершена сегодня.

Мартинс ловко лавировал в утреннем трафике, прокладывая путь к служебному входу биржи. У задних дверей стояли настоящие курьеры, курили самокрутки и обменивались новостями дня. Мы припарковались неподалеку.

— Буду на связи через посыльных, — сказал я О'Мэлли. — В случае необходимости, я буду отправлять записки через настоящих курьеров «Rapid Dispatch». Пароль «срочная доставка для мистера Андерсона».

— Понял, босс. Мы с Мартинсом будем перемещаться между биржей и «Уолдорф-Асторией».

Я вышел из машины, на ходу поправляя кепку и сутулясь еще сильнее. К служебному входу биржи я подошел как человек, делающий это десятки раз в день, уверенно, но без интереса, слегка кивнув охраннику.

— Доставка для Джеймса Уилкинсона, — я показал заранее подготовленный конверт. — «Томпсон и партнеры».

Охранник едва взглянул на конверт:

— Проходи. Знаешь, где торговый зал?

— Каждый день туда хожу, — я ответил с легким бруклинским акцентом, который часто практиковал для подобных случаев.

Внутри биржи курьеров не счесть, мальчишки-посыльные, мужчины среднего возраста с сумками, наполненными телеграммами и ордерами. Я легко затерялся среди них, проскользнув на галерею для посетителей через малоизвестный боковой проход.

Галерея уже наполнялась зрителями: журналистами, инвесторами, просто любопытными. Я занял место в углу, откуда открывался хороший обзор нефтяного сектора торгового зала, но где меня труднее всего заметить.

Часы над входом показывали девять двадцать пять, осталось пять минут до открытия торгов. Внизу брокеры занимали места, раскладывая блокноты и обмениваясь последними сплетнями. Телеграфисты готовились передавать котировки в Бостон, Филадельфию, Чикаго.

Среди участников торгов я заметил Прескотта, он стоял у поста нефтяных компаний в окружении нескольких своих брокеров. Мой партнер выглядел собранным и сосредоточенным, хотя нервно постукивал карандашом о ладонь, его единственная привычка, выдающая волнение в моменты напряжения.

Ровно в девять тридцать прозвенел гонг, и торговый зал превратился в кипящий котел. Крики брокеров сливались в непрерывный гул, мальчики-посыльные бегали между постами с записками заказов, табло с котировками обновлялось каждую минуту.

Вокруг поста Texas Petroleum мгновенно образовалась толпа брокеров, размахивающих руками и выкрикивающих цены. Акции открылись на отметке восемьдесят семь долларов, на восемь процентов выше вчерашнего закрытия.

— Покупаю двести акций по восемьдесят восемь! — кричал рыжеволосый брокер у барьера.

— Продаю сто по восемьдесят девять! — отвечал ему седой мужчина в полосатом жилете.

Я видел, как один из брокеров Прескотта медленно начал выставлять небольшие ордера на продажу, первые признаки нашей операции по ликвидации позиции. Он действовал аккуратно, по нескольку десятков акций за раз, чтобы не обрушить рынок.

Цифры на табло менялись с головокружительной скоростью. За двадцать минут Texas Petroleum поднялась до девяноста пяти долларов, Oklahoma Oil достигла шестидесяти семи, а Gulf Extraction торговалась по восемьдесят один. Наш план работал лучше, чем ожидалось, спрос значительно превышал даже самые оптимистичные прогнозы.

Ко мне подошел настоящий курьер из «Rapid Dispatch» с запиской. Это был сигнал от Прескотта. Я развернул листок:

«TX достигла 97. OK - 69. GULF - 84. Первый транш завершен успешно. Ждем вашей оценки с пресс-конференции для второго. П.»

Я написал короткий ответ: «Продолжайте по плану. Интервалы 20 минут вместо 30. Рост превосходит ожидания.»

Передав записку курьеру и заплатив четверть доллара за доставку, я решил, что пора перемещаться в «Уолдорф-Асторию». Пресс-конференция начнется через пятнадцать минут, и мне нужно было оценить реакцию журналистов и аналитиков.

Спустившись по служебной лестнице, я нашел Мартинса за рулем Ford Model A у бокового входа.

— В «Уолдорф», сэр? — спросил он, не меняя тона.

— Да, и побыстрее.

По дороге я достал карманные часы-хронограф Patek Philippe, единственную роскошь, которую позволил себе оставить в образе курьера. Этот точный прибор слишком важен для операции, чтобы заменять его дешевой подделкой.

Мы прибыли к отелю за пять минут до начала пресс-конференции. У входа уже толпились журналисты и финансовые аналитики, хотя многие из них не смогли попасть в переполненный зал.

— Подождите меня здесь, — сказал я Мартинсу. — Буду наблюдать из-за занавеса.

Проскользнуть в «Грэнд Бальрум» через служебный вход оказалось несложно, персонал отеля принял меня за курьера с важными документами для участников пресс-конференции. Я нашел удобную позицию за кулисами, откуда открывался вид на всю сцену.

Огромный зал был заполнен до отказа. Журналисты с фотоаппаратами и блокнотами, финансовые аналитики с таблицами котировок, представители банков и инвестиционных компаний. Воздух пропитался запахом дорогого табака, одеколона и предвкушения сенсации.

На сцене установили длинный стол, покрытый темно-зеленым сукном, с пятью креслами за ним. Перед столом трибуна с микрофонами новейших конструкций. Вдоль стен огромные карты нефтяных месторождений США с выделенными красным цветом участками.

В первом ряду сидел Дэвид Роквуд, беседующий с представителем Morgan Bank. Рядом руководители объединяющихся компаний. Дэвид выглядел безупречно в своем темно-синем костюме, сохраняя непроницаемое выражение лица опытного игрока.

Ровно в десять ноль-ноль на сцену поднялся Джеймс Фостер, президент Texas Petroleum.

— Доброе утро, дамы и господа, — его глубокий голос разнесся по залу через усилители. — Благодарю всех за то, что нашли время присоединиться к нам в этот исторический день.

Щелкали фотоаппараты, стрекотали кинокамеры. Журналисты приготовили карандаши.

— Сегодня мы рады объявить о создании новой силы на нефтяном рынке Америки. Texas Petroleum, Oklahoma Oil и Gulf Extraction объединяются в единую компанию, United Petroleum Corporation с общей капитализацией свыше трехсот миллионов долларов!

По залу пронесся взволнованный шепот. Фотовспышки замелькали чаще.

Фостер продолжил, зачитывая детали слияния, условия обмена акций, прогнозы по прибыли. Я слушал внимательно, отмечая, как каждая новая деталь вызывала волнение среди журналистов и аналитиков.

После официальной части началась сессия вопросов и ответов. Один из репортеров поднял руку:

— Мистер Фостер, как это слияние повлияет на конкуренцию в нефтяной отрасли?

— Мы создаем эффективную компанию с интегрированной структурой, — ответил Фостер. — Это позволит снизить издержки и в конечном итоге принесет выгоду потребителям.

Я заметил, как Дэвид Роквуд едва заметно кивнул, одобряя ответ.

Другой журналист, представитель «Уолл-стрит Джорнал», задал вопрос, от которого у меня по спине пробежал холодок:

— Господин Фостер, ходят слухи, что за объединением стоят интересы семьи Роквуд. Это правда?

Фостер на мгновение замешкался, но быстро нашелся:

— United Petroleum создается как независимая корпорация. Среди наших акционеров действительно представлены многие уважаемые семьи и финансовые институты Америки, но никто не имеет контрольного пакета.

Технически он не солгал, ни Роквуды, ни я не владели контрольным пакетом в одиночку. Вместе - да, но это было скрыто за сетью подставных компаний.

Я незаметно выскользнул из-за кулис и направился к телефонной будке в лобби отеля. Нужно проверить, как идет операция по фиксации прибыли.

Попросив телефонистку соединить меня с офисом Прескотта, я назвался курьером с важным сообщением. Через несколько секунд на линии появился сам Прескотт.

— Говори, — скомандовал он, узнав мой голос.

— Как котировки?

— Невероятно! Texas достигла сто пятнадцати, Oklahoma - семидесяти восьми, Gulf - девяносто четырех. Рынок словно сошел с ума! Уже выполнили второй транш. Приступаем к третьему?

— Да, и увеличь его до двадцати процентов, — ответил я. — При таких ценах нужно фиксировать больше прибыли.

— Понял тебя. Роквуды сообщили, что действуют по тому же плану. К закрытию сегодня мы должны вывести около сорока процентов общей позиции.

В этот момент рядом с телефонной будкой прошли двое журналистов, оживленно обсуждая пресс-конференцию. Я понизил голос:

— Увидимся на бирже через час. Будь осторожен, пресса начинает проявлять излишнее любопытство.

Вернувшись на биржу к одиннадцати тридцати, я обнаружил атмосферу, близкую к истерии. Вокруг нефтяного сектора бушевало настоящее торговое безумие. Брокеры кричали, размахивали руками, мальчики-посыльные с телеграммами буквально бегом перемещались между постами.

Заняв позицию на галерее, я увидел, как стремительно развивается наша операция. Брокеры Прескотта методично продавали небольшие партии акций, а цены, несмотря на это, продолжали расти. Спрос был настолько велик, что даже наши значительные продажи не могли остановить повышение.

В полдень ко мне подошел настоящий курьер с телеграммой от Мартинса. Я вскрыл конверт и прочитал:

«Роквуды сообщают о завершении третьего транша. Тридцать процентов позиции ликвидировано. Средняя цена продажи +58% к цене покупки.»

Это превосходило самые оптимистичные прогнозы. При таких показателях моя прибыль от операции «Черное золото» должна составить около восемнадцать миллионов долларов вместо изначально планировавшихся тринадцати миллионов.

Еще через час поступило новое сообщение, на этот раз от Прескотта:

«Четвертый транш завершен. Федеральный резерв проявляет интерес к необычной активности. Рекомендую замедлить темп продаж.»

Это тревожный сигнал. Последнее, что нам нужно, это привлечение внимания регуляторов. Я отправил короткий ответ:

«Согласен. Растягиваем оставшуюся часть на два дня. Сегодня больше не продаем.»

К трем часам дня торговая активность начала снижаться. Цены стабилизировались на высоких уровнях: Texas Petroleum - сто восемнадцать, Oklahoma Oil - семьдесят шесть, Gulf Extraction - девяносто один. Рост за день составил более пятидесяти процентов, рекордная цифра для компаний такого размера.

Из торгового зала я заметил, как Прескотт собирает своих брокеров для короткого совещания. Его указания были ясны даже на расстоянии - сворачивать активность, сохранять конфиденциальность, готовиться к завтрашнему дню.

Около четырех, когда торги начали подходить к концу, я покинул биржу тем же незаметным путем, каким пришел. Мартинс ждал неподалеку с автомобилем.

— Обратно в особняк, сэр? — спросил он, когда я сел на заднее сиденье.

— Нет, сначала к Прескотту. Нужно обсудить итоги дня и план на завтра.

В офисе Прескотта на Уолл-стрит меня провели через черный ход, минуя основные помещения. Мой партнер ждал в своем кабинете, окна которого выходили на гавань Нью-Йорка.

— Уильям! — он встретил меня рукопожатием, когда я снял усы и кепку. — Какой день! Какой день!

— Превосходный, — согласился я, усаживаясь в кожаное кресло. — Даже лучше, чем мы прогнозировали.

— Сорок процентов позиции ликвидировано, — Прескотт развернул на столе листы с расчетами. — Средняя цена продажи превысила исходную на пятьдесят девять процентов. Чистая прибыль уже превосходит плановые показатели на тридцать пять процентов.

— А сколько мы сможем получить завтра? — я изучал цифры, прикидывая варианты.

— Если цены останутся на текущем уровне, а мы продадим еще тридцать процентов позиции, то общий результат превысит исходный план почти в полтора раза, — Прескотт не скрывал удовлетворения. — Ваша доля составит около восемнадцати миллионов долларов вместо тринадцати.

— Что с оставшейся частью позиции? — спросил я. — Те тридцать процентов, которые мы оставим после завтрашнего дня?

— По нашему плану, их нужно держать как долгосрочную инвестицию, — ответил Прескотт. — Это страховка от излишнего внимания регуляторов. Если мы ликвидируем все сразу, это может вызвать подозрения.

— Согласен. К тому же, нефть останется ценным активом даже во время экономического спада.

Прескотт внимательно посмотрел на меня:

— Вы по-прежнему убеждены, что рынок скоро рухнет?

— Более чем когда-либо, — я кивнул. — Сегодняшнее безумство еще один признак. Рост на пятьдесят процентов за день без серьезного фундаментального обоснования? Это классический симптом пузыря.

— И что вы планируете делать с вашей частью прибыли?

— То, что советую всем клиентам: диверсифицировать. Наличные для экстренных операций.

Прескотт задумчиво барабанил пальцами по столешнице:

— Возможно, мне стоит прислушаться к вашим советам более внимательно.

Когда я вернулся в особняк на Пятой авеню, уже стемнело. Вечерний Нью-Йорк сиял огнями. Фаулер встретил меня в дверях:

— Телеграмма от мистера Роквуда, сэр. Помечена как срочная.

Я развернул желтую бумажку: "Операция превзошла ожидания. Сорок процентов позиции закрыто. Средняя цена +59%. Ждем вас завтра в 11:00 для обсуждения следующей фазы. Д.Р."

В библиотеке я налил себе виски и сел в кресло у камина. Рядом с чеком от Роквуда на моем столе лежала телеграмма от Morgan Brothers с подтверждением выполненных ордеров.

Я смотрел на эти бумаги, свидетельства успешного завершения первого этапа операции «Черное золото», и думал не о роскоши, которую эти деньги могли бы купить, а о том, как правильно распорядиться ими перед надвигающимся крахом.

О'Мэлли, присоединившийся ко мне с бокалом виски, присвистнул, увидев сумму:

— Приличный результат, босс. Хватит на пару небоскребов.

— Или на создание финансовой крепости перед бурей, — отозвался я, отпивая янтарную жидкость. — Первый этап операции «Черное золото» завершен успешно. Теперь начинается следующая фаза.

О'Мэлли поднял брови:

— Выглядит как план подготовки к войне.

— В каком-то смысле это и есть война, — ответил я, отставив бокал. — Финансовая война, в которой большинство даже не подозревает, что уже проигрывает.

За окном огни Нью-Йорка сияли ярче звезд, скрытых смогом большого города. Я смотрел на эти огни и чувствовал странную смесь триумфа и тревоги.

Завтра начнется новый этап. Превращение бумажных прибылей в реальные активы, способные пережить крах, который навсегда изменит Америку.

Глава 5. Надвигается буря

Последние дни августа принесли в Нью-Йорк неожиданную прохладу. Тяжелый воздух, наполненный запахом приближающейся осени, напоминал о переменах, которые неумолимо надвигались на беззаботный город.

Я сидел в своем кабинете «Стерлинг, Харрисон и Партнеры», разбирая утренние телеграммы и отчеты, которые появлялись на моем столе каждые пятнадцать минут. Дубовый письменный стол, массивный и внушительный, с карельской березой по краям, ныне покрывали бумаги самого тревожного свойства.

Мисс Говард принесла очередную стопку телеграмм на серебряном подносе. Ее изящная фигура в строгом темно-синем костюме с белым воротничком по последней деловой моде олицетворяла безупречную эффективность.

— Мистер Стерлинг, из Чикаго пришли сводки по объемам промышленного производства, — она аккуратно положила бумаги на уголок стола, не тронутый документами. — И звонили из Continental Bank. Управляющий хотел бы встретиться с вами сегодня в четыре.

— Спасибо, мисс Говард. Скажите управляющему, что встречу в пять. И пригласите, пожалуйста, исследовательский отдел на совещание через полчаса.

Когда дверь закрылась, я развернул телеграмму из Чикаго и пробежал глазами цифры. Объем промышленного производства сократился на семь процентов по сравнению с июлем. Седьмой признак надвигающегося краха, тихий, почти незаметный для большинства, но кричащий для тех, кто знал, на что обращать внимание.

Из окна открывался величественный вид на Манхэттен - каменные утесы небоскребов, полоска Гудзона, сверкающая на утреннем солнце, бесконечный муравейник людской активности.

На моем столе лежали другие свидетельства приближающейся бури. Отчет от дилеров Dodge и Packard о десятипроцентном снижении продаж автомобилей за последний месяц. Меморандум от Фуллертона о заметном сокращении покупок дорогих товаров в его универмагах. Письмо от Милнера, в котором он сообщал о растущих складских запасах непроданной резиновой продукции.

Тикерная лента в углу кабинета выстукивала последние котировки с биржи. Dow Jones достиг нового рекорда - триста восемьдесят один пункт. Публика ликовала. Газеты превозносили наступление новой эры американского процветания. А я видел паруса на горизонте, предвещающие бурю столетия.

Телефон резко зазвенел. Это Прескотт звонил из кабинета этажом ниже.

— Уильям? — его голос звучал встревоженно. — Ты видел отчет от Колумбийской торговой палаты? Третье банкротство за неделю в округе Декейтер.

— Да, — я перебрал бумаги, находя нужный документ. — «Мидуэст Ферм Импортс», «Тракторс энд Харвестерс Инкорпорейтед» и теперь «Гранд Репаблик Фид Компани» . Все в одном районе.

— Это начинается, верно? — Прескотт понизил голос, хотя мы разговаривали по закрытой линии. — То, о чем ты предупреждал.

— Первые ласточки, Джонатан. Пока только мелкие фермерские поставщики, которые слишком растянулись с кредитами. Но симптомы классические. Сокращение заказов, затоваривание складов, невозможность обслуживать долги.

— И при этом Уолл-стрит празднует! — в голосе Прескотта слышалась горечь. — Сегодня утром в лифте какой-то клерк хвастался, что заложил дом, чтобы купить акции RCA и Montgomery Ward.

— Это тоже признак, — я сделал пометку в блокноте с монограммой «У.С.» на обложке из телячьей кожи. — Когда сапожники и таксисты обсуждают акции, пора выходить из рынка.

Через стекло перегородки я видел, как мой исследовательский отдел готовится к совещанию. Сара Левински раскладывала графики и таблицы, Маркус Хендерсон изучал последние биржевые сводки, а молодой Томпсон нервно перелистывал заметки.

— Мне пора, Джонатан. Исследовательский отдел готов. Обсудим результаты после совещания.

Положив трубку, я оправил манжеты рубашки, поправил серебряные запонки с гравировкой «У.С.» и надел пиджак. Даже перед своими сотрудниками следовало выглядеть безупречно. Особенно теперь, когда мои тревожные прогнозы начинали сбываться.

Конференц-зал встретил меня приглушенным светом из-за наполовину опущенных бронзовых жалюзи. Тяжелый стол из красного дерева окружали кожаные кресла с высокими спинками. Стены украшали графики динамики рынка за последние пятьдесят лет, карты мировых торговых путей и портреты финансовых титанов прошлого. В воздухе витал аромат дорогого табака и политуры для мебели.

— Доброе утро, — я кивнул собравшимся. — Благодарю за пунктуальность.

Сара Левински вскочила первой. Невысокая, стройная женщина с каштановыми волосами, аккуратно уложенными в деловую прическу, и проницательными карими глазами за очками в тонкой оправе. Одна из немногих женщин, пробившихся в финансовый мир благодаря исключительному аналитическому дару.

— Мистер Стерлинг, — начала она, раскладывая графики, — я подготовила сводный анализ последних экономических показателей. Картина тревожная.

Она указала на первый график — объемы маржинальных кредитов.

— Общая сумма маржинальных ссуд достигла рекордных восьми с половиной миллиардов долларов. Это почти десятикратный рост за последние пять лет.

Хендерсон нахмурился:

— Самое тревожное в том, что обеспечением служат сами акции, купленные на эти ссуды. Мы видим классический мыльный пузырь. При малейшем снижении котировок начнутся массовые маржин-коллы.

Я подошел к графику, изучая цифры.

— А вот что особенно важно, — я указал на небольшую таблицу в углу. — Средний коэффициент покрытия. В 1927 году инвестор должен был внести не менее сорока пяти процентов собственных средств для покупки акций. Сейчас эта цифра упала до девяти целых семи десятых процента.

— Девять процентов! — воскликнул молодой Томпсон. — Получается, на каждые десять долларов стоимости акций приходится меньше одного доллара реальных денег?

— Именно, — кивнула Сара. — И вот что еще любопытно...

Она перевернула страницу, показывая новую диаграмму.

— Я проанализировала операции двадцати крупнейших семейных трастов за последние три месяца. То, что на жаргоне называют «умными деньгами».

Все склонились над таблицей, которая представляла собой пугающую картину.

— Вандербильты сократили позиции в акциях на тридцать два процента. Уитни - на сорок один. Роквуды - на двадцать восемь процентов. Морганы...

— Они выходят из рынка, — задумчиво произнес Хендерсон. — Традиционные деньги покидают корабль.

— И делают это тихо и методично, — добавила Сара. — Небольшими партиями через разные брокерские конторы. Чтобы не создавать паники.

Само собой, ведь я сам рекомендовал эту стратегию.

Молодой Томпсон, недавний выпускник Принстона с амбициями и идеалистическими представлениями о финансовом мире, поднял руку:

— При всем уважении, мисс Левински, но значит ли это неизбежный крах? Профессор Фишер из Йеля утверждает, что американская экономика достигла «плато постоянного процветания». Новые технологии, растущая производительность...

Я покачал головой, останавливая его:

— Томпсон, сколько стоят акции RCA сегодня?

— Э-э... около 400 долларов за акцию, сэр.

— А какова годовая прибыль компании на одну акцию?

— Примерно... — он замялся, — примерно четыре доллара.

— Соотношение цены к прибыли — сто к одному, — я подчеркнул цифру на доске. — В исторической перспективе нормальным считается пятнадцать-двадцать к одному.

Хендерсон кивнул:

— А если учесть, что часть этой прибыли - бухгалтерские уловки и манипуляции с отчетностью...

Я взял из рук Сары следующий график, показывающий соотношение между ростом промышленного производства и ростом цен акций.

— За последние три года промышленное производство выросло на двадцать процентов. А индекс Доу-Джонса - на четыреста процентов. Цены на акции совершенно оторвались от реальной экономики.

Сара продолжила, переходя к секторальному анализу:

— Автомобильная промышленность демонстрирует первые признаки насыщения. Коэффициент обновления автопарка снизился с двадцати двух процентов до восемнадцати. Продажи нового жилья в июле упали на шесть процентов по сравнению с прошлогодним показателем.

— И при этом строительные компании торгуются с премией в восемьдесят процентов к прошлогодним ценам, — добавил Хендерсон.

Томпсон выглядел обескураженным:

— Но если все так очевидно, почему никто не видит опасности?

— О, многие видят, — я подошел к окну, глядя на городской пейзаж. — Просто говорить об этом непопулярно. Никто не хочет быть человеком, который испортил вечеринку.

— К тому же, — добавила Сара с горькой улыбкой, — сложно убедить людей, которые зарабатывают состояния на растущем рынке, что этот рост - иллюзия.

Я положил на стол папку с распоряжениями:

— В свете новых данных, приказываю увеличить долю наличных средств в портфелях наших консервативных клиентов до пятидесяти процентов. К концу сентября - до восьмидесяти. Минимизировать позиции в биржевых спекулянтах и компаниях с высоким уровнем долга.

— Клиенты будут сопротивляться, — предупредил Хендерсон. — Леннокс уже трижды звонил мне с требованием увеличить долю акций в его портфеле.

— Леннокс скажет вам спасибо через три месяца, — я собрал бумаги. — Наша задача защитить клиентов, даже если им это не нравится. Для тех, кто настаивает на агрессивных стратегиях, подготовьте документы о принятии риска с подписью.

Совещание закончилось, но Сара задержалась, когда остальные вышли.

— Мистер Стерлинг, — она выглядела встревоженной, — есть еще кое-что. Из Европы.

Она протянула мне телеграмму с пометкой «Конфиденциально».

— От нашего контакта в Deutsche Bank. Немецкие промышленники столкнулись с серьезным кризисом ликвидности. Банки сокращают кредитование. Выплаты репараций становятся все более обременительными.

Я внимательно прочитал телеграмму. За сухими фразами скрывалась угроза международного масштаба.

— Если Германия начнет испытывать серьезные финансовые трудности, это может стать спусковым крючком, — пробормотал я. — Они получают огромные американские кредиты для выплаты репараций.

— Именно, — кивнула Сара. — Это замкнутый круг. Америка кредитует Германию, Германия платит репарации Франции и Англии, они возвращают военные долги Америке. Если одно звено выпадет...

Еще бы. Тогда Германия погрузится в бездну ужасающей инфляции и банкротства, обнищает и в стране возникнет благоприятная обстановка для появления такого хищника, как Гитлер.

Я поблагодарил Сару и вернулся в свой кабинет. На столе уже ждала новая стопка телеграмм и писем. В том числе записка от Элизабет Кларк, которая просила о срочной встрече.

Зазвонил телефон. Мисс Говард сообщила, что на линии Вандервуд.

— Соедините, — я взял трубку. — Мистер Вандервуд, какая приятная неожиданность.

— Стерлинг! — голос Вандервуда звучал непривычно нервно. — Я только что просмотрел заполняемость наших отелей за август. Снижение на четыре процента по сравнению с июлем. Впервые за два года.

Я сделал глубокий вдох. Еще один признак.

— И что говорит ваш финансовый директор?

— Колфилд? Твердит о сезонных колебаниях. Но я вспомнил ваши предостережения и решил позвонить напрямую.

— Мистер Вандервуд, помните наш разговор о расширении? Я настоятельно рекомендую не только воздержаться от новых проектов, но и сократить операционные расходы по существующим. И увеличить резервы наличности.

— Настолько серьезно? — в его голосе слышалось сомнение.

— Настолько, — твердо ответил я. — Приготовьтесь к тому, что следующий квартал может показать еще более значительное снижение. Десять-пятнадцать процентов.

После разговора с Вандервудом я снова подошел к окну, глядя на город. Часы на башне Metropolitan Life показывали без четверти двенадцать. Время истекало.

Мои международные активы сейчас составляли двадцать семь миллионов (швейцарские франки, британские фунты, золото в Цюрихе). Недвижимость на пятнадцать миллионов в Нью-Йорке, Бостоне и Чикаго.

Наличные двадцать два миллиона, распределенной по четырнадцати банкам. Короткие позиции, через подставные компании, на восемнадцать миллионов номинального объема, готовы к расширению до сорока.

Надо ускорить вывод капитала. Подготовить дополнительные короткие позиции по производителям автомобилей и роскоши.

Мисс Говард постучала в дверь:

— Мистер Стерлинг, мисс Кларк на линии. Говорит, что дело срочное.

— Соедините, — я взял трубку. — Элизабет?

— Уильям! — ее обычно спокойный голос звучал взволнованно. — Мне нужно с тобой увидеться. Сегодня. Я обнаружила нечто тревожное.

— Что именно?

— Не по телефону, — она понизила голос. — Мы же помним, что некоторые люди знают о предстоящих событиях больше, чем должны? И готовятся к ним?

По спине пробежал холодок.

— Встретимся в семь в «Асторе»? В нашем обычном углу?

— Буду ждать.

Я повесил трубку. Видимо, «Continental Trust» активизирует операцию «Анакондо».

За окном Нью-Йорк сиял в полуденном солнце. Люди спешили по своим делам, брокеры заключали сделки, инвесторы мечтали о новых рекордах.

А я видел тучи, собирающиеся на горизонте. Шторм приближался. И первые капли дождя уже падали на иссушенную землю финансовых рынков.

***

Ресторан «Астор» утопал в приглушенном свете хрустальных люстр. Медные светильники на стенах отбрасывали теплые блики на панели темного дуба, придавая интимность каждой кабинке. Звуки джаз-оркестра, играющего в соседнем зале, долетали приглушенным эхом, достаточно громкие, чтобы скрыть разговор от соседних столиков, но не настолько, чтобы мешать беседе.

Наш угловой столик, защищенный тяжелыми бархатными шторами цвета бургундского вина, предоставлял идеальное сочетание уединения и возможности наблюдать за входом. Я прибыл на пятнадцать минут раньше назначенного времени, чтобы проверить обстановку и убедиться в отсутствии посторонних глаз.

Элизабет появилась ровно в семь, как всегда пунктуальная. Ее изящная фигура в темно-зеленом платье с узкой талией и скромным, по нынешним меркам, подолом до середины икры привлекала взгляды. Каштановые волосы обрамляли лицо с высокими скулами и решительным подбородком. Жемчужное ожерелье в два ряда - единственное украшение, не считая маленьких золотых часиков на запястье.

Метрдотель проводил ее к столику, и я встал, чтобы отодвинуть стул.

— Вижу, ты как всегда предпочитаешь стратегические позиции, — улыбнулась она, заметив, что я сижу спиной к стене, с видом на весь зал.

— Старая привычка, — я отметил тревогу в ее глазах, несмотря на внешнее спокойствие. — Хорошо выглядишь, хотя немного уставшей.

— Три ночи почти без сна. Работаю над материалом, о котором говорила по телефону.

Официант принес меню в кожаных обложках с тисненым гербом отеля, но Элизабет даже не взглянула на него.

— Уильям, — она подалась вперед, понижая голос до шепота, — в Вашингтоне мне удалось получить доступ к внутренней переписке Continental Trust.

По спине пробежал холодок. Элизабет была опасно близка к тому, чтобы разворошить осиное гнездо.

— Через твой источник?

— Не только, — она потянулась к своей элегантной сумочке из крокодиловой кожи и достала миниатюрный фотоаппарат Leica размером с пачку сигарет. — Я сделала снимки документов. Тех самых, на которых упоминается операция под кодовым названием «Анакондо».

— Где ты их нашла? — мой голос звучал спокойно, но сердце колотилось.

— В частном офисе Форбса на Мэдисон-авеню, — Элизабет выглядела одновременно горделивой и смущенной. — Пришлось принять приглашение на ужин, чтобы попасть в здание.

Ревность кольнула неожиданно остро. Генри Форбс, один из руководителей Continental Trust, имел репутацию неисправимого ловеласа.

— Элизабет, ты понимаешь, во что ввязываешься? — я придвинул свой стул ближе. — Continental Trust не просто финансовая организация. Их влияние простирается гораздо дальше Уолл-стрит.

— Именно это я и обнаружила, — ее глаза загорелись тем особенным блеском, который появлялся всегда, когда она шла по следу большой истории. — Помнишь, я говорила про событие в октябре. Они называют это «железный дождь».

Я почувствовал, что наш разговор становится все тревожнее.

Глава 6. Огни камина

Официант вернулся, и мы сделали заказ. Филе-миньон средней прожарки для меня, лобстер термидор для нее, бутылка Шато Марго 1918 года.

Когда официант удалился, я взял руку Элизабет в свою. Ее пальцы, обычно теплые, казались ледяными.

— Тебе нужно прекратить это расследование, — сказал я тихо, но твердо. — По крайней мере, на время.

Ее брови удивленно поднялись:

— Прекратить? Но это же сенсация века! Финансовая элита готовит величайшее ограбление в истории.

— И именно поэтому это опасно, — я крепче сжал ее руку. — Continental Trust не остановится ни перед чем, чтобы сохранить свои планы в тайне. Ты уже потеряла одного коллегу.

Тень прошла по ее лицу. Гибель Чарльза Риверса все еще оставалась болезненной темой.

— Если не я, то кто? — в ее голосе звучало упрямство. — Кто-то должен предупредить людей.

— И они не поверят, — покачал я головой. — Не сейчас, когда все опьянены биржевой эйфорией. Тебя просто сочтут паникером или, что хуже, диверсантом, пытающимся подорвать национальную экономику.

Официант принес вино, продемонстрировал этикетку, откупорил бутылку с профессиональной точностью и налил мне на пробу. Рубиновая жидкость переливалась в бокале, аромат раскрывался нотами черной смородины и влажной земли.

Когда мы снова остались одни, Элизабет внимательно поглядела мне в глаза:

— Уильям, ты пытаешься отвлечь меня от Continental Trust. Почему?

— Потому что забочусь о тебе, — я ответил, встречая ее взгляд. — И потому что сейчас не время атаковать их напрямую. Нужна подготовка, сбор доказательств, создание надежной сети информаторов.

— Неплохая мысль, но я уже слишком глубоко. Continental Trust знает о моем интересе.

Наш разговор прервался, когда принесли закуски, устрицы рокфеллер, поданные на серебряном блюде с колотым льдом.

Это встревожило меня еще больше:

— Что именно они знают?

— Форбс напрямую спросил о моем расследовании во время ужина. Сначала обходными путями, потом прямо. Сказал, что «некоторые темы слишком сложны для публичного обсуждения».

Принесли основные блюда. Аромат жареного мяса и пряных специй наполнил воздух, но аппетит пропал, вытесненный тревогой.

— Теперь ты понимаешь, почему я беспокоюсь? — я наклонился ближе.

— Я не испугаюсь угроз! — в ее голосе зазвучало раздражение. — Думаешь, я не сталкивалась с запугиванием раньше? Каждая моя статья о коррупции приносила угрозы и «дружеские советы».

— Continental Trust необычные коррупционеры, — мой голос стал жестче. — Они действуют на совершенно другом уровне. Убийство для них просто строка в бухгалтерском отчете.

Элизабет отодвинула тарелку и сложила руки на столе:

— Тогда скажи мне правду, Уильям. Что именно ты знаешь о Continental Trust? Я замечаю, как ты избегаешь прямых ответов.

Наступил критический момент. Мне нужно было дать ей достаточно информации, чтобы удовлетворить любопытство, но не раскрыть всю правду о моих планах и знаниях.

— Ты и так все прекрасно знаешь. Они связаны со смертью моего отца. Его текстильная фабрика стала пешкой в их финансовых махинациях. Когда он начал задавать вопросы, его убрали. А теперь они готовятся к крупнейшей операции в своей истории, использовать искусственно вызванный финансовый крах для покупки обесцененных активов.

Глаза Элизабет расширились:

— И ты так просто говоришь об этом?

— Я планирую противодействие, — я понизил голос до шепота. — У меня есть доступ к информации, которая может помочь минимизировать ущерб от их плана. Но действовать нужно осторожно. Любая преждевременная публикация только спугнет их или заставит изменить стратегию.

— Мы договорились объединить наши усилия, — сказала она, ее глаза вспыхнули энтузиазмом. — Твоя информация, мои источники...

— И я нисколько не отказываюсь от этого, — я кивнул. — Но начать нужно с безопасного расстояния.

Элизабет задумалась, крутя бокал с вином в пальцах:

— Похоже на компромисс, который мне не очень нравится.

— Это не отступление, а стратегическое перегруппирование, — возразил я.

Элизабет отпила вина, изучая меня поверх края бокала:

— Иногда ты говоришь загадками, Уильям. Как будто за фасадом успешного финансиста скрывается кто-то совершенно другой.

— Может, так и есть, — я позволил себе редкую откровенность. — Разве мы все не носим маски?

Музыка стала громче. Оркестр перешел к популярному фокстроту. Несколько пар встали с мест и направились к танцполу в соседнем зале.

— Танцуем? — предложил я, желая разрядить напряжение.

— Не уходи от ответа, — Элизабет наклонилась ближе, ее духи с нотами жасмина и бергамота слегка кружили голову. — Я согласна временно отойти от этой истории, но при одном условии: ты посвятишь меня в свои конкретные планы относительно Continental Trust.

— Это не так просто, — я почувствовал, как почва уходит из-под ног. — Некоторые детали могут поставить тебя под еще больший риск.

— Я журналист, Уильям, — она положила свою руку на мою. — Риск — часть профессии. И я не стану слепым инструментом в чьих-то руках, даже в твоих.

Наши взгляды встретились. В ее глазах я увидел непреклонность, которая делала ее такой потрясающей журналисткой и такой сложной женщиной.

— Хорошо, — я сдался. — Но не здесь. Поедем ко мне после ужина. Там безопаснее говорить.

Она удовлетворенно кивнула, и мы перешли к более нейтральным темам, обсуждая последние события в городе, спектакли и выставки. Со стороны мы выглядели как обычная пара, наслаждающаяся вечером в изысканном ресторане. Но под поверхностью тлели опасные темы, которые могли взорваться в любой момент.

***

Машина остановилась у моего особняка на Пятой авеню около десяти вечера. Фаулер встретил нас в дверях, бесстрастный как всегда, но я заметил, как его взгляд на мгновение задержался на Элизабет. Это был только третий раз, когда она посещала мой дом.

— Кофе и бренди в библиотеку, Фаулер, — распорядился я, помогая Элизабет снять пальто.

— Сию минуту, сэр, — дворецкий поклонился и исчез бесшумно, как и должен хороший дворецкий.

Малая библиотека представляла собой идеальное сочетание комфорта и изысканности: книжные шкафы из темного дуба от пола до потолка, мягкие кожаные кресла, персидский ковер приглушенных бордовых тонов, небольшой камин, в котором потрескивали поленья. Единственным современным акцентом были скрытые в нишах электрические лампы, создававшие теплое свечение вместо агрессивного яркого света.

Элизабет сразу направилась к книжным полкам, изучая корешки:

— Удивительно разнообразная коллекция. От классической экономики до квантовой физики и модернистской поэзии.

— Человек не должен ограничиваться одной областью знаний, — я подошел к секретеру в углу комнаты и открыл потайной ящик. — Особенно если хочет понимать, как устроен мир.

Я достал тонкую папку с документами:

— Вот то, что я знаю о Continental Trust. И о предстоящем крахе.

Мы расположились в креслах у камина. Элизабет с жадностью просматривала бумаги, пока Фаулер бесшумно вошел с подносом, на котором стояли серебряный кофейник, две чашки тонкого фарфора и графин с бренди.

Я наблюдал за выражением ее лица, меняющимся от сосредоточенного к удивленному, затем к шокированному. А ведь там была обычная информация, известная всем, просто систематизированная.

— Это... невероятно, — она наконец подняла взгляд. — Ты предсказываешь не просто коррекцию рынка, а полный крах. На восемьдесят-девяносто процентов от пиковых значений.

— И имею все основания для такого прогноза.

— Судя по этим записям, — она перелистнула страницу с графиками, — ты готовишься к этому уже больше года.

Это был опасный момент. Я не мог объяснить, откуда действительно знаю о предстоящем крахе.

— Экономические циклы предсказуемы, если знать, на какие индикаторы обращать внимание, — ответил я уклончиво. — Проблема в том, что большинство аналитиков смотрят не туда.

— А Continental Trust?

— Они не просто знают о приближающемся крахе, — я налил бренди в два хрустальных бокала. — Они активно ускоряют его наступление. Операция «Анакондо» это и вправду план по сжатию финансовой системы через сокращение ликвидности, повышение маржинальных требований и целенаправленные атаки на ключевые компании.

Элизабет отпила бренди, морщась от крепости:

— И ты противостоишь им? Каким образом?

— Готовлю клиентов. Вывожу капиталы в безопасные активы. Создаю структуры, которые не только переживут крах, но и помогут восстановить экономику после него.

— Уильям, — она отложила бумаги и подалась вперед, — все это впечатляет, но ты по-прежнему не объясняешь, откуда у тебя такая детальная информация. Особенно о планах Continental Trust.

Я сделал большой глоток бренди, выигрывая время:

— У меня есть источники. В том числе в самом Continental Trust.

— Кто именно?

— Этого я сказать не могу, — я покачал головой. — Даже тебе. Их безопасность зависит от абсолютной секретности.

Элизабет поднялась и подошла к камину, глядя на пламя:

— Знаешь, что самое странное? Я верю твоим прогнозам. Они совпадают с тем, что я сама наблюдаю в экономике. Но я не понимаю, почему ты так настойчиво пытаешься отвлечь меня от Continental Trust.

— Потому что я не хочу потерять еще одного человека, которого ценю, — последнее слово я произнес тише, чем намеревался.

Она обернулась:

— Которого что?

Я поставил бокал на столик и подошел к ней.

Тишина, нарушаемая только потрескиванием поленьев в камине, повисла между нами. Ее глаза, освещенные отблесками огня, расширились.

— Ты никогда раньше этого не говорил, — произнесла она тихо.

— Не говорил, — согласился я, делая еще один шаг к ней. — Но это правда. И именно поэтому я не могу позволить тебе рисковать жизнью, гоняясь за Continental Trust.

— Ты не можешь мне «позволить» или «не позволить», — в ее голосе послышались стальные нотки. — Я принимаю решения сама.

— Конечно, — я взял ее руки в свои. — Но я прошу тебя принять во внимание и мои чувства. Дай мне время подготовить все так, чтобы твое расследование не привело к трагедии.

Ее лицо смягчилось:

— Сколько времени?

— Два месяца. До ноября.

— Два месяца? — она недоверчиво покачала головой. — За это время они успеют завершить свой план!

— И оставят следы, которые мы сможем использовать против них, — настаивал я. — Сейчас у нас только подозрения и отрывочные документы. После краха у нас будут доказательства.

— А люди, которые потеряют все?

— Я делаю все возможное, чтобы спасти тех, кто прислушивается к моим советам, — сказал я с горечью. — Но нельзя спасти всех. Особенно тех, кто не желает слышать предупреждения.

Элизабет высвободила руки и отступила на шаг:

— Ты говоришь как человек, который принял неизбежность катастрофы. Как будто миллионы разорившихся семей это просто стоимость игры.

Ее слова задели за живое. Это было именно то, что я чувствовал в своей прошлой жизни Алекса Фишера. Хладнокровный расчет, в котором люди были лишь цифрами.

— Нет, — я покачал головой. — Я говорю как человек, который видит айсберг впереди и понимает, что корабль уже не может полностью избежать столкновения. Но это не значит, что я не пытаюсь спасти столько пассажиров, сколько возможно.

— И Continental Trust это айсберг?

— Они и такие, как они, — я кивнул. — Финансовая элита, которая использует систему как инструмент обогащения. Они не создали айсберг, но они точно знают, где он находится, и направляют корабль прямо на него.

Элизабет подошла к окну, глядя на ночной Нью-Йорк:

— Знаешь, что самое забавное? Я сейчас не понимаю, кто из нас кого пытается использовать. Ты меня, чтобы отвлечь от Continental Trust, или я тебя, чтобы получить информацию.

— Может быть, мы оба просто заботимся друг о друге, — я улыбнулся, заправляя прядь волос за ее ухо.

— Может быть, — она позволила себе легкую улыбку. — Хорошо, Уильям. Два месяца. Но после этого мы возвращаемся к Continental Trust. И ты не сможешь меня остановить.

— Договорились, — я наклонился и нежно поцеловал ее.

Она ответила на поцелуй, сначала осторожно, потом с растущей страстью. Ее руки скользнули по моей спине, притягивая ближе. Мои пальцы запутались в ее волосах, сбивая безупречную укладку.

Когда мы наконец оторвались друг от друга, чтобы перевести дыхание, ее глаза казались темнее в полумраке комнаты:

— Ты действительно так ценишь меня? Или это часть стратегии?

Вместо ответа я снова поцеловал ее, с такой искренностью, на какую только был способен. Мои руки скользнули по изгибам ее тела, подчеркнутым тонкой тканью платья.

— Библиотека не самое подходящее место... — прошептала она, но ее пальцы уже расстегивали пуговицы моего жилета.

— Фаулер знает, что меня нельзя беспокоить до утра, — я начал медленно расстегивать бесконечный ряд крошечных пуговиц на спине ее платья.

Она вздрогнула, когда мои губы коснулись изгиба ее шеи:

— Для консервативного финансиста у тебя удивительно смелые идеи.

— Я полон сюрпризов, — прошептал я, целуя ее в плечо.

Ткань платья скользнула вниз, обнажая плечи. Бретельки шелкового белья единственное, что удерживало платье от падения на пол.

Когда ее пальцы принялись за пуговицы моей рубашки, я почувствовал рождающееся во мне желание, не просто физическое, но глубинное, всепоглощающее стремление к близости.

Элизабет Кларк сломала мои защитные барьеры, проникла за маску успешного финансиста и заставила меня почувствовать то, чего я не чувствовал десятилетиями - подлинную уязвимость. Это пугало и восхищало одновременно.

Ее платье соскользнуло на пол, образовав изумрудный круг у ее ног. В тонком белье из кремового шелка и жемчужном ожерелье она напоминала античную статую, ожившую в отблесках камина.

— Ты прекрасна, — мой голос прозвучал хрипло.

Ее руки скользнули под мою расстегнутую рубашку, прохладные пальцы на горячей коже:

— А ты слишком много говоришь.

Она потянула меня к широкому дивану у камина, и я последовал, как завороженный. Крахмальный воротничок и галстук отправились вслед за жилетом на пол. Рубашка полетела туда же.

Когда Элизабет опустилась на диван, я на мгновение застыл, любуясь игрой света на ее коже. А затем опустился рядом, целуя каждый дюйм ее тела, как паломник, поклоняющийся святыне.

Внешний мир перестал существовать. Забылись Continental Trust, предстоящий крах, преступный синдикат и все, что могло нас разделить. Остались только мы двое, сплетенные в единое целое на фоне танцующих теней от камина.

Ее вздохи смешивались с моими, когда наши тела переплетались в древнем танце страсти. Жемчужное ожерелье холодило мою грудь, контрастируя с жаром ее кожи. Шелковое белье давно присоединилось к остальной одежде на полу, оставив нас обнаженными и уязвимыми друг перед другом.

Элизабет двигалась с той же решительностью, с которой преследовала свои журналистские расследования, целеустремленно, страстно, не упуская ни единой детали. Ее пальцы исследовали каждый дюйм моего тела, запоминая, изучая, требуя.

Мы растворились в мгновении, где не существовало ни прошлого, ни будущего. Только настоящее, только мы двое, объединенные в стремлении к абсолютной близости.

Не знаю, сколько времени прошло. Минуты или часы слились в бесконечную последовательность прикосновений, поцелуев, шепота. Реальность сузилась до пространства дивана у камина, где остальной мир перестал существовать.

Когда мы наконец замерли в объятиях друг друга, тяжело дыша, первые тени сомнений вернулись. Я ловил себя на мысли, не совершил ли ошибку, позволив себе такую близость. Не только физическую, но и эмоциональную.

Элизабет, словно почувствовав мое беспокойство, провела пальцем по моей щеке:

— О чем ты думаешь? — ее голос звучал мягко, с легкой хрипотцой.

— О том, насколько хрупок момент, — ответил я, взяв ее руку и поцеловав пальцы. — И насколько опасен наш альянс.

— Альянс? — она приподнялась на локте, глядя на меня с легкой усмешкой. — Довольно формальное слово для того, что только что произошло.

— Я имею в виду не только это, — я смахнул прядь волос с ее лица. — Каждый из нас ведет свою игру, преследует свои цели. Сближение делает нас уязвимыми.

Она внимательно изучала мое лицо:

— Знаешь, что меня всегда удивляло в тебе, Уильям? Ты говоришь как человек, несущий на плечах тяжесть, которую никто не видит.

Как точно она это подметила. Тяжесть знания будущего. Тяжесть двойной жизни. Тяжесть ответственности за решения, влияющие на судьбы многих.

— У каждого свой крест, — уклончиво ответил я.

— И свои секреты, — добавила она, проводя пальцем по моей груди, но продолжать расспросы не стала. Вместо этого Элизабет опустила голову мне на грудь, слушая биение сердца: — Иногда мне кажется, что я совсем тебя не знаю.

— Разве мы когда-нибудь по-настоящему знаем другого человека? — философски заметил я, поглаживая ее по спине. — Даже самих себя?

— Всегда уходишь от прямых ответов, — она легко укусила меня за плечо. — Даже сейчас.

Я хотел ответить, но в этот момент раздался приглушенный звонок телефона из соседней комнаты. В ночной тишине он прозвучал как тревожный сигнал.

Мы застыли. Звонок повторился.

— Кто может звонить так поздно? — прошептала Элизабет.

— Ничего хорошего это не предвещает, — я поднялся, набрасывая халат, который всегда держал в маленьком шкафу в библиотеке. — Подожди здесь.

Элизабет кивнула, натягивая на плечи плед, лежавший на спинке дивана. Ее волосы, растрепанные нашими ласками, придавали ей особенно хрупкий вид.

Я прошел в кабинет, примыкающий к библиотеке, и снял трубку с телефонного аппарата из полированной латуни:

— Стерлинг слушает.

— Мистер Стерлинг, прошу прощения за поздний звонок, — голос принадлежал Луиджи, связному Кляйна. — У меня срочное сообщение от докера.

— Говори, — я напрягся, зная, что Мэдден никогда не беспокоил бы меня посреди ночи без крайней необходимости.

— Он просил передать: «Корабль входит в гавань завтра утром. Груз должен быть осмотрен немедленно. Встреча в доках в шесть».

Шифр прост для понимания. «Корабль» означал важную информацию. «Груз» ее содержание. «Доки» наше условное место встречи, небольшой склад недалеко от доков Гудзона, принадлежавший одной из компаний Мэддена. «Шесть» - время встречи, девять вечера.

— Передай, что груз будет осмотрен вовремя, — ответил я. — Какова маркировка?

— «Красная полоса. Экстренная доставка», — ответил Луиджи, цитируя последнюю часть кода.

«Красная полоса» означала максимальный уровень важности. «Экстренная доставка» указывала на то, что информация касается непосредственной угрозы.

— Понял. Конец связи, — я повесил трубку, чувствуя, как по спине пробегает холодок.

Вернувшись в библиотеку, я обнаружил Элизабет, уже собиравшую свою одежду. Она поймала мой встревоженный взгляд:

— Плохие новости?

— Деловой звонок, — ответил я, стараясь говорить спокойно. — Срочная встреча на завтра.

— В три часа ночи? — она скептически подняла бровь. — Должно быть, что-то действительно важное.

— Биржевые операции не всегда ограничиваются рабочими часами, — я помог ей застегнуть длинный ряд пуговиц на спине платья.

— Это как-то связано с тем, что мы обсуждали? С Continental Trust?

— Возможно, — уклончиво ответил я. — Узнаю утром.

Элизабет повернулась ко мне, внимательно изучая мое лицо:

— Ты выглядишь встревоженным. Сильнее, чем должен быть из-за простого делового звонка.

— У меня сейчас много причин для беспокойства, — я коснулся ее щеки. — Ты – одна из них.

— Это звучит не очень лестно, — она улыбнулась, но в глазах сохранялась настороженность.

— Я беспокоюсь о тебе, не из-за тебя, — я притянул ее ближе. — Пообещай, что не будешь делать резких движений в отношении Continental Trust, пока мы не поговорим снова.

— Я же сказала, что даю тебе два месяца, — она накинула на плечи шаль из тонкой шерсти. — Но в обмен жду от тебя полной информации.

— Как только узнаю что-то конкретное, ты будешь первой, — обещал я, хотя и не был уверен, что смогу сдержать это обещание.

— И не думай, что эта ночь позволяет тебе манипулировать мной, — добавила она, надевая шляпку. — Я все еще журналист. И у меня все еще есть принципы.

— Я бы никогда не посмел думать иначе, — я поцеловал ее в лоб. — Мой водитель отвезет тебя домой.

— Не нужно, — она покачала головой. — Я вызову такси. Меньше следов нашей встречи.

— Как скажешь, — я не стал настаивать, понимая ее осторожность.

Когда мы прощались у двери, Элизабет внезапно обняла меня с неожиданной силой:

— Будь осторожен, Уильям. Что бы ни случилось завтра, просто будь осторожен.

Ее интуиция журналиста явно подсказывала ей, что ночной звонок представлял большую опасность, чем я готов был признать.

Я наблюдал, как она садится в такси, махнув рукой на прощание. Тревога не покидала меня. Что такого срочного могло заставить Мэддена вызвать меня на встречу? Обычно наши контакты тщательно спланированы, с соблюдением всех мер предосторожности.

Вернувшись в библиотеку, я налил себе еще бренди и подошел к окну. Ночной Нью-Йорк сиял огнями. Тикерная лента в моем кабинете молчала до утра, а потом снова начнет выстукивать рекордные котировки. Каждый пункт приближал рынок к краю пропасти.

Я отпил бренди, наслаждаясь его теплом в груди. Мои мысли метались между предстоящей встречей с Мэдденом и только что проведенной ночью с Элизабет. Обе ситуации содержали риск, хотя и разного рода. Обе требовали всей моей выдержки и мастерства маневрирования.

Звонок в такой час мог означать только одно: произошло нечто, что угрожало моим планам по подготовке к краху. Возможно, кто-то из конкурирующих группировок решил, что избранный консультант синдиката слишком много знает.

Я посмотрел на часы. Четыре утра. До рассвета оставалось менее двух часов. Времени достаточно только на то, чтобы принять душ, переодеться и доехать до офиса.

Если предчувствие меня не обманывало, наступающий день мог стать поворотным не только для моих планов, но и для всей подготовки к грядущему краху.

Глава 7. Казначей мафии

Утренний свет заливал просторный офис на Парк-авеню, где под вывеской «American Prosperity Investment Trust» скрывалась финансовая штаб-квартира Национального преступного синдиката. Я стоял у огромного окна, наблюдая за потоком автомобилей и пешеходов на улице.

Даже на таком расстоянии было заметно нетерпение в походке брокеров, спешащих на Уолл-стрит. Биржа била новые рекорды почти каждый день.

Никто из них не подозревал, что всего в нескольких кварталах, за фасадом уважаемой инвестиционной компании, я управлял капиталами людей, чьи имена вызывали трепет даже у самых отъявленных головорезов.

— Кляйн задерживается, — сказал я, не оборачиваясь.

О'Мэлли, расположившийся в кресле у двери с газетой «New York Times», лишь хмыкнул:

— Пробки на Бродвее, босс. Строят новую линию подземки.

Я отвернулся от окна и окинул взглядом кабинет. Никто бы не заподозрил, что это сердце финансовой империи преступного мира.

Темные дубовые панели, бронзовые лампы, массивный стол из красного дерева с идеально разложенными бумагами. Типичный офис успешного финансиста. Разве что охрана внушительнее обычного, да и двойные двери со звукоизоляцией выдавали необходимость повышенной секретности.

На стенах висели диаграммы и графики, демонстрирующие финансовые результаты последних трех месяцев. Цифры впечатляли даже меня, человека, много повидавшего.

Дверь открылась, и вошел Альберт Кляйн, финансовый гений Мэддена. Невысокий полноватый мужчина с залысинами и вечно встревоженным взглядом за стеклами круглых очков в тонкой металлической оправе. В руках он держал потертый кожаный портфель, с которым никогда не расставался.

— Доброе утро, мистер Стерлинг, — произнес он, доставая из портфеля стопку бумаг. — Отчеты за последнюю неделю. И реакция наших, э-э, инвесторов.

— Садитесь, Кляйн, — я указал на кресло перед столом. — Мы уже можем подвести итоги первых трех месяцев нашего сотрудничества?

Кляйн раскрыл бухгалтерскую книгу в черном кожаном переплете:

— Я бы назвал результаты выдающимися. Начальный капитал в десять миллионов долларов вырос до пятнадцати с половиной. Пятьдесят пять процентов прибыли за квартал — это... — он снял очки и протер их платком, — это феноменально даже по меркам нынешнего рынка.

Я подошел к большой карте Соединенных Штатов на стене. Красными флажками отмечены наши ключевые инвестиции.

— Давайте пройдемся по основным операциям, — я указал на флажок в Западной Пенсильвании. — Участок земли вдоль будущей федеральной трассы. Приобретен за сто двадцать тысяч долларов в июне, сейчас уже стоит почти полмиллиона благодаря объявлению о государственном контракте на строительство.

— Информация от сенатора Бейкера оказалась безупречной, — кивнул Кляйн. — А ведь официальное объявление было только на прошлой неделе.

— Далее, — я перевел палец на Чикаго. — Акции «National Construction». Скупали через подставные фирмы по частям, не привлекая внимания. Две недели назад профсоюз строителей объявил о поддержке их заявки на строительство нового почтамта. Контракт на три миллиона долларов, акции подскочили на тридцать семь процентов.

— И никто не связал забастовку на предприятии конкурента с нашими инвестициями, — Кляйн позволил себе редкую улыбку. — Гений чистой работы.

О'Мэлли покачал головой:

— А ведь все было на виду. Даже в газетах писали о странном совпадении.

— Писали, но никто не придал значения, — отметил я. — Важнее другое: наша самая прибыльная операция состоялась в Детройте.

Я подошел к отдельной доске с графиками, показывающими движение акций «Detroit Steel & Machinery».

— Компания получила эксклюзивный контракт на поставку оборудования для автосборочных линий Ford. Информация пришла от профсоюза докеров, разгружавших экспериментальные машины два месяца назад. Мы инвестировали миллион через шесть разных брокерских контор и учетверили вложения.

Кляйн сделал отметку в бухгалтерской книге:

— Мистер Мэдден был особенно доволен этой операцией. Хотя мистер Лучиано настаивает на увеличении доли в таких сделках.

— Это создает проблему, — я вернулся к столу и взял отчеты по ликвидности. — Деньги поступают быстрее, чем мы можем их безопасно инвестировать. Последний транш от Чикаго - два миллиона наличными. Нам приходится дробить суммы между дюжиной банков.

— Не самая плохая проблема, — заметил О'Мэлли, складывая газету.

— В обычное время - да. Но сейчас это риск, — я понизил голос. — Мы движемся по двойному пути. Для семей мы демонстрируем впечатляющий рост, используя маржинальную торговлю и рисковые операции. Но одновременно я перемещаю часть капитала в более безопасные активы.

Кляйн нервно поправил очки:

— Защита от того самого события, о котором вы предупреждали?

— Именно. Мы создали резервы в швейцарских банках на сумму около трех миллионов. Вложили два миллиона в физическое золото. Скупили земельные участки под прокладку будущих дорог еще на полтора миллиона.

Я разложил перед Кляйном схему движения капиталов:

— Все это выглядит как обычная диверсификация. Но на самом деле это наш страховой полис.

— А что с остальными активами? — Кляйн изучал диаграмму. — Судя по всему, около семи миллионов остаются в высокорисковых вложениях.

— Этого не избежать, — я покачал головой. — Нам нужно показывать семьям впечатляющую прибыль. Но есть еще один момент, который меня беспокоит. Марранцано и его люди отказываются вкладывать в общий фонд.

— Они с самого начала были против объединения, — Кляйн закрыл свою книгу. — Но дело не только в этом. Марранцано нарушает соглашения, принятые на конференции. Это может иметь неприятные последствия.

За этими словами скрывалась угроза новой гангстерской войны. Я знал из истории, что Кастелламмарская война начнется в 1930 году, если только мое вмешательство не изменило ход событий.

— Как долго мы сможем поддерживать такую доходность? — спросил Кляйн, возвращаясь к финансовым вопросам.

— Максимум месяц-два, — я смотрел на биржевую ленту, выстукивающую новые рекорды Dow Jones. — Потом придется либо снизить показатели, либо принимать на себя еще больший риск.

— Это не понравится мистеру Массерии, — заметил Кляйн. — Он ожидает стабильную прибыль.

— Придется подготовить его к мысли о более длительных инвестициях, — я открыл ящик стола и достал запечатанный конверт. — Это квартальный отчет для Национального совета. Предлагаю временно задержать его отправку.

— Есть причина? — насторожился Кляйн.

— Предосторожность, не более, — я положил конверт обратно. — Я хочу убедиться, что система полностью защищена, прежде чем демонстрировать наши результаты. Кроме того, нам нужно время, чтобы подготовить объяснение будущего замедления.

Кляйн неохотно кивнул:

— Хорошо, мистер Стерлинг. Я передам мистеру Мэддену ваши соображения.

— И еще один момент, — я подал знак О'Мэлли, и он запер дверь. — Те семь миллионов в высокорисковых активах. Мы должны начать их постепенное перемещение в более безопасные зоны. Я подготовил план. Вся операция должна занять около месяца и выглядеть как обычная ротация портфеля.

Я развернул перед Кляйном детальную схему перемещения активов. Бухгалтер изучал ее с профессиональным восхищением:

— Изящно. Никто не заподозрит реальной цели.

— Главное скорость и секретность, — я сложил схему. — И еще одно. В два часа у меня встреча в «Zurich & Manhattan Banking Association». Нужно проинспектировать наши резервы.

Кляйн кивнул и начал собирать бумаги в портфель:

— Ясно, мистер Стерлинг. Что-нибудь еще?

— Да, — я смотрел на него. — Вчера он срочно вызвал на встречу? Все в силе?

Кляйн кивнул.

— Требуется обсудить тревожную ситуацию. Вас будут ожидать с нетерпением.

Когда Кляйн ушел, я посмотрел на бумаги. Получится ли защитить все активы синдиката до краха? Если нет, я долго не протяну.

Впрочем, даже если мы сможем сохранить хотя бы половину, это уже будет победой. После краха эти деньги превратятся в настоящее состояние. Но я собирался оставить все деньги в целости и сохранности.

Я подошел к стене, где висела карта с отмеченными инвестициями, и провел пальцем по линии восточного побережья. Когда придет буря, выживет только тот, у кого прочное убежище. Главное успеть до того, как разразится шторм.

После обеда я отправился в банк. Перед этим загримировался привычным образом, состарив и изменив внешность.

Белоснежное мраморное здание «Zurich & Manhattan Banking Association» на углу Уолл-стрит и Уильям-стрит излучало надежность и консерватизм. Швейцарская педантичность чувствовалась во всем: от безукоризненно чистых ступеней до идеально отполированных бронзовых дверных ручек.

Мы с О'Мэлли вошли ровно в два часа пополудни. Банковский зал встретил нас сдержанной роскошью и атмосферой тихой сосредоточенности.

Мраморные колонны поддерживали высокий потолок с фресками, изображающими аллегории Процветания и Благоразумия. Безупречно одетые клерки двигались между столами с почти механической точностью.

К нам тут же подошел метрдотель в безупречном темно-сером костюме:

— Мистер Грей, мы ожидали вас. Господин Бернье уже прибыл и ждет в конференц-зале.

Нас провели через боковую дверь в коридор, а затем в лифт с медной решеткой и красным бархатным диваном внутри. Лифтер в белых перчатках нажал кнопку «B3» - третий подвальный этаж. Машина начала плавное движение вниз.

— Как давно вы знаете Бернье? — спросил О'Мэлли тихо.

— Достаточно, чтобы доверять его профессионализму, но недостаточно, чтобы доверять ему лично, — ответил я.

Лифт остановился, и мы вышли в прохладный, хорошо освещенный коридор. По обеим сторонам тянулись металлические двери сейфовых комнат, пронумерованные золотыми цифрами. Наш провожатый остановился у двери с номером сорок два.

— Господин Бернье ожидает внутри. Если понадобится что-либо, воспользуйтесь внутренним телефоном.

Комната за дверью оказалась просторным хранилищем с металлическими шкафами по периметру и большим столом из зеленого мрамора в центре. Альфред Бернье, высокий худощавый мужчина с идеально подстриженными седеющими усами, встал, когда мы вошли.

— Мистер Грей, рад видеть вас снова, — его английский звучал безупречно, с легким швейцарским акцентом. Бернье был одет в темно-синий костюм из фланели, который сидел на его худощавой фигуре как влитой. Безупречно повязанный галстук фиксировался золотой булавкой с крошечным бриллиантом, дорого, но не вычурно.

— Господин Бернье, — я пожал его руку. — Благодарю, что прибыли лично. Это мой коллега, мистер О'Мэлли.

Бернье коротко кивнул О'Мэлли и повернулся к металлическим шкафам:

— Я подготовил все документы по нашим операциям за последний квартал. И должен сказать, что впечатлен вашей предусмотрительностью.

Он достал небольшой ключ и открыл центральный шкаф. Внутри находились аккуратно сложенные банкноты, перевязанные банковской лентой, по всей видимости, около двух миллионов долларов. Наш оперативный резерв для экстренных ситуаций.

Бернье открыл второй шкаф. Там лежали холщовые мешки с характерным желтоватым блеском внутри.

— Двойные орлы, как вы и запрашивали, — сказал швейцарец. — Девятьсот восемьдесят монет, общий вес чуть более шестидесяти фунтов. Текущая стоимость около двадцати тысяч долларов.

— Это лишь малая часть, — я указал на третий шкаф. — Господин Бернье, покажите, пожалуйста, документы.

Швейцарец открыл третий сейф, достал оттуда папку в кожаном переплете и разложил документы на мраморном столе. Это были свидетельства о владении золотыми слитками, хранящимися в сейфах банков Цюриха, Базеля и Женевы.

— Здесь подтверждение на восемьсот килограммов чистого золота, — Бернье указал на первую стопку документов. — И еще контракты на приобретение двухсот килограммов, которые будут доставлены в течение месяца.

Я внимательно изучил сертификаты. Общая стоимость золота, хранящегося в швейцарских банках, составляла около трех миллионов долларов, значительная сумма, но все еще недостаточная по сравнению с общим капиталом синдиката. После краха я собирался использовать все это для скупки активов.

— Теперь перейдем к недвижимости, — я указал на четвертый шкаф.

Бернье достал несколько папок с документами на землю в разных штатах. Все они были оформлены на подставные компании с разветвленной структурой собственности, которую практически невозможно было отследить до реальных владельцев.

Участки вдоль планируемых федеральных трасс в Пенсильвании, Нью-Джерси, Мэриленде и Вирджинии. Общая стоимость около полутора миллионов сейчас, но после завершения строительства дорог возрастет минимум втрое.

Активы защищены трехуровневой системой. Я развернул схему на столе, всматриваясь в сложную структуру взаимосвязанных компаний и трастов.

На первом уровне публичные инвестиционные трасты, через которые проходят легальные операции. Затем стоят офшорные компании в Панаме и на Багамах. И наконец, швейцарские и лихтенштейнские фонды, владеющие реальными активами.

Бернье с профессиональным восхищением изучал схему:

— Гениально. Даже если первый или второй уровень будет скомпрометирован, активы останутся защищенными.

— Именно, — я указал на список в конце схемы. — Но нам нужно усилить защиту. Господин Бернье, я хочу обсудить новые механизмы перемещения капитала.

Швейцарец открыл портфель и достал несколько документов:

— У меня есть несколько предложений. Во-первых, система аккредитивов, позволяющая активировать капитал в случае непредвиденных обстоятельств. Она позволит вам сохранить ликвидность, если большинство банков будут парализованы. Вы сможете активировать аккредитивы в шестнадцати различных банках по всему миру.

— Это решает вопрос с доступом к наличности, — я взял документы. — А как насчет физической транспортировки золота?

— У нас есть специальная служба, — Бернье показал проспект с логотипом «Geneva Transport Company». — Дипломатические каналы, полная конфиденциальность. Мы можем переместить оставшиеся физические активы в течение двух недель.

Я задумчиво изучал документы. События развивались быстрее, чем я предполагал. Если мои расчеты верны, то крах наступит примерно через шесть-семь недель. Нам нужно успеть защитить максимум активов.

— Приступайте к транспортировке немедленно, — решил я.

— Как скажете, — Бернье сделал пометку в блокноте. — Что-нибудь еще?

— Да, — я открыл дипломат и достал запечатанный конверт. — Это особая инструкция. Хранить в главном офисе банка в Цюрихе. Вскрыть только в случае моей смерти или по особому кодовому слову.

Бернье принял конверт с профессиональной невозмутимостью:

— Будет исполнено, мистер Грей, — он позволил себе легкую улыбку. — Это и есть ваша настоящая власть, не так ли? Не управление деньгами, а знание, где они находятся.

— Вы правы, господин Бернье, — я закрыл дипломат. — Мы смогли защитить около сорока процентов капитала от предстоящих событий. Этого недостаточно, но уже значительный прогресс. И будем ежедневно работать над защитой остальных шестидесяти процентов. Господин Бернье, благодарю за сотрудничество. Жду отчета о начале транспортировки золота через три дня.

Когда швейцарец вышел, я окинул взглядом сейфы, хранящие часть империи синдиката:

— Патрик, мы балансируем на лезвии бритвы. С одной стороны финансовый крах, с другой возможная гангстерская война. И мы должны успеть подготовиться к обоим сценариям.

— Справимся, босс, — О'Мэлли похлопал по внутреннему карману пиджака, где явно угадывался контур кольта. — Не в первый раз.

— Верно, но никогда еще ставки не были так высоки, — я запер последний сейф. — Теперь в офис. Надо подготовиться к вечерней встрече.

Глава 8. Резервный план

Вечерний сумрак окутал доки Гудзона тяжелой пеленой. Косые струи дождя барабанили по крыше склада номер семнадцать, принадлежавшего «Atlas Transportation», одной из подставных компаний Мэддена.

Я вглядывался в темноту через мутное окно, наблюдая, как последние докеры спешили укрыться от непогоды. За рекой огни Нью-Джерси размывались водяной пеленой, словно предвещая туманное будущее.

— Они уже здесь, — тихо сказал О'Мэлли, следивший за подъездной дорогой. — Два автомобиля, Packard и Cadillac.

Я кивнул, поправляя запонки на рубашке. Срочное ночное собрание с руководством синдиката не предвещало ничего хорошего. Двойной код «Красная полоса. Экстренная доставка» использовался только в ситуациях прямой угрозы.

Впрочем, я уже предполагал, о чем пойдет речь. С вероятностью восемьдесят процентов неприятности доставил Марранцано.

Тяжелая металлическая дверь склада открылась, пропуская Мэддена в сопровождении двух телохранителей. Вода стекала с его темно-синего габардинового плаща, но сам он, казалось, не замечал непогоды.

За ним следовал Лучиано, элегантный даже в такой час, кашемировое пальто с бархатным воротником и шляпа Борсалино с опущенными от дождя полями.

— Стерлинг, — Мэдден протянул руку для рукопожатия. — Спасибо, что пришел без вопросов.

— Код не предполагал вопросов, — я пожал его крепкую ладонь. — Что случилось?

Мэдден махнул своим людям, и те отошли к дверям, обеспечивая приватность разговора. О'Мэлли занял позицию у окна, продолжая наблюдать за подъездной дорогой.

Лучиано достал серебряный портсигар, предложил сигареты. Я отказался, предпочитая не травить легкие никотином.

— У нас проблема, Стерлинг, — Мэдден перешел прямо к делу. — Серьезная проблема.

Он кивнул Лучиано, и тот продолжил, выпуская струйку сигаретного дыма:

— Наш человек в организации Марранцано перехватил информацию. Старик готовит масштабную атаку на «модернистов». На нас с Мэдденом, Костелло, Ланского, Массерию.

Ну вот, так и есть. Кастелламмарская война. Исторический конфликт внутри мафии начинался даже раньше, чем я ожидал.

— Важно, что это будет кровавая баня, если мы не предотвратим ее, — продолжал Лучиано.

— И как это связано со мной? — я чувствовал, что они недоговаривают.

Мэдден бросил взгляд на Лучиано. Тот затушил сигарету и подошел ближе:

— Марранцано планирует не только физическую атаку. Он хочет дискредитировать тебя перед синдикатом. У него якобы есть доказательства, что ты растратил часть общего фонда.

Я почувствовал, как по спине пробежал холодок.

— Какие доказательства? — я сохранял внешнее спокойствие, хотя сердце забилось быстрее.

— Подделки, разумеется, — Лучиано достал еще одну сигарету. — Но очень убедительные. Банковские выписки, трансферы в пользу вымышленных компаний, свидетельские показания якобы подкупленных банкиров. Классическая подстава.

Мэдден прошелся по помещению склада. В тусклом свете электрической лампы его лицо казалось высеченным из камня.

— Думаю, он готовил это с самого начала, — заговорил он. — Марранцано никогда не одобрял идею объединенного фонда. Для него это противоречит сицилийским традициям, где каждая семья сама контролирует свои финансы.

— Он использует традиционалистские аргументы о предательстве сицилийских ценностей, — добавил Лучиано. — О недопустимости сотрудничества с не-итальянцами. О том, что современные методы ведения бизнеса размывают основы Cosa Nostra.

Раскат грома снаружи подчеркнул драматизм момента. Я подошел к металлическому столу, где была разложена карта города с отмеченными территориями влияния различных семей.

— Когда он планирует выступить с этими обвинениями? — спросил я, изучая расстановку сил.

— На следующем собрании Национального совета, — ответил Мэдден. — Точная дата пока не назначена.

— Не слишком ли рискованно? Обвинить избранного консультанта, находящегося под защитой совета?

— Именно поэтому он подготовил такую убедительную подделку, — Лучиано стряхнул пепел в старую консервную банку, служившую пепельницей. — Если большинство боссов поверит, защита будет снята. А это открывает дорогу к устранению проблемы.

— Моему устранению, — уточнил я. — И что происходит после этого?

— Открытая война, — Мэдден сжал кулаки. — Марранцано попытается уничтожить всех модернистов и стать единственным боссом всех боссов.

Я молча обдумывал ситуацию. Исторически Кастелламмарская война закончилась поражением традиционалистов, убийством Марранцано и формированием Комиссии, нового управляющего органа мафии.

Но мое присутствие уже изменило некоторые аспекты истории. Я не мог полагаться на известный мне исход.

— Какие финансовые последствия будет иметь открытая война между фракциями? — спросил я, обращаясь к сути проблемы.

— Катастрофические, — Мэдден ответил без колебаний. — Замораживание активов. Паника среди инвесторов и политических покровителей. Полиция и федералы получат отличный повод для облав. Мы потеряем минимум половину доходов.

— Не говоря уже о потере жизней, — добавил Лучиано.

— Это естественно, — я кивнул. — Теперь давайте обсудим варианты противодействия. Я вижу несколько направлений.

Я достал из внутреннего кармана пиджака маленький блокнот с золотым обрезом.

— Во-первых, финансовые инструменты как оружие против Марранцано. Мы можем заблокировать доступ к кредитам для его легальных бизнесов. Спровоцировать банкротство нескольких подставных компаний.

— Слишком медленно, — Лучиано покачал головой. — Нам нужно более решительное действие. Физическое устранение ключевых лейтенантов Марранцано. Надо обезглавить змею.

— Это приведет только к эскалации, — я захлопнул блокнот. — Если мы начнем с насилия, получим полномасштабную войну, которой пытаемся избежать.

Мэдден задумчиво потер подбородок:

— Возможно, компромисс? Финансовая атака с демонстрацией силы, но без открытого конфликта?

— Именно это я и предлагаю, — я указал на карту. — Мы наносим точечные удары по бизнесу Марранцано. Достаточно болезненные, чтобы он понял серьезность намерений, но недостаточно разрушительные, чтобы загнать его в угол.

Одновременно с этим мы начинаем контркампанию внутри синдиката. Перед собранием совета показываем боссам реальное положение дел с финансами, с независимым аудитом, который подтвердит мою честность.

— Мы можем не успеть, — Лучиано начал терять терпение.

— Успеем, если мобилизуем все ресурсы, — я старался оставаться уверенным. — Я подготовлю детальный отчет, проверенный незаинтересованными лицами. А заодно представлю новый инвестиционный план, который будет настолько привлекательным, что боссы просто не захотят слушать обвинения.

— Что за план? — заинтересовался Мэдден.

Я выдержал паузу, делая вид, что обдумываю, стоит ли раскрывать такую информацию. На самом деле план уже давно созрел в моей голове.

— Боюсь, есть более серьезная проблема, чем интриги Марранцано, — наконец сказал я. — Проблема, о которой я предупреждал уже несколько месяцев.

— Биржевой крах, — тихо произнес Мэдден.

— Именно. И он ближе, чем многие думают.

Лучиано фыркнул:

— Об этом говорят уже два года, Стерлинг. А рынок только растет.

— Взгляните на эти цифры, — я вытащил из дипломата несколько листов с графиками.

Я разложил бумаги на столе, указывая на ключевые данные:

— Все признаки надвигающегося краха налицо. И когда он произойдет, большинство активов обесценится на восемьдесят-девяносто процентов.

Дождь барабанил по крыше склада с нарастающей интенсивностью. Лучиано и Мэдден внимательно изучали предоставленные мной данные. На их лицах отражалась растущая обеспокоенность.

— Допустим, ты прав, — Лучиано поднял взгляд. — Когда это произойдет?

— Точную дату предсказать невозможно. Но я оцениваю, что крупный обвал случится в течение шести-восьми недель.

— Октябрь, — пробормотал Мэдден. — Как в 1907 году.

— История имеет свойство повторяться, — я кивнул. — И вот мое предложение: план защиты финансовых активов синдиката от двойной угрозы - атаки Марранцано и биржевого краха.

Я достал последний документ, схему с подробным планом действий на ближайшие недели:

— Во-первых, экстренная реструктуризация активов. Перевод большей части капитала в защищенные инструменты.

— Это снизит текущую доходность, — заметил Мэдден.

— Да, но сохранит капитал, когда все вокруг будут разоряться, — я указал на следующий пункт плана. — Во-вторых, создание дополнительных защитных буферов через систему оффшорных компаний и счетов. В-третьих, усиление контроля за информационными потоками внутри организации.

— Ты предлагаешь выявлять крыс? — Лучиано заинтересованно приподнял бровь.

— Именно. Нужно точно знать, кто передал Марранцано данные о наших финансовых операциях для создания его фальшивок. И предотвратить дальнейшие утечки.

Я сделал паузу, давая им время обдумать предложение.

— Этот план позволит нам решить обе проблемы одновременно. Защитимся от обвинений Марранцано, продемонстрировав прозрачность и эффективность финансового управления. И подготовимся к неизбежному краху, который сам по себе может стать нашим преимуществом.

— Преимуществом? — удивился Мэдден.

— Когда все вокруг разоряются, тот, кто сохранил капитал, становится королем, — пояснил я. — Мы сможем скупать обесцененные активы за гроши. Недвижимость, компании, даже целые отрасли. То, что стоит сегодня миллион, через год можно будет купить за сто тысяч.

Лучиано переглянулся с Мэдденом. В его глазах появился опасный блеск азартного игрока, почуявшего крупный выигрыш.

— Ты говоришь о возможности стать легальными магнатами, — медленно произнес он. — Перестать быть гангстерами и войти в большой бизнес через парадную дверь.

— Именно, — я кивнул. — Это шанс, который выпадает раз в поколение. И мы не можем упустить его из-за мелких разборок с Марранцано.

Мэдден задумчиво барабанил пальцами по столешнице:

— План имеет смысл. Но для его реализации тебе потребуется полная защита.

Лучиано затушил очередную сигарету и поправил манжеты рубашки:

— А если дипломатические методы не сработают с Марранцано?

— Тогда придется рассмотреть более решительные меры, — я встретил его взгляд. — Но это будет последний вариант, не первый.

— Разумно, — согласился Лучиано. — Но я все же начну подготовку операции по устранению ключевых лейтенантов Марранцано. Так, на всякий случай.

— Это ваше право, — я не стал возражать. — Но давайте сначала попробуем мой подход.

Мэдден протянул руку, скрепляя наше соглашение:

— У тебя время до собрания совета. Если твой план сработает, мы сможем избежать войны и даже извлечь выгоду из биржевого краха, в который я, признаюсь, начинаю верить.

Я пожал его руку:

— Уверяю вас, он более чем реален. И кто подготовится, тот выживет.

Мы договорились о следующих шагах и временных рамках. Встреча завершилась, когда ливень за окном достиг своего пика. Надвигающаяся буря была идеальной метафорой того, что ждало финансовый мир.

Покидая склад, мы с О'Мэлли направились к ожидавшему нас Паккарду. Дождь безжалостно хлестал по лицу, пока мы преодолевали короткое расстояние до машины.

— Что вы думаете, босс? — спросил О'Мэлли, когда мы устроились на заднем сиденье. — Марранцано - серьезная угроза?

— Да, но не такая серьезная, как то, что произойдет вскоре, — я вытер лицо платком и посмотрел в окно на проплывающие мимо огни ночного Нью-Йорка, размытые струями дождя.

В конце концов, человек, знающий будущее, обладает преимуществом над всеми остальными. Даже если это будущее - катастрофа.

Машина двигалась по пустынным улицам, а я мысленно уже составлял план действий на ближайшие дни. Шахматная партия вступала в решающую фазу, и каждый ход мог оказаться последним.

***

На следующее утро я прибыл в офис «Стерлинг, Харрисон и Партнеры» раньше обычного.

После вчерашней встречи на складах предстояло много работы. Тяжелые дождевые тучи по-прежнему висели над Манхэттеном, превращая утро в мрачные сумерки.

Мраморный вестибюль здания на углу Бродвея и Уолл-стрит встретил меня приглушенным гулом. Клерки, стенографистки и младшие сотрудники спешили к рабочим местам, сжимая в руках зонты и мокрые от дождя шляпы.

Джеймс, наш пожилой швейцар с седыми бакенбардами и покрасневшими от подагры суставами, доставшийся в наследство вместе с компанией Харрисона, приветствовал меня с привычной учтивостью:

— Доброе утро, мистер Стерлинг. Ранняя пташка сегодня.

Эти слова уже стали у нас своего рода ритуалом.

— Дела требуют, Джеймс, — я слегка кивнул ему, отдавая промокшее пальто и шляпу. — Что-нибудь важное?

— Мистер Прескотт звонил, сказал, что задержится до одиннадцати. И пришла почта из Чикаго, я передал ее мисс Говард.

Он сделал паузу, явно колеблясь, стоит ли добавлять что-то еще.

— Что-то еще, Джеймс?

— Да пустяки, сэр. Там сидят две женщины в приемной с самого открытия. Не из наших обычных клиентов, если вы понимаете. Я сказал, что мы работаем только по предварительной записи, но они настаивают.

Я бросил взгляд в сторону приемной через арочный проем. В углу на ковровой банкетке ждали две женские фигуры, одна постарше, с прямой спиной и сжатыми на коленях руками, другая молодая девушка, нервно перелистывающая бухгалтерский журнал, забытый кем-то на столике.

— Кто они? — спросил я, невольно задерживаясь.

— Не представились толком, — Джеймс понизил голос до заговорщического шепота. — Но девушка что-то говорила о сбережениях и инвестициях. Я, конечно, объяснил, что наша фирма работает только с состоятельными клиентами, минимальный порог инвестиций пятьдесят тысяч долларов...

По скромной одежде посетительниц было ясно, что таких сумм у них нет и близко. Женщина одета в давно вышедшее из моды коричневое пальто с потертым меховым воротником, а ее шляпка с единственным потускневшим пером выглядела так, будто пережила не один сезон. Девушка носила простое темно-синее платье с белым воротничком, слишком легкое для такой погоды.

Что-то в их положении, настойчивых, но растерянных, напомнило мне старые времена. Маклер Алекс Фишер безжалостно использовал подобных клиентов, втягивая их в рискованные инвестиции ради комиссионных.

— Я поговорю с ними, — неожиданно для себя решил я.

Джеймс удивленно приподнял седые брови:

— Не хочу занимать ваше ценное время, мистер Стерлинг. Мисс Говард может перенаправить их к одному из младших консультантов...

— Нет, это займет всего несколько минут, — я направился к приемной, поправляя запонки из платиновой десятицентовой монеты.

Когда я подошел, девушка первой заметила меня и торопливо отложила журнал. Ей было, должно быть, около двадцати лет, с золотистыми волосами, собранными в простую прическу, и большими зелеными глазами на серьезном, изящно очерченном лице. На коленях она держала потертую кожаную сумочку, сжимая ее с такой силой, что костяшки пальцев побелели.

— Доброе утро, дамы, — я слегка поклонился. — Я Уильям Стерлинг, управляющий партнер. Чем могу помочь?

Женщина постарше, в ней угадывалась мать девушки, те же тонкие черты лица, уже изрезанные морщинами забот, выпрямилась еще сильнее, если это было возможно.

— О, тот самый Стерлинг? Простите за беспокойство. Этот джентльмен уже объяснил, что мы, скорее всего, не подходим под ваши требования, — ее голос звучал мягко, с легким акцентом Среднего Запада. — Уже уходим.

— Нет, пожалуйста, — вмешалась девушка, и я заметил нотки отчаяния в ее голосе. — Мы проехали весь путь из Бруклина. Хотя бы выслушайте нас.

— Конечно, — я указал на диванчик в углу приемной, подальше от ушей сотрудников. — Присаживайтесь, прошу вас.

Мы устроились в относительном уединении. Мать разгладила складки на платье, а дочь открыла сумочку и достала конверт, бережно завернутый в тонкий носовой платок.

— Меня зовут Кэтрин Деннинг, — представилась девушка, — а это моя мать, Элизабет Деннинг. Мы... у нас есть некоторые сбережения.

Так, что там в конверте? Впрочем, я уже и так догадывался об этом.

Глава 9. Тучи на горизонте

Кэтрин Деннинг положила конверт на столик между нами, как будто это был ценнейший артефакт.

— Пятьсот тридцать семь долларов и шестьдесят центов, — объявила она с гордостью, смешанной с неловкостью. — Это все, что мы смогли отложить за три года. Отец умер в двадцать шестом, и мы с мамой работаем на текстильной фабрике «Бруклин Гарментс».

Я почувствовал, как что-то сжалось в груди. Пятьсот тридцать семь долларов и шестьдесят центов. Сумма, которую я мог спустить на одну бутылку шампанского, не задумываясь. Для них это были годы экономии, отказов от самого необходимого.

— И вы хотите инвестировать эти деньги? — спросил я, уже догадываясь, к чему это идет.

— Да, — Кэтрин подалась вперед. — Мистер Доусон, владелец бакалейной лавки на нашей улице, рассказал, что его сын заработал почти тысячу долларов за один месяц на акциях. А мистер Файнштейн, наш сосед, говорит, что сейчас самое время покупать. Он вложил все свои сбережения в Radio Corporation of America и утверждает, что к Рождеству утроит капитал.

— В нашем жилом доме только и разговоров, что о биржевых сделках, — добавила миссис Деннинг. — Даже молочник каждое утро хвастается своими инвестициями.

Они смотрели на меня с надеждой, ожидая, что я раскрою им секрет разбогатения, который, казалось, знали все вокруг. Это абсолютно точная картина финансового безумия, охватившего Америку перед крахом.

На мгновение я задумался. Что сказать им? Что через два месяца все эти хвастливые «инвесторы» потеряют свои последние центы? Что многие из них окажутся на улице?

— Мисс Деннинг, — я начал осторожно, — что вы знаете о фондовом рынке?

— Немного, — честно призналась она. — Я прочла несколько статей в «Ladies' Home Journal». Они пишут, что сейчас новая эра, и каждая женщина должна стать финансово независимой через инвестиции.

— Понимаю, — я кивнул. — А каковы ваши долгосрочные планы на эти сбережения?

Мать и дочь переглянулись.

— Кэтрин давно мечтает открыть маленькое ателье, — ответила миссис Деннинг. — Она прекрасно шьет, не хуже мастеров в ателье на Пятой авеню. Но для начала дела нужен капитал на аренду помещения, покупку машинок, материалов...

— Если я смогу утроить наши сбережения, как мистер Файнштейн, то к весне у нас будет достаточно для старта, — добавила Кэтрин, и в ее глазах вспыхнула мечта.

Я подавил тяжелый вздох. Весной 1930 года, после краха, полстраны будет без работы, а эта амбициозная девушка надеется открыть свой бизнес.

— Мисс Деннинг, — я перешел на доверительный тон, — могу я дать вам несколько советов? Не как брокер, а как финансист, видевший несколько экономических циклов?

— Конечно, мистер Стерлинг, — она подалась вперед. — Для этого мы и пришли.

Я тщательно подбирал слова, чтобы не напугать их, но при этом донести серьезность ситуации:

— Рынок сейчас действительно на подъеме. Многие люди зарабатывают большие деньги, это правда. Но в финансах всегда есть один фундаментальный принцип: чем выше потенциальная прибыль, тем выше риск потери.

— Значит, это рискованно? — нахмурилась миссис Деннинг.

— Сейчас особенно, — я понизил голос. — Видите ли, рынок растет непрерывно уже много лет. Такой рост не может продолжаться бесконечно. История учит нас, что за каждым взлетом следует падение. И чем выше взлет, тем болезненнее падение.

Кэтрин прикусила губу:

— Но все говорят, что сейчас другое время. Новая эра...

— Каждое поколение верит, что оно особенное, что старые правила к нему не применимы, — я покачал головой. — Это опасная иллюзия. За последний год среднее соотношение цены акций к реальной прибыли компаний выросло с пятнадцати к одному до более чем тридцати к одному. А для некоторых популярных компаний, вроде RCA, о которой говорил ваш сосед, этот показатель превышает семьдесят к одному.

Видя их замешательство, я пояснил проще:

— Представьте, что вы покупаете швейную машинку Singer за семьдесят долларов, которая приносит вам всего один доллар прибыли в год. Сколько лет потребуется, чтобы окупить такую покупку?

— Семьдесят лет, — быстро ответила Кэтрин.

— Именно. Разве это разумная инвестиция?

Она медленно покачала головой.

— Но акции этой компании растут, — добавил я. — И знаете почему? Потому что люди покупают их в надежде, что кто-то другой заплатит еще больше. Это называется «спекулятивным пузырем». Когда он лопнет, последние покупатели останутся ни с чем.

На лице миссис Деннинг отразилось беспокойство:

— Вы думаете, мы можем потерять все наши сбережения?

Я мог бы сказать им прямо, что крах неизбежен и произойдет в октябре. Но они бы не поверили. Никто не верил.

— Я считаю, что ваши пятьсот долларов сейчас гораздо ценнее в виде наличных, чем в акциях, — ответил я, стараясь звучать убедительно, но не панически. — Через несколько месяцев ситуация может измениться. Возможно, будет коррекция цен, и тогда появятся настоящие возможности для инвестирования.

— Но наши соседи уже зарабатывают, — настаивала Кэтрин с ноткой разочарования в голосе. — Мы можем упустить возможность.

Я решил зайти с другой стороны:

— Мисс Деннинг, скажите, как часто опытная швея портит хороший отрез ткани, спеша завершить сложное платье?

Она улыбнулась, оценив профессиональную метафору:

— Достаточно часто. Спешка приводит к ошибкам.

— То же самое в инвестициях. Худшие решения принимаются, когда все вокруг охвачены ажиотажем, — я достал из внутреннего кармана пиджака свою визитную карточку. — Вот что я вам предлагаю. Сохраните ваши сбережения нетронутыми до января. К тому времени ситуация станет яснее. Если вы все еще будете заинтересованы в инвестициях, свяжитесь со мной. Я лично проконсультирую вас без комиссии.

Мать и дочь переглянулись, безмолвно совещаясь.

— И что вы рекомендуете делать с деньгами до января? — спросила миссис Деннинг. — Держать дома небезопасно.

— National City Bank на Бродвее предлагает депозитные сертификаты с доходностью три процента годовых, — ответил я, выбирая один из наиболее стабильных банков, который переживет Депрессию. — Это немного, но гарантированно и безопасно. А главное, ваши средства останутся ликвидными. В любой момент вы сможете забрать их.

— Три процента, — задумчиво произнесла Кэтрин. — Это намного меньше, чем обещает мистер Файнштейн.

— Но и риск несравнимо ниже, — я посмотрел ей прямо в глаза. — Мисс Деннинг, вы хотите открыть свое дело. Представьте, что вы купили ткань и готовы кроить первое пальто для клиента. Вы выберете безопасный, проверенный фасон или рискнете с экспериментальным кроем, который может не сесть?

— Для первого заказа, конечно же, безопасный, — она поняла параллель. — Сначала нужно укрепиться, а потом экспериментировать.

— Именно, — я кивнул. — То же самое с деньгами. Сначала создайте надежную основу, потом можно рисковать с частью средств.

Миссис Деннинг медленно завернула конверт обратно в платок:

— Спасибо за вашу честность, мистер Стерлинг. Большинство финансистов просто взяли бы наши деньги.

— Я ценю доверие клиентов больше, чем краткосрочную прибыль, — ответил я, поднимаясь. — Позвольте дать вам еще один совет. Держите некоторую сумму наличными. Не всю, но достаточно для нескольких месяцев жизни. И рассмотрите возможность приобрести швейное оборудование сейчас, пока цены стабильны.

— Вы действительно ожидаете серьезных перемен в экономике? — проницательно спросила Кэтрин, тоже вставая.

— Скажем так, я всегда готовлюсь к любым сценариям, — уклончиво ответил я. — Еще один совет. Проверьте, насколько надежно финансовое положение вашей фабрики. Если почувствуете тревожные признаки, поищите альтернативную работу.

Мать и дочь попрощались, рассыпаясь в благодарностях. Я проводил их до дверей, где Джеймс уже держал наготове зонт, чтобы проводить посетительниц до такси.

Когда они ушли, Джеймс удивленно покосился на меня:

— Необычно видеть вас, консультирующим таких скромных клиентов, мистер Стерлинг.

— Все начинают с малого, Джеймс, — я посмотрел на дождь через окно вестибюля. — Через год-два мы можем увидеть, что те, кто был осторожен, сохранят гораздо больше, чем сегодняшние «киты».

— Вы говорите загадками, сэр, — пожилой швейцар улыбнулся. — Но среди сотрудников давно ходят слухи о ваших необычайно точных прогнозах.

Я улыбнулся в ответ:

— Просто помню историю, Джеймс. И она имеет свойство повторяться.

Я направился к лифту, но на полпути остановился:

— Джеймс, у вас есть какие-нибудь инвестиции в акции?

Швейцар смущенно кашлянул:

— Немного, сэр. Сын убедил вложить двести долларов в Montgomery Ward. Говорит, что к Рождеству эти деньги удвоятся.

— Джеймс, вы верный работник этой фирмы уже пятнадцать лет, верно?

— Семнадцать, сэр. Пришел еще при старом мистере Харрисоне.

— Тогда примите дружеский совет, — я понизил голос. — Продайте эти акции до конца этой недели и держите деньги в банке. Union Trust на Четырнадцатой улице самый надежный.

Его выцветшие голубые глаза недоверчиво расширились:

— Но все говорят...

— Все ошибаются, Джеймс, — я похлопал его по плечу. — И скоро это станет очевидно.

Я вошел в лифт, двери закрылись, и кабина начала подниматься к моему офису. Сегодня мы спасли пятьсот тридцать семь долларов и шестьдесят центов. Если бы я мог так же легко убедить миллионы других американцев...

Но это опасная мысль. Я не мог предотвратить крах.

История должна идти своим чередом. Все, что я мог сделать - это защитить тех немногих, кто готов слушать, и подготовиться к покупке активов, когда стоимость упадет до минимума.

Глядя на свое отражение в полированной бронзовой панели лифта, я задавался вопросом: Алекс Фишер действительно настолько изменился? Или просто нашел более изощренный способ манипулировать рынком?

Когда двери лифта открылись на этаже моего офиса, я отбросил философские сомнения. Моя работа - это подготовить финансовую империю к выживанию и процветанию, даже в грядущей буре.

Мне предстояло стать выжившим в кораблекрушении. В тот момент я еще не подозревал, насколько мрачной окажется эта метафора.

После обеда я вышел из офиса и направился к северной части Манхэттена, где Фуллертон открывал свой новейший магазин, уже двадцатый в нашей быстро растущей сети. Дождь прекратился, но тяжелые серые тучи по-прежнему висели над городом, словно предвещая бурю.

— Мистер Стерлинг, — Мартинс бросил взгляд в зеркало, — там впереди настоящий цирк. Никогда такого не видел.

О'Мэлли я отправил по делам инвестиционного фонда Мэддена. Вместо него за мной присматривали двое охранников из Синдиката. Они ехали сзади, а когда я выходил из машины, держались на расстоянии, умело контролируя все вокруг.

Мартинс прав. За два квартала до магазина улицы заполнила толпа.

Автомобили стояли в три ряда, нетерпеливые покупатели выстроились в очередь, растянувшуюся на целый квартал. Звуки джаз-оркестра доносились даже сюда, смешиваясь с автомобильными гудками и возбужденными голосами.

— Остановитесь здесь, — распорядился я, не желая попадать в эту толкотню. — Подождите у углового кафе. Буду через час.

Выйдя из машины, я поправил манжеты рубашки из египетского хлопка и направился к эпицентру торжества. Запах жареных каштанов от уличного торговца смешивался с ароматом дорогих духов и табака. Женщины в модных платьях с заниженной талией и мужчины в котелках и цилиндрах создавали картину процветающей Америки.

У входа в магазин возвышалась арка из белых и золотых шаров, а над главной дверью развевался огромный флаг с логотипом «Фуллертон - Магазины Будущего». Оркестр из двенадцати музыкантов в малиновых пиджаках играл популярный фокстрот, а элегантно одетые девушки раздавали бокалы шампанского всем желающим.

— Мистер Стерлинг! — Фуллертон заметил меня издалека и пробился сквозь толпу, сияя от восторга. — Вы видите это? Просто невероятно! Мы открылись всего три часа назад, а касса уже показывает рекордные цифры!

Он выглядел моложе лет на десять, возбужденный успехом. Дорогой костюм-тройка от лучшего портного сидел безупречно, платиновые запонки с небольшими бриллиантами поблескивали на солнце.

— Поздравляю с открытием, — я пожал ему руку. — Действительно впечатляющее зрелище.

— Пройдемте внутрь, — он потянул меня за рукав. — Хочу показать новые отделы. Мы внедрили еще несколько ваших концепций, плюс добавили кое-что свое.

Внутри магазина царил внешне бесконтрольный беспорядок. Сотни покупателей перемещались между стеллажами с торговыми тележками, наполняя их товарами.

Система музыкального сопровождения воспроизводила легкие мелодии, создавая атмосферу праздника. Электрические люстры в стиле ар-деко заливали помещение ярким светом.

Первое, что бросилось в глаза - новый отдел бытовой техники. Ряды сверкающих холодильников General Electric, радиоприемников RCA Victor последних моделей, и даже несколько экспериментальных телевизионных аппаратов Jenkins Television стояли на специальных подиумах. Толпы людей окружали каждый экспонат.

— Это наша главная новинка, — с гордостью объяснил Фуллертон. — Отдел современной техники. Покупатели просто с ума сходят! Видите этот холодильник Kelvinator? Стоит шестьсот долларов, но мы уже продали восемь штук за утро!

Я наблюдал, как молодая пара внимательно изучает холодильник размером с небольшой шкаф. Жена восторженно гладила белоснежную эмалированную поверхность, а муж переговаривался с продавцом о кредитных условиях.

— Всего двадцать долларов первоначального взноса, — убеждал покупателя продавец, элегантный молодой человек в безупречном костюме. — И двадцать пять в месяц в течение двух лет. Представьте, какое удобство! Больше никаких походов к леднику, никакой талой воды на кухне.

— А что, если мы не сможем платить? — робко спросила жена.

— Ничего страшного, мэм, — улыбнулся продавец. — У нас очень лояльная политика. При временных затруднениях можно пропустить месяц-два. Главное - желание жить современно!

Пара подписала бумаги, и я видел в их глазах смесь восторга и тревоги. Двадцать пять долларов в месяц - немалая сумма для семьи среднего достатка.

— Фантастические продажи в кредит, — продолжал Фуллертон, ведя меня дальше. — Мы сотрудничаем с «General Motors Acceptance Corporation» и «Universal Credit Company». Покупатели могут приобрести практически все с минимальным первым взносом.

В мебельном отделе разворачивалась похожая сцена. Семья с двумя детьми выбирала комплект для гостиной - диван, два кресла, журнальный столик и торшер. Общая стоимость составляла четыреста долларов.

— Сорок долларов сегодня, и ваша гостиная преобразится! — энтузиазм продавца был заразительным. — Восемнадцать долларов в месяц, и через два года мебель полностью ваша. А самое ценное, вы можете наслаждаться красотой уже сегодня!

Глава семейства, рабочий в потертом, но чистом костюме, нервно мял кепку в руках:

— А если на заводе сократят смены?

— Сэр, экономика растет каждый день, — уверенно ответил продавец. — Президент Гувер обещает курицу в каждой кастрюле и автомобиль в каждом гараже. Не время экономить, время инвестировать в семейное счастье!

Я отвернулся, не в силах больше наблюдать эту сцену. Эти люди закладывали будущее ради сиюминутного удовольствия, не подозревая, что через несколько недель многие лишатся работы.

— Невероятные цифры, — Фуллертон показал мне листок с предварительными итогами дня. — Продажи в кредит составляют семьдесят процентов от общего оборота. Средний чек вырос в три раза по сравнению с обычными покупками за наличные.

— И какой процент покупателей реально может позволить себе эти покупки? — не удержался я от вопроса.

Фуллертон удивленно посмотрел на меня:

— Какая разница? У нас есть страховка от кредитных компаний. Если покупатель не платит, они компенсируют нам убытки.

— А кто компенсирует убытки кредитным компаниям?

— Стерлинг, вы сегодня какой-то странный, — нахмурился Фуллертон. — Это же прекрасно, дать людям возможность жить лучше уже сегодня, не дожидаясь, пока они накопят полную сумму.

Мы прошли к отделу радиотехники, где демонстрировали новейшие модели радиоприемников. Огромный Atwater Kent за сто двадцать долларов соседствал с более скромными моделями Philco за тридцать. Покупатели толпились вокруг каждого аппарата, слушая передачи с разных станций.

— Музыка прямо из воздуха! — восклицала пожилая дама, поправляя очки в золотой оправе. — Мой покойный муж сказал бы, что это колдовство.

— Нет, мэм, это прогресс, — улыбался продавец. — За пять долларов в месяц вы можете слушать лучшие оркестры Нью-Йорка, не выходя из дома.

В углу магазина обнаружился новый отдел - автомобильные аксессуары. Покрышки Firestone, масло Shell, даже запчасти для Ford Model T и новенького Model A. Группа мужчин обсуждала достоинства различных сортов моторного масла.

К четырем часам дня атмосфера в магазине достигла пика эйфории. Кассы работали без перерыва, звуки регистрации покупок смешивались с джазовой музыкой. Покупатели выходили с полными тележками, многие заказывали доставку крупных покупок на дом.

Фуллертон буквально светился от счастья:

— Стерлинг, это превосходит все мои ожидания! Оборот за день уже достиг недельной нормы обычного магазина. Мы должны немедленно ускорить план расширения!

— Джеймс, — я положил руку ему на плечо, — давайте поговорим в вашем кабинете. Наедине.

В кабинете на втором этаже, подальше от шума торгового зала, я наконец смог сказать то, ради чего приехал.

— Джеймс, я настоятельно рекомендую отложить открытие новых магазинов, по крайней мере до весны.

Фуллертон удивленно поднял брови:

— Отложить? В момент такого триумфа? Стерлинг, вы что, заболели?

— Я серьезно обеспокоен экономической ситуацией, — я достал из портфеля папку с графиками. — Посмотрите на эти данные. Объем промышленного производства падает третий месяц подряд. Количество банкротств мелких предприятий растет. Выдача кредитов достигла рекордного уровня.

— Но посмотрите на наши продажи! — он указал в сторону торгового зала. — Люди покупают как никогда!

— Люди покупают в кредит как никогда, — поправил я. — Это разные вещи. Что произойдет, когда им нечем будет платить?

Фуллертон налил себе виски из хрустального графина на столе:

— Вы становитесь пессимистом, Стерлинг. Америка переживает золотой век. Технологии развиваются, производительность растет, люди живут лучше, чем когда-либо в истории.

— Джеймс, послушайте меня внимательно, — я наклонился вперед. — Я не говорю о конце света. Я говорю об экономическом цикле. После каждого подъема следует спад. Чем выше подъем, тем глубже спад. Сейчас мы на пике, а это значит...

— Это значит, что нужно максимально использовать возможности, — перебил он. — Стерлинг, вы помогли мне создать формулу успеха. Почему теперь вы советуете остановиться?

Я откинулся в кресле, понимая бесполезность попыток убедить его:

— Потому что формула работает только в определенных экономических условиях. Когда условия изменятся, она может стать ловушкой.

— Какие условия? — Фуллертон допил виски. — Рынок растет, люди зарабатывают, спрос увеличивается. Что может измениться?

Я встал и подошел к окну, глядя на толпу покупателей внизу:

— Все. Рынок может рухнуть. Люди могут потерять работу. Спрос может исчезнуть за несколько дней.

— Стерлинг, — голос Фуллертона стал жестче, — если вы не хотите участвовать в расширении, это ваше право. Но я не позволю страхам помешать величайшей возможности в моей карьере.

Я повернулся к нему:

— Джеймс, вы не понимаете. Я не просто советую осторожность. Я предупреждаю о катастрофе.

— Катастрофе? — он рассмеялся. — Посмотрите за окно! Это выглядит как катастрофа?

— Нет, это выглядит как последняя вечеринка на тонущем корабле.

Повисла тяжелая тишина. Фуллертон налил себе еще виски, на этот раз побольше:

— Хорошо, Стерлинг. Вы высказали мнение. Я его выслушал. Теперь выскажу свое. Мы открываем еще десять магазинов до конца года. Это мое окончательное решение.

Ах ты, глупец. Посмотрим, как далеко ты уйдешь без меня.

— Конечно, это ваше право, — я подошел к столу и положил на него папку с документами. — Но только я в этом участвовать не буду. По уже открытым магазинам я сохраняю долю как инвестор, но от участия в новых проектах отказываюсь.

Фуллертон побледнел:

— Вы не можете этого сделать! У нас контракт!

— Контракт предусматривает возможность отказа при кардинальных разногласиях по стратегии развития, — я указал на соответствующий пункт. — Уведомление за тридцать дней. Считайте это уведомлением.

— Стерлинг, подумайте! — он встал из-за стола. — Вы отказываетесь от миллионов!

— Я отказываюсь от участия в том, что может стать финансовой катастрофой для тысяч семей.

Фуллертон медленно опустился в кресло:ва

— Что, если вы ошибаетесь? Что, если экономика продолжит расти?

— Тогда вы разбогатеете без меня, а я буду выглядить глупцом, — я взял шляпу с вешалки. — Но если я прав, то через несколько месяцев вы поймете, что я оказал вам услугу.

— А если вы передумаете?

— Я не передумаю, — я направился к двери. — До свидания, Джеймс. Искренне желаю, чтобы я ошибался.

Выходя из магазина, я последний раз окинул взглядом торговый зал. Сотни людей продолжали делать покупки, подписывать кредитные договора, планировать светлое будущее. Звуки джаза и смех смешивались с звоном касс.

Через несколько недель большинство этих людей поймет, что светлое будущее оказалось миражом. А пока они танцевали на краю пропасти, не подозревая о приближающейся катастрофе.

В машине я закрыл глаза и откинулся на кожаное сиденье.

— Куда теперь, сэр? — почтительно спросил Мартинс.

Я помолчал, прежде чем ответить. Не очень хотелось ехать туда, куда я направлялся.

Глава 10. Танцы на краю пропасти

— Куда теперь, сэр? — почтительно спросил Мартинс.

Я взглянул на золотые часы Vacheron Constantin на запястье. Половина седьмого. Вечеринка в Нью-Йоркском яхт-клубе началась час назад, но среди брокеров Уолл-стрит появляться в самом начале считалось дурным тоном. Истинные джентльмены приходили к коктейльному часу.

— К яхт-клубу на Сорок четвертой, — ответил я с заметной неохотой. — Но сначала заедем за О'Мэлли.

Packard Twin Six мягко покачивался на рессорах, преодолевая неровности мостовой. За окнами проплывали витрины магазинов, освещенные яркими неоновыми вывесками. Прохожие спешили по вечерним делам, укутанные в пальто от осеннего холода.

Через двадцать минут мы подъехали к нашему особняку на Пятой авеню. Ирландец появился почти мгновенно, словно ждал у окна. В черном смокинге с белой бабочкой он выглядел джентльменом, хотя небольшая шишка под левой подмышкой выдавала плечевую кобуру.

— Добрый вечер, босс, — О'Мэлли устроился рядом со мной на заднем сиденье, поправляя белые манжеты. — Готовы к очередному спектаклю богачей?

— Вряд ли кто-то когда-либо готов к подобным зрелищам, — я достал серебряный портсигар с гравированными инициалами «У.С.» и предложил египетские сигареты. — Но мое положение обязывает присутствовать.

— Как говорил Йейтс, — О'Мэлли прикурил от золотой зажигалки Dunhill, — «церемония невинности утоплена». Хотя в данном случае скорее церемония благоразумия.

Нью-Йоркский яхт-клуб на углу Сорок четвертой улицы и Пятой авеню представлял собой величественное здание в стиле боз-ар, построенное на рубеже веков для нью-йоркской элиты. Фасад из белого известняка украшали барельефы с морскими мотивами, а над входом красовался герб клуба с якорем и развевающимися лентами.

У входа выстроились роскошные автомобили - Cadillac V-16, Pierce-Arrow, несколько Rolls-Royce Silver Ghost и даже редкий Duesenberg Model J ярко-синего цвета с хромированными деталями, сверкающими в свете уличных фонарей.

Швейцар в ливрее темно-синего цвета с золотыми пуговицами и белыми перчатками открыл дверцу Packard:

— Добро пожаловать в клуб, джентльмены. Коктейльный прием проходит в Больших салонах.

Мы поднялись по широкой мраморной лестнице, устланной темно-красной ковровой дорожкой с золотой каймой. Стены украшали портреты знаменитых яхтсменов и морские пейзажи в позолоченных рамах. Хрустальные люстры отбрасывали теплый свет на полированные панели из красного дерева.

Звуки джаза и оживленные голоса доносились из Больших салонов еще до того, как мы подошли к высоким двустворчатым дверям из резного дуба. Внутри царил сдержанный хаос элегантной вечеринки.

Зал площадью около трех тысяч квадратных футов был заполнен сливками финансового мира Нью-Йорка. Мужчины в безупречных смокингах от лучших портных Сэвил-роу толпились вокруг длинного бара из полированного махагони. Несколько женщин, жены влиятельных брокеров, выделялись среди темных костюмов яркими пятнами вечерних платьев от Worth и Poiret.

— Veuve Clicquot 1921, — объявил бармен в белом жилете, наливая шампанское в хрустальные бокалы Baccarat. — Лучший урожай десятилетия.

Я взял бокал, отметив янтарный оттенок напитка, признак выдержанного шампанского. Рядом на серебряном подносе лежали устрицы Blue Point, а чуть дальше - банка белужьей икры, окруженная тостами из белого хлеба и мелко нарубленным зеленым луком.

— Стерлинг! — ко мне направился Чарльз Уиттингтон, старший партнер «Уиттингтон, Бэйли и Ко», одной из старейших брокерских фирм Уолл-стрит. Его лысеющая голова блестела в свете люстр, а золотые зубы сверкали, когда он улыбался. — Как дела с тем инвестиционным трастом? Слышал, показываете фантастические результаты.

— Не жалуемся, — я дипломатично пригубил шампанское. — А как ваши дела с железнодорожными акциями?

— Превосходно! — Уиттингтон понизил голос до доверительного шепота. — Pennsylvania Railroad принесла сорок процентов прибыли за полгода. А Baltimore & Ohio вообще удвоилась! Старые добрые железные дороги никогда не подведут.

Он улыбнулся и побежал дальше.

Чуть дальше группа молодых брокеров обсуждала недавние приобретения. Один из них, высокий блондин с кудрявыми волосами, размахивал руками, рассказывая о новом Chrysler Imperial:

— Восемь цилиндров, сто двадцать пять лошадиных сил! Разгоняется до восьмидесяти миль в час! Стоил четыре тысячи, но это мелочи по сравнению с тем, что я заработал на Montgomery Ward за последний месяц.

Его коллега, коренастый мужчина с тщательно напомаженными темными волосами, хвастался часами:

— Patek Philippe, модель с вечным календарем. Две тысячи долларов, но посмотрите на эту красоту! — он продемонстрировал золотые часы с многочисленными циферблатами. — Показывают фазы луны, дату, день недели. Швейцарские мастера - настоящие волшебники.

— А я на прошлой неделе купил летний дом в Хэмптонс, — включился в разговор третий, рыжеволосый парень лет двадцати пяти. — Участок прямо на берегу, дом в колониальном стиле, восемь спален, теннисный корт. Триста тысяч долларов, но оно того стоит.

К группе молодых брокеров присоединился еще один участник, пьяноватый парень с растрепанными волосами и красным лицом. В руке он держал уже не первый бокал шампанского.

— Знаете, ребята, — его голос звучал чуть громче необходимого, — прошлым месяцем я заработал больше, чем мой отец за десять лет работы на литейном заводе Ford! Восемь тысяч долларов за один месяц! На акциях Radio Corporation!

— Хорошо сработано, Дженкинс, — одобрительно кивнул блондин с Chrysler. — А что планируешь делать с деньгами?

— Реинвестирую, конечно! — Дженкинс хлопнул собеседника по плечу, расплескав шампанское. — Беру кредит под залог уже купленных акций и покупаю еще больше RCA. Мой брокер говорит, что к Рождеству она достигнет пятисот долларов за акцию!

На другом конце зала разгорелся спор между двумя группами брокеров. Одни утверждали, что лучшие инвестиции - в сталелитейные компании, другие настаивали на электрических коммунальных предприятиях.

— Bethlehem Steel удвоилась за год! — кричал крупный мужчина с седыми усами. — Американская промышленность переживает золотой век!

— А вы видели акции Consolidated Edison? — возражал ему худощавый брокер в пенсне. — Электричество - это будущее! Скоро в каждом доме будет холодильник, радио, электрические лампы!

— Джентльмены, вы оба правы, — вмешался элегантный мужчина средних лет. — Но настоящие деньги в кредитных компаниях. General Motors Acceptance Corporation принесла мне двести процентов прибыли! Люди покупают автомобили в кредит, как горячие пирожки.

К нам подошел официант с подносом канапе - мелко нарезанный лосось на ржаных тостах, украшенный каперсами и укропом.

— Прекрасная икра, — заметил стоящий рядом Артур Кэбот, наследник старинной бостонской семьи. — Настоящий осетр, не меньше ста долларов за фунт.

— Стоящая инвестиция, — я взял тост с лососем. — В отличие от некоторых других.

Кэбот проницательно взглянул на меня:

— Вы намекаете на что-то конкретное, Стерлинг?

— Просто наблюдаю за рынком, — я пожал плечами.

В центре зала на небольшой сцене играл джаз-квинтет: пианист, трубач, кларнетист, барабанщик и контрабасист в одинаковых темно-синих пиджаках. Они исполняли популярный фокстрот, и несколько пар пытались танцевать между столиками с закусками.

— Стерлинг! — окликнул меня знакомый голос. Обернувшись, я увидел Гарольда Финча, управляющего одним из крупнейших инвестиционных трастов. — Как дела? Слышал, вы проворачиваете какие-то масштабные сделки.

— Ничего особенного, — уклончиво ответил я. — А как ваш траст? Goldman Sachs Trading Corporation показывает неплохие результаты.

— Фантастические! — глаза Финча загорелись. — За последние шесть месяцев мы выросли на сто восемьдесят процентов! Инвесторы просто сметают наши паи. На прошлой неделе мы выпустили дополнительную эмиссию на пять миллионов, раскупили за день!

Я кивнул, не выдавая своих истинных мыслей. Goldman Sachs Trading Corporation была одной из самых агрессивных финансовых пирамид нынешнего времени. Когда рынок рухнет, она обрушится в числе первых.

Рядом с баром стояла группа пожилых брокеров, обсуждающих международную ситуацию:

— Европа окончательно восстановилась после войны, — утверждал седовласый мужчина с тростью. — Германия выплачивает репарации, французы строят линию Мажино, англичане возвращаются к золотому стандарту.

— Европейские деньги текут в Америку рекой, — кивнул его коллега, — British American Tobacco вложила сто миллионов в наши предприятия. Royal Dutch Shell покупает американские нефтяные компании. Мы становимся финансовым центром мира!

Я едва заметно усмехнулся. Германия балансировала на грани финансового кризиса, а европейские инвестиции в Америку основаны на американских же кредитах. Классический замкнутый круг, который рухнет при первом серьезном потрясении.

Официант предложил нам коктейли из только что изобретенной смеси: джин «Бифитер», французский вермут «Нойи Прат» и оливка. Бармен назвал его «мартини».

— Интересный вкус, — заметил О'Мэлли, пробуя напиток. — Крепко, но изящно.

В углу зала развернулась шумная дискуссия о новых технологиях. Группа молодых брокеров обсуждала перспективы инвестиций в авиационные компании:

— Wright Aeronautical выросла на триста процентов за год! — восклицал невысокий блондин с усиками. — Авиация это новая железная дорога! Скоро люди будут летать из Нью-Йорка в Чикаго за несколько часов!

— А вы слышали про телевидение? — подключился к разговору другой. — Jenkins Television Corporation разрабатывает аппарат, который передает картинки по воздуху! Представляете - кино у себя дома!

— Все это прекрасно, — заметил стоявший рядом пожилой брокер, — но не забывайте основы. Люди всегда будут есть, пить, одеваться, жить в домах. Пищевая промышленность, текстиль, строительство - вот надежные инвестиции.

— Дедушкины методы! — фыркнул молодой авиационный энтузиаст. — Будущее за технологиями!

К половине девятого атмосфера в зале достигла пика эйфории. Шампанское лилось рекой, разговоры становились громче, а хвастовство - все более невероятным. Один брокер рассказывал, как купил целый этаж в строящемся небоскребе на Парк-авеню, другой - о яхте длиной сто двадцать футов, заказанной на верфях Коннектикута.

Я держал бокал в руке, но не пил. Рядом О'Мэлли также только изображал участие в веселье.

В этот момент к нам подошел Джеймс Спенсер, один из директоров Нью-Йоркской фондовой биржи. Крупный мужчина с внушительным животом и красным лицом, он держал в руке сигару «Монтекристо».

— Стерлинг, старина! — хлопнул он меня по плечу. — Слышал, вы даете довольно мрачные прогнозы некоторым клиентам. Не пора ли стать более оптимистичным?

— Я предпочитаю реализм оптимизму, — ответил я, встречая его взгляд. — Особенно когда реализм может спасти людям деньги.

— Ах, бросьте! — Спенсер затянулся сигарой. — Мы переживаем величайший бум в истории человечества! Вы слишком серьезны для такой вечеринки. Расслабьтесь, выпейте еще шампанского.

Часы в углу зала пробили девять. Вечеринка достигла апогея, но я чувствовал, что пора уходить. Слишком много самодовольства, слишком много слепой веры в бесконечное процветание. Эти люди танцевали на краю пропасти, не подозревая, что через несколько недель многие из них потеряют все.

— Пора, — тихо сказал я О'Мэлли.

— Согласен, босс. Много чести для одного вечера.

Мы незаметно направились к выходу, когда нас окликнул молодой брокер по имени Дженкинс, тот самый, который хвастался своими заработками на RCA:

— Мистер Стерлинг! — он подбежал к нам, слегка покачиваясь от выпитого шампанского. — Можно задать вопрос? Говорят, вы самый умный финансист на Уолл-стрит. Что думаете о моей стратегии с Radio Corporation?

Я остановился и внимательно посмотрел на него. Парень молод, не больше двадцати пяти, с честными глазами и открытым лицом. Скорее всего, выходец из небогатой семьи, пробившийся в финансовый мир благодаря способностям и трудолюбию.

— Мистер Дженкинс, — осторожно начал я, — могу дать вам один совет. Никогда не инвестируйте больше, чем можете позволить себе потерять. И никогда не занимайте деньги под залог акций для покупки тех же акций.

— Но все так делают! — возразил он. — Маржинальная торговля - это нормальная практика!

— Нормальная, пока рынок растет, — я положил руку ему на плечо. — А что будет, если он начнет падать?

— Не начнет! — уверенно заявил Дженкинс. — Экономика слишком сильна. У нас есть радио, автомобили, авиация, электричество. Америка никогда не была так богата!

Я посмотрел в его молодые, полные веры глаза и понял, что переубедить его невозможно. Как и остальных в этом зале.

— Желаю удачи, — тихо сказал я и направился к выходу.

На улице прохладный октябрьский воздух показался освежающим после душной атмосферы яхт-клуба. Мартинс уже ждал с открытой дверцей Packard.

— Домой, босс? — спросил О'Мэлли, устраиваясь на заднем сиденье.

— Нет, в банк — я поглядел в окно на огни ночного Нью-Йорка. — И, Патрик?

— Да, сэр?

— Больше никаких вечеринок до Нового года. У меня нет сил наблюдать, как люди празднуют приближение собственной гибели.

О'Мэлли молча кивнул, понимая мое настроение. Автомобиль плавно тронулся с места, увозя нас прочь от храма финансового безумия, где сотни людей продолжали танцевать на краю пропасти, не подозревая, что музыка вот-вот оборвется.

Через полчаса автомобиль остановился перед величественным зданием First National Bank на углу Уолл-стрит и Бродвея. Даже в девять вечера окна верхних этажей светились. Банкиры работали допоздна, пытаясь справиться с растущими проблемами.

— Подождите здесь, — сказал я Мартинсу. — Встреча может затянуться.

О'Мэлли вышел вместе со мной.

Ночной охранник, пожилой ирландец с седыми усами, узнал меня и кивнул:

— Добрый вечер, мистер Стерлинг. Мистер Крэнстон ожидает вас в кабинете. Лифт справа.

Джордж Крэнстон, управляющий директор First National Bank, был одним из немногих банкиров, которые понимали истинное положение дел. Высокий, худощавый мужчина шестидесяти лет с проницательными серыми глазами, он начинал карьеру еще до паники 1907 года.

Его кабинет на восьмом этаже представлял собой образец консервативного вкуса: темно-зеленые стены, массивный дубовый стол, книжные полки с кожаными томами по экономике и банковскому делу. Единственным современным элементом была новейшая модель телефона с несколькими линиями.

— Стерлинг, — Крэнстон поднялся из-за стола, протягивая руку. — Спасибо, что пришли так поздно. Ситуация требует немедленного обсуждения.

— Судя по тому, что вы созвали совещание вечером, дела плохи, — я пожал его сухую, но твердую ладонь.

— Хуже, чем плохи, — он указал на кресло напротив стола. — Налить виски? Боюсь, нам обоим понадобится.

Крэнстон достал из сейфа бутылку односолодового шотландского виски Macallan восемнадцатилетней выдержки и два хрустальных стакана. Налил щедрые порции и придвинул один стакан мне.

— Что именно вас беспокоит? — спросил я, хотя и подозревал ответ.

Крэнстон открыл массивную папку из черной кожи и достал несколько документов:

— Посмотрите на эти цифры. Объем непогашенных маржинальных кредитов в нашем банке достиг восьми с половиной миллионов долларов. Это втрое больше, чем год назад.

Я изучил отчет. Цифры даже хуже, чем я предполагал. Средний размер кредита составлял двенадцать тысяч долларов, а средний срок - всего четыре месяца.

— И это только видимая часть айсберга, — продолжал Крэнстон. — Многие заемщики сейчас покрывают проценты по старым кредитам, взяв новые. Классическая финансовая пирамида, только на индивидуальном уровне. Что нам делать, Стерлинг?

В его голосе звучал неприкрытый страх.

Глава 11. Грозные признаки

В отличие от банкира, я смотрел на ситуацию с высоты знаний из прошлой жизни, так что ничего не боялся.

— Какой процент заемщиков может реально обслуживать свои долги без постоянного роста рынка? — поинтересовался я.

— По нашим оценкам, не более тридцати процентов, — Крэнстон отпил виски, морщась от крепости. — Остальные семьдесят процентов полностью зависят от продолжения бычьего рынка.

Он достал еще один документ, список крупнейших заемщиков банка:

— Например, мистер Мур, которого вы, кажется, знаете. Занял тридцать тысяч под залог акций RCA стоимостью тридцать три тысячи. Если RCA упадет хотя бы на десять процентов, мы потребуем дополнительного обеспечения.

— Которого у него нет, — закончил я.

— Именно. А таких Муров у нас двести тридцать семь человек.

Крэнстон встал и подошел к окну, глядя на огни ночного финансового района:

— Стерлинг, я работаю в банковском деле сорок лет. Видел панику 1907 года, послевоенную рецессию 1920-го. Но ничего подобного нынешней ситуации не было никогда.

— Что конкретно вас пугает больше всего? — я присоединился к нему у окна.

— Скорость. В 1907 году кризис развивался постепенно, у банков было время принять меры. Сейчас все взаимосвязано через маржинальные кредиты. Если рынок начнет падать, лавина маржин-коллов сметет все за считанные дни.

Крэнстон вернулся к столу и достал толстую папку:

— Поэтому я созвал экстренное совещание совета директоров. Мы должны увеличить золотой резерв банка минимум вдвое. Сейчас у нас триста тысяч долларов в золотых слитках, нужно довести до шестисот тысяч.

Он открыл папку, показывая планы закупки золота:

— Уже договорились с поставщиками в Южной Африке и Канаде. Но процесс займет несколько недель, а времени у нас может не быть.

Я внимательно изучил документы. План Крэнстона разумный с точки зрения традиционного банковского дела, но он не учитывал одного важного фактора.

— Джордж, — осторожно начал я, — а что, если золото окажется не таким надежным убежищем, как кажется?

— О чем вы? — удивился Крэнстон. — Золото - основа денежной системы. Доллар привязан к золоту, унция стоит двадцать долларов пятьдесят центов. Это незыблемо.

— Незыблемо до тех пор, пока правительство не решит изменить правила игры, — я сделал глоток виски, выбирая слова. — Представьте: масштабный экономический кризис, банковская паника, массовая безработица. Как вы думаете, что предпримет правительство?

— Стандартные меры. Снижение процентных ставок, увеличение денежной массы...

— Которые не сработают, если банки разорены, а экономика парализована, — перебил я. — Тогда правительство может пойти на радикальные шаги. Например, конфисковать частное золото для стабилизации валюты.

Крэнстон рассмеялся:

— Стерлинг, это невозможно! Конституция защищает частную собственность. Правительство не может просто забрать золото у граждан.

— Конституция не запрещает временных чрезвычайных мер в период национального кризиса, — возразил я. — А если экономика рухнет так, как я предсказываю, кризис будет именно национальным.

Я встал и подошел к карте Соединенных Штатов на стене:

— Представьте: тридцать процентов безработицы, банкротство тысяч банков, голодные бунты в крупных городах. В такой ситуации правительство объявит, что золото должно служить национальным интересам, а не частным.

— Даже если вы правы, — Крэнстон нахмурился, — что еще можно использовать как резерв? Государственные облигации? Они тоже могут обесцениться.

— Недвижимость в правильных местах, — я указал на карту. — Сельскохозяйственные угодья на Среднем Западе. Промышленные предприятия, которые производят товары первой необходимости. Коммунальные компании, люди всегда нуждаются в электричестве и газе.

— Банк не может владеть фермами и заводами, — возразил Крэнстон. — Это противоречит банковскому законодательству.

— Но может владеть акциями компаний, которые владеют этими активами, — я вернулся к креслу. — Или предоставлять кредиты под залог такой недвижимости.

Крэнстон задумчиво барабанил пальцами по столу:

— Вы предлагаете создать портфель из реальных активов вместо золота?

— Не вместо, а вместе с золотом, — уточнил я. — Диверсификация - ключ к выживанию. Часть резервов в золоте, часть в недвижимости, часть в акциях стабильных компаний, часть в наличных.

— А как насчет иностранных активов? — поинтересовался Крэнстон. — Швейцарские франки, британские фунты?

— Швейцарские франки - да, но не более двадцати процентов от общего резерва, — я открыл блокнот и начал набрасывать схему. — Британские фунты рискованны, Англия слишком зависит от международной торговли. Если мировая экономика рухнет, фунт пострадает.

Крэнстон встал и подошел к сейфу в углу кабинета. Набрав комбинацию, он достал еще несколько папок:

— У меня есть детальные отчеты о финансовом положении наших крупнейших корпоративных клиентов. Может быть, стоит пересмотреть кредитную политику?

— Безусловно, — я взял папки. — Но не только ужесточить требования к новым кредитам. Нужно начать досрочное возвращение наиболее рискованных займов.

— Под каким предлогом? — спросил Крэнстон. — Формально большинство заемщиков выполняют свои обязательства.

— Пересмотр кредитных рейтингов, — предложил я. — Новые требования к обеспечению. Повышение процентных ставок для высокорискованных займов.

Крэнстон наливал себе еще виски, предлагая и мне:

— Знаете, Стерлинг, полгода назад я бы назвал ваши идеи паранойей. Но сейчас... Сейчас я начинаю думать, что вы единственный человек на Уолл-стрит, который понимает, что происходит.

— Понимаю, потому что изучаю историю, — я отказался от добавки. — Все, что происходит сейчас, уже случалось раньше. Просто в меньших масштабах.

— И что показывает история? — Крэнстон откинулся в кресле.

— Что после каждого спекулятивного пузыря следует болезненная коррекция. Чем больше пузырь, тем болезненнее коррекция. А нынешний пузырь самый большой в истории.

Зазвонил телефон. Крэнстон снял трубку:

— Да... Понимаю... Завтра утром в восемь? Хорошо. — Он повесил трубку и посмотрел на меня. — Это был Моргентау из Chase National Bank. Просит экстренную встречу президентов крупнейших банков.

— Значит, проблемы не только у вас, — заметил я.

— Боюсь, что так, — Крэнстон встал. — Стерлинг, можете присутствовать на этой встрече как консультант? Ваш взгляд может оказаться полезным.

— С удовольствием, — я поднялся. — Но при одном условии.

— Каком?

— Не говорите другим банкирам о наших планах по диверсификации резервов. Пока не убедитесь в их лояльности.

Крэнстон кивнул:

— Разумно. В такое время доверять можно только проверенным людям.

Мы пожали руки, и я направился к выходу. В дверях обернулся:

— Джордж, еще один совет. Начните переговоры с канадскими банками о взаимном кредитовании. Если ситуация ухудшится, нам понадобятся международные партнеры.

— Канада? — удивился Крэнстон. — Почему именно она?

— Потому что канадская банковская система более консервативна. У них меньше маржинальных кредитов, строже требования к капиталу банков, — я улыбнулся. — К тому же, Канада географически близка, но политически независима. Идеальный партнер для кризисного времени.

Спускаясь в лифте, я размышлял о разговоре с Крэнстоном. Он один из немногих банкиров, которые понимают серьезность ситуации. Но даже он не представляет всей глубины надвигающейся катастрофы.

Золото действительно будет конфисковано, это случится в 1933 году при Рузвельте. Emergency Banking Act предоставит президенту полномочия требовать от граждан сдачи золота в обмен на бумажные деньги. Затем правительство девальвирует доллар, подняв цену золота с двадцати до тридцати пяти долларов за унцию.

Те, кто сдаст золото, получат двадцать долларов за унцию. Те, кто сохранит его нелегально, формально станут преступниками, но фактически выиграют семьдесят пять процентов от инвестиций.

Но об этом Крэнстону знать не следует. Пока что достаточно направить его мысли в правильное русло.

О'Мэлли ждал в фойе, изучая витрины с образцами банковских услуг:

— Как прошла встреча, босс?

— Продуктивно, — я надел пальто. — Банкиры начинают понимать, что их золотой телец может оказаться не таким золотым, как кажется.

— Мудрые слова, — О'Мэлли открыл дверь машины. — Как говорил мой дедушка: «Золото - хороший слуга, но плохой хозяин».

Packard тронулся с места, увозя нас через пустынные улицы ночного финансового района. Завтра утром эти улицы снова заполнятся толпами брокеров, клерков и инвесторов, продолжающих игру в вечное процветание.

Но дни этой игры сочтены. Песок в часах почти закончился.

***

Утренний воздух нес в себе холодок грядущей зимы, когда я выходил из Паккарда у строительной площадки на углу Лексингтон-авеню и Сорок второй улицы. Один из моих проектов, строительство небоскреба, где участвовали мои клиенты из строительных компаний.

Я вышел на них через Вестона и Милнера. Звуки стройки, грохот паровых молотов, лязг стальных балок, крики рабочих, создавали симфонию американского прогресса, которая через несколько недель покажется горькой иронией.

— Мистер Стерлинг! — окликнул меня высокий мужчина в безупречном сером костюме и твердой шляпе. Чарльз Бернстайн, главный архитектор проекта, направился ко мне, аккуратно обходя лужи и строительный мусор. — Добро пожаловать на площадку будущего чуда инженерной мысли!

Я пожал его протянутую руку, отметив крепкую хватку человека, привыкшего лично контролировать каждый аспект своих проектов.

— Мистер Бернстайн, с нетерпением жду увидеть прогресс. Насколько я понимаю, вы обещали превзойти даже Chrysler Building?

— Не просто превзойти, а затмить! — глаза архитектора загорелись фанатичным блеском. — Семьдесят восемь этажей, четыреста двадцать футов в высоту! Самое современное оборудование, скоростные лифты Otis, система кондиционирования воздуха General Electric.

Он развернул передо мной чертеж на деревянной доске, придавив углы металлическими зажимами от ветра. Изящные линии ар-деко, устремленные ввысь, обещали еще одну икону манхэттенского горизонта.

— Строительство идет с опережением графика, — продолжал Бернстайн, указывая на уже поднявшийся каркас. — Рабочие буквально дерутся за место в бригадах. Платим по восемь долларов в день, а то и больше, это рекордная ставка для отрасли.

Мы направились к временной лестнице, ведущей на первые готовые этажи. Вокруг нас кипела работа.

Клепальщики в кожаных фартуках соединяли стальные балки, каменщики укладывали кирпич «Indiana limestone», сварщики в защитных масках фонтанировали фейерверками искр.

— Самая большая проблема это нехватка квалифицированных кадров, — признался архитектор, осторожно ступая по дощатому настилу. — За последние два года зарплаты выросли на сорок процентов, а спрос все растет. В городе одновременно строится двадцать три небоскреба!

На временной площадке десятого этажа нас встретил прораб, коренастый ирландец с мозолистыми руками и проницательными серыми глазами.

— Райан О'Коннор, — представился он, сняв потертую кепку. — Двадцать лет в строительстве, но такого бума не видывал никогда.

— Как дела с рабочей силой? — поинтересовался я, глядя на снующих вокруг людей.

— Золотое время для строителей, сэр, — О'Коннор почесал седеющую бороду. — Мои лучшие монтажники получают по десять долларов в день. Даже подсобники тянут шесть. Каждый второй покупает автомобиль, многие вкладываются в акции.

Словно подтверждая его слова, до нас донесся разговор группы рабочих, устроившихся на обеденный перерыв в тени бетономешалки.

— Слышал, Эдди купил пятьдесят акций General Motors на прошлой неделе? — говорил молодой парень в заляпанной краской рубашке, разворачивая бумажный пакет с сэндвичем.

— Ерунда это, Джимми, — отвечал пожилой каменщик с густыми седыми усами. — Я все деньги в радиокомпании вложил. Они растут на глазах! К Рождеству куплю себе новенький Ford.

— А мой брат в Детройте говорит, что даже уборщики на заводе Форда теперь биржевые портфели ведут, — вставил третий, худощавый клепальщик. — Америка переживает золотую пору!

Я обменялся взглядом с О'Коннором, который слегка пожал плечами.

— Не могу сказать, что одобряю, мистер Стерлинг. Опасное это дело, акции. Но парни зарабатывают больше, чем когда-либо, вот и рискуют.

— И как относится к этому руководство? — спросил я, наблюдая, как монтажники ловко перемещаются по балкам на головокружительной высоте.

— Мистер Дэвидсон, наш главный инвестор, только подбадривает, — Бернстайн снова развернул чертежи, на этот раз показывая внутреннюю планировку. — Говорит, что процветание рабочих это залог процветания экономики. Планируем даже создать корпоративный инвестиционный фонд для сотрудников.

Мы поднялись еще на несколько этажей, где открывался потрясающий вид на Манхэттен. Внизу, как муравьи, сновали люди, автомобили ползли по Лексингтон-авеню, а вдали виднелись шпили других строящихся небоскребов.

— Видите вон тот кран? — О'Коннор указал на строительную площадку через два квартала. — Там возводят новую штаб-квартиру Chrysler Corporation. А за ним жилой комплекс на тысячу двести квартир. Вся эта часть города превращается в один большой строительный участок.

— А не подорожали ли материалы от такого спроса? — осторожно поинтересовался я.

— Еще как! — архитектор достал по нагрудному карману, где виднелся краешек записной книжки. — У меня все цены записаны. Сталь подорожала на двадцать процентов за год, цемент - на пятнадцать. Но застройщики готовы платить любые деньги. Спрос на офисные помещения опережает предложение, арендные ставки растут каждый месяц.

Мы спустились обратно на уровень улицы, где меня ждала еще одна показательная сцена. Возле временного офиса стройки толпилась группа хорошо одетых мужчин с портфелями, потенциальные арендаторы, которые уже заключали договоры на помещения в еще недостроенном здании.

— Это ваши коллеги, джентльмены из брокерских фирм с Уолл-стрит, — пояснил Бернстайн. — Хотят арендовать целый этаж под представительство. Предлагают тридцать долларов за квадратный фут в год, немыслимые деньги!

Один из посетителей, элегантный мужчина в дорогом пальто с меховым воротником, заметив нас, подошел ближе. Я его уже видел раньше.

— Вы, случаем, не мистер Бернстайн? — спросил он, протягивая визитную карточку. — Реджинальд Коулман, Coleman & Associates. Мы готовы удвоить любое предложение конкурентов за пентхаус на последних этажах.

— Боюсь, сэр, все премиальные площади уже зарезервированы, — дипломатично ответил архитектор. — Но у нас есть отличные варианты на сороковом и сорок первом этажах...

Наблюдая за этой сценой, я почувствовал знакомую тяжесть в груди. Эти люди планировали будущее, строили карьеры, вкладывали сбережения, не подозревая о кризисе.

— Впечатляющий проект, мистер Бернстайн, — сказал я, когда мы отошли от группы арендаторов. — Когда планируется завершение строительства?

— К лету следующего года обещаем полную готовность, — архитектор гордо выпрямился. — Будет истинным символом американского процветания и инженерного гения!

Символом. Да, но совсем не того, о чем он думал.

Прощаясь с О'Коннором, я заметил, как тот пересчитывает пачку долларовых купюр, видимо, еженедельную зарплату одного из рабочих.

— Скажите, мистер О'Коннор, — не удержался я, — а что будет, если спрос на новые здания внезапно упадет?

Прораб удивленно поднял брови:

— Упадет? Да с чего бы это, мистер Стерлинг? Нью-Йорк растет как на дрожжах, народ богатеет, предприятия расширяются. Мой дед строил первые небоскребы в девяностых, отец в начале века, теперь я. Всегда была работа, всегда будет.

Он махнул рукой на кипящую вокруг стройку:

— У меня уже три контракта на следующий год подписано. Есть планы открыть собственную строительную контору, нанять бригаду побольше. Америка, сэр, еще не видела такого строительного бума!

Садясь обратно в автомобиль, я в последний раз оглянулся на поднимающийся каркас небоскреба. Металлические балки устремились в серое октябрьское небо, а рабочие, как альпинисты, карабкались по ним, полные уверенности в завтрашнем дне.

Через месяц большинство из них останется без работы. Через год этот недостроенный гигант станет одним из многих «призраков Манхэттена», замороженных проектов, напоминающих о разбитых мечтах эпохи джаза.

— В офис, Мартинс, — сказал я водителю, откидываясь на кожаное сиденье. — Хватит уже глядеть на это.

Мне надо снова проверить готовность к краху. И еще, мисс Говард сообщила, что меня срочно искал некий мистер Генри Форбс из Пенсильвании.

Ну наконец-то. Continental Trust высунула голову из окопа.

Глава 12. Разговор с тенью

Остаток дня прошел в лихорадочной подготовке. Просмотрел документы, фиксируя все новые тревожные сигналы: очередное падение промышленного производства, слухи о проблемах в европейских банках, нервозность среди крупнейших инвесторов. Я корректировал портфели клиентов, ускорил вывод средств в золото и наличные, создавал дополнительные буферы безопасности.

Ближе к концу дня, когда солнце клонилось к закату, окрашивая небоскребы Манхэттена в медные оттенки, мисс Говард постучала в дверь моего кабинета.

— Мистер Стерлинг, — ее голос звучал напряженно, — насчет звонка мистера Шварца. Он просил передать вам это лично. Сказал, что посылка придет вечером.

Она протянула мне тяжелый кремовый конверт без обратного адреса. Бумага была дорогой, с водяными знаками, какую использовали в самых престижных клубах города. Почерк на конверте четкий, каллиграфический.

Я вскрыл конверт серебряным ножом для писем. Внутри лежала единственная карточка с тиснеными инициалами «C.T.» и короткой запиской: «Завтра, 19:00. Особняк Астор, Лонг-Айленд. Частная беседа. А.Ш.»

— Кто принес? — спросил я мисс Говард.

— Шофер в ливрее. Сказал только, что должен передать лично вам и дождаться подтверждения получения.

Я кивнул, сжигая записку в пепельнице из хрусталя Баккара. Пламя на мгновение осветило мое лицо, и я увидел в отражении стекла собственные глаза, настороженные, готовые к бою.

— Передайте шоферу, что сообщение получено.

***

На следующий день я покинул офис в пять вечера, сославшись на семейные дела. О'Мэлли ждал меня у служебного входа, опираясь на стену с видом человека, изучающего вечернюю газету.

— Босс, — тихо сказал он, когда я подошел, — за нами следят. Уже третий день. Профессионально, но заметно для тренированного глаза.

— Сколько человек?

— Минимум двое посменно. Вчера видел, как один передавал эстафету другому у кафе напротив. Техника хорошая, но не идеальная.

Мы направились к припаркованному на соседней улице Паккарду. Мартинс открыл дверцу, и мы устроились на заднем сиденье обтянутом марокканской кожей.

— На Лонг-Айленд, — коротко сказал я. — Особняк Астор.

Мартинс кивнул, не задавая вопросов. Безупречный водитель всегда знает, когда требуется молчание.

Мы выехали из города по Квинсборо-Бридж, массивному стальному сооружению, соединяющему Манхэттен с материком. Вечерние огни отражались в темных водах Ист-Ривер, создавая дрожащие золотые дорожки. Автомобиль плавно покачивался на рессорах, преодолевая неровности мостового покрытия.

— Они все еще за нами? — спросил я О'Мэлли.

Ирландец повернулся, делая вид, что поправляет воротник пальто, и бросил взгляд через заднее стекло.

— Темный Крайслер, две машины позади. Держат дистанцию, но поворачивают вслед за нами.

— Значит, они хотят знать, куда мы едем. Интересно.

Дорога на Лонг-Айленд вела через респектабельные пригороды, где за высокими изгородями скрывались поместья финансовой элиты. Ухоженные газоны, освещенные лампами на кованых столбах, величественные особняки в колониальном стиле, конюшни, переделанные в гаражи для дорогих автомобилей.

Особняк Астор располагался на берегу залива, за воротами из кованого железа с позолоченными деталями. Швейцар в темно-синей ливрее с золотыми пуговицами проверил мои документы и махнул рукой шоферу, указывая направление к главному входу.

Трехэтажное здание из красного кирпича и белого камня возвышалось среди вековых дубов. Широкая лестница вела к портику с колоннами в греческом стиле. В окнах первого этажа мерцал теплый свет, а из высоких труб поднимался дым, видимо, в камине горел огонь.

— Пойдем со мной, Патрик, — сказал я, выходя из машины. — Мартинс, если через два часа мы не вернемся, вызывай полицию.

— А если полиция окажется с ними заодно? — мрачно поинтересовался О'Мэлли.

— Тогда, Мартинс, вызывай федералов. А еще лучше - журналистов.

Дворецкий встретил меня в просторном холле, украшенном картинами старых мастеров в позолоченных рамах. Хрустальная люстра размером с карету отбрасывала радужные блики на мраморный пол, выложенный черно-белым шахматным узором.

— Мистер Стерлинг? Господа ожидают вас в Зеленой библиотеке. Позвольте проводить.

Мы прошли по коридору, стены которого украшали портреты предыдущих поколений семьи Астор. Суровые мужчины в темных сюртуках и дамы в кринолинах смотрели с холстов, словно оценивая каждого входящего в их родовое гнездо.

Дворецкий остановился у двери из темного дуба, украшенной резными медальонами, и деликатно постучал.

— Войдите, — послышался знакомый голос Шварца.

Зеленая библиотека оправдывала название: стены были обиты зеленым шелком, а книжные шкафы, тянущиеся до самого потолка, были заполнены томами в переплетах изумрудных оттенков. Камин из белого мрамора занимал центральную стену, в нем потрескивали дубовые поленья, наполняя воздух ароматом дыма и живицы.

Александр Шварц сидел в глубоком кресле справа от камина, его седые виски серебрились в свете пламени. На коленях лежала открытая папка с документами. Генри Форбс сидел за столом, силуэт его худощавой фигуры четко выделялся на фоне стены. О'Мэлли остался в коридоре, готовый к действию.

— Мистер Стерлинг, — Шварц поднялся, протягивая руку. — Благодарим, что нашли время для этой встречи.

— Ваше приглашение было весьма настойчивым, — ответил я, пожимая его прохладную ладонь.

Форбс обернулся, на его лице играла едва заметная улыбка.

— Надеюсь, дорога не утомила? Лонг-Айленд прекрасен осенним вечером.

— Вполне терпимо, — сухо ответил я. — Полагаю, мы собрались не для обсуждения красот природы.

— Разумеется, — Шварц указал на кресло напротив своего. — Присаживайтесь. У нас действительно есть серьезный разговор.

Я опустился в кожаное кресло, ощущая, как меня окутывает атмосфера старых денег и скрытой власти. На столике между креслами стоял хрустальный графин с янтарным коньяком и два бокала тонкого стекла.

— Коньяк? — предложил Шварц. — Хеннесси, урожай девяностого года.

— Благодарю, но предпочитаю сохранять ясность ума, — я положил руки на подлокотники кресла, сохраняя непринужденную позу.

Шварц налил себе небольшую порцию коньяка, покрутил бокал в руках, наслаждаясь ароматом.

— Прямо скажем, мистер Стерлинг, вы произвели на нас впечатление. С момента нашей последней встречи ваши достижения стали еще более внушительными.

Форбс подошел к камину, оперся рукой о каминную полку из черного мрамора.

— Поглощение металлургических активов в Пенсильвании, ваша работа с инвестиционными фондами европейских банков, даже сотрудничество с… назовем их нетрадиционными деловыми кругами. Впечатляющий размах деятельности.

Я почувствовал, как внутри все напряглось. Они знали о моих операциях с Синдикатом.

— Надеюсь, вы не считаете что-либо из этого предосудительным, — спокойно ответил я.

— Наоборот, — Шварц отпил коньяк, смакуя каждую каплю. — Мы восхищаемся вашей гибкостью в выборе деловых партнеров. Это именно то качество, которое нам требуется.

Он поставил бокал и открыл папку на коленях. Достал несколько фотографий и разложил их на столике между нами.

Первая фотография запечатлела меня выходящим из офиса «Atlas Trading», подставной компании Мэддена. Вторая - мою встречу с Альфредом Бернье у швейцарского банка. Третья - разговор с Кляйном в ресторане «Винченцо».

— Как видите, мы внимательно следим за карьерой талантливых молодых людей, — произнес Шварц с отеческой снисходительностью.

— Весьма лестно, — сухо заметил я, не позволяя раздражению проступить в голосе. — Хотя некоторые сочли бы это вторжением в частную жизнь.

Форбс рассмеялся, короткий лающий звук.

— Приватность - роскошь, которую могут позволить себе лишь люди, не играющие в большие игры. А вы, мистер Стерлинг, определенно играете в очень большие игры.

Шварц собрал фотографии и вернул их в папку.

— Но мы пригласили вас не для демонстрации наших возможностей. У нас есть предложение, которое может вас заинтересовать.

— Я слушаю.

Форбс подошел к письменному столу в углу библиотеки и принес оттуда карту Соединенных Штатов. Развернул ее на низком столике передо мной. Несколько регионов были выделены красными кружками.

— Что вы знаете о грядущих изменениях на финансовых рынках? — спросил Шварц, проводя пальцем по карте.

— Достаточно, чтобы принимать разумные меры предосторожности, — осторожно ответил я.

— Разумные меры, — повторил Форбс с иронией. — Вроде перевода активов в золото и европейские банки?

Черт. Они знали и об этом.

— Диверсификация портфеля - стандартная практика грамотного управления рисками, — невозмутимо ответил я.

Шварц наклонился вперед, его глаза в свете камина казались почти черными.

— Мистер Стерлинг, давайте говорить откровенно. Вы готовитесь к серьезной коррекции рынка. Мы это знаем, вы это знаете. Вопрос в том, насколько серьезной вы ее считаете.

Я выдержал паузу, взвешивая слова.

— Рынок перегрет. Маржинальная торговля достигла опасных масштабов. Коррекция неизбежна.

— Коррекция, — Форбс усмехнулся. — Дипломатичный термин. А если говорить точнее?

— Падение на двадцать-тридцать процентов от пиковых значений, — соврал я, занизив реальные ожидания в три раза. — Болезненно, но не катастрофично.

Шварц и Форбс переглянулись. В их взгляде мелькнуло что-то вроде удовлетворения.

— Интересная оценка, — медленно произнес Шварц. — И очень близкая к нашим расчетам.

Он поднялся, подошел к камину, где Форбс уже стоял, опираясь о каминную полку.

— Видите ли, мистер Стерлинг, небольшая коррекция рынка - это не стихийное бедствие. Это деловая возможность. Если знать точные даты и масштабы.

— Знать? — я поднял бровь. — Или планировать?

Форбс развел руками в театральном жесте.

— А есть ли разница? Умные деньги всегда знают, куда дует ветер, задолго до того, как остальные почувствуют даже легкий бриз.

Шварц вернулся к креслу, взял папку и достал еще один документ, подробную схему финансовых потоков между крупнейшими банками.

— Continental Trust координирует действия нескольких ключевых участников рынка. Банки, инвестиционные дома, даже некоторые правительственные структуры. Цель простая: обеспечить контролируемое снижение спекулятивного накала.

— Контролируемое, — повторил я. — И кто именно осуществляет этот контроль?

— Люди с достаточными ресурсами и влиянием, чтобы направлять рыночные течения, — уклончиво ответил Форбс. — Люди, понимающие, что иногда краткосрочная боль необходима для долгосрочного здоровья системы.

Я внимательно изучал схему. Даже беглого взгляда хватило, чтобы понять: эти люди действительно обладали инструментами для манипулирования рынком. Но размах их планов...

— И какова предполагаемая прибыль от этой операции? — спросил я.

Шварц улыбнулся, и в его улыбке было что-то хищное.

— Консервативные оценки говорят о десяти-двадцати миллиардах долларов. При правильном планировании.

Десять-двадцать миллиардов. На фоне экономики 1929 года это астрономические суммы. Больше, чем годовой бюджет многих стран.

— Впечатляющие цифры, — заметил я. — Но для получения такой прибыли потребуется падение рынка гораздо больше, чем на двадцать-тридцать процентов.

— Возможно, — согласился Форбс. — Но мы готовы к различным сценариям. В том числе к более драматичным.

Вот оно. Они действительно не понимали, что запускают. Или понимали и сознательно шли на это.

— А человеческие потери? — я не удержался от вопроса. — Миллионы семей, которые потеряют сбережения?

Шварц пожал плечами с ледяным равнодушием.

— В любой большой игре есть проигравшие. Мы не можем нести ответственность за тех, кто играет деньгами, которых не может позволить себе потерять.

— К тому же, — добавил Форбс, — коррекция оздоровит систему. Вымоет спекулянтов, снизит маржинальную торговлю, вернет рынок к фундаментальным основам. В долгосрочной перспективе все выиграют.

Я слушал их рассуждения и чувствовал растущее отвращение. Эти люди планировали трагедию, которая разрушит жизни миллионов, и называли это «оздоровлением системы».

— И какова моя роль в этом великом плане? — спросил я, сохраняя нейтральный тон.

Шварц открыл папку и достал последний документ, контракт на нескольких страницах, напечатанный на дорогой бумаге с водяными знаками.

— Мы уже делали вам предложение. Частично вы согласились. Наше сотрудничество оказалось плодотворным. Мы снова предлагаем вам стать официальным партнером операции. Полный доступ к инсайдерской информации, включая точные даты и масштабы планируемых движений. Участие в распределении приобретаемых активов. Ваша доля составит два процента от общей прибыли.

Два процента от самого минимума, десяти миллиардов - двести миллионов долларов. Сумма, которая сделала бы меня одним из богатейших людей Америки.

— Взамен? — спросил я, хотя уже знал ответ.

— Полная координация ваших операций с нашими планами, — ответил Форбс. — Еженедельные отчеты о ваших финансовых операциях. И, разумеется, абсолютная конфиденциальность.

— Фактически, вы хотите, чтобы я стал вашим агентом, — резюмировал я.

— Партнером, — поправил Шварц. — Младшим, но партнером.

Я взял контракт, сделал вид, что внимательно изучаю условия. На самом деле мой мозг лихорадочно анализировал полученную информацию.

Continental Trust действительно планировал биржевой крах. Но они недооценивали масштабы катастрофы, которую собирались запустить. Их расчеты на «контролируемое снижение» были наивными. Когда маржинальная торговля схлопнется, эффект домино будет невозможно остановить.

— Интересное предложение, — наконец сказал я, возвращая контракт на стол. — Но у меня есть обязательства перед существующими клиентами. Вандербильт, Роквуд, другие... Они доверили мне управление своими активами, исходя из определенных обещаний.

Лицо Шварца потемнело.

— Мистер Стерлинг, возможно, вы не до конца понимаете природу нашего предложения. Это не приглашение к участию в дискуссии. Это предложение, которое сложно отклонить.

— Сложно, но возможно? — я встретил его взгляд, не моргнув.

Форбс подошел ближе, его голос приобрел стальные нотки.

— Вы молодой и талантливый человек, мистер Стерлинг. У вас блестящее будущее. Было бы печально, если бы что-то помешало его реализации.

— Например?

— Например, расследование ваших связей с определенными криминальными элементами, — Шварц произнес это с видом человека, обсуждающего погоду. — Или проверка источников вашей удивительной инвестиционной удачи. Регулирующие органы могут задать неудобные вопросы.

Угроза была высказана вежливо, но недвусмысленно.

— Понимаю, — я поднялся с кресла. — Мне нужно время подумать.

— Разумеется, — кивнул Шварц, тоже вставая. — Но не слишком много времени. События развиваются быстро.

— Сколько у меня есть?

— До конца недели, — ответил Форбс. — В понедельник мы ожидаем ваше решение.

Я направился к двери, но голос Шварца остановил меня на пороге.

— Мистер Стерлинг, еще одно. Ваш друг, мистер О'Мэлли... Мы знаем о его прошлом. Боксер, вышибала, а теперь ваш, как бы это деликатно выразиться, консультант по вопросам безопасности. Было бы печально, если бы ему пришлось столкнуться с людьми его же калибра, но менее щепетильными в выборе методов.

Кровь застыла в венах. Они угрожали О'Мэлли.

— Я понял, — процедил я сквозь зубы.

— Прекрасно. Тогда до встречи в понедельник.

Дворецкий проводил меня к выходу молча. В вестибюле я задержался на мгновение, глядя на портреты предков Асторов. Интересно, что бы они подумали о том, как используется их родовое гнездо.

О'Мэлли присоединился ко мне в коридоре и молча шел со мной. Мартинс ждал у машины, прислонившись к капоту и курив сигарету. Когда он увидел меня, то сразу потушил ее и открыл дверцу.

— Как прошло? — спросил он, когда мы поехали обратно в город.

— Они предложили мне стать партнером в ограблении века, — мрачно ответил я. — А когда я отказался, пригрозили убить нас обоих.

О'Мэлли усмехнулся, но в его смехе не было веселья.

— Значит, обычный будний вечерок. Что будем делать?

— Готовиться к войне, Патрик. К самой большой войне в нашей жизни.

За окном мелькали огни пригородов, а впереди, на горизонте, светился Манхэттен. Через месяц этот сияющий город погрузится в хаос. И я был единственным человеком, который мог хотя бы попытаться минимизировать катастрофу.

Даже если для этого придется объявить войну Continental Trust.

Глава 13. Последние предупреждения

Первого октября я прибыл в офис раньше обычного. Рассвет едва коснулся стеклянных фасадов небоскребов Манхэттена, а я уже сидел за письменным столом, просматривая список клиентов и составляя план экстренных встреч. Времени оставалось катастрофически мало.

Мисс Говард появилась точно в половине седьмого, как всегда безупречно одетая и готовая к работе. Ее удивление при виде меня за столом в такой ранний час выдали лишь на мгновение приподнятые брови.

— Доброе утро, мистер Стерлинг. Вы сегодня рано.

— Доброе утро, Элеонора. Нам предстоит насыщенный день. Прошу организовать встречи с мистером Вандербильтом, мистером Роквудом и мистером Милнером-младшим. Каждому выделить по полтора часа, начиная с девяти утра.

— Сегодня же? — в ее голосе прозвучала легкая тревога. — Это весьма необычно...

— Сегодня же. И подчеркните срочность. Скажите, что речь идет о критически важных изменениях в их портфелях.

Через полчаса мисс Говард доложила, что все встречи назначены согласно моему расписанию. Вандербильт готов встретиться в девять, Роквуд будет ждать звонка в половине одиннадцатого, а Милнер-младший приедет в час дня.

Уильям Вандербильт Третий появился в моем кабинете ровно в девять утра. Несмотря на ранний час, он выглядел безупречно: костюм от лучшего портного Сэвил-роу, платиновые запонки с сапфирами, выправка потомственного аристократа. Но в его обычно спокойных голубых глазах читалось любопытство, смешанное с легкой тревогой.

— Уильям, — он пожал мне руку, усаживаясь в кресло напротив моего стола. — Ваше сообщение звучало весьма загадочно. Надеюсь, ничего серьезного?

— К сожалению, мистер Вандербильт, все очень серьезно, — я открыл его личное дело, демонстрируя текущее состояние портфеля. — За последние недели я провел детальный анализ рыночной ситуации. То, что я обнаружил, вызывает глубокую обеспокоенность. Я вас уже предупреждал насчет этого. Мы с вами неоднократно обговаривали это. Но сейчас настало время для итоговых, самых важных рекомендаций.

Вандербильт наклонился вперед, изучая цифры.

— Портфель показывает отличные результаты. Прибыль за девять месяцев составила тридцать один процент. Что может вызывать беспокойство при таких показателях?

Я встал, подошел к окну, откуда открывался вид на кипящую жизнью улицу. Толпы клерков спешили на работу, автомобили сигналили в утренних пробках, газетчики выкрикивали заголовки о новых рекордах биржи.

— Мистер Вандербильт, позвольте рассказать вам историю. В 1906 году знакомый моего наставника Харрисона, пожилой брокер из Бостона, заметил тревожные признаки на рынке. Избыточная ликвидность, спекулятивная эйфория, отрыв цен акций от реальной стоимости компаний. Он начал предупреждать клиентов, советовал сокращать позиции.

— И что произошло? — Вандербильт слушал внимательно.

— Большинство не послушало. Рынок продолжал расти еще полгода. Клиенты считали его паникером, некоторые даже сменили брокера. А в октябре 1907 года разразилась паника. Dow Jones потерял сорок девять процентов за год. Те немногие, кто прислушался к предупреждениям, не только сохранили капитал, но и смогли выкупить обесцененные активы по бросовым ценам.

Вандербильт откинулся в кресле, переваривая услышанное.

— Вы видите параллели с текущей ситуацией?

— Не просто параллели, — я вернулся к столу, достал подготовленную папку с аналитическими материалами. — Идентичные признаки, но в гораздо более угрожающих масштабах.

Я разложил перед ним графики и таблицы, которые готовил всю прошлую неделю.

— Посмотрите на эти цифры.

Вандербильт внимательно изучал документы, его лицо постепенно серьезнело.

— Но ведь маржинальная торговля - это нормальная практика, — возразил он. — Банки не стали бы кредитовать, если бы видели реальный риск.

— Банки зарабатывают на маржинальных кредитах около десяти процентов годовых, — объяснил я. — Это слишком соблазнительная прибыль, чтобы думать о рисках. К тому же, они убеждены, что рост продолжится бесконечно.

Я перевернул страницу, показав следующий график.

— А вот еще более тревожный показатель. Анализ операций двадцати крупнейших семейных трастов. Все сократили долю акций в портфеле на двадцать-сорок процентов.

— Они выходят из рынка? — голос Вандербильта стал тише.

— Постепенно и незаметно, чтобы не создать панику. Небольшими партиями, через разных брокеров, под видом реинвестирования в недвижимость и международные активы. Я вам советовал вам делать это, вы выполнили мои рекомендации частично. Я считаю, что надо ускорить выход.

Вандербильт поднялся, прошелся по кабинету, глядя на портреты финансовых магнатов прошлого на стенах.

— И что вы предлагаете?

— Немедленное увеличение доли наличных средств в вашем портфеле до шестидесяти процентов. Продажа всех спекулятивных позиций и акций компаний с высоким долговым бременем. Перевод части активов в золото и консервативные облигации.

— Шестьдесят процентов наличными? — он обернулся ко мне с недоверием. — Уильям, это означает отказ от потенциальной прибыли в десятки миллионов долларов, если рынок продолжит расти.

— И сохранение капитала, если рынок обрушится, — спокойно ответил я.

Наступила долгая пауза. Вандербильт вернулся к креслу, еще раз просмотрел аналитические материалы.

— Когда, по вашему мнению, может произойти коррекция?

— В ближайшие недели. Максимум месяц.

— Настолько скоро? — он поднял брови. — На чем основана такая уверенность?

Я не мог рассказать ему правду о своем знании будущего. Пришлось импровизировать.

— На математике, мистер Вандербильт. Пирамида маржинальных кредитов достигла критической массы. Малейшее снижение цен вызовет волну принудительных продаж, которая обрушит весь рынок. Это вопрос не «если», а «когда».

Вандербильт долго молчал, барабаня пальцами по подлокотнику кресла.

— Хорошо, — наконец произнес он. — Я доверяю вашему анализу. Увеличьте долю наличных до пятидесяти процентов. Но не до шестидесяти, это слишком радикально для моих консервативных взглядов.

— Мистер Вандербильт, я настоятельно рекомендую...

— Пятьдесят процентов, — он поднял руку, прерывая меня. — Это мое окончательное решение.

Я кивнул, делая пометку в его деле. Пятьдесят процентов это лучше, чем ничего. По крайней мере, половина его капитала останется в безопасности. Впрочем, большая часть его ценных бумаг и так вложена в консервативные направления.

В половине одиннадцатого я созвонился с Дэвидом Роквудом. В отличие от аристократичного Вандербильта, нефтяной магнат даже через провода излучал энергию. Никаких церемоний.

— Стерлинг, какие новости? Надеюсь, хорошие. Наши нефтяные активы показывают рекордную прибыль.

— К сожалению, мистер Роквуд, новости тревожные.

Я повторил свою презентацию, рассказал те же цифры. Роквуд слушал молча, иногда задавая конкретные вопросы о цифрах.

— Понятно, — сказал он, когда я закончил. — Мы уже это обсуждали с вами. Другие аналитики частично подтверждают ваши прогнозы. Правда, не так пессимистично. Кстати, каков ваш прогноз для нефтяной отрасли?

— Нефть пострадает меньше других секторов, — честно ответил я. — Это базовая потребность экономики. Но и нефтяные компании не избегут общего падения. Просто упадут на тридцать-сорок процентов вместо семидесяти-восьмидесяти.

— Тридцать-сорок процентов, — он усмехнулся. — Для меня это карманные деньги. Но потерять семьдесят-восемьдесят... Это уже серьезно.

Роквуд помолчал, затем спросил:

— Что скажете о международной диверсификации? Венесуэльские месторождения, концессии в Ираке?

— Отличная стратегия, — согласился я. — Американский кризис коснется международных рынков, но в меньшей степени. К тому же, нефть - это товар, который всегда найдет покупателя.

— Хорошо. Увеличивайте долю международных активов до сорока процентов. Еще тридцать в наличность и золото. Оставшиеся тридцать процентов пусть остаются в американских нефтяных акциях. Я готов рискнуть этой суммой.

Роквуды оказались более дальновидными, чем Вандербильт. Семьдесят процентов их капитала будут в безопасности.

Самой сложной оказалась встреча с Говардом Милнером-младшим. В отличие от отца, который погиб при загадочных обстоятельствах, молодой Милнер унаследовал не только бизнес, но и скептическое отношение к финансовым советникам.

— Мистер Стерлинг, — он сел напротив меня, скрестив руки на груди, — должен признаться, что не понимаю цели этой встречи. Наши инвестиции приносят стабильную прибыль, резиновая промышленность процветает. Зачем что-то менять? Я внимательно изучил ваши прошлые рекомендации и считаю, что ваш пессимизм слишком преувеличен. Почему вы так настаиваете на своих

— Потому что ситуация кардинально изменилась за последние недели, — я положил перед ним те же аналитические материалы.

Милнер-младший был инженером по образованию, привык к точным расчетам и конкретным фактам. Он внимательно изучил каждую цифру, задавал технические вопросы о методологии анализа.

— Ваши выводы логичны, — наконец сказал он. — Но позвольте возразить. Автомобильная промышленность продолжает расти. Каждый второй американец мечтает о собственном автомобиле. Спрос на резину будет только увеличиваться.

— В долгосрочной перспективе безусловно, — согласился я. — Но в краткосрочной перспективе автомобильная промышленность может серьезно пострадать. Автомобиль это товар длительного пользования. При экономических трудностях люди откладывают покупку новых машин.

— А что с нашими инновационными разработками? — он наклонился вперед. — Синтетический каучук, новые резиновые смеси для покрышек?

— Это ваше конкурентное преимущество, — кивнул я. — Именно поэтому я не предлагаю полностью выходить из бизнеса. Но временное сокращение инвестиций поможет пережить кризис и выйти из него еще сильнее.

Милнер-младший долго размышлял, просматривая цифры.

— Хорошо. Но я согласен только на увеличение наличности до сорока процентов. Остальные шестьдесят процентов остаются в производственных активах. Я верю в долгосрочные перспективы отрасли.

— Мистер Милнер, я настоятельно рекомендую быть более осторожным...

— Сорок процентов, — он поднялся, протягивая руку для прощального рукопожатия. — Это компромисс между вашими опасениями и моей уверенностью в бизнесе.

После ухода Милнера-младшего я остался один в кабинете, подводя итоги утра. Из трех ключевых клиентов удалось убедить лишь частично. Но даже это означало спасение десятков миллионов долларов.

Во второй половине дня меня ждали встречи с менее крупными, но не менее важными клиентами. Профессор экономики из Колумбийского университета, владелец сети аптек, несколько промышленников из Филадельфии.

Каждая встреча проходила по схожему сценарию. Сначала удивление внезапностью совещания, затем скептическое отношение к предупреждениям, постепенное понимание серьезности ситуации и, наконец, частичное согласие на защитные меры.

К концу дня мисс Говард принесла сводку результатов.

— Мистер Стерлинг, — она положила на стол папку с документами, — согласно вашим указаниям, общий объем средств, переводимых в наличность и консервативные активы, составляет сто двадцать три миллиона долларов. Это сорок один процент от общего капитала под вашим управлением.

Сорок один процент. Этого недостаточно, но лучше, чем ничего. По крайней мере, сотня с лишним миллионов долларов будет спасена от грядущей катастрофы.

— Спасибо, Элеонора. А что с сопротивлением? Кто категорически отказался от изменений?

— Мистер Хендерсон из Chicago Steel, мистер Томпсон из Midwest Manufacturing и синдикат фермеров из Айовы. Они считают ваши предупреждения излишне пессимистичными.

Я кивнул, делая пометки в блокноте. Хендерсон, Томпсон, фермеры из Айовы - все они потеряют большую часть капитала. Но я сделал все возможное, чтобы их предупредить.

Поздним вечером, когда офис опустел, я сидел за столом, просматривая итоги дня. За окном загорались огни ночного Манхэттена, город жил своей обычной жизнью.

Прескотт вошел без стука.

— Как прошел день, Уильям?

— Удалось спасти сорок один процент, — устало ответил я. — Остальные пятьдесят девять процентов пойдут ко дну вместе с рынком.

— Сорок один процент - это больше ста миллионов долларов, — заметил Прескотт. — Сто миллионов долларов, которые иначе были бы потеряны. Неплохо для одного дня работы.

Он был прав. Но мне хотелось спасти всех. Каждый доллар, который будет уничтожен в грядущем крахе, означал чьи-то разбитые надежды, разрушенные планы, искалеченные судьбы.

Видя, что я не настроен на беседу, Прескотт сказал, что срочно едет на встречу с Кромвелями и вышел. Я взял телефонную трубку и набрал номер мисс Говард.

— Элеонора? Извините за поздний звонок. Завтра утром начинаем второй раунд встреч. Всех, кто отказался сегодня, приглашаем на повторные консультации. Возможно, дополнительные аргументы их переубедят.

— Конечно, мистер Стерлинг. Что-нибудь еще?

— Да. Подготовьте анализ биржевой паники 1907 года. Максимально подробный, с примерами конкретных потерь. Иногда исторические факты убеждают лучше абстрактных прогнозов.

Повесив трубку, я откинулся в кресле, глядя на вечерний город. Времени оставалось совсем мало.

История научила меня, что даже небольшие изменения могут иметь огромные последствия. Возможно, те сто с лишним миллионов долларов, которые удастся сохранить, станут основой для восстановления экономики после краха.

По крайней мере, я надеялся на это.

На следующий день, едва я закончил утренние встречи с клиентами, мне позвонил сенатор Эдвард Кларк. Его голос звучал напряженно, с той особой интонацией, которая в Вашингтоне означала серьезные дела.

— Стерлинг, мне нужно с вами срочно увидеться. Не по телефону.

— Конечно, сенатор. Когда вам удобно?

— Сегодня вечером. Семь часов. Клуб «Cosmos» на Мэдисон-авеню. Попросите показать вам в Зеленую комнату.

Клуб «Cosmos» был одним из тех закрытых заведений, где политическая элита встречалась для неофициальных переговоров. Место, где решались вопросы, которые никогда не попадали в протоколы Конгресса.

В семь вечера я подъехал к неприметному зданию из красного кирпича на Мэдисон-авеню. Швейцар, узнав мое имя, молча кивнул и провел через лабиринт коридоров, обитых темным деревом, к небольшой комнате в глубине здания.

О'Мэлли молча шел позади. Когда я вошел, он проверил помещение, убедился, что мне не угрожает опасность и остался в коридоре.

Зеленая комната оправдывала свое название. Стены были обиты зеленым бархатом, а тяжелые шторы того же цвета надежно скрывали от посторонних глаз происходящее внутри. Сенатор Кларк уже ждал меня, сидя в одном из кресел у небольшого камина.

— Стерлинг, благодарю, что пришли, — он поднялся, протягивая руку. — Позвольте представить: помощник министра торговли Джулиус Келлер и заместитель секретаря министра финансов Огден Миллс.

Келлер оказался невысоким полным мужчиной лет пятидесяти. Миллс, напротив, был высоким и худощавым, с аристократическими чертами лица и манерами потомственного дипломата.

— Джентльмены, — я пожал руки обоим, — честь познакомиться.

— Мистер Стерлинг, — начал Келлер, когда мы расселись, — сенатор Кларк рассказал нам о ваших необычных экономических прогнозах. Должен признаться, они вызвали определенный интерес в администрации.

Миллс открыл портфель и достал несколько документов.

— Наши аналитики изучили ваши публичные рекомендации за последние месяцы. Весьма консервативный подход для столь молодого финансиста. Можете объяснить причины такой осторожности?

Я понимал, что передо мной люди, имеющие доступ к самой секретной экономической информации страны. Нужно быть предельно осторожным в формулировках.