Опустошение

Вступление

Безмолвие и тишина. Ни времени. Ни пространства. Таким был мир в самом начале. Вскоре в нём зародилась первая жизнь – воплощение чистой энергии. Новоявленная сущность не знала, зачем она пришла в эту бесформенную реальность, но чувствовала, что её роль заключается в защите: ей требовалось сберегать этот мир и стеречь его девственность. Однако вскоре скука и тоска овладели безымянной сущностью, и в итоге она сделала то, что ни в коем случае нельзя было делать – она начала творить. Первым она решила создать Слово: саму возможность называть вещи.

Однако жажда творчества не исчезла, а только усилилась. Теперь требовалось что-то, чему можно будет придать какой-то смысл: выделить это, так сказать, что-то из сотен других что-то. Единственным препятствием перед этой мечтой было отсутствие где-то. Самого пространства, как такового, ещё не существовало: окружение состояло лишь из плотно стелющейся дымки. Но создать что-то реальное означало бы нарушить заповедь о несотворении. Непонятно почему, но всё должно было оставаться без изменений. С этим хранитель мира не мог согласиться, отчего он принялся создавать реальность такой, какой хотел её видеть.

Первыми, кого он создал, стали существа, что по образу и подобию походили него самого. Так появились люди. Они не могли жить в мире без пространства и времени, поэтому следующим создались горы и моря, с населявшими их флорой и фауной. Но даже в благоприятных условиях человек был всё ещё слаб. Вместо непробиваемых панцирей на его кости была натянута просвечивающая кожица; взамен острых когтей и всё рвущих клыков виднелись скромных размеров ноготки и крохотные зубы; а в противовес массивному телу – образ тощего пигмея. Чтобы в человеке затеплилась воля к жизни, пришлось наделить его инстинктами. Но руководствуясь инстинктивной природой, люди мало чем отличались от животных. Чтобы напомнить человеку, что он именно человек, его наделили чувствами и разумом. Так инстинкты уступили место чувственности и мысли, а люди, таким образом, перестали походить на зверей. Теперь они могли любить и сопереживать, рассуждать и контролировать себя.

Скоро человек начал заселять новые территории. Сам мир представлялся в форме круга, разделённым на четыре области. В центре мироздания располагался главный город, который называли просто Столицей. Близлежащие районы именовались Альбедо, а дальние – Нигредо, а за ними находилась домировая Пустошь, проникать в которую никому не разрешалось. Каждую зону, за исключением последней, соединяла железная дорога с одним единственным рейсом. Утром поезд выходил из Столицы, а вечером в неё же и возвращался, таким образом, совершая объезд всех окрестностей. Но технологический прогресс был не единственным достоянием. Человек также не забывал о культуре, литературе, философии, но главное – о религии. Ведь когда построили Столицу, всесоздатель всё же решил показаться своим детям. По внешности он мало чем отличался от человека. Единственными отличиями были белый цвет кожи и отсутствие половых признаков. В остальном же облик оказывался вполне описываемым: зачёсанные назад тёмного цвета волосы, открытые черты лица и глаза серебристого оттенка. Люди сразу же опознали своего творца и, не зная, как к нему обращаться, стали называть его Богом, Отцом или Создателем. В центре города ему возвели храм, откуда он стал наблюдать за всем происходящим.

Со временем Бог стал замечать за собой странные ощущения: то неожиданно находили головные боли, то иногда ломило тело. Сперва он не понимал, в чём причина этих недугов, однако вскоре ответ дал человек.

Никто не знал почему, но люди всё чаще начинали терять себя. Утрачивалась не просто личность, но сама человечность. Человек снова начинал походить на подобие зверя, движимого одними инстинктами. Чувства и разум притуплялись, оставляя лишь животное чутьё.

Человеку свойственно терять один смысл и вскоре находить другой; то же касалось и жизни: если пропадал один ориентир, то появлялся какой-то новый. Но всё изменилось, когда утрата жизненной опоры стала проклятием. В народе его прозвали опустошением. Теперь если человек забывал цель того, для чего он существует, то ему уже не давался шанс её вспомнить. Необратимость проклятия вселяла страх, и от этого новость о том, что человек может превратиться в опустошённого монстра, быстро распространилась. Когда об этом узнал Бог, он понял, что вина за исчезновение человечности лежит только на нём.

Творя, любое существо жертвует самым дорогим – внутренней полнотой. Что-то создавая, творец отдаёт часть себя и тем самым опустошается.

Если Бог стал утрачивать интерес к миру и страдать от меланхолии, то человек же, как что-то менее совершенное, начинал превращаться в безумца, ведомого своей инстинктивной природой.

Когда Создатель понял, что следить за ситуацией с опустошением ему уже под силу, он отобрал себе четырёх приближённых и нарёк их королями. Избранники стали проводниками божественной воли. Бог наказал им что-то сделать с болезнью опустошения, и короли решили изолировать всех опустошённых от всё ещё здоровых. Пустых стали отправлять в самые дальние уголки мироздания – в районы Нигредо, ставших своего рода прибежищем для проклятых душ.

Королям тоже требовались помощники, и они создали орган рыцарей. В рыцарство посвящались те, кто обладали талантом меткой стрельбы, навыками искусного владения холодным оружием и готовностью бороться с опустошением. Для утешения народа придумали храмовую стражу. Храмовники были воинами, следящими за порядками в Столице, когда как рыцарей зачастую отправляли за стены города.

Так человечество разделилось на два лагеря: опустошённых и тех, кто ещё не успели утратить человечность, однако не было сомнений, что рок пустоты рано или поздно настигнет каждого. Не зная, как бороться с этой напастью, вселенная решила помочь своим обитателям. В один из дней Столицу потрясло землетрясение, а когда оно закончилось, из-под плит городской площади поднялся ствол огромного древа. Кроме пышной, ярко-зелёной кроны, красоту древесного великана увенчивали две, растущие по обе стороны от серого ствола, ветви. Одна была темна, а противоположная отливала светом.

Сперва вокруг древа собрались жители Столицы, а позже подоспели и короли. Даже сам Бог покинул свой храм, чтобы посмотреть на источник потрясшего всех катаклизма. Однако кто бы не старался приблизиться к стволу, всех не пропускало какое-то невидимое поле. Исходящая из ветвей энергия образовывала нечто вроде купола, за границы которого не пропускала даже Бога. Если люди и не догадывались о причине появления странного дерева, то Создатель знал, что матерь-природа хотела им что-то сказать, но напрямую это сделать не могла. Присмотревшись к основанию ствола, глаза смотревших различили там надпись:

Познает меня лишь тот, кто не опустошён, а избран.

Также рядом был начерчен тетраэдр[1] – символ четырёх королей. Вскоре уже не только Бог и короли, но и все люди поняли, что, таким образом, сам мир пытается помочь человечеству справиться с недугом опустошения. Каждый сделал вывод, что искать следовало не жалкого плута, который по случайности мог бы оказаться спасителем, а кого-то из знатной семьи, так как избранными считались не только короли, но и все из их родословной. Приближённых к Богу древо тоже отказывалось подпускать к себе, а значит, кто-то близкий к ним по происхождению должен был оказаться тем, о ком говорилось в пророчестве.

Так совпало, что члены семейств были разбросаны по разным землям: от ближайших к Столице территорий до самых дальних границ Альбедо. Собрать всех вместе было делом не просто продолжительным, но и нелёгким, так как до кого-то вести о случившемся доходили быстро, до кого-то новости также добирались, но с большим запозданием, а кто-то вовсе оставался в неведении о приключившемся в Столице.

Каждому королю, как главе своей семьи, предписали привести от себя по одному родственнику. Одному из них указали посетить северо-запад Альбедо. Вызванным оказался четвёртый король – Валенс. Это был особенный избранник, так как, в отличии от остальных, он был самым молодым – отроду лишь пятнадцати лет, но не уступавший никому ни умом, ни силой. Тело его уже было не подростковым: ростом он выходил под метр и восемьдесят сантиметров, а сама физиология организма опережала физический возраст на десяток лет, отчего никаких эмоциональных терзаний, периодов созревания и прочих, свойственных отрочеству, парадоксов в нём попросту не замечалось.

И подобно трём свои собратьям он, уже в столь юном возрасте, также подвергся опустошению. Помыслы Валенса становились всё более примитивными, а инстинкты брали верх над разумом. Если и оставался кое-какой нюанс его юного возраста, то это только пристрастие к женским прелестям. Его обольстила одна краса, что ото дня ко дню медленно подтачивала как боевую, так и ментальную выправку своего партнёра. Именно с этой порочной связи и начинается основное действие этой истории.

[1] Многогранник, состоящий из четырёх граней.

История одного из королей

По небу неторопливо текли облачные странники, а полная луна отливала лазуритовым сиянием. Свет ниспадал на один из дворцовых парапетов, у малахитовой балюстрады которого возвышалась обнажённая фигура. Чёрные локоны ниспадали до самых плеч и неторопливо покачивались в такт ветренным порывам, голубые глаза зорко всматривались в горизонт, а строгая очерченность лица придавала всему внешнему виду образ вкрадчиво мыслящего стратега. Это был не просто юноша, а последний из королей – Валенс. Из-за его спины послышался женский голосок, который призывал его совершить очередной скачок в мир эйфорической услады.

* * *

– Повелитель, – зазвучал протяжный женский голосок, – не до́лжно вам издеваться над страждущей услады жертвой; если уж решились, извольте довершить начатые пытки, – всё тем же мурлыкающим тоном закончила лежащая в покоях красавица.

Валенс развернулся и в очередной раз стал любоваться на призывавшую его на свой одр искусительницу. Грудь девушки вздымалась в такт с дыханием Валенса, а в её чреслах и кистях всё ещё била судорожная дрожь. Королю казалось, что Канис – таково было имя его совратительницы – это не кто-то посторонний, а он сам – давным-давно потерянная частичка, без которой жизнь ему представлялась какой-то пустой. А теперь…

– Вале-е-енс, – протянул голос из спальни.

В страстях она никогда не знала меры, однако это в ней и нравилось Валенсу. Ни одной из предыдущих партнёрш ещё не удавалось удовлетворять его так, как это делает Канис. Он чувствовал... Нет, проникал в её мысли, а она – в его. Можно сказать, что их соитие происходило не только физически, но и духовно.

Затем король перепорхнул через балконные перила и вернулся в ложе к своей искусительнице. Глаза её блистали глубоким серым отпечатком, губы по краям свивались в ехидно приподнятую улыбку, а густые пряди серебристого отблеска уже раскинулись на подушке и то поднимались, то вновь опадали под забившую свой гомон рапсодию совокупления.

Когда наступало утро, Валенс не переставал дивиться красоте Канис. Кожа её становилась глаже, а личико – ещё милее. Ему льстила её внешность, как будто каждый её жест, даже крохотное движение были отлиты в форму, которая виделась королю абсолютно идеальной, словно бы выкроенной только для него одного. Однако каким бы приятным не казалось то утро, королевские обязанности снова начинали напоминать о себе. Валенсу нужно было собираться и отправляться в Альбедо – границу, на которой располагаются самые близкие к Столице селения.

– Значит, покидать свою даму при первых лучах солнца, это прерогатива всех королей или только тебя одного? – Проворковала дремавшая в своём лоне краса. – Может быть, задержишься ещё ненадолго, ведь не убудет же у твоих царских собратьев, если ты побудешь со мной ещё немного? – Всё зазывала к себе сексуальная сирена, но потянув Валенса за кисть, приглашая разделить с ней полноту услады, вместо нежного ответа она получила пощёчину.

После удара на лице короля даже ничего не дрогнуло, и с чувством какого-то непонятного раздражения он отправился в умывальню.

Смочив покрасневшее от гнева лицо и встав перед зеркалом, Валенс стал всматриваться в своё отражение. Он хотел увидеть на лице былую хладность, сдержанность, но, к сожалению, оно так и продолжало пылать разбушевавшимися чувствами.

Валенсу никогда не была присуща импульсивность. Короли – это те, кто умели отлично контролировать свои эмоции; им также не подобает подчиняться страстям и похотливым желаниям. Однако именно этим порокам и поддался Валенс, и для него осталось загадкой, почему он так себя ведёт. Сколько бы он не размышлял о своём состоянии, его старания так ни к чему не приводили. У него была на этот счёт одна мысль, но самолично подтвердить её он не решался. Она казалась ему слишком ужасной, отчего, может, и надуманной разыгравшимся воображением, поэтому Валенс решил пока повременить. Он отложил свои домыслы до встречи с другими королями, ибо предполагал, что происходящее с ним в какой-то иной форме постигло и других божественных избранников.

* * *

– Прошу вас помнить, чтобы вы не ошибались в выборе своей судьбы и не отправлялись туда, куда вам не следует. Помните, что за границами Столицы обитают проклятые, поэтому мы советуем вам не посещать какие-то удалённые уголки Альбедо и тем более окрестности Нигредо. В случае вашей пропажи мы не ручаемся за организацию поисков. Благодарим вас за внимание, – закончил свою поучительную браваду оратор.

Поток вокзальных билетников мало обращал внимание на голос из мегафона; он спокойно продолжал струиться по платформам. В одном из вагонов, специально отведённом королевским особам, и расположился Валенс. Его отправили собрать королевских родичей из самых близких к Столице районов – так называемых поселений Альбедо. И так совпало, что прочёсывать северо-западную границу Альбедо приказали ещё и третьему королю – Квату.

– Будь спокоен, все мы через это проходим. Хоть я и на дюжину лет постарше буду, всё же помню, как и меня будоражила юношеская плоть, – наставлял своим сладким баритоном Кват.

Третий был небольшого роста и дородного склада, а также обладал непротиворечивым характером. Он не скрывал своей королевской родословной, тем самым беря посредством своих полномочий абсолютно все блага, какими его осыпало подчиняющееся ему общество. Самонадеянности Квату также было не занимать, так как из-за своей избранности он возомнил, что стои́т выше даже тех, кто покрывают его возрастом и опытом. Третьему до всего этого не было абсолютно никакого дела, и в своей праздности Кват любил поучать остальных.

– В одно время я даже был готов растерзать себя: специально нанести какую-то рану, чтобы потом, посматривая на кровоточащую ссадину, напоминать себе, что всем необходимым я уже обладаю и незачем мне рваться к желаниям молодой крови. С одной стороны, так и хотелось пропеть:

«Чтобы не страдать, пока есть силы в теле, Чашу поднимай и чокайся с луной»[1],

а с другой – научиться воздержанию от всех этих страстей, ведь столь пылкий возраст отлично подходит для закалки воли, не находишь?

– На язык ты, как всегда, колок, Кват, но я не спрашивал бы твоего совета, если бы не видел во всём этом чего-то иного, – Валенс уже давно старался поговорить с кем-нибудь о том, что с ним происходит, и не сказать, что он был рад, когда его собеседником оказался третий король. – Не хочу признавать, но, кажется, происходящее со мной как-то связано с проклятием.

– Не уж то думаешь, что бич опустошения успел добраться и до королевской крови? – Не без ноток страха уточнил третий король.

– Именно. Скорее всего, то же, может немного в иной форме, ощущает и Бог. Мы – это часть его мирового творения. Единственное, что не даёт мне покоя, так это то, почему наш Отец ничего не делает, а просто продолжает наблюдать за нашим угасанием?

– Мне кажется, что он слабеет, – чуть слышным шёпотом проговорил Кват, как бы опасаясь, чтобы Бог его ненароком не услышал. – Иначе я тоже не могу объяснить, почему вечно присматривающий за своими детьми Отец вдруг решил перенести всю ответственность на нас - королей. Знаешь, будто он слабеет и понимает это, однако ничего не может с этим поделать. Если ты прав и Бог действительно стал жертвой проклятия, то предположу, что оно влияет на него следующе: он становится ко всему равнодушным. В то же время человек, наоборот, поддаётся дикости и звериным остаткам своей природы. И раз уж мы пошли на откровения, Валенс, то и от себя добавлю слово о снедающих меня страхах. Твои рассуждения о пустоте заставили связать с ними одну проблему. Боюсь, что опустошение для меня стало бесом одержимости, но не озорства и молодых велений, не от возбуждения все страдания мои, а, скорее, от чувства какой-то покинутости. Всё кажется поникшим, день лишён ярких красок, и ни табак, ни алкоголь, ни пресыщение плотью милой девы не способны уберечь меня от этой прокля́той опустошённости. Завидую тебе, что хоть в похоти не преследует тебя мой рок. Одолевает он меня, примерно, с тех же пор, когда у тебя начались проблемы с самоконтролем. Не сочти меня противником наших устоев, но если и искать корень всех невзгод, то капнуть стоит именно там, где меньше всего это хочется сделать. Может, нам пора что-то пересмотреть в своём служении его Величеству?

– Извини, но идти против Бога бессмысленно. Он своё уже сделал, и, если проклятие – это его вина, нам остаётся лишь мириться с нашим уделом. Ты же сам знаешь, как нас воспитывали. Мы не можем противиться воле того, кому подчиняемся, – с грустью сказал Валенс.

– Хотел бы я с тобой поспорить, но увы, Валенс, к сожалению, могу только пожать плечами. Однако если не короли, то кто? Кто пойдёт против Всесоздателя? Народ? Не смеши меня! Люди и так напуганы. Они боятся даже спать, ибо, проснувшись, могут стать пустыми. Наша верная гвардия рыцарей или храмовые светила? Ха! Первые и шагу не ступят без приказа, а дьяконы и храмовники – на тех и подавно не стоит надеяться.

– Согласен, расклад не утешительный, – с горечью соглашался Валенс. – Но мы не можем действовать, пока не будем уверены наверняка: верна ли наша догадка или нет. Если за распространение проклятия ответственен Отец, то не лучше ли подгадать момент и расспросить его об этом лично?

– И ты пойдёшь на это? – Не без удивления спросил Кват.

– Я – нет, но Первый – возможно.

Закончив на этом, до своих остановок Кват и Валенс пребывали в молчании.

* * *

– Прошу вас помнить, чтобы… – Только стоило начаться мегафонному гулу, Валенс уже покидал вокзальную площадь и забирался в ожидавший его экипаж.

В альбедо ему нужно было разыскать семейство Панкрайтов. В её состав входили муж, жена, две миленькие дочурки и рослый мальчуган. Луиджи Панкрайт обладал баронским титулом, отчего его приписывали к роду аристократов, и именно эта особенность заинтересовала Валенса. У него не выходили из головы слова Квата: «Если не мы, то кто?» В самом деле, кто мог дать ответы? Валенс решил не только передать пригласительную в Столицу, но и опросить своих родственников, чувствуют ли они, что проклятие начало распространяться и на них. Если оно так, то те, кто происходят из королевского рода, тоже стали поддаваться проклятию, и король хотел послушать, что его родичи думают на этот счёт.

* * *

– Извольте ожидать, ваше королевское высочество, барон Луиджи подойдёт с минуты на минуту, – высоким голосом осведомил Валенса придворный, после чего тот отправился на поиски своего хозяина.

Каблуки пожилого слуги то звонко цокали по алебастровым плитам, то приглушённо отбивали своё тремоло по бархатно-красным коврам. От его стремительной походки пламя в керосиновых лампадах лихо заигрывало с тенями, тем самым перенося свою театральную игру на оконные рамы, за которыми уже виднелось ярко-оранжевое заклание солнечного агнца. Но не успело солнце опуститься, как из широких дверей выскочила полноватая фигура, принаряженная дорогого покроя кафтаном и обутая в отделанные кожей гадюки мокасины. Казалось, появившийся так и хотел удивить посетителя своим эпатажным видом, но в случае с королём такие попытки не просто тщетны, а до того смешны, что Валенса это сразу же развеселило.

– Будет вам так наряжаться, Панкрайт. Щеголять своей чинностью можете перед кем угодно, но не перед родственником же.

Луиджи Панкрайт сразу же стушевался, а от его гордого вида не осталось и следа. Теперь он больше напоминал не статного аристократа, а сутулящегося бюргера. Приняв свой, так сказать, истинный облик, он ответил:

– И в мыслях не было как-то вас оскорбить или задеть ваше королевское величество. Всё же прошу меня простить, если это угодно последнему из рода Дивайнов, – Луи Панкрайт склонился чуть ли не до пояса перед королевским посланником, на что Валенс не обратил внимания и сразу перешёл к делу.

– Я к вам по поручению, – рука короля протянула главе семейства пригласительное письмо, с просьбой посетить Столицу для ведения отчётности населения.

Само собой, перепись была лишь предлогом. Настоящая же причина скрывалась королями, но не по их воле. Таков был приказ Создателя, и поскольку самого Панкрайта не смутило извещение о приглашении, Валенс понял, почему скрывалась истинная цель посещения Столицы. Родственники королей – это аристократы, и убедить их в том, что ради подсчёта населения пригласили самого короля, очень непросто, если это вообще возможно. Барон смекнул, что Валенс что-то скрывает, но виду не подал. Он понимал, что угрожать ему явно никто не станет, поэтому перед ним тут же стали вырисовываться картины, где его повышают в статусе. Панкрайт незамедлительно дал согласие явиться, ведь душу такого человека не что так не соблазняет, как изменение его положения в обществе.

На следующий день глава семейства Панкрайтов вместе с Валенсом должны были отправляться. Королю выделили комнату на втором этаже особняка, и вечером его ожидала совместная трапеза со всем семейством.

* * *

– Ба, вот так новости! – Охотно смачивая горло портвейном, говорил Луиджи. – Значит королевская родословная продолжится! А вот уж не знаю почему, но даже у вас, королей, в последнее время, как и у большинства, начались проблемы с деторождением. Надеемся, что всё будет хорошо.

Баронесса сидела по правую руку от мужа рядом с парой дочерних ангелов – все в белом и со свисающими по спине шиньонами. По левую руку от лорда одиноко восседал маленький крепыш, выдававший себя за такого же взрослого, как и его родители. Между тем Луиджи Панкрайт продолжал:

– Но несмотря на слухи, я всё же рад, несказанно рад! И как же окрестили вашего брата?

– Успокойтесь барон, до этого ещё не дошло. Не буду таить: обретение с кем-то братского родства действительно чего-то сто́ит. До поры я замечал свою потерянность, некую половинчатость, которую пытался восстановить… кхм, разными способами, – тут Валенс вспомнил о присутствии детей и решил умолчать о своих «методах», вроде ночных гуляний с Канис. – Знаете, это как будто ты уже принадлежишь к какой-то истории, но не можешь ею насытиться. Тебе как бы недостаёт в ней ещё пары-троек разветвлений, идеально довершающих общее повествование. Но рождение у матери второго сына будто подсоединило меня к чему-то большему. Это странно, но я чувствую, что моя судьба сыграет огромную роль в жизни моего брата. Даже не знаю, стоит ли верить своим ощущениям.

– Нечего тут и думать, – заявила баронесса. – Валенс – вы король. Ваши обязательства сильно давят на вас. Не удивительно, что рождение брата радует вас. Полагаю, у вас совсем немного вещей, помогающих расслабиться и снова почувствовать себя человеком, а не исполнителем божественной воли. Если бы у нас с мужем не было детей, я бы не знала, как мне быть. Наверное, я бы…

– Довольно, дорогая, – перебил свою жену барон.

Хоть госпожу Панкрайт и прервали, Валенс догадывался, о чём она хотела сказать: «Я бы стала пустой». Эти слова не прозвучали, но они отчётливо прочитывались в её глазах. Теперь и Валенсу стало понятно, почему он так сильно ожидал рождение брата. Как баронесса находила смысл жизни в своих детях, так и он, поняв, что тоже постепенно теряет себя, хотел найти спасение в обретении родственника.

Сомнений не было: чета Панкрайтов знала, что сейчас им как никогда требуется опора – что-то, способное напоминать о том, зачем они существуют. Дети поддерживали госпожу Панкрайт, однако Валенс с трудом верил, что барон также сильно привязан к своим детям. Социальное положение? Тоже довольно спорно, однако ночью Валенс всё же понял, как Луиджи Панкрайт боролся с опустошением.

* * *

Перевалившись сбоку на бок, король всё старался уснуть. В доме царила тишина, и Валенс не понимал, почему сон не идёт к нему. Бросив свои тщетные попытки, он решил пройтись по примыкавшему к особняку саду, однако, приблизившись к двери, до его слуха донеслись подозрительные звуки. Было в них нечто такое, что никак не сочеталось с ночным затишьем.

Какое бы гостеприимство не оказали Панкрайты, Валенс, как глава своей родословной, был им благодарен, но как король он не мог позволить родичам утаивать от него секреты, особенно когда проклятие сводит людей с ума и каждый поддаётся тёмным помыслам своей души. Ещё за ужином что-то вселяло недоверие к этой семье. Все были слишком уступчивы, а сам приём – каким-то наигранным. Закаливание как тела, так и духа наделяло королей острой интуицией. Чутьё Валенса прежде никогда его не подводило, и сейчас оно говорило, что нужно выяснить, чем же на самом деле промышляют Панкрайты.

Взяв с собой револьверы и саблю, Валенс спустился на первый этаж и заметил, что из-под двери в подвал видна слабая полоска света. Приоткрыв её, доносящиеся изнутри звуки усилились. Теперь в них различались голоса, причём не пяти человек – включая детей Панкрайтов, – а группы побольше.

Проход освещался тусклым светом, исходящим от подожжённых лампад. Стены устилали различные письмена и иероглифы, однако Валенс не мог истолковать их. Будь он священником или столичным знахарем, может, ему ещё удалось как-то расшифровать затейливые узоры, но то, что оттачивалось им на протяжении всей жизни, предназначалось совсем для другого.

Достигнув конца тоннеля, Валенс оказался в просторной пещере, по углам которой располагались жертвенные алтари. В центре зала стояла толпа молящихся: все в рясах, с накинутыми поверх капюшонами, а за ними – кафедра, над которой возвышался проповедник. Одет он был также, как и остальные, однако, как только он заговорил, стало ясно, что оратором являлся не кто иной, как Луиджи Панкрайт.

– Та, что помогает обездоленным душам! Та, кому мы готовы посвятить собственные жизни! Мы служили нашему Отцу и что же в итоге получили? Что, я вас спрашиваю? Проклятие! Мы верили ему, верили Богу, доверяли нашему Создателю, и за наше почитание он наградил нас сводящим всех с ума недугом. Мои братья и сёстры, пора отвернуться от нашего убийцы и обратиться к той, кто защитит нас от божественного деспота! Восславим же великую Каю – богиню человечества!

Пока Валенс слушал ораторские псалмы, он не мог понять, как ему поступить. С одной стороны, королевский долг обязывал утихомирить еретиков. С другой, ему хотелось послушать, чем закончится речь Панкрайта. Валенсу было интересно, как его родственники решат проблему, о которой он рассуждал с Кватом, ведь с ним он также усомнился в непогрешимости Бога, будто это Создатель навлёк на людей опустошающий рок.

Два человека – ещё случайность, группа сектантов – может быть стечение обстоятельств, но если в таком ключе станет думать большинство, то это уже будет фактом, подтверждающим зыбкость всего, во что верит человек. А вера – это последнее, что отделяет людей от пустых. Утратить её означает утратить и свою человечность. Поэтому Валенс и не мог понять, что ему делать. Уничтожение культа и суд только пополнят ряды опустошённых, так как эта секта утратит последнее, что поддерживает в ней жизнь, и случившееся далее определило то, как должен был поступить король.

– Прими же жертву и пойми, что слуги твои готовы на всё, – продолжал Панкрайт. – Всё, а главное – отведать опустошения, той сладостной амврозии, которой ты убаюкиваешь свет во мраке, которой вскармливаешь черноту и бездну мироздания. Прими же этот дар, прими его в знак почитания твоего величия!

Люди в центре расступились в стороны и пропустили вперёд три таинственные персоны. Перед горящим алтарём их накидки спали, и Валенс узнал знакомые лица. По бокам от центральной фигуры стояли две дочери старшего Панкрайта, а в центре – баронесса, держащая на руках не то пяти, не то шести лет маленькое тельце. Это был единственный наследник барона, единственный брат этих, казалось бы, благочестивых крох. Узы Панкрайтов больше не были семейными. Теперь они подчинялись культу и его ритуалам, и за поступки этих религиозных отщепенцев отвечала она – Кая, покровительница опустошения.

Мать юного мальчика разомкнула свои руки над огненной геенной, и маленькое тельце утонуло в языках алтарного пламени. Благо то, что несчастного загипнотизировали и не позволили ему почувствовать смертельную агонию. По подземелью разошёлся запах пригорелого человеческого мяса, и только отец жертвы услышал это дивно пахнущее амбре, он тут же закатился смехом помешанного и испел:

– Вот оно, истинное боготворение! Наш Отец – это ли не ложь, которую нам вдалбливают? Мы сделали свой выбор. Теперь ты, Кая, наше спасение. Теперь мы видим…

– Свой неотвратимый конец, – отозвался из-за спин сектантов Валенс. Он произнёс эти слова не по-геройски, а довольно тяжёлым голосом, в котором смешались сожаление и гнев.

Глаза короля не щурились, а были полно открыты. Душа его была морознее самой хладной стужи. Даже иссушенный взгляд баронессы, не проронившей ни слезинки после содеянного, не мог тягаться с королевским хладнокровием. В одной руке Валенс сжимал остро наточенную саблю; в другой – родовое достояние Дивайнов – револьвер, с рукоятками из чёрной осоки[2], уже смотрящий мушкой на нерадивое семейство. Несмотря на выраженный трепет в глазах каждого культиста, рука Валенса крепко сжимала тополиную осоку, готовящуюся усмирить каждого, кто посмеет что-то выкинуть.

– Стойте, ваше превосходительство, не совершайте непоправимый грех! – Поспешно завопил Луиджи Панкрайт.

– И у тебя ещё хватает совести говорить мне о грехе?! – Тут курок револьвера дрогнул, и первый из шести барабанных экзекуторов пробил черепную пластину баронессы.

Жена Панкрайта по наклонной отправилась вслед за сыном, чем Валенс ей оценил невероятную услугу, преждевременно пресеча муки, которые она всяко бы испытала на инквизиторском костре. Разбирательство с еретиками было уже делом не только королевского покроя, но и личным, так как после передачи письма Панкрайты в какой-то степени встали под попечительство Валенса, и как ответственный за них, он решил нести ответственность за своих нерадивых родственников до конца.

– Праведные боги, да послушайте же! – Всё не переставал гоготать только что ставший вдовцом аристократ. – Разве вы не понимаете, что мы помогли нашему мальчику. По-вашему, было бы лучше, если бы он стал одним из этих опустошённых монстров? Если да, то безумец здесь только вы! Только вдумайтесь, Валенс, одна жизнь продлила дюжину других. Убийцы и бандиты – это уже не враги, а инструмент, который нужно уметь использовать. Отбросы общества должны сгинуть и дать жизнь тем, кто её заслуживает.

– По-твоему, ты тот, кому стоит жить? – Едва сдерживаясь, говорил Валенс. – Как раз-таки наоборот, барон, безумен тут только ты. Забудь про разделение на плохих и хороших, на богатых и бедных. Сейчас любой человек ценнее, чем когда-либо ещё. С каждым днём опустошённых становится всё больше, и вместо того, чтобы сохранять жизни, вы их губите.

Будь эта община скромным, не приносящим жертвоприношения, культом, Валенс ещё мог бы оставить её в покое, но теперь, когда Панкрайты собирались удостаивать свою богиню новыми подношениями, ему не оставалось ничего другого, кроме как сдать всех под стражу.

И не успел король вынести приговор, как его уже опередили. Несмотря на то, что Панкрайтов поддерживало служение культу, барона это всё же не спасло. Теперь на ораторском месте стоял уже не Луиджи Панкрайт, не аристократ, а лишь пустая оболочка. Сперва он согнулся, будто у него скрючило живот; глаза стали западать, а тело – ссыхаться. Из-за кафедры, где лежал барон, стал подниматься пар – признак того, что организм начал активно избавляться от влаги. Затем иссушенная рука обхватила кафедральную тумбу, и на ноги поднялся тот, кого уже нельзя было назвать человеком. Иссохшее тело, мертвенно-бледный цвет кожи и глаза насыщенно серого цвета. Таким начинал выглядеть человек, ставший жертвой проклятия. Взгляд барона теперь напоминал животное, движимое лишь инстинктом утолить свой голод, ведь пустые зовутся так потому, что в них не остаётся человечности – только пустота; они жаждут любыми способами наполнить себя тем, что утратили, независимо от того, каким образом это сделать.

Тот, кто ещё минуту назад звался Панкрайтом, повернул у стены пару рычагов. За стенами задвигались поршни, а сверху над алтарём раскрылся люк. Из него вылилось где-то триста унций[3] смоляной жижи. Это была густая, но прозрачная жидкость, воздев руки через которую, отцовские длани выхватили обуглившееся тело сына и подняли его вверх.

Несмотря на форму пустого, Панкрайт сохранил зачатки разума, и Валенса это удивило. Он ещё не встречал пустых, которые не то, что могли говорить, но и осознанно действовать. Барон заговорил, но его голос теперь казался каким-то скрежещущим:

– Смотрите же, кто смели сомневаться в верности избранного нами пути. Богиня Кая смогла замолвить за нас словечко перед высшими мира сего и дала нам шанс. Вы увидите, как я вкушу сердце моего мальчика и обрету спасение. Не будет больше никакой пустоты. Я стану… – Не успел договорить о своих намерениях мистер Панкрайт, как от его головы тотчас осталась лишь треть, если не четвертинка.

Валенсу уже приходилось иметь дело с пустыми, но с такими, кто продолжали думать, что они люди, ещё не доводилось. Но даже с остатками человечности Панкрайт перешёл все границы, и после того, как он сожрал бы собственного сына, считать его человеком было уже нельзя. Это понимал Валенс, но не дочери барона. Они думали, что король убил их отца, а не пустого. Однако осевший внутри дочерей испуг не поверг их в бегство. Как раз напротив: словно демонические фурии, они ринулись на Валенса. Вытянутые впереди наманикюренные ноготки в миг разлетелись вместе с их ухоженными пальчиками, и оба этих ангела отправились вслед за своими родителями.

После расправы над всем семейством, король обратился к оставшимся служителям, уже успевших разбежаться по углам, ведь идти им было некуда: на выходе стоял Валенс.

– Если вы не хотите повторить судьбу Панкрайтов, то не стоит думать о побеге. Надеюсь, вы будет более благоразумнее, чем… – На последних нотах голос короля стал затухать.

Теперь перед перепуганными неофитами стоял уже не Валенс, а живая марионетка. Король потерял контроль над своим телом, а его слух улавливал доносящийся неизвестно откуда женский голос.

– Чего же ты страшишься? Не уж то боишься самого себя? – Подобно змею, короля обвивал усыпляющий сопрано матери Каи. – Почему же ты, минуту назад вычеркнувший из истории одно из аристократических древ, остановился? Доверши начатое: выпусти остатки своей истинной природы. Хватит цепляться за то, чего ты скоро лишишься. Признай, что ты уже не человек. Хватит противиться тому, что неотвратимо. Прими себя таким, какой ты есть. Охоться, убивай: поддайся своим инстинктам!

Одурманить обычного человека легко, но вот того, в чьих жилах течёт королевская кровь, куда сложнее. Для своего носителя она выступает чем-то вроде предохранителя.

Когда Валенс поддался гипнотическому голосу, королевская выправка дала о себе знать и не позволила ему учинить то, что приказывала Кая. Прогнав наваждённую одурь, Валенс не без труда вернул себе самообладание, правда, с небольшим опозданием. Руки его сочились от крови, а сабля отсвечивала алыми узорами. Вот перед королём стояли десять трясущихся культистов, а теперь – всего один, с порезом на правом плече. Вся же остальная группа из девяти участников виднелась то здесь, то там: кисти, сухожилия, пальцы, рёбра и все мелкие детали человеческого тела устилали собой практически весь пол; органы и члены покрупнее, вроде рук и ног, валялись на ритуальных жертвенниках и исповедальной кафедре.

Только Валенс стал приходить в себя, как мутность снова оцепила его зрение, и он вновь стал впадать в забытье. Голос богини опустошения всё продолжал:

– Верно, доведи начатое до конца. Забудь о себе, забудь о том, что значит быть человеком.

Каждый шаг, каждое телодвижение делались очень медленно. В Валенсе враждовали две ипостаси: человеческая и пустая, и последняя бы перевесила чашу весов, если бы не вмешательство ещё одной силы. Пока король находился под чарами, его сознание пребывало в сумраке: вокруг не было ничего, кроме тумана. Он уплотнялся и становился всё ближе. Ещё чуть-чуть и сознание короля навсегда бы заволокло туманной серостью, однако произошло неожиданное, по крайней мере, для той, кто околдовывала Валенса. Пространство вдруг осветилось яркой вспышкой, и через мгновение рядом с королём стоял образ его покровителя. Бог рассёк мглистую пелену и заметил вдалеке причину своего появления. Поодаль стояла точно такая же сущность, как и он: белая кожа и тёмные волосы, доходящие до середины спины. Единственными отличиями были наличие бюста и чёрные, будто отлитые в самой бездне, глаза. Женская фигура ехидно улыбалась. Бог же не проявлял никаких эмоций, но если лицо ничего не отражало, то вот голос был не без ноток удивления:

– Значит, ты всё-таки выжила…

Богиня ничего не сказала и лишь продолжила улыбаться, сверля своего оппонента неморгающим взглядом. Поняв, что от своего женского альтер-эго Создатель ничего не добьётся, он взмахнул рукой, и весь морок тут же исчез.

Валенсу не хотелось открывать глаза. Ему было хорошо: он лежал на чём-то мягком, а по всему телу разливалось приятное тепло. Придавшись этому умиротворению ещё десять секунд, к нему стала возвращаться память. Он вспомнил, что находился в катакомбах под особняком, вспомнил, как вырезал семейство Панкрайтов и, главное, – как обезумел, вернее, почти обезумел. В памяти поднялись картины, где Валенс расправляется с культистами, и ему сразу же стало ясно, на чём же таком тёплом он лежит. Открыв глаза, оказалось, что мягкой подстилкой служили органы и кишечная требуха, а самого короля с ног до головы покрывала кровь, но не его самого, а убитых; он же был невредим. Любой другой в такой ситуации ощутил бы слабость в желудке, однако Валенсу доводилось видеть картины и поотвратительнее, так что, поднявшись, он осмотрел содеянное им. Тот последний сектант всё же выжил, но был до того напуган, что не решился даже бежать. Он забился в уголок и молился. Голос его дрожал, и было ясно, что теперь этот человек навсегда останется заикой. Валенс хотел было извиниться, но понял, до чего же это покажется нелепым. Он промолчал и указал на дверь, однако сектант оставался на месте. В итоге Валенс взял его под руки, и вместе они покинули кровавую обитель.

Утром к особняку подоспел экипаж, и король с его заикающимся заключённым отправились на вокзал, где ожидали рейс до Столицы.

* * *

Случившееся в ночь под имением Панкрайтов оставалось для Валенса загадкой. Только в поезде он сумел обдумать произошедшее, однако ни к каким выводам так и не пришёл. Мало того, что задание было провалено, так ещё появились новые вопросы. Поначалу Валенс считал, что богиня Кая – это очередной идол малочисленной секты, но если она всего лишь фикция, то почему ей удалось завладеть его сознанием? Сам разобраться в этом Валенс не мог, поэтому решил, что, как только он пребудет в Столицу, он расспросит Примуса – первого короля.

* * *

После приезда привезённого сектанта отправили сразу же на суд, на котором должен был присутствовать Примус. Сам Валенс отказался от участия в судебном деле, и поскольку короли подчиняются лишь Богу, никто не стал заставлять его делать то, чего он не хотел. В этом был плюс, так как, ожидая Первого, он мог собраться с мыслями перед разговором.

Когда всё закончилось, Примус, зная, что Четвёртый ждёт его в саду, сразу же направился к нему. Раз Валенс предложил встретиться, то хотел начать разговор первым, однако первый король остановил его и сказал:

– Не нужно. Я догадываюсь, о чём ты хотел со мной поговорить. Подсудимый худо-бедно смог рассказать, что случилось прошлой ночью, и, видимо, это тебя и гложет. Ты не можешь объяснить случившееся, я прав?

Валенс не мог смотреть Примусу в глаза и с понуренной головой ответил лишь:

– Да.

– Что ж, тогда не огорчайся, – добавив немного весёлости в голос, продолжал Примус. – Я тоже на многое не могу ответить. Мы короли, но не стоит забывать, что ещё и люди. Человеку свойственно многого не знать, так что не переживай.

– Но одно дело, когда незнание неопасно, и совсем другое, если оно превращает тебя в марионетку. Тот культист рассказал далеко не всё. Если вы думаете, что это я решил устроить полночный холокост, то вы ошибаетесь. Мной завладела какая-то сила. Это был женский голос, и принадлежал он богине, которой молились Панкрайты. Её имя Кая. Она подчинила меня, а затем стала управлять моим телом. Это она убивала, Примус; не я.

– Я знаю это, Валенс, но не от того, кого мы судили, а от Отца.

– От Отца? – Недоумевающе переспросил Валенс.

– Именно. Видимо, ты не помнишь, как он спас тебя. Не развей Бог чары, ты бы стал пустым.

– Но что это было?

На вопрос Валенса Примус лишь пожал плечами. Первый король знал многое, однако о той, кого называли Каей, ему ничего известно не было. Будучи самым близким к Богу, его всё же обделили сведениями, хотя он, как и Валенс, догадывался, что от него что-то скрывают.

– Значит так надо, – резюмировал Примус.

– Надо, не надо. Мало нам было проклятия, так ещё одна проблема появилась. Эта богиня как-то связана с опустошением. Даже Панкрайты называли её матерью пустоты. Если нам расскажут, кто она, то дело примет совсем иной оборот.

Валенс старался подвести Примуса к тому, о чём он разговаривал с Кватом. В нём всё сильнее крепло убеждение, что Бог скрывает от них то, что, вероятно, могло бы помочь им. Валенс ходил вокруг да около, намекал, но вера Примуса была непоколебима. Он неспроста являлся первым королём. Его верность Богу была незыблема, и сомневаться в действиях Отца ему никогда не приходилось.

После неудавшейся попытки достучаться до Примуса, Валенс замолк. Он хотел узнать, может быть, Первый сам что-то расскажет, но тот также молчал. Какое-то время они прогуливались по саду в тишине, но вскоре Примус нарушил молчание:

– Не уверен, что это как-то связано с тем божеством… Каей, верно? Что ж, как бы не звали эту богиню, но она напомнила мне одну сказку.

– Сказку?

– Даже не сказку – скорее легенду, – поправил себя Примус. – Ты, скорее всего, её слышал. В ней рассказывается о существе, которое появилось до человека.

– Но первыми, кого создал Бог, были люди.

– Верно. Так гласит история, но легенда – это смесь вымысла и яви. Скорее всего, кто-то не мог объяснить какое-то явление, отчего и решил придумать сказание, способное хоть как-то описать нечто необъяснимое.

– Что же тот человек не мог понять? – Заинтересованно спросил Валенс.

– Тот человек не знал, что значит быть не совсем человеком.

Возникла пауза: совсем небольшая, в пару секунд, но чувствовалось, будто она длилась куда дольше, потому что у Валенса за этот короткий промежуток времени появилось столько вопросов, что, казалось, будто он скапливал их несколько часов, но в итоге задал всего один:

– И почему эта история связана с опустошением? Даже если и соединить факт нечеловечности с проклятием, то нельзя же судить об этом так, будто автор действительно имел в виду то, о чём мы с вами говорим. И тем более, если вы утверждаете, что легенда довольно старая, а проклятие появилось совсем недавно, то каким образом некто уже знал об опустошении задолго до нас?

Валенс уж было засиял от радости. Он думал, что сейчас-то Примус не отвертится и тоже засомневается в честности Бога, однако первый король продолжал стоять на своём:

– Я же говорю, Валенс, это всего лишь легенда. То, что о проклятии знали до нас, не означает, будто речь шла о проклятии пустоты. Это могло быть что-то близкое к опустошению – не более. Ну, да оставим это. Я не так слеп, чтобы не заметить, как ты пытаешься заставить меня воспользоваться моим положением и разузнать, что Отец скрывает от нас, однако ничем здесь не могу помочь. Хоть ты и король, Валенс, но всё же юн. Ты слишком спешишь и многого не замечаешь. Я чувствую, что пока не нужно торопиться, а когда придёт время, нам расскажут то, что доселе умалчивается.

Примус говорил успокаивающим голосом, однако остудить пыл Валенса ему не удалось, и тот выпалил:

– Пока не спешить?! Да каждый день пустых становится всё больше, и если так пойдёт и дальше, то…

– Довольно, – не выдержал Примус и продолжил тем же спокойным тоном. – Я всё сказал, и если ты хочешь продолжать, то извини, но мне тогда лучше уйти.

Разозлённый и удивлённый толстолобости первого короля, Валенс хотел было уже сам закончить разговор, но тут Примус неожиданно спросил то, что охладило его пыл:

– Кстати, как твоя семья? Слышал, у вас пополнение?

Только Валенс услышал о своём брате, как сразу же переменился. Его словно подменили. Теперь он, как и всегда, сдержанно отвечал:

– Да, это так. Мой брат родился двумя днями ранее, и сегодня вечером его будут крестить.

– Вы уже придумали ему имя?

– Полагаю, мать и отец что-то придумали.

Дальше разговор между королями принял вид повседневной беседы. Они говорили о мелочах и больше не возвращались к теме проклятия. Вечером, в лучах закатного солнца, Валенс направился в храм, где его ожидали мать и отец.

Через витражные окна внутри разлилась целая палитра красок. В конце зала возвышался небольшой алтарь, на котором уже лежал младший брат короля. Новорождённому предстояло пройти через ритуал, который было принято проходить каждому. Крещение – это нечто вроде посвящения, когда ребёнку давали имя. На нём могло присутствовать хоть сколько людей, главное, чтобы те были приглашены, но сейчас внутри было пусто, отчего Валенс сразу же заподозрил неладное. Его встревожило ещё кое-что: мать и отец сидели на первой к алтарю скамье, не выказывая при этом никакой радости. Их лица омрачало горе, будто кто-то умер. Или не родился… Валенс тут же посмотрел на брата, и часть его страхов сразу исчезла, так как младенец двигался, а значит был жив. Он не был мертворождённым. Сам Валенс не успел застать роды, поэтому не знал, как всё прошло. Он вспоминал то, что говорил ему барон Панкрайт: «А вот уж не знаю почему, но даже у вас, королей, в последнее время, как и у большинства, начались проблемы с деторождением». Не желая делать преждевременные выводы, Валенс подошёл к матушке и вопрошающи посмотрел на неё. Она тихо промолвила:

– Дорогой, тебе лучше присесть.

– Что с моим братом? – С тревогой в голосе спросил Валенс.

Дальше мать короля не могла говорить. Она заплакала, но беззвучно: без всхлипов, без стонов, словно слёз уже было пролито столько, что голос попросту надорвался. Отец Валенса тихонько поглаживал его мать по спине, стараясь хоть как-то её успокоить. Король понял, что ничего от них не добьётся, поэтому решил узнать всё сам. Подойдя к алтарю, он впервые увидел своего брата и сперва не понял, что же могло опечалить его родителей. Руки и ноги были целыми, цвет кожи нормальный. Он не инвалид – это точно, но что же с ним было не так? И только Валенс заглянул ребёнку в глаза, так сразу же всё понял. Ему уже доводилось видеть подобный взгляд, и не раз. Точно такие же глаза были у Луиджи Панкрайта, когда тот обратился в пустого, и не только у него. Отличительный признак опустошённой души – это глазная серость. Радужка отливает не красочным оттенком, а монохромно-серым, что вполне понятно, ведь пустые, теряя человечность, теряют и всё присущее человеку: мечты, желания и цели, а без них мир предстаёт далеко не в ярких красках. Так и брат Валенса уродился не человеком, а пустышкой.

Ноги короля подогнулись, и он чуть было не упал. Ему не хотелось верить в увиденное, однако факты неоспоримы. Из комнатки священника вышел креститель. Его лицо тоже отражало печаль, но не такую выраженную, как у Валенса и его родителей. Креститель успел привыкнуть давать имена нелюдям, ведь, как и упоминал Луиджи Панкрайт, теперь новорождённые уже изначально пусты. Креститель глухо спросил:

– Мне приступать?

Никто не отвечал, однако святой принял это как знак согласия. Ему нужно было знать, какое имя выбрали мальчику. Валенс оглянулся на родителей, но те по-прежнему оставались безучастными. В своём горе они даже не думали о том, как назвать своего сына, если вообще готовы были мириться с его существованием. Но Валенс не собирался преждевременно списывать брата со счетов. Дети рождались не людьми, но и не совсем пустыми. Их кожа была здорового цвета и не иссушенной, а глаза хоть и серые, но не отражавшие угрозу. Единственное, на чём сказывалось проклятие – это на развитии. Дети стали рождаться пустыми около года назад, и за это время стало ясно, что они растут с небольшим запозданием: кто-то плохо говорит, кто-то не может ходить, некоторые не в состоянии ясно мыслить.

Валенс знал, что его брат с дефектом, но, не взирая на это, он не собирался отказываться от него. «Будь что будет» – рассудил король и сказал крестителю имя:

– Его имя Дивайд, последний из рода Дивайнов.

* * *

Крещение прошло успешно, однако счастья оно никому не принесло. Вернее сказать, почти никому. Никто на заметил, как у входа, за одной из колонн, притаилась старая женщина. Ею оказалась повитуха, которая принимала роды у матери новорождённого. Она-то и была той, кто испытывала радость. Пожилая леди всё не могла налюбоваться: до чего же очаровательный малютка!

Родители Дивайда пока ещё оставались на своих местах, а Валенс, с поникшим видом, решил выйти и вдохнуть свежего воздуха. У входа он встретил старуху, и та забормотала:

– Мои соболезнования, ваше величество. До чего же ужасное горе! – скрестив руки перед грудью, молвила старуха.

– Кто вы? Вас пригласили?

– Нет, ваше величество. Я та, кто принимала роды у вашей матери, и мне действительно жаль, что мальчик оказался…

– Хватит, – без злобы, но с усталостью в голосе сказал Валенс.

Ему не нравилась эта старуха. На ней была накинута шаль, из-под которой проглядывало чёрное платье, а голову покрывала шёлковая паутинка. Торчащие у висков и над лбом волосы имели растрёпанный вид, а лицо изрезали сотни крошечных морщин, отчего каждое лицевое движение напоминало гипертрофированные эмоции, как на театральных масках. Но самым пугающим оказывались глаза – две серые сферы, будто старуха была слепа, однако будь оно так, она бы не смогла принять родов. Валенс поневоле задумался, а не пустой ли перед ним, но тотчас отбросил эти мысли. Сказывалось напряжение последних двое суток, и в голову приходило всё, что не попадя.

Валенс оставил повитуху, а та снова обернулась ко входу, начав рассматривать младенца. Когда ей наскучило наблюдать, перед уходом она прошептала:

– Посмотрим, что же из тебя выйдет, Дивайд.

* * *

Солнце уже село, и в сгущающихся сумерках Валенс наслаждался предночной порой. Свежий воздух помогал забыть все невзгоды и успокоить нервы, чего семейству Дивайнов как раз и требовалось. Расслабившись в окружении родных владений, Валенс думал: «Что бы не было повинно в распространении проклятия, но найти и искоренить её источник отныне будет моей целью. И если я провалюсь, то не смогу смотреть своему брату в глаза. Как король, я несу ответственность не только за людей мне чуждых, но в первую очередь и за своих родных; нет ли осознания хуже, чем понимание, что девственный мой братец, невинной чистоты малец, уже с рождения проклят?! – Тут самообладание короля дало брешь, и из глаз потекли две солёненькие струйки. – Знай же Дивайд, я обязательно найду выход. Дай мне только время, и я верну тебе то, что должно быть твоим по праву».

Пока король вёл монолог, он не заметил, что в саду кто-то есть. Таинственная фигура притаилась за небольшим деревцем и скрытно наблюдала, и, когда она решила выйти из своего укрытия, Валенс тут же среагировал. Сперва ему показалось, что перед ним пожилая женщина, укрытая шёлковой паутинкой и цинично при этом посмеивающаяся. Он подумал, будто это повитуха, принимавшая у его матери роды. Но следующее мгновение видение исчезло, и перед королём оказалась его старая знакомая, всё ожидавшая возвращение своего постельного партнёра.

– Умеешь же ты скрытно подбираться, Канис, – молвил Валенс, протирая глаза от привидевшегося. – Извини, что не успе… – Обнажённая, с исторгающимся из неё жарким дыханием, она пальцем остановила движение губ Валенса, обхватила его шею и уволокла короля в грёзы экстатической неги.

Если появление наложницы могло вызвать подозрения, то Валенс о них благополучно забыл. Насладившись соитием с Канис, он впал в спасительное забытье, но не его партнёрша. Удостоверившись, что король уснул, она тихонько встала с кровати, и подошла к балконному парапету, и, посмотрев на полную луну, шёпотом проговорила:

– Скоро. Уже очень скоро всё закончится. Потерпите ещё немного…

[1] Гессе Г. Последнее лето Клингзора.

[2] В древних рукописях по ботанике схожим по произношению с осокой (осокорь) называют чёрный тополь.

[3] Примерно девять литров.

История полукровки

Поиски тех, кто могли бы подойти пророчеству, продолжались. Искали не просто тех, кто были близки к роду королей, а кто сохранили в себе человечность, ибо письмена на древе в центре Столицы гласили: «Познает меня лишь тот, кто не опустошён, а избран». Никто и не думал искать избранного среди людей, наполовину ставших пустыми, однако именно о них и говорилось в пророчестве, но с небольшой поправкой. Речь шла не о тех, кто стал, а о тех, кто уже изначально являлись пустыми. Родившиеся после распространения проклятия были наполовину люди, наполовину опустошённые. Это дети-полукровки – дефектные и неспособные чего-либо достичь. По крайней мере, так думали, пока те были младенцами. Но время шло, дети росли, и вскоре мнение на их счёт изменилось. Оказалось, что врождённая опустошённость влияла на всех по-разному. Кто-то отставал в одном, но преуспевал в другом. Слабые мышлением компенсировали свой недостаток физической силой. Те, кто не могли похвастать выносливостью, становились стратегами и учёными. Словом, опустошение вырывало один талант, но одаряло каким-то иным. То же было и с юным принцем Дивайдом, однако сам он не догадывался, что как-то отличался от других детей. Пустых по рождению было немного, и семьи, в которых происходило пополнение, всячески скрывали свои новорождённые горя. Дивайда выдавали за нормального ребёнка, но вскоре мальчик стал замечать за собой отличия от остальных детей.

Пока молодой принц был совсем маленький, ровесники во многом ему проигрывали: на ноги он встал раньше их, говорить и выполнять какую-то работу тоже научился с опережением. Словно бы во всех своих достижениях Дивайд шёл с упреждением на ветер, умудряясь оставлять своих сверстников с носом. Подрастя, он заметил свою развитость, отчего чувствовал за себя гордость, не ведая ни горестей, ни печалей. Но он не мог сказать то же самое и о своих родных. Родители делали вид, что гордятся им, но в душе будто стыдились своего сына.

Стоило речи зайти о Дивайде, особенно в моментах, когда он просился пойти куда-то с соседскими детьми, родительские сердца сковывал какой-то страх, а братский взгляд увертливо сбегал параболическим уклоном, то ли тоже из-за какой-то пристыженности, то ли из-за чувства вины. Мальчик не мог понять скованность его родственников, поэтому решил терпеливо ждать, когда тайна сама ему откроется.

Чтобы лучше понять родителей, Дивайд начал наблюдать за ними и тем, чем они занимались. Отца он называл творцом иллюзий. Глава семейства работал негоциантом и постоянно пребывал в разъездах. Уезжал то в ближайшие районы Альбедо, то забирал заказы из самого Нигредо – самых дальних уголков мироздания. Можно сказать, он был эдаким коммивояжёром между Столицей и всем остальным миром. Но несмотря на всю только кажущуюся значимость, его предпринимательские навыки были совершенно бестолковы. Для него всё это торговое ремесло было лишь некоторой встряской, что-то вроде той же бессмысленной занятостью, лишь бы убить время. Отец создавал видимость, что без него в семье начнётся хаос и разруха, нагрянет бедность и голод, когда как в действительности каждое слово было не более чем блефом, а действия – иллюзией контроля.

Свою мать Дивайд признавал хранительницей семейного очага, но не буквально, а символически. Она была своего рода знаком – символом безопасности, таким образом, создавая видимость семейной идиллии.

Что мать, что отец всегда играли второстепенные роли, когда как главную исполнял брат Дивайда – четвёртый и последний король – Валенс. Он был символом чистоты и равенства в мире, провозвестником закона и высшей благодетели. В его тени отец и мать приносили куда меньше пользы, ибо даже самая сложная выполняемая ими работа не могла соперничать с деяниями Валенса. Брат был всему головой: он не распределял семейный капитал, не составлял здоровые меню, чтобы его домочадцы питались продуктами высшего сорта; любой бытовой вопрос вызывал у Валенса чуть ли не припадок, порой оборачивающийся гневливостью, а иногда и апатией. Его больше интересовали темы духовные или, как минимум, хотя бы незаурядные. Казалось, будто он всю свою жизнь следует за какой-то мечтой, но о которой так ни разу никому и не обмолвился.

Такое представление о своей семье у Дивайда сформировалось к пяти годам. За всё это время молодой принц так и не узнал, что родители скрывали от него. Тем не менее ему это не мешало. По утрам он, не дожидаясь утренних петухов, любил бегать по полям, полно засеянных полынью. Ему нравилось, как утренний ветерок растрёпывал его чёрные волосы, как маленькие сапожки смачивала прохладная роса, отчего мордочка юного паяса отражала собою несравнимую ни с чем радость. Когда он пробегался по окраинам, ему часто приходилось видеть своего брата: уже на коне, с оголённым торсом, отрабатывающего как меткость стрельбы из своих чёрных револьверов, так и разные техники с охотничьим клинком. После прогулки отец и мать встречались с Дивайдом в столовой. Родители юного принца больше были совами: они не могли просыпаться рано. Так выходило, что когда квёл их сын – они бодрствуют, а когда ребёнку требовалось внимание или добрый совет, от родственников не то, что отклика, но даже взгляда было не выпытать. Другое же дело – Валенс. Он в любое время, в любом месте и в любом состоянии был готов выслушать и помочь.

В семь лет Дивайд начинал всё чаще сходиться с другими ребятами и изолировать его получалось всё труднее. Общение всегда проходило в одном и том же ключе: сначала все невинно играют, дразнят друг друга и гоняются один за другим, как бесноватые фавны, но как только к кому-то приходили его родители, веселье тут же спускалось по накатанной. Уводя своих отпрысков, чужие глаза сверлили Дивайда жутким взглядом.

– Отойди от этого монстра! – Как-то вскричала одна из матерей его очередного приятеля. – Разве я не рассказывала тебе о тайне сына Дивайнов?

Было бы славно, если бы сын боязливой за своё чадо матери тупо уставился на неё, рассмеялся над её предостережениями и, позабыв про всё, снова принялся играть с Дивайдом. К сожалению, такого никогда не случалось. Услышав материнское упоминание о проклятии Дивайнов, её сын сразу же бледнел и с вытаращенными глазами спрашивал:

– Так это он?

Его мать кивком подтверждала догадку сына, и временный друг Дивайда включал полный назад и под крылом своей преподобной матери отправлялся играть с другими детьми.

Подобный сценарий проигрывался постоянно. Однажды Дивайда это так разозлило, что он решил узнать обо всём у своего брата. Чтобы определить степень важности скрываемой мистерии, Дивайд решил разыграть одну историю. Но когда невинная шутка чуть не обернулась кровавой резнёй, до него дошло, что связанная с ним тайна не какой-то миф, а нечто вполне реальное и способное навредить окружающим.

– Валенс! – Постанывал Дивайд, имитируя выкатывающиеся из глаз слёзы. – Снова это оно – оскорбления, насмехательства. Не могу больше!

Король учтиво склонился перед разбитым горем братом и спокойно спросил:

– Кто же посеял обиду в твоей душе?

Когда Дивайд рассказал о том-то ребёнке и о той-то женщине, само собой выдуманных, действия Валенса испугали его, но в тот же момент доказали, что ради своих родных король мог пойти на самые ужасные деяния.

Совсем не изменившись ни в лице, ни в повадках, Валенс, с наброшенной поверх доброжелательностью, отправился в сторону, где его брата якобы как раз и унизили. Каким бы миролюбивым он тогда не казался, его всегда выдавало одно особенное свойство. Как только Валенс менялся внутренне, то вокруг него, словно незримый дух, уплотнялось какое-то поле, хоть и невидимое для глаза, но весьма чётко ощущаемое душой. Дивайд всегда чуял неладное, когда рядом с братом начинала плескаться эта его энергетика, будто бы те силы были и его, и, в тот же момент, кого-то другого – уже не столь радушного и милого со всеми добряка. Словно доверившись своим инстинктам, Валенс утрачивал своё сознание и становился инструментом в руках провидения. С этим своим настроем он постепенно приближался к месту, где, по словам Дивайда, обидели его брата.

Вроде бы обычная ситуация: брат обиженного ребёнка хочет поговорить о воспитании обидчика. Но обыкновенность случая исчезает, когда разговор складывается между не простыми семьями, а где одна из сторон королевского происхождения.

Дивайд жалел, что всё происходило не как у нормальных людей: где перед разговорами не приготавливают хладные клинки и не обтачивают их лезвия сыромятными ремешками. Ему стало жутко, но не за потенциальных жертв его фантазии, а за себя самого. Что если бы стало известно, что вся история – сплошная выдумка, а он лишь решил подурачиться? Само собой, вообразив то, до чего может дойти Валенс, Дивайд набросился на подрагивающую у ножен руку брата и стал в слезах умолять ничего не делать:

– Брось это братец, не надо!

Этот случай Дивайд запомнил и обещал себе больше не выпытывать у родных то, почему его все опасаются. Тем более, что ему так и не объяснили, отчего Валенс был столь серьёзен и намеревался сделать нечто ужасное. Король не наказал Дивайда, а только дал понять, что пока не время: когда придёт пора, тогда его брат обо всём узнает.

В восьмилетнем возрасте скрывать тайну младшего принца Дивайнов удавалось уже не так легко. Пока всех распределяли между гимназиями, лицеями и дорогими пансионами, к нему приставляли личных педагогов. Репетиторский коллектив был столь непосредственным, что его нельзя было и вровень ставить с какими-то, даже самыми высокородными учителями из высших заведений. Такое внимание к домашнему обучению опустило щиты и защищаться от расспросов Дивайда оказывалось уже невозможно. Тогда-то ему и раскрыли тайну его происхождения. Он узнал о том фатуме, которым его наградил мир. Маленькому принцу теперь было понятно, почему его называли монстром и не давали общаться с другими детьми. Он осознал, что является полукровкой – наполовину человеком, наполовину пустым. Вскоре у него с братом состоялся откровенный разговор.

– Я тебе никогда не рассказывал, чем занимаюсь, – начал издалека Валенс. – Ты знаешь, что мы, короли, выполняем особую работу. Её специфика заключается в трудности. Многие вещи нельзя поручить рыцарям. Они могут следить за порядком в обществе, но их старания направлены на сохранение баланса лишь среди людей. Короли же поддерживают баланс между человечеством и теми силами, которые ему противостоят, но так было не всегда. Десять лет назад стало распространяться проклятие, известное как опустошение. Тогда-то нас и стали отправлять на борьбу с теми, кого называют пустыми. Сейчас уже посылают не только королей, но и рыцарей, так как каждый человек теперь – на вес золота. Ты, наверное, заметил, что детей младше тебя практически нет. Это связано с тем, что, когда появилось проклятие, новорождённые были людьми лишь наполовину. Кто-то из них умирал ещё в младенчестве, кто-то превращался в полноценного пустого к трём-четырём годам. Но некоторые до сих пор живы. Они практически ничем не отличаются от обычных детей, если не брать во внимание серый цвет глаз. И да, Дивайд, ты – это и есть тот ребёнок, который был проклят ещё при рождении. Мы не хотели тебе говорить об этом, так как боялись, что это пошатнёт твою психику и ты… – Тут Валенс запнулся, глубоко вздохнул и продолжил. – станешь пустым. Пойми: мы оберегали тебя ради твоего же собственного блага.

С кем бы Дивайд не пытался подружиться, между ним и окружающими заведомо пролегала бездна. В желании построить через неё мостик взаимопонимания ему также всячески отказывалось, потому что любой родитель видел его, может, и не монстром, но кем-то бесчеловечным. Кому захотелось бы отдать своего сынишку на растерзание нелюдю?

«Может, над ним там эксперименты ставят или в цепи заковывают, да как с рабом потешаются? Что?! Он их сын! Вот так напасть… Ну, в семье не без урода; отщепенец для человечества и друг опустошённых. Неперспективное у мальца будущее!» – вот то, что Дивайд ожидал услышать от всякого встречного после просветительного разговора с братом. Его стала одолевать паранойя, и вскоре попытки обрести друга больше не предпринимались.

Взвесив все факты, мальчику не оставалось ничего другого, кроме как принять судьбу полукровки и самосовершенствоваться, лелея грёзы рано или поздно всё-таки обрести человечность и получить право называться человеком.

Обучение давалось Дивайду нелегко. Он был довольно неусидчив и постоянно отвлекался. Ни один из преподаваемых предметов не вызывал у него интереса. Читать книги ему не нравилось, так как, стоило взяться за учебную литературу, его тут же начинало клонить в сон. Но однажды Дивайд наткнулся на то, что всё же смогло его заинтересовать. Это оказалась книга, описывавшая качества, которыми должен обладать каждый ученик. Ни сдержанность, ни пунктуальность, ни внимательность - ни одна из этих черт не привлекала Дивайда. Он не чувствовал, что, развив в себе эти качества, сможет чего-то достичь, однако кое-что всё-таки задело его взгляд. Правило, гласящее, что нужно не сравнивать себя с другими.

Не сравнивай себя с кем бы то ни было; не сравнивай свой труд с чужими результатами; не ограничивай своё «Я» какими-то рамками. Когда с кем-то проводится параллель, велика опасность сойти с собственного пути. Начнут перениматься чужие черты характера, другие ритм жизни и повадки, а если нас не с кем сравнивать, то окажется, что мы станем принимать себя такими, какие есть.

Эти слова запади Дивайду в душу, ведь в этом и был корень его проблем. Он знал, что не похож на окружающих, и поэтому старался выдать себя за того, кем не являлся: человека. Ему требовалось примириться с судьбой полукровки, и мальчик поклялся, что любой ценой станет не просто человеком, но даже лучше. Он докажет, что и полукровка способен на многое.

Следующие шесть лет Дивайд искал то, к чему он был предрасположен. Учёба ему всё не поддавалась, поэтому свои поиски он направил в практическое ремесло. Выяснилось, что мальчик хоть и был туговат на мысли, но имел отличные физические параметры. Он мог долго выдерживать физические нагрузки и быстро восстанавливаться. Эта особенность раскрылась лишь к четырнадцати годам, и для проверки своих сил Дивайд стал поджидать случай, когда ему получится проявить себя.

Долго ждать не пришлось, так как вскоре было организовано что-то вроде рыцарского турнира для несовершеннолетних. Хоть в этом мире совершеннолетие – понятие весьма расплывчатое, на официальных мероприятиях им не пренебрегали, отчего в категорию участников входили все, кто ещё только обучались и по какой-то причине желали проверить свои навыки. Когда в списке участников прозвучало имя Дивайда, это насторожило одного из судий, коим оказался Валенс. Короля из рода Дивайнов поставили судить стрельбу из луков. Многие хотели опробовать свою меткость с более серьёзным инструментом, вроде револьвера, однако тот считался трофеем, который следовало ещё заслужить, и выдавался он лишь по исполнению восемнадцати лет. Поскольку на момент участия в турнире Дивайду было только четырнадцать, то с призывающим гонгом: «Занять огнестрельные позиции!» его спину не оплетали кобуры с патронташами, а их место скромно занимал небольшой колчан с парой-тройкой стрел.

Некоторые посматривали на полукровку Дивайнов с недоверием, кто-то со страхом, но были и те, кто симпатизировали ему. Это оказались такие же проклятые по рождению, как и Дивайд. Им было по четырнадцать лет, и они также происходили из королевской семьи. Их отцом являлся второй король – Септимо. Братьев звали Номос и Логос. Они были близнецами и не имели склонности к какому-то определённому ремеслу. Их талант раскрывался в способности переносить как телесное, так и психическое напряжение. Мать близнецов умерла при родах. Хоть отец и говорил им, что в этом нет их вины, сами же братья чувствовали, что если бы они были нормальными, то их мама бы выжила. Чтобы смыть с себя грех, самоубийство оказывалось не лучшим вариантом, отчего сыновья второго короля поклялись: во что бы то не стало уничтожить опустошённых – всех до единого. Взрослому человеку это желание показалось бы смешным, однако в юном возрасте подобные стремления видятся вполне осуществимыми. Клятва искоренить проклятие мало того, что не позволяла природе пустого взять над ними верх, так вдобавок и помогала совершенствовать свои навыки с куда большим опережением, нежели у сверстников. Даже Дивайд – такой же полукровка – проигрывал им в скорости и силе, однако давал фору в кое-чём другом.

Многие были искусны в теории, кто-то – в стратегическом планировании, некто – даже в несении литургии, но в стрельбе Дивайду не было равных. Результаты оказались ошеломительными: как для публики и других стрелков, так и для судий. Все стрелы, будь то десяти или пятнадцатиметровая дистанция, всегда поражали центр мишени. И тут кто-то воскликнул:

– Дайте юноше огнестрел. Лучник он великолепный, но так ли хорош с железом в руках?

Толпа вокруг полигона расступилась и пропустила к Дивайду его брата, уже вынимавшего свою легендарную осоку. Публика смолкла, а судьи в своих креслах подались вперёд. Все затаили дыхание. Вложив в свою руку револьвер с рукоятью из чёрного тополя, Дивайд прицелился в поставленную перед ним мишень с расстояния двадцати метров. Его дыхание остановилось, мир кругом замедлился, а цель приблизилась, будто под увеличительным стеклом. Прогремел выстрел, и цель была поражена. Выступление на турнире повернуло жизнь грязнокровного отпрыска Дивайнов на сто восемьдесят градусов. Его всё ещё не признавали человеком, но и пустым перестали считать; по крайней мере, прекратили видеть в нём того, кто мог потерять рассудок.

Это же касалось и сыновей второго короля. После турнира Дивайда подловил Логос и предложил пройтись. Ему, как и сыну Дивайнов, было интересно, насколько они похожи и чем отличаются. Логос начал:

– У тебя есть мечта, Дивайд?

– Я хочу стать тем, кто заслуживает называться человеком.

– А что значит «быть человеком»?

Дивайд не смог ответить.

– Ладно. Тогда другой вопрос. Ты ему уже поддавался?

Логосу не нужно было пояснять, о чём он. Дивайд это и так понимал.

– Нет. А ты?

Тяжело вздохнув, Логос, словно постарев в лице на десяток лет, ответил:

– Да. Точнее, не я, а брат. Мне не хочется рассказывать об этом. Куда важнее то, что мы поняли. Если и можно побороть проклятие, то только точно поставленной целью: когда ты знаешь, куда тебе нужно направлять силы и каков будет примерный результат. Мы с братом дали слово, что искореним опустошённых – всех до последнего.

Произнося это, Логос остановился и стал смотреть на опускающееся за горы солнце. Не щурясь и не отводя глаз от заката, он спросил:

– Каково наше предназначение? – Дивайд молчал. Он стоял позади Логоса и ждал, пока тот сам себе ответит. И не потому, что не знал ответа. Дивайд чувствовал, что Логос готов сам себе ответить. Ему только нужен был тот, кто заставит его начать свой монолог. – Мы не знаем, что значит быть человеком. Нам также неизвестно и то, что теряют пустые и что они стараются вернуть, – Логос рассмеялся. – И не забавно ли, что люди не знают, кто они. И ты, Дивайд, хочешь стать неизвестно кем? Хочешь стать тем, кто не может разгадать тайну своего происхождения? Быть человеком – это то же, как быть ничем – пустым сосудом.

Дивайд уже не мог сдерживаться и прервал Логоса. Он боялся, что тот в своих размышлениях свернёт не туда.

– Для тебя нет разницы между человеком и пустым? Как мож…

Логос говорил тихо, но его слова звучали столь чётко, что, стоило ему что-то произнести, у Дивайда сразу же пропадало желание перечить.

– Человек – это тайна. Опустошённые – тоже тайна. Для нас обе эти природы – загадки. И я ещё раз спрошу тебя, почему ты хочешь стать человеком? К чему ты идёшь? Что ты хочешь получить? – С каждым заданным вопросом Дивайд чувствовал, как его мечты, устремления, цели, желания – всё превращалось в пыль. Философия Логоса обесценивала всё, чем он дорожил. Дивайд не мог ничего сказать, и он решил задать тот же вопрос адресату, на что тот с жуткой улыбкой ответил. – Я тоже не знаю, но в отличие от тебя, Дивайд, я не хочу быть человеком. И нет, я не признаюсь в том, что хочу стать опустошённым. Ты разве не понимаешь, что удел полукровки – это не проклятие, а дар. Нам дана возможность выбора, и выбирать нужно не между двух, а из трёх.

– Трёх?

– Именно. Наш отец рассказывал, что, когда стали рождаться полукровки, их считали ошибкой природы. Но посмотри, чего мы сегодня достигли. Мало того, что не уступали остальным участникам, так ещё и обошли их. Если мы для чего-то и появились, то только для того, чтобы ознаменовать собой новую веху истории.

До этого Дивайд никогда не думал, чтобы мириться с выпавшим ему при рождении жребием. Он всегда хотел избавиться от разрывающей его двойственности. Быть либо человеком, либо превратиться в опустошённого – вот как он смотрел на цель своей жизни. Но выслушав Логоса, теперь он задумался, действительно ли ему этого хотелось.

В последних лучах солнцах, в свете кроваво-алого заката, Дивайд спросил:

– И ты думаешь, что понять природу полукровки будет легче, чем человека?

– Нет. Скорее даже труднее. Но как я сказал, главное – это право выбора. Неважно, кем мы хотим стать. Важно то, какими нас сделает время.

– То есть ты хочешь отдаться на поводу случая? Пусть всё складывается так, как сложится?

– Возможно. Стану человеком – значит, так тому и быть. Если опустошённым, то… Что ж, надеюсь, я не причиню вам много вреда, и вы побыстрее избавитесь от меня.

Логос говорил без тени страха. На его лице продолжала светиться улыбка, однако в душе у него было далеко не радостно. Дивайд чувствовал, что бо́льшая часть сказанного – правда, но от чего-то всё-таки веяло ложью. А что именно это было – Дивайду оставалось неясным. Так он познакомился с тем, кто, может, и не был ему близок по духу, но, во всяком случае, оказывался таковым по природе. Солнце село, и полукровки простились, пообещав друг другу, что когда-нибудь они снова встретятся и вновь постараются узнать, кем им суждено стать.

Ночь после турнира Дивайд так и не уснул. Слишком много он перенёс за один день. Всю ночь его одолевали разноречивые мысли о том, в чём его предназначение и правильный ли им избран путь. Рассвет он встретил, как спасение от этих раздумий. Только появились первые лучи, Дивайд тут же поднялся и отправился на прогулку. Выйдя, его слух сразу же уловил знакомые раскаты. То звучала «осока» Валенса, и, не терпя ни минуты, Дивайд зашпорил самого резвого скакуна и направился к источнику звука. Братья встретили друг друга с привычной открытостью. Валенс снова поздравил Дивайда с турнирными достижениями и согласился вернуться обратно в поместье. Но перед уходом с тренировочного плаца он сказал:

– Дивайд, ты понимаешь, какое открытие ты вчера совершил?

– Мне казалось, – недоумевающе уточнял Дивайд, – моя практическая сноровка была вполне предсказуема. Ты не хуже меня знаешь, насколько я плох в теории.

– Эх, невежда ты эдакий, – заботливо взъерошив волосы брата, продолжал Валенс. – Не пойми меня грубо, но все считают тебя нелюдем из-за страха, что вы обратитесь. Народ до сих пор ожидает, когда пустой внутри вас вырвется на свободу, ведь почти ни один полукровка не дожил до твоего возраста. Почти все обратились в пустых, но ты – исключение. Сыновья Септимо тоже наглядный пример того, что мнение о вас – это не более, чем стереотип. Когда ты вчера потрясал народ, видел бы ты, как трибуны, все с отвисшими челюстями, смотрели на тебя! На того, в ком течёт дурная кровь, но превосходящего их в мастерстве стрельбы, – Валенс взял паузу. В лице он стал более строгим и перешёл на тему, о которой доселе никому не рассказывал и которую пытался узнать Дивайд ещё в восьмилетнем возрасте. Валенс поведал брату о той мечте, преследуемой им вот уже четырнадцать лет. – С самого твоего рождения я исследую геном пустых, стараюсь найти пути исцеления от этой чумы, и твоё вчерашнее представление приблизило к правде одну мою гипотезу. Не важно, кого в тебе больше: человека или пустого. Вероятность стать кем-то одним всё же существует. Я не пока не могу объяснить, как делается этот выбор, но думаю, что это зависит от желания. Мне не раз приходилось видеть, как люди поддавались проклятию. Кто-то утрачивал разум и превращался в пустую оболочку – призрак того, кем человек когда-то был, но находились и те, кто не подчинялись, а подчиняли.

– Ты имеешь в виду, что люди по своей воле стремились стать пустыми?

– Да, и за это они сохраняли какую-то часть рассудка. Их нельзя ставить в один ряд с обыкновенными пустыми. Представь, что у тебя была бы огромная сила и невероятная живучесть, и ты при этом сохранил бы своё сознание? Вот, что может случиться, если избрать путь опустошения.

Дивайд не знал, почему слова брата противны ему. Хоть Валенс и говорил о невообразимых вещах, вроде обретения могущества и контроле проклятия, Дивайду отчего-то было неприятно это слышать, ведь цель его жизни заключалась равно в противоположном. Он не хотел показаться неучтивым по отношению к брату и, не желая более расшатывать каскад собственных устремлений, вернулся к теме турнира:

– По-твоему, ещё вчера меня воспринимали только как будущего пустого? Что ж, теперь всё будет иначе. Даже сыновья второго короля показали отличные результаты. Думаю, если с нас и не спал этот тупой стереотип, будто мы недоразвиты и вот-вот потеряем рассудок, то, по крайней мере, он поубавил в весе. И вообще, неужели ты пришёл к своим выводам только глядя на мою меткость? Не слишком ли завышено ты смотришь на всё? И не подумай, я не пытаюсь тебя раскритиковать, а хочу предостеречь, ведь понимать других людей мне всё ещё тяжело. Как бы я не приблизился к планке называться человеком, меня так и не покидает ощущение моей отчуждённости.

– И всё же хоть ты этого и не замечаешь, но ты меняешься, –подбадривал своего брата Валенс.

Правда это или нет – Дивайд не знал. Предположение его брата посеяло в нём надежду когда-нибудь, но всё-таки стать человеком. Главное – это не сворачивать с намеченного пути.

Уходя с полигона, краем глаза Дивайд всё же успел осмотреть приговорённые Валенсом мишени. Всего пара отверстий зияла ровно в центре, когда как остальные – то на пару сантиметров влево, то на несколько миллиметров вправо.

* * *

Прошло ещё четыре года, и Дивайд достиг восемнадцатилетнего возраста. В пропущенном промежутке не было каких-то великих изменений. Всё, чем была занята голова молодого принца, посвящалось оружейному ремеслу, физической и умственной подготовке. Учителя всё продолжали натаскивать нерадивого ученика, однако многое из преподаваемого так и оставалось на периферии. Дивайду не были интересны законы, которые требуется соблюдать в обществе. Правила мирской жизни представлялись ему обузой, ведь он чувствовал, что создан совсем для иного. Да и кто бы на его месте согласился отсиживаться в стенах Столицы, когда человечество вот-вот норовит исчезнуть?

Дивайд мечтал стать рыцарем. Надеяться на королевское слово своего брата ему было противно. Он хотел сам пробиться к своей цели, и поэтому решил сдружиться с командиром столичной стражи – Ванием. Этот человек не был тугодумом и завсегдатаем своего роскошного кабинета. Всё оказывалось как раз наоборот. Его то и дело никогда не удавалось застать на причитающемся ему месте. Кабинет Вания только из приличия периодически очищали от пыли, в то время как сам он постоянно пребывал в разъездах. Никому не требовалось объяснять, какие у него были командировки. Все и так знали, что глава рыцарского ордена противостоял тем, кто угрожал людям. Когда-то он карал бандитов и воров, но после появления проклятия фокус сместился на новую цель. Теперь его, как и королей, занимала борьба с опустошёнными, но в отличие от большинства рыцарей Ваний не боялся наведываться к самым границам Нигредо. Он не чурался сложной работы, напротив, она приносила ему удовольствие. Сам по себе Ваний имел каштановые волосы, уже начавшие понемногу редеть. Нос был с небольшой горбинкой, а глаза поставлены широко, но из-за частого глядения в мушки своих револьверов взгляд его стал прищуренным. Над губами красовались барские усы. Ниспадая до подбородка, они заменяли собой и бороду, и бакенбарды, вдобавок ещё и компенсировали лобную алопецию. То, как Ваний ухаживал за своими «кудрями», не могло равняться с мастерством ни одного брадобрея; до того филигранно вычёсывался каждый волосок, что, казалось, сгниёт тело, кости превратятся в труху, но его усы мало того, что останутся нетронутыми, так ещё и умудрятся пережить саму вселенную. Вот какой трепет бессмертности вселяли эти два волосистых змея. Тело столичного атамана дышало невиданной энергетикой, но многие походы не могли не оставить некоторых напоминаний. Оно было усыпано шрамами: от крохотных порезов до отпечатка почти в упор выпущенной шрапнели. Самым роковым приветом из прошлого всё же оставалась хромота на правую ногу. Со стороны было незаметно, что Ваний прихрамывает, но стоило солнцу спрятаться за тучи и начаться дождю, старые раны тут же начинали ныть. От этой диковинной закономерности Ваний всегда сверялся с прогнозом погоды. Ему приходилось допрашивать всех столичных знатоков метеорологии, и, когда мнения большинства сходились на одном и том же, удовлетворённый или нет своим допросом, – тут уж в зависимости от услышанного – пытатель добавлял в свой график определённые коррективы, однако никто не сомневался, что если где-то пойдёт страшный ливень, то Вания это лишь задержит, но не остановит, так как его не пугали ни грозы, ни смерчи, ибо человек он был поистине феноменальной стойкости.

Как-то поймав Вания в Столице, Дивайду выпал редкий шанс завязать разговор:

– Ещё три дня и всё ученичество, наконец-то, пойдёт в пекло! Больше никаких: «Господин Дивайд, я вас ожидаю в своём кабинете. Пора продолжить изучать историю, географию и прочую дребедень, от которой у вас так и раскалывается голова».

– Значит, посвящение через три дня говоришь? – Сквозь свои по-ковалерски пышные усы говорил Ваний. – Жаль, что не смогу присутствовать на инициации, снова вспышки на границе меж Альбедо и Нигредо.

Дивайд знал, что старый стрелок обманывает его. Ванию было в радость находиться поодаль от всего, что отвлекало его от работы, даже если той не предвиделось.

– Хоть от меня-то не скрывай свой восторг, что будешь отсутствовать на столь сонном мероприятии, ведь я и сам не перевариваю все эти формальные посвящения, – с досадой произнёс Дивайд.

– Становление рыцарем – дело нешуточное. Его почитают чуть ли не на ровне с коронацией. Тебя начнут видеть потенциальным героем даже тогда, когда ты ещё ничего не сделал. Это огромное счастье для молодых сорванцов, нюхавших порох только на полигонах, – тут Ваний брезгливо сплюнул в сторону. – Вот от таких людей действительно тошнит. Но в тебе у меня нет сомнений. Думаю, стоит мне только предложить…

– Так ты всё-таки согласишься взять меня в следующую вылазку?! – Резко перебив и полный неземного восторга, Дивайд смотрел на Вания, как на спасение – возможность выбраться за пределы города, стяжавшего его восемнадцать лет.

– Да-да, только утихомирь свой пыл, – словно отнекиваясь, говаривал Ваний. – Всё же нельзя видеть себя только в чём-то одном. Человек – это универсальное существо, и в его распоряжении… – Тут старый рыцарь запнулся и вспомнил, что речь идёт не совсем о человеке.

Припомнив Дивайду, что полукровки довольно узконаправленны, он решил более не научать его своим жизненным опытом. Какое-то время они пребывали в молчании, пока не добрались до площади. На ней всё также стояло древо. За двадцать лет его корни успели цепко переплестись с мраморным фундаментом и стать с ним единым целым. За все минувшие года к нему никто так и не смог подойти. Как и гласила высеченная на стволе надпись, за невидимое поле сможет пройти лишь избранный.

Единственное изменение, произошедшее со столичной достопримечательностью, крылось в его окрасе: крона поменяла цвет с зелёного на золотисто-охряной, и всё чаще замечалось, что листья стали понемногу опадать. В чём же заключался посыл матери природы – до сих пор оставалось тайной, но все, как один, чувствовали: упади с кроны последний листочек, случится нечто непоправимое, поэтому чем бы не занимались короли, рыцари и жрецы, задача у всех одна – это разгадать данное человечеству послание: «Познает меня лишь тот, кто не опустошён, а избран».

Присев на скамью недалеко от дерева, Дивайд и Ваний заметили проходящую рядом процессию. Люди расступались в стороны, пропуская перед собой храмовую стражу. Они сопровождали паланкин с какой-то важной особой, и так вышло, что один ребёнок не успел отойти. Стража расценила его медлительность как неуважение.

– Да как ты смеешь столь неуважительно относиться к Епископу! – Взревел один из храмовников.

Это был грузного телосложения воин, и даже, если речь шла о маленьком мальчике, он не преминул обрушить на того всю свою силу. Клирик начал нещадно избивать невинного ребёнка розгами. Закончив с воспитательной работой, он бросил мальчишку перед паланкином и заставил его молить о прощении, однако никаких извинений так и не последовало. Кровоточащее тельце виновника столь ослабло, что тот потерял сознание, после чего его выбросили в толпу зевак. Сам же клирик-палач просто потёр ладоши, будто отлично исполнил свой долг.

– Ты, быстро, ко мне! – Командным голосом приказал всё тот же клирик. К нему подбежал страж рыцарской гвардии, и несмотря на свою более высокую должность, он смиренно стал выполнять приказы церковного служителя. – Убери-ка здесь и разгони эту ватагу, нечего здесь смотреть.

Глядя на всё это, Ваний не выдержал и решил сымитировать желание Дивайда стать рыцарем:

– «Хочу быть рыцарем, отправиться в далёкие странствия», а на деле поставят вот так истуканом на площади и заставят подтирать задницу всякому храмовнику.

– Но почему с рыцарями так нагло обращались? Разве служители храма стоя́т не ниже?

– Кажется, наши религиозные друзья задумали что-то неладное, иначе не стали бы дерзить рыцарям, – проводя взглядом всё отдаляющийся паланкин, Ваний закурил бриаровую трубку и решил поделиться своими домыслами. – Храмовники хотят заменить собой рыцарей, а дьяконы и пресвитеры – институтских учителей. Если так и дальше пойдёт, то скоро и к королям начнут относиться с пренебрежением. Не хотелось бы, чтобы наш столичный синедрион случайно забылся и решил покуситься на самого Бога. Тогда мы точно проблем не оберёмся.

– Как? Ты тоже думаешь, что Создателя хотят свергнуть?

– Ах, недалёкий ты мой Дивайд! – Прохохотав, заявил повеселевший от табака Ваний. – Что же это, неужели опустошённая часть тебя окончательно взяла верх и теперь ты не способен связать пару простых фактов?

Дивайд думал, что сказал нечто запретное; даже голос понизил, чтобы его не слышали посторонние, однако это совершенно не требовалось. Ваний говорил об этих же самых якобы запрещённых вещах в открытую и очень громко. Казалось, он специально старался привлечь к себе внимание. Закончив линчевать Бога, он посоветовал хорошенько осмотреться. Дивайд боялся, что окружающие будут смотреть на них тем же взглядом, который ему приходилось видеть большую часть своей жизни: когда на него смотрели не как на человека, а как на монстра. Однако он увидел не то, чего опасался. На площади не появились сонмы революционеров, восхвалявших дерзость слов Вания; также не было и ропщущих полицеймейстеров. Перед ними прогуливались всё те же, почти никак не изменившиеся ни в лицах, ни в поведении, прохожие. В тот миг Дивайд словно прозрел. Лица отражали не ненависть к сказанному Ванием, даже не безразличие, а чуть ли не полное согласие. Это открытие помогло понять и другое. Исследования Валенса, сомнения Вания в Боге и согласие с ним народа говорили об одном: в Столице что-то готовится, и час, когда это начнётся, уже не за горами.

Перед тем как расстаться, Ваний поведал Дивайду о своём последнем посещении храма, где пребывал Бог:

– И вот, выходит этот совершенный образ! Короли, все преклонённые, застыли в первом ряду. Во втором, с горящими благовоньями и в своей покорной литургии, молились жрецы. А в третьем, со своими верными подопечными, расположился я. По отношению к первым двум наш коленопреклонённый ряд представлялся регуляторами социальной жизни. Оббежав нас своим взглядом, Отец стал каждому выдавать то или иное поручение. И пока длились все разъяснения, я не мог отвести глаз от бьющегося за его светящейся ризой сердца. Видел ли ещё кто-то замеченное мною, мне тогда духу не хватило спросить. В нашем – уже не столь кажущимся мне великим – Создателе я увидел тёмную воронку. Она напоминала что-то вроде метки. Я не сомневаюсь, что это был знак опустошения – точно такой же, какой появляется у пустых. Вот что было внутри нашего Отца. Его артерии и вены просвечивали чёрной желчью. Вокруг адамантово сиявших зрачков, словно корневище, разбредалась система тёмных капилляров. Чёрт бы побрал тогда моё зрение, ибо даже чувством близости с ним, я уже ощущал то же, что и рядом с пустыми. И если правду говорят, будто мы – сыновья и дочери его и во всём следуем за природой нашего Творца, то не значит ли это, что все наши проблемы только оттого, что заболел наш божественный папенька? Если он и есть источник проклятия, то революция, Дивайд, не просто возможна, но необходима.

"Ничего не страшись!"

Вот и пробил долгожданный час: инициация, через которую проходит каждый, кто закончил весь курс обучения и успешно сдал все экзамены. Конечно, успешно пройти через все испытания у Дивайда не было и шанса. Хоть он и талантлив в ремесле стрелка, ему всё же не доставало теоретических знаний. Но экзаменаторы решили пойти навстречу и дали добро на вступление в мир рыцарства, с его никогда незабываемым кредо: «Nil timendum est»[1].

Посвящение в рыцарский чин испокон веков почиталось как нечто величественное. Эта инициация уступала лишь коронациям и получениям каких-то духовных санов. Становление рыцарем являлось нечто вроде переходом, когда инициировавшийся, путём разных испытаний, со временем определялся: занять ему какую-то высшую должность в духовенстве или стать одной из десниц королей.

Дивайд предвидел, что его, скорее всего, пристроят в ряды рыцарей, которые служат его брату, но не высказывал свои мысли вслух. Внешне он притворялся, будто ни о чём не догадывается, но только для того, чтобы, если ему вдруг захочется отказаться от тёплого местечка под братским крылом, никто случайно не сказал, что младший сын Дивайнов попросту не хочет злоупотреблять семейными связями. Семья-то, особенно Валенс, поняли бы его, но если позиция Дивайда ещё как-то уживалась в семейном кругу, то вот со всеми, кто вне его, появлялись определённые трудности. Кому бы захотелось держать на воле существо, которое хоть и доказало, что оно не бесталанно, но всё же продолжает представлять опасность как пустой? Таким воспринимало Дивайда столичное духовенство, поэтому неудивительно, что посвящавший его в рыцари духовник то и дело бросал на юного принца недоброжелательные взгляды. Дивайд сперва подумал, а не тот ли это экзаменатор, принимавший у него теорию, отчего и сейчас он походил на скрытно сетовавшего учителя? Но эти догадки тотчас рухнули. Этот святой был выше образовательных институтов. Он занимал досточтимое место в соборе, и Дивайд не понимал, почему святитель его так ненавидел.

Причина, по которой недолюбливали полукровку Дивайнов, заключалась в том, что он мог нарушить кое-чьи планы, а именно персоны, являвшейся главой соборного округа Столицы: его преосвященства – Епископа.

[1] Ничего не страшись (лат.).

Духовный переворот

Когда церемония закончилось, а новоиспечённые рыцари хором провозгласили «Nil timendum est», Дивайд ещё долго не мог забыть то, что он увидел в глазах посвящавшего его. Ему было не по себе, так как взгляд святителя напомнил ощущение, когда ты приходишь туда, где тебе не место. Дивайд не мог вспомнить, что когда-то перешёл дорогу этому священнослужителю и отбрасывал сомнения на тот счёт, будто ему пытались помешать. Он полукровка, и казалось вполне очевидным, что его недолюбливают. Однако у выхода Дивайд ненароком подслушал разговор двух патеров.

– Ему ведь приказали отстранить их. Так почему он…

– Не знаю. Так или иначе, нужно рассказать об этом Епископу. Ох, его преосвященство будет не в восторге, что полукровок допустили.

Когда Дивайд услышал «полукровки», он вспомнил, что вместе с ним посвящение прошли и сыновья второго короля, которые четыре года назад также отличились на рыцарском турнире. Выходило, что им троим и впрямь пытались помешать, и с этим каким-то образом был связан Епископ – глава столичного духовенства.

Два дня спустя на центральной площади столпились высшие представители религиозной касты. Они хотели оповестить всех о том, что пора прекратить верить в Бога. Другими словами, был объявлен духовный переворот. Группу проповедников по периметру площади охраняли храмовники, одетые в доспехи, что не могла пробить ни одна револьверная пуля, а удар меча лишь поцарапал бы, будто бы выпад совершался не клинком, а булавкой. Вскоре подоспел рыцарский кортеж. Заняв боевую позицию, многие из рыцарей то и дело оглядывались на толпящуюся вокруг публику. Жители казались готовыми не столь поддержать пребывших законников, как, скорее, помешать им. Чтобы напомнить людям, кто перед ними, командир рыцарей гулко продекламировал:

– Жители Столицы! Просим вас разойтись. Покиньте площадь… – Тут главнокомандующего прервал звонко отрикошетивший от его шлема булыжник, брошенный кем-то из толпы.

Соборный проповедник понял, что народ на его стороне, поэтому он, воздев руки к небу, продолжил свои красноречивые витийства:

– Несчастные, пребывающие в великом отчаянии, души! Я чувствую, что вы готовы пойти против нашего Создателя. Не противьтесь своему желанию, ибо оно истинно. А если кто усомнится, то я помогу развеять его замешательство, – оратор сделал глубокий вдох и продолжил свою жаркую проповедь. – Слушайте же меня! Слишком долго мы верили в то, к чему уже давным-давно не испытываем веры. Тот, кто наделял нашу жизнь смыслом, ослаб и более не способен помочь нам. Бог – это ли не наглая ложь, которой мы успокаивали себя последние двадцать лет?! Жалкая иллюзия! Спросите, почему именно двадцать? Так вспомните же, когда Создатель не смог преодолеть ту же трудность, что и мы. Это порождение природы – проповедник указал на возвышающееся над ним древо – не подпустило к себе даже творца мира. Признаем же, что Бог стал ровней человеку, и вера в него равносильна вере в любого из вас. Я не хочу никого оскорбить, но буду откровенен: верить нужно в нечто возвышенное, в то, что способно уберечь нас от превращения в пустых. Если продолжим слепо верить в нашего ослабевшего Отца, то скоро от человечества ничего не останется. Людей заменят опустошённые, мир станет адом, а Бог обратится в Дьявола. Вы хотите пасть жертвой проклятия? Хотите, я спрашиваю?!

– НЕТ! – Хором взревела толпа.

– Так свергнем же лжеправителя! Будем же верить в того, кто способен противостоять пустотной напасти. И нет, я говорю не о королях и не о рыцарях, ведь они служат Отцу, и поддерживать их означает продолжать служить старым устоям, которые как раз и убивают нас. Восславим же нашего спасителя – революционера, решившегося на переворот власти. У него нет имени, но вы прекрасно его знаете. Епископ – вот наш мессия. Славьтесь, ваше преосвященство.

– СЛАВЬТЕСЬ! – Эхом отозвались слушатели.

Столпившийся люд устремил в небо сотни, сжатых в кулаки, рук. Аплодисменты и многозвучное рукоплескание заволакивало пространство площади душераздирающей какофонией. Проповедник и его духовные братья слышали в этом потоке звуков гармоничную серенаду, когда как обескураженный всем происходящим рыцарский состав улавливал лишь вселявший в него панику гомон. Бедные защитники ловили на себе десятки враждебных взглядов, но несмотря на ощущение своей чуждости, их вера оставалась непоколебимой. Они продолжали стоять на своём: на почитании Бога и старых обычаев.

Тут к группе стражей подоспел только что завершивший своё посвящение в рыцарский сан Дивайд. В нём, как и в его товарищах, вера в Бога не посмела дрогнуть, и надо отметить, что если некоторые из рыцарского круга словно бы боролись с желанием не поддаться охмеляющему гимну Епископу, то вот Дивайд в своих мыслях был непреклонен.

Вскоре миссионерская процессия была свёрнута. Храмовые паломники возвратились в свои кельи, а горожане продолжили бодрствовать, пытаясь всё больше расшатать ныне действующие порядки. Лодка социальных норм, установленных Богом, хоть и казалась непотопляемым фрегатом, она всё же не была застрахована от раскачки, особенно если ту повлекут не пара-тройка мятежных матросов, а весь экипаж. Многие граждане стали разрушать устоявшиеся правила, избавляться от тех заповедей, которые им внушали сызмальства. С посаженным семенем неверия в старый миропорядок некогда преданный экипаж решил, так сказать, искупаться: потопить судно старых устоев в надежде обрести спасение в водных пучинах, коим, по их предположению, должно было стать почитание Епископа.

В ночь после заявления о перевороте уличные граждане так и продолжали бесноваться. Не было дома, в котором не горел бы свет тусклых лампадок, с доносящимися изнутри революционными гимнами. Люди стали одержимы идеей свергнуть Бога. Они митинговали, выступали с протестами, даже разрушали архитектуру, которая напоминала им о Создателе, но некоторые из бунтовавших пошли куда дальше. Казалось, их словно одурманили амоком[1]. Какая-то часть граждан обезумела и стала нападать на рыцарей. Так мирные выступления постепенно начали походить на кровопролитные схватки.

Ища новый предмет для преклонения, люди надеялись, что перестанут опустошаться, однако, таким образом, проклятие только усилило свою хватку. Вера даже в обессилившего Бога ещё позволяла сохранять человечность, но отрекшись от него, человек стал опустошаться куда быстрее. Соборная братия думала, что новый идол в лице Епископа сможет заменить Создателя, но в этом она как раз прогадала. Столичный народ не замечал, что в своей одержимости свергнуть старые устои он становится безумнее и уже мало чем отличается от тех же пустых, отчаянно ищущих то, чем бы заполнить внутреннюю бездну.

Наутро ухоженные лавки, опрятные скверы и вычищенные до блеска проспекты теперь выглядели как после войны: практически все каретные экипажи были разбиты, рыночные лотки – развеяны в пух и прах, стены – размалёваны символикой собора, а здание рыцарского департамента – обнесено десятками оскорбительных надписей. В домах тех, кто отказался участвовать в ночном бунте, окна и двери укрепляли ставни, а их обитатели настолько притихли, что пролетающая мимо подъездов муха словно бы вещала своё жужжание через рупор. Всего за несколько ночных часов город пережил настоящую революцию, но выглядел при этом так, будто бы после девятисотдневной блокады.

В соборе тем временем дьяконы праздновали свой успех и распивали ритуальную амврозию. Никто и не думал сомневаться, что план Епископа провалится. Все делали вид, будто ночная суматоха – это только временно; день, может два, и всё придёт в норму.

Но торжество духовников прервали. Пара храмовников втащила в собор побитого, всего в ссадинах, дьякона. Это оказался тот самый духовник, который посвящал Дивайда в рыцари и который, не сумев справиться с поручением Епископа, в страхе решил покинуть Столицу, однако ему это не удалось из-за мятежа прошлой ночью, и стража поймала его у выхода из города.

– Бедняга. И что же с ним теперь будет? – Спросил у старших духовников молодой послушник.

– То же, что и всегда – аудиенция у Епископа.

– Хорошо. Я уж опасался, что его на виселицу поведут.

– Лучше уж виселица, – угрюмо ответил один из святых отцов.

– Почему? Епископ же не монстр. Что он ему сделает? Разве что отчитает – и всё на этом.

– Не знаю, что его ожидает, но кто бы не приходил к Епископу с проваленным поручением, возвращались от него уже совсем другими.

– В каком смысле «другими»?

– А ты посмотри, – святой указал на служителя, который молился в одной из келий. – Бедолага пару месяцев назад провинился. Его отвели к Епископу, а когда он вернулся, то стал ниже травы. Его будто заговорили. Каждый день только и делает, что молится и ни с кем не разговаривает. Среди братьев даже зародилась легенда, будто Епископ забирает души ослушников и оставляет лишь телесную оболочку. Поэтому я и сказал, что лучше уж смерть, нежели существовать подобно растению.

Тем временем беглеца уже привели к епископским покоям. Стража осталась снаружи, а святителя запустили внутрь, заперев за ним двери. В конце зала, по середине, располагался трон, на котором восседал Епископ.

Святитель не знал, если он начнёт раскаиваться и молить о прощении, поможет ли это сгладить его проступок, но не успев ещё ничего сделать, Епископ произнёс:

– Значит, полукровки всё же стали рыцарями.

Епископ говорил спокойно, но его слова звучали так громко, будто он вещал через голосовой усилитель. Святитель обомлел и не мог выдавить из себя и слова.

– Нехорошо, мой дорогой брат, очень нехорошо, – всё тем же пугающе спокойным тоном продолжал Епископ.

– Подождите, ваше преосвященство, – затараторил святитель. – Что эта троица сможет сделать? Ведь ваш план сработал. Люди отвергли старую власть и теперь принимают вас ровней Богу.

– И поэтому ты в страхе собирался покинуть город?

– Ну, я… – Лоб святителя покрылся испариной, а руки судорожно задрожали.

– Видишь ли, ты поступал правильно. Тебе и впрямь следовало исчезнуть. Ты подсознательно чувствовал, что провал твоей миссии способен выйти нам боком, – Епископ взял тридцатисекундную паузу, которая святителю показалась длиною в вечность; пока длилось молчание, его лёгкие судороги перешли в дрожь, как от лихорадки. – Не переживай. Я помогу тебе исправить твою ошибку.

– О, благодарю вас, благодарю, – встав на колени и скрестив руки в замок перед грудью, проговорил святитель.

– Смыть твой позор можно только одним способом, к которому ты, правда, не успел прибегнуть. Я помогу тебе исчезнуть.

Только кающийся решил что-то сказать, как сразу же оцепенел. Святитель застыл с раскрытым ртом, глаза его выкатились, а зрачки – помутились. Слушая Епископа, он не заметил, как у него за спиной появилась женская фигура. Она коснулась его спины и прошептала на ухо:

– Добро пожаловать.

После святитель двинулся к выходу, походкой напоминая заведённую игрушку, не способной сойти с траектории, которую ей указали.

– Какие они послушные, – восхищался Епископ. – Он был одним из тех, на кого я мог полностью положиться. До сих пор не понимаю, почему всё так вышло.

– Не переживайте, ваше преосвященство, – мурлыкающим тоном отвечала женщина. Она была в чёрном платье; кожа её – аристократически-бледного оттенка, а глаза, как и волосы, – чёрного, как обсидиановое стекло, цвета. – Нестрашно, что троица полукровок пополнила ряды законников. Скоро рыцарский орден всё равно исчезнет, а за ним и короли.

Только Епископ услышал «короли», так сразу же поневоле сжал кулаки и процедил:

– Надменные глупцы – вот кто они! – Епископ поднялся с трона и, разгневанный от неприятных воспоминаний, стал прохаживаться по залу. – Ты права. Скоро, уже очень скоро я отомщу этим горделивым дуракам. Они узнают, каково это – потерять всё. Посмотрим, достойны ли короли стоять выше обычных людей, или же в них столько же человечности, как и в простых смертных.

– Услышь вас кто-нибудь из духовников, те и не поверили бы, что перед ними Епископ; скорее уж обиженный ребёнок, – саркастично подметила дева в чёрном. Епископ никак не отреагировал на её слова; по крайней мере, не подал виду. Он был не в праве перечить словам той, кто спасла его от опустошения. – Если вы не против, я пока отлучусь. Многое ещё нужно сделать, – и с улыбкой добавила, – много чего испортить, – закончила женская персона и растворилась в воздухе.

Оставшись один, Епископ стал постепенно успокаиваться. К нему возвращалось самообладание, но вместе с ним и воспоминания. Снова сев на трон, он окунулся в прошлое, которое как раз и вызвало в нём волну негодования.

Около восьми лет назад пост главы собора занимал другой человек. Сам же Епископ тогда был двадцатипятилетним юношей, мечтавшим стать рыцарем и служить королям. К сожалению, ему не доставало навыков. В теории он был хорош, но то, что касалось практики, оставляло желать лучшего. Не пройдя экзаменационные испытания, юноша попробовал заручиться поддержкой королей. Так совпало, что он был знаком со вторым и четвёртым королями – Септимо и Валенсом. Первый просто отверг его, а последний ещё и унизил. Валенс был почти ровесник Епископу, когда как остальные короли – на порядок старше. С этим несостоявшийся рыцарь верил, что последний из королей даст добро на вступление в ряды своих приближённых, однако всё повернулось совсем иначе. Вместо помощи Валенс, устав выслушивать мольбы будущего Епископа, заткнул того пощёчиной, а от одетого на руке перстня оставил порез, до сих пор красующийся на лице побитого в качестве шрама. Униженный и оскорблённый, всеми отвергнутый юноша превратился бы в пустого, так как мечта стать рыцарем была единственным, что поддерживало его. Затесавшись средь столичных закоулков, он ждал, когда рассудок покинет его, но, дойдя до городских окраин, к нему обратился женский голос:

– Разве весело вот так влачить жалкое существование в ожидании, пока проклятие не возьмёт верх? – Весело спросила незнакомка.

Стояла ночь, а сама женщина была облачена во всё чёрное, и различить её фигуру на фоне всего остального оказывалось почти невозможным. Юноша лишь повернул голову в сторону доносящегося звука и хрипло ответил:

– Прочь. Дай мне обратиться. Никому я не нужен. Даже Бог отвернулся от меня, а короли… – Тут он тронул рассечённую щеку. – Эти выскочки…

– Хм, а что, если скажу, что ты сможешь отомстить им? Тебе ведь хочется этого, так?

В ответ юноша ничего не сказал. Он просто заплакал и кивнул.

– Тогда позволь мне помочь тебе, – женщина в чёрном протянула руку, а юноша, поняв, что у него больше ничего нет и, возможно, уже не будет, без сомнений подал свою.

Через семь лет место соборного главы заняло новое лицо – тот, кого поныне называют Епископом. Он заключил сделку, чтобы добиться высокого расположения и расправиться с теми, кто оставили в его душе неизгладимую рану: Богом и прислуживающим ему королям. Во всём ему помогала та женщина в чёрном, которую он просто называл колдуньей. Епископ не вдавался в расспросы, почему она помогает, однако как-то раз всё же осмелился спросить:

– Я помню, что ты говорила о своей похожести на Создателя, но если вы одной природы, то почему ты хочешь свергнуть его?

– Скажем так, – неохотно отвечала колдунья, – мы с ним кое в чём не сошлись. Но каким бы праведным не казался Отец человечества, именно он повинен в проклятии. Создав мир и людей, его силы иссякли. Тем самым он как бы опустошился, отчего рок пустоты пал и на человека.

– А ты, значит, благодетельница мира сего. Зачем ты стараешься защитить нас?

Епископ старался поддеть колдунью рассказать чуть больше, так как чувствовал, что она многое недоговаривает. Не нужно было быть мудрецом, чтобы догадаться, что в ней есть нечто враждебное человеку. Епископу даже казалось, что она – это живое воплощение проклятия, однако высказать своё предположение он пока не решался и только слушал.

– Нет. Просто я терпеть не могу, когда ничего не происходит. Мне становится скучно. Бог уже ничего не изменит. Ваш Отец уже не божество, а экспонат, который только и может делать вид, что его присутствие ещё что-то значит. Считай, что я просто хочу избавиться от того, кто мне не нравится. Вот и всё.

Епископ не поверил её словам. Эта женщина могла заколдовать любого слабого волей, чтобы тот принимал всё сказанное ею за чистую монету. Но с тем, кто скреплён с ней договором, она не могла ничего сделать. На Епископа не распространялись её чары, а без них слова колдуньи так и сквозили ложью. Но даже с тем, что он услышал, становилось ясно, почему она содействует в борьбе против Бога. Ему казалось, что у неё осталось нечто вроде старой раны – точно такой же, какую оставил на лице Епископа Валенс. Поэтому владыка соборного округа и хотел избавиться от полукровок, так как те были из семей тех, кто когда-то помешали ему стать рыцарем. Месть брату и сыновьям некогда кумиров, а теперь заклятых врагов казалась Епископу чуть ли не приоритетнее начатого им переворота, но поскольку отмщение имело огромную значимость как для него, так и для помогавшей ему колдуньи, троице полукровок предстояло сыграть в двух спектаклях одновременно. У епископской помощницы были свои планы на этих юношей. Вместо того, чтобы убить, она хотела спасти их, ведь именно из-за неё тот святитель, ответственный за посвящение рыцарей, не исполнил приказ Епископа. Колдунья внушила ему, что он обязан провести ритуал, как полагается, потому что в её планах этим трём полукровкам уделено особое место. Однако она не собиралась никому раскрывать своих замыслов, поэтому ей оставалось лишь продолжать играть спектакль, в котором Епископ чувствовал себя в главной роли.

В тот же день соборная конгрегация направилась в храм, в котором находился Бог. Жители, хоть и выступали против Создателя, они всё же не решались приблизиться к месту его пребывания. Охранявшим храм рыцарям был отдан приказ вести огонь на поражение. Они и сейчас могли бы расправиться с делегацией из собора, если бы та явилась без живого щита. Народная масса кружила вокруг подходящих, тем самым прикрывая своих просветителей. Само собой, ни о какой пальбе не могло быть и речи. Рыцарской касте оставалось лишь беспомощно таращиться на проходивших мимо завоевателей, без возможности даже притронуться к револьверам, так как мятежники тотчас восприняли бы это как агрессию. Ни одна из сторон не желала зачинать бойню, поэтому вскоре все пришедшие уже стояли перед храмом и призывали Бога явиться на народный суд.

– Возомнили себе, что можете занять моё место? – Доносился из-за дверей усыпальницы громогласный распев. – Человек – это не Бог. Он не может быть создателем, если будет полагаться на себя самого. Думаете, вы стали достаточно самостоятельными, чтобы справиться с проклятием? Хорошо. Останавливать я вас не стану, но предупрежу: учинённое вами только сделает народ более бесчеловечным. Жители обратятся в пустых, а Столица превратится в оплот опустошения.

– Умолкни! – Выступил Епископ. – Вся вина лежит только на тебе, Отец. Мы – твои сыновья и дочери. Это значит, что в нас отражается то же, что есть и в тебе, и не открыто ли ты лжёшь нам, когда речь заходит о распространении проклятия? Слушай же, народ Столицы! – Обратился Епископ к столпившимся за ним людям. – Многие из ваших близких потеряли рассудок и превратились в монстров, и виновен в этом наш бездействующий Отец. Он – это и есть первый пустой. Нулевой пациент. Рассадник эпидемии. Если мы не избавимся от него, то всех нас ждёт ужасный конец.

Слушатели не были поражены услышанным. Напротив, многие уже догадывались о нечто подобном, отчего сказанное Епископом восприняли, скорее, подтверждением своих долго зреющих домыслов.

Между обеими сторонами наступило затишье, и только революционеры собирались войти в храм, Бог произнёс:

– Даже избавься вы от меня, вам это не поможет. Ребёнок может убить родителя, но избавиться от его генов ему не удастся. Моя смерть ничего вам не даст, но если вы настроены идти до конца, то прошу.

Двери храма отворились. Бог пригласил людей судить его, и все без промедления вошли в покои Создателя. Внутри практически ничего не было. Помещение оказалось минималистичным на интерьер: ни окон, ни мебели – абсолютно ничего. Единственное, что заполняло храмовое пространство – это расположенный по центру трон. Сверху над ним находилось отверстие, через которое падал дневной свет – единственный источник освещения. На самом троне сидел он – Отец человечества, смиренно ожидавший кары от своих детей. Но только люди переступили порог храма, они тут же остановились; дальше уже никто не мог пройти. Помехой стало какое-то поле, по своей природе напоминавшее тот же барьер, которым было обнесено древо в центре Столицы. Люди подумали, что Бог – трус и что он отказывается принимать смерть, однако Создатель, напротив, был готов встретить свой конец. Отца человечества, как и пришедших к нему, также удивило то, что какая-то сила оберегала его.

– Жалкий трус! – Воскликнул Епископ. Ни пули, ни удары мечей не могли пробить невидимый барьер. – Смотрите, народ Столицы, как ваш владыка прячется от вас. И на него вы возлагаете спасение? Верите в это беспомощное, прикрывающееся своей божественной силой, существо? А вы, рыцари, готовы ли продолжать служить тому, кто даже не нуждается в вашей защите? Смиритесь с тем, что последние двадцать лет вы впустую тратили время. Наш Отец знал, как справиться с проклятием, но скрывал от нас правду, ведь единственное, что может помочь нам – это вера во что-то новое. А если спросите: во что верить, то я отвечу. Поверьте в меня и в моих соборных братьев, ведь если бы не мы, то правда так и осталась бы ото всех скрытой, – Епископ развернулся к Богу и бросил на того взгляд полный ненависти, горечи и обиды. – Прощай Отец. Твои дети покидают тебя, и вина за это лежит только на тебе.

На этих словах люди покинули храм. Его заперли, а в оцеплении поставили храмовников, но уже не для защиты, а для надзора. Вера рыцарей также пошатнулась: многие перестали выполнять данные им поручения, а кто-то даже отказался от рыцарского чина. Так поступило большинство, но не все. В числе оставшихся был младший сын Дивайнов. Его, как и всех, кто сохранил верность былым порядкам, вызвали на перераспределение. Теперь уже не короли, а сам Епископ и его приближённые отвечали за то, куда направлять столичные силы.

К вечеру в тронном зале собора собрались не только рыцари, но и жители. Сперва было объявлено венчание Епископа на божественный престол. Скромная фелонь заменилась на сиятельную митру; неприглядную орарь прикрыла вычурно расписанная риза, а вместо крохотного скипетра новому главе вручили позолоченный жезл. Так Епископ стал новым божеством, и, как только народ официально признал его в качестве нового владыки, он занялся выдачей особых поручений.

– Я понимаю, какое непростое время нам приходится претерпевать. Но прошу вас, вспомните, что у нас ещё предостаточно невзгод и за городскими пределами. Нам известно, что некоторые борются с проклятием довольно непростительным способом. Он заключается в том, что люди стали приносить жертвы вымышленным божествам, тем самым надеясь сохранить человечность. Мало того, что это сокращает численность человечества, так ещё и способно не оказать ожидаемого эффекта. Уже не раз случалось, что подобные изуверства превращали людей в пустых, – находясь в толпе слушателей, Валенс вспомнил, как впервые столкнулся с тем, о чём говорил Епископ. В его памяти возникли картины восемнадцатилетней давности: поместье Панкрайтов и обезумевшее лицо барона Луиджи. После этого Валенс ещё не раз сталкивался с подобными случаями, отчего сомневаться, будто Епископ лжёт, не приходилось. – Когда это сектантское движение стало набирать обороты, появился вопрос, а где брать новых жертв? За последние несколько лет стали замечаться частые пропажи людей. Когда кто-то из рыцарей наталкивался на сектантов, в их убежище он обнаруживал тех, кто пропал без вести. Остановить подобные похищения можно только одним способом – это уничтожить место, куда отправляют будущих жертв. Мы предполагаем, что их доставляют на нечто вроде точки рассылки, находящейся в районах Нигредо, – только сказав об окрестностях, куда когда-то свозили пустых в целях вернуть им человечность – сейчас-то с ними уже перестали церемониться и просто убивают, так как их популяция сравнялась с численностью людей, а оставлять тех, кто может задавить человека числом, довольно опасно, – у многих тут же ёкнуло сердце, ибо отправляться в место, где пустых больше, чем где бы то ни было, никому не хотелось. – Обобщив ваши доклады за прошедшие пару лет, мы смогли определить место, которое находится достаточно близко по отношению ко всем точкам, где были замечены группы сектантов, – пара храмовников повесила на стенд карту, на которой дугой были соединены маркеры в районе Альбедо и, словно паучья сеть, сходившиеся в одной метке, расположенной в поселениях Нигредо. – Хоть это задание весьма опасно, мы не можем отправить туда больше пяти человек, – Епископ стал придумывать оправдания, почему на столь серьёзную миссию можно направить лишь пятёрку рыцарей. Он хотел, чтобы в отряд вошли те, от кого он желал избавиться. Другими словами, группу должны были составлять глупцы, не понимающие, что их отправляют на верную смерть.

Никто не выказывал желания вступать в этот отряд самоубийц, чего Епископ, собственно, и ожидал, поэтому он сам занялся отбором. Его внимание пало на троицу полукровок. Короли Валенс и Септимо почуяли неладное и спохватились за своих близких, однако Епископ смирил их взглядом. Второй король был старше и разумно подчинился воле стоящего выше него, но Валенса было не утихомирить:

– Это абсурд! Нельзя так невежественно распоряжаться нами, особенно если власть была завоёвана столь бессовестным образом! – Валенс не собирался любезничать с новым патриархом, отчего нагло стал говорить с тем на «ты». – Тебе неведомы тонкости рыцарского мастерства, как неизвестны и особенности тех, против кого мы сражаемся. У этой тройки ещё нет никакого опыта. Да они погибнут, даже не достигнув места назначения!

Ярым негодованием взорвался и главнокомандующий рыцарями Ваний:

– Я согласен с Четвёртым. Где это видано, чтобы совсем зелёного, только прошедшего инициацию рыцаря, отправляли на столь опасную вылазку?! Я и слышать не желаю о том, чтобы посылать их!

Но Епископ оставался непреклонным, ибо чувство мести в нём было куда сильнее. Он видел искажённое тревогой лицо Валенса, смотрел на смирение в глазах Септимо. Душа Епископа ликовала, глядя, как эти двое страдают.

– Эти юноши избрали путь рыцарства, – продолжал Епископ. – Они знали, что их судьба будет непростой. Так пусть же следуют своему пути. Таков мой приказ, и это не обсуждается! К тому же у них есть то, чего лишены все остальные. Они – помесь пустого и человека, и, кто знает, вдруг эта особенность поможет им.

Какое-то время обе стороны ещё пререкались друг с другом, однако никто даже не задумался о том, чтобы спросить тех, из-за кого, собственно, спорили. Сыновья Септимо и Дивайд переглянулись, и каждый понял: чтобы на их счёт не решили, они были готовы принять это задание. Номос и Логос кивнули сыну Дивайнов, как бы говоря: «Давай, у тебя лучше получится». Дивайд понял их, и с полной грудью заявил:

– Имеем ли и мы право голоса? – Пауза. Зал затих. – Благодарю! – тут все собравшиеся – особенно Ваний и Валенс – затаили дыхание, ожидая, что, наконец-то, все их споры будут окончены и последнее слово самого обрекаемого расставит все точки, однако сказанное Дивайдом оказалось именно тем, чего добивался Епископ. – Мы с радостью принимаем это задание!

Глаза у всех стражников повылезали из орбит, короли насупились, а Ваний… Ах, бедный и несчастный Ваний! Он до того раскраснелся, что не только лицо, но, казалось, всё его тело побагровело от возмущения, и, подобно вулкану, сдерживающему в себе магму на протяжении тысячелетий, он разошёлся пылким фейерверком:

– ТЫ СДУРЕЛ?! Мальчишка, ты хоть знаешь, на какое дело тебя посылают?

– Не вам это решать! – Противился Дивайд. – Эту миссию отводят нам троим, и только мы в праве решать: принять или отказаться, – на этих словах Номос и Логос с согласием кивнули. – Мы не забыли наше кредо: рыцарь не выбирает, а принимает всё, что ему преподносит судьба. И мы принимаем. Nil timendum est! – Прокричал Дивайд.

– «NIL TIMENDUM EST!» – Хором отозвались присутствующие.

На том и порешили, что троица полукровок отправится на своё первое задание в самый опасный уголок мира. Однако обошлось не без эксцессов. Главнокомандующий Ваний, поймав на себе молящие глаза Валенса, сообразил, чего тот от него ожидал. Откликнулся он, собственно, даже не по прошению Четвёртого, а уже по своему желанию – самолично проследить за молодыми рыцарями, чтобы те чего не наворотили, ведь, как говорится, от всякой глупости и смерть недалека. Не сказать, что Ваний не доверял своей сноровке, но для большей сохранности он предложил взять с собой одного следопыта. Его звали Пайдей, и его талант ищейки был у всех на слуху. Когда Ваний произнёс имя пятого члена их группы, Пайдей бросил на него взгляд, который ясно говорил, чтобы несчастного следопыта оставили в покое. Однако Ваний оставался непоколебим, отчего Пайдей со смирением подчинился.

– Тогда на том и рассудим, – продолжал Епископ. – Вы пятеро отправитесь в округ Нигредо с целью уничтожить место, снабжающее сектантские общины похищенными людьми, – внезапно духовники сложили перед грудью руки и начали молиться за квинтет отчаянных героев.

– Спасибо, конечно, но свою душу я пока не собираюсь отпевать за упокой, – ворчливо прохрипел Ваний.

Следующий час распределяли куда менее опасные задания. Королей же так и вовсе оставили присматривать за Столицей, чтобы верные им рыцари случайно не взбунтовались против нового правителя. С одной стороны, это казалось вполне логичным. С другой, отдавая это указание, Епископ руководствовался далеко не логикой. Ему не хотелось, чтобы короли присоединились к отряду с полукровками и случайно не помогли им. Хоть и движимый жаждой мщения, Епископ не собирался терять столь ценный материал, вроде королей. Они были закалены, отважны и достаточно опытны в борьбе с пустыми. Самому Епископу собственный план казался безупречным, однако и он не мог с уверенностью сказать, что всё пойдёт так, как задумано, отчего иметь королевский туз в рукаве было очень даже кстати. Тут он полностью доверял одной пословице: «Враг моего врага – мой друг».

Когда всё закончилось, получившие поручения рыцари разошлись. Сыновья Септимо обняли своего отца, и тот принялся давать им наставления. Дивайд же вместо трогательных объятий схватил хороший пендель.

– Идиот! На что тебе голова на плечах?! – Прогремел Ваний. То ли от злости, то ли от тревоги, но его усы, казалось, ожили, напоминая двух волосатых змеев, которые будто тоже намеревались повторить удар своего хозяина.

Тут же по только что набитой шишке пришёлся следующий удар, но уже не кулаком, а украшенными рукоятками из дерева чёрного тополя. Ударяющим был Валенс, который в своих выражениях мало чем отличался от Вания; можно сказать, он позволил себе даже более грубую форму обращения с Дивайдом, само собой, в силу их семейного родства.

– Безрассудный кретин – вот ты кто! – не то с сожалением, не то с отчаянием или же вовсе со злобой в голосе говорил Валенс. – Но могу тебя обрадовать: кретин не беспозвоночный, а с хребтом, который ещё хрен чем переломишь! О чём ты думал Дивайд?! Ты ведь прекрасно наслышан о зонах Нигредо. Помнишь, в один из банных дней ты как-то спросил: «Откуда у тебя шрам вдоль всего туловища?» Я ответил, что это «подарок» из Нигредо. Пустые в тех районах куда опаснее, чем в Альбедо. Скорее всего, они чувствуют себя там как дома, а родные стены, как ты знаешь, дают не только уют, но и силы. И мало того, что там полно пустых, так ещё и люди, – если в них ещё осталось что-то человечное, – представляют опасность. Считай, что ты отправишься в гости к родственникам, ведь человек в тех краях – это помесь. В нём уживается как что-то человеческое, так и нечто от пустого. Жители Нигредо тем и страшны, что, будучи поддавшимися проклятию, они научились сохранять облик людей, отчего и соображают куда быстрее. Недаром последние несколько лет туда почти никого не отправляли, а ты, дурак, согласился.

Почёсывая набитую шишку и слушая предостережения брата, Дивайд не переставал улыбаться.

– Что же ты улыбаешься, дурень? – Всё продолжал сетовать Валенс.

– А разве не очевидно? Я так долго мечтал выбраться за стены Столицы, что мне абсолютно неважно, куда и зачем меня вышлют, пусть хоть на край света – всё равно!

Валенсу было уже за тридцать, и он забыл, каково это – быть направляемым не рассудком, не логикой, а мечтой. Он понимал, что отговорить брата ему не удастся, поэтому оставалось лишь примириться с желанием этого молодого дурня.

– Как там в той присказке про дурака? – Прищипывая переносицу, обращался Валенс к Ванию.

– «Дурак – это тот, кто верит в то, во что хочет верить», – словно на вынесении приговора пропостулировал усатый командир.

– То-то и оно. Дивайд – ты дурак. Как был дураком, так им и останешься, – Валенс обнял своего брата, крепко обхватив его спину.

Дивайд сразу же почувствовал неладное, так как Валенс редко отдавался таким нежностям без какой-то значимой на то причины. Так и оказалось. Расцепив объятия, на Дивайде уже красовались перекинутые через плечи патронташи, а у бёдер тяжело покачивались две осоковые рукоятки.

– Нет, ты что! Я… Я не могу это взять. Это ведь фамильная реликвия, это…

– Это залог, что ты обязательно вернёшься. Коли чтишь ценность этих револьверов, то не смей умирать.

На этом Валенс дал разворот в пол оборота и тут же ретировался, дабы скрыть ото всех выступившие на глазах слёзы. Ваний же помнил тот взволнованный взгляд короля, который пал на него после вымещенного приговора. В том угадывался весьма очевидный посыл – это не позволить Дивайду встретить свою погибель.

На следующий день, с первыми лучами солнца, мастер и его ученик, то бишь Ваний и Дивайд, были готовы отправляться. На вокзале их уже ожидали Номос и Логос. В отличие от родных Дивайда их отец всё же пришёл проститься с сыновьями. Когда подоспел последний член группы – Пайдей, – этот квинтет самоубийц отправился туда, откуда им не было суждено вернуться, по крайней мере, такими, какие они есть сейчас.

[1] Проявление слепой агрессии.

Добро пожаловать в Нигредо

Поскольку поезд совершал рейс только раз в сутки и вечером возвращался в Столицу, то экипаж наших героев должен был достичь Нигредо только к закату, так как самые удалённые земли являлись последней остановкой. Дивайду до этого не выпадал шанс рассмотреть своих напарников по оружию, за исключением Вания, поэтому сейчас он с интересом изучал новых товарищей. Внешность следопыта Пайдея так и осталась для него загадкой, так как тот был укутан шарфом, а голову покрывала шляпа с широкими полями. Только глаза оставались на виду – узко поставленные, насыщенно карего оттенка. В отличие от следопыта братья-полукровки позволяли описать себя. Они были близнецами, отчего внешне почти не отличались, но кое-что всё же позволяло определить, кто есть кто. Номоса природа наградила большими глазами, прямым носом и таким же подбородком; брови были негустые, волосы – короткие, тёмного, с небольшой ноткой синевы, цвета и всегда взъерошенные, а лицо – гладкое, без единой морщинки, отчего вырисовывался портрет довольно приветливого юноши. Логос же казался более закрытым. Нос у него был не совсем прямой, а слегка орлиный, глаза – чуть поуже, а волосы – длиннее и зачёсанны назад.

Дивайд и Номос предложили, чтобы все получше узнали друг друга, однако отозвался только Логос. Ваний закурил свою трубку и уткнулся в его любимый роман о похождениях одного странника, старавшегося достичь какой-то башни. Пайдей так и вовсе надвинул на лоб широкополую шляпу и притворился спящим, поэтому разговор занялся лишь между полукровками.

Дивайд хотел получше узнать своих товарищей, однако, имея горький опыт общения со сверстниками, он спросил то, что его давно интересовало: как люди относились к сыновьям второго короля, на что ответ ему дал Номос:

– Думаю, наша история мало чем отличается от твоей, Дивайд. Отец нас всегда оберегал. Можно даже сказать, что держал в инкубации. Он хотел вырастить нас полноценными, чтобы ничьё мнение нам не навредило. Сначала мы думали, что это излишне. Не могли же люди бояться нас только оттого, что мы такие, какие есть. Однако…

Тут речь брата подхватил Логос:

– …однако ещё как могли, и меня это всегда веселило.

– Веселило? – С недоумением переспросил Дивайд.

– Конечно. В нас боялись того, чего никто не понимал и до сих пор не понимает, – на Дивайда нашло чувство дежавю, так как он вспомнил, что те же самые слова Логос говорил четыре года назад после турнира. – Страх страхом, но от чего именно – неизвестно. Вот ты, Дивайд, разве не задумывался, что же в тебе есть от пустого? Если скажешь, что это связано с тем, что ты слаб в знаниях, то я только посмеюсь. Таких, как ты, много, а придумали эту легенду лишь потому, что никто не знает, чем же выражена твоя бесчеловечность. А этот механизм компенсации, что если слаб в одном, то обязательно преуспеешь в другом, – Логос горько усмехнулся, – это ещё один бредовый вымысел, придуманный лишь для того, чтобы как-то объяснить нашу природу. Столько времени прошло, но никто так до сих пор и не знает, что же происходит с человеком, когда он опустошается.

– А ты будто знаешь?

– Я – нет, но вот брат знает.

– Ну, не совсем знаю, – неуверенно сказал Номос, – но догадываюсь. Как-то раз отец решил сводить нас в горы. И так вышло, что я заблудился. После безрезультатных поисков отыскать брата и отца, я, совсем отчаявшись, упал посреди чащи и горько заплакал. Но случилось следующее. Я услышал около одного дерева тоненький писк, а издавал его выпавший из гнезда птенец. Родители птенчика улетели, и наверху были лишь такие же, как и он, неоперившиеся малютки. Они тоже пищали и хотели вернуть потерянного родственника, и эта картина меня словно заворожила. Внутри стало разливаться какое-то приятное тепло. Сперва я подумал, что просто растрогался от увиденного, однако в следующую же секунду понял, что это не так. Вернее сказать, не понял, а почувствовал, так как думать уже попросту не мог. В один миг передо мной всё исчезло: и птенцы, и дерево, и даже лес. Я словно потерял сознание, а когда пришёл в себя, то увидел перед собой уже отца и брата. Меня тогда так и захлестнула радость, однако сами они смотрели на меня с опасением, чуть-ли не со страхом в глазах, – на этих словах Логос кивнул, как бы подтверждая сказанное его братом. – Когда я посмотрел под дерево, где лежал птенчик, то увидел там разорванное на кусочки маленькое тельце. Мои руки были в крови, а самое ужасное то… – Тут Номос перевёл дух и сглотнул подступивший в его горле комок. – То, что кровь была и у моего рта. Проклятие, я пытался съесть бедного птенца! – Пайдей, который до сих изображал спящего, приподнял голову и исподлобья бросил хмурый взгляд на говорящего. Ваний тоже не остался безучастным. Он закрыл книжечку и уставился в какую-то точку пространства, тем самым давая понять, что внимательно слушал рассказ Номоса. Дивайда эта история поразила, но для него оставалось непонятным, как этот случай связан с проклятием, на что Логос снова кивнул, как бы говоря: «Сейчас поймёшь». – Дело в том, что потом я вспомнил то ощущение тепла при виде выпавшего птенца. Оно похоже на то, когда плотно пообедаешь. Кровь приливает к желудку, и тело начинает согреваться. Знаю, довольно странный пример, но иначе объяснить не могу.

– Я тебе верю, Номос, – всё же собирался уточнить Дивайд, – но твой случай ещё не говорит о том, что это как-то связано с проклятием. Может, это просто твоя… личная проблема?

– Мы с отцом рассудили бы точно также, если бы не одно «но», – подключился Логос. – Глаза моего брата блестели, словно слиток серебра.

– Также, как и у пустых, – добавил Ваний, даже не повернувшись и всё продолжая смотреть куда-то перед собой.

– Именно, – подтвердил Логос. – Поэтому в моём брате нет склонности к сыроедению. Тогда он старался заполнить пустую часть своей души.

– И чего же ему не хватало? – Всё не успокаивался Дивайд.

– Матери, – сказал Номос. – Я поддался проклятию потому, что увидел родство, которого мне не доставало. Поняв, что подобного у меня никогда не будет, я и подчинился внутреннему пустому.

– Теперь понимаешь, Дивайд, почему нас боятся и не хотят с нами общаться? – Подытоживал Логос. – Каким-то образом, но люди подсознательно чувствуют, что, заведи они с нами дружбу, а потом бросив нас, мы не станем искать новых отношений. Как раз наоборот. Мы постараемся вернуть утраченную связь, и делать это будем не как люди, а как опустошённые.

В разговоре повисла пауза. Дивайд, Пайдей и Ваний обдумывали сказанное братьями, и двое последних бросили на сына Дивайнов вопросительный взгляд.

– Нет, со мной ничего подобного никогда не происходило, – оправдывался Дивайд.

– Не стоит переживать на этот счёт, – успокаивал всех Логос. – Как мы с братом предположили, проклятие усиливается лишь оттого, если понести или осознать какую-то утрату. Пока этого нет, то пустой внутри так и не проснётся.

– Прекрасная новость, – удручающе, с тяжёлым вздохом сказал Ваний. – Лучшего времени, чтобы сообщить нам это, и не придумаешь. Как раз на задании, где каждого нужно оберегать как зеницу ока.

– Не бойтесь, господин Ваний, – когда Номос так необычно обратился к своему наставнику, тот от удивления даже бровь поднял, но ничего не сказал. – Возможно, это лишь особенность моего проклятия. У других всё может быть иначе.

– Нам от этого нелегче, – впервые подал голос Пайдей. – Сам факт, что вы можете обратиться в пустых, уже заставляет не спускать с вас глаз.

– И тем не менее это не значит, что чья-то гибель помутит наш рассудок, – защищал как себя, так и Дивайда Логос. – В отличие от Номоса мы ещё ни разу так и не потеряли над собой контроль. Что толку переживать за то, чего пока не было?

На этом разговор и закончился. Пайдей снова сдвинул на лоб шляпу, Ваний вернулся к чтению, а сыновья Септимо занялись тем же, что и прежде: Номос стал думать о чём-то своём, а Логос – смотреть на проносящиеся за окном просторы Альбедо. Дивайд собирался достать револьверы своего брата и почистить их, но его внимание привлёк один из братьев. Логос, облокотившийся на подоконник и продолжавший смотреть на мелькавшие за окном пейзажи, еле слышно произнёс одну фразу. Хоть Номос и сидел близко к своему брату, но, погружённый в свои раздумья, он ни на что не реагировал, однако Дивайд всё же сохранил чуткость и смог разобрать сказанное. Это были последние слова, которые произнёс Логос, но теперь они казались какими-то печальными:

– К сожалению, ни разу так и не потерял…

Дивайду это показалось странным; разве можно сожалеть о том, что ты ни разу так и не поддался опустошённой части себя? И впервые лицо Логоса отражало не сдержанность, не спокойствие, с которыми он обычно не расставался, а тоску. Удручённый вид товарища заставил Дивайда задуматься, так ли эти братья похожи? Насчёт Номоса у него не было сомнений. Он казался доброжелательным и нельзя было даже подумать, что этот юноша может кому-то навредить. Но Логос теперь представлялся каким-то антиподом. Будто бы быть миротворцем не входило в его планы, и где-то в глубине себя он взращивал семена кого-то, кто был далёк от рыцарства. Дивайд пока остановился в своих рассуждениях, ибо боялся выставить Логоса в ложном свете, но он запомнил этот образ – печального рыцаря, изнывающего по какой-то мечте, но о какой именно – оставалось загадкой.

После рассказа Номоса Ваний решил продолжить разговор о пустых, ведь ему казалось необходимым поделиться тем, о чём многие умалчивают, чтобы лишний раз не пугать молодых рыцарей, однако место, куда они направлялись, требовало этого:

– Когда люди только начали терять человечность и превращаться в пустых, они мало чем отличались от безмозглых кукол. Это были животные, которые хотели только разрушать. Но за последние десять лет участились случаи, когда пустые вели себя разумно. Я не раз сталкивался с теми, кто могли выработать определённую стратегию боя, владеть оружием и даже говорить, – Ваний засучил правый рукав и продемонстрировал десяток серых шрамов. – Их было всего трое, но действовали они тактично, чуть ли не заранее спланированно, – говоря это, Ваний смотрел в пустую точку пространства, словно вновь видя перед собой трёх пустых из прошлого. Тряхнув головой, он прогнал неприятные воспоминания и продолжил. – Они учатся. Не знаю, как, но учатся использовать проклятие, словно заставляют его работать на себя.

– Вы хотите сказать, – заинтересованно спрашивал Номос, – что, даже будучи пустым, человек теперь сохраняет свою человечность?

– Нет. Это не люди, я уверен. Но каким-то образом, даже поддавшись проклятию, в людях остаётся доля рассудка, – философия Вания была довольно простой: если увидишь пустого, знай, что перед тобой тот, кого следует убить. Проклятые не могли снова стать людьми. Они обречены, и единственное, что в силах сделать человек, так это только облегчить их муки. Но чем чаще Ванию случалось встречаться с пустыми, которые мало чем отличались от человека, он всё больше задумывался: действительно ли те обречены? От этого ему не раз приходила мысль, которая его всегда пугала. Сейчас он всё же решил её высказать. – Я не фаталист, и не хочу думать, будто проклятие рано или поздно истребит человечество, однако если поражение будет неотвратимо, то не может ли проклятие открыть новую странницу истории? – Логос, всё это время смотрящий в окно, чуть дёрнулся и стал слушать куда внимательнее. – Я не хочу этого признавать, но… что, если пустые – это те, кто должны прийти после людей; те, кто должны будут заселить этот мир после нас? Я имею в виду именно тех, кто смогли овладеть своим проклятием и сохранить разум.

Он ожидал, что его возьмут на смех, однако слова Вания встретило молчание – пугающее, полное безысходности и подавленности. Не только он ждал, что кто-то выскажет протест сказанному, но и все остальные. Рыцари тоже поглядывали друг на друга, словно ожидая того же самого. Дивайд вспомнил аналогичное чувство, нашедшее на него на площади, когда он разговаривал с Ванием о революции. Над ними повисло то же молчаливое согласие, то же подтверждение давным-давно зреющих домыслов. Все это предполагали: скрытно, неосознанно, и теперь точно знали, что их мысли были такими же, какие высказал Ваний. Так и не дождавшись сопротивления со стороны слушателей, Ваний закончил:

– Может быть, проклятие дано нам как благо, а не как чума.

Лицо каждого омрачилось, но только не у Логоса. Его тело снова расслабилось, и он снова стал равнодушно посматривать в окно. Кончики его губ слегка искривились. Он еле заметно улыбался, так как был единственный, кто радовался, что его мысли подтвердились: нельзя просто быть пустым, но нужно учиться им быть.

* * *

В течение оставшегося времени до прибытия Ваний рассказывал молодым рыцарям подробности о землях Нигредо. Он объяснял то, чего им стоило ожидать от обитавших там существ. Потом Ваний спросил, что же полукровки усвоили из сказанного, и Дивайд, как самый нерадивый ученик, ответил:

– Ну, деревья там не самые красивые, да и пахнет чем-то забродившим: то ли спиртом, то ли какой-то заплесневелостью. Повсюду гуляют не то пустые, не то люди. Как я понял, их не особо-то и различишь.

После такого краткого изложения по шишке на лбу горе-ученика в очередной раз прилетел щелбан.

– Дурачьё! Забудь ты про деревца. Важно понимать душу людей, которые там живут. С некоторыми нам уже довелось повстречаться на паре станций.

– В самом деле? – Неприкрыто удивился Дивайд.

– Да, – тихо подтвердил Ваний. – Они напоминали тех торгашей, что в подворотнях раскрывают себя, точно свиток, давая обозреть пришитые к внутренней прокладке плаща диковинные ценности. Только вот не заморские диковинки тебе будут предлагать, а, скорее, смерть, да в придачу ещё на блюдце с голубой каёмочкой.

Дивайд вопросительно наклонил голову, недоумевая, что же значит «с голубой каёмочкой».

– Эх… – Протяжно выдохнул Ваний. – Это значит, что тебя, скорее всего, оглушили бы, отнесли в какое-то особое место и принесли там в жертву. Благо, ты хоть что-то видишь, вроде изменения листвы. Тебе должно быть непривычно видеть что-то не вечнозелёное, не так ли?

Дело в том, что на территории Столицы и до рубежа Альбедо деревья никогда не увядают. Они ежегодно простаивают с зеленоватыми зачёсами и с хлорофиллового оттенка бородами. Чуть поодаль, уже за Альбедо, но не достигая Нигредо, листва утрачивает своё бессмертие и начинает желтеть. В само́м же Нигредо, если где-то и оставались лепестки, они были бурого оттенка с множеством чёрных вкраплений, словно бубонные язвы на умирающем от чумы теле. А если кто протиснется через кислотные переулки малодушного Нигредо и выйдет к домировой Пустоши, то он обнаружит полностью голые, врощенные в сухой глянец не то деревца, не то минималистические произведения искусства, так как стволы по толщине соразмерны ветвям, а цветовой покрой коры будто бы измазан в саже. Такими вот природными различиями мир делился на четыре основные области: Столицу, Альбедо, Нигредо и Пустошь. И только то древо, что появилось на столичной площади двадцать лет назад, отличалось от всех прочих. Оно не статично пребывало в каком-то одном одеянии, а менялось. Сейчас листва на том дереве золотилась и мерно опадала; вскоре она полностью исчезнет и оставит после себя голые сучья, а что будет затем – никто не знал. Наступит ли весенняя пора с очередным распусканием зеленоватых почек – подтвердить это не удосуживался ни один ботаник. Единственные, кто мог составить относительно верный прогноз, были жрецы и кудесники, видящие в древе на площади не деревце природной конституции, а энергетический столп мироздания, отражавший собой состояние всех живущих на этом свете. Последний опавший листик обозначил бы не наступление зимнего сезона, а исчезновение человечества. Мир стали бы населять лишь опустошённые. Знахари боялись таких предположений, отчего всячески скрывали их от массовой огласки, но в своих эзотерических братьях они неусыпно обсуждали такой расклад и всё пытались создать средство, которое смогло бы остановить или хотя бы замедлить старение древесного вестника опустошённости. Но какие бы тексты не зачитывались, все магические старания не могли подарить чахнущему древу необходимое бессмертие.

Однажды один из академиков столичного университета задумался, а действительно ли древесному соглядатаю и впрямь так нужно это пресловутое бессмертие? Ведь появился-то этот древень сам; никто его не призывал, а соответственно, и процессы в нём также проходят естественно. Увядание столичного древа закономерно. Всё, что пытаются свить народные целители – это не более чем искусственный вариант повернуть время вспять.

Не нужно тешить себя мыслями о поиске бессмертия. Не надо сидеть с многотомниками в обнимку. Требуется взяться за всё практически: искать и раскапывать, ведь всяко столичные знатоки что-то, да упустили.

Вот каковы были мысли Эбенхарта – доктора[1] с археологического факультета. Столичные архивариусы поставляли ему все последние сведения, так или иначе связанные с деятельностью, закручивающейся вокруг дерева на площади. Из множества газетных статей, журналистских заметок и информаторских намёток Эбенхарт был в курсе активности почти всех эзотерических общин. Ему также было известно, как в алхимических кузнях уже не первый месяц всё не стихает стук молота и не охлаждаются избитые со всех сторон наковальни. Для кузнечных старателей свист труб и всегда раскалённых до бела печей успел стать столь же привычным звуком, как пение скворцов по утрам. Алхимики – это кто-то вроде еретиков; они такие же вольнодумные и достигают своих целей довольно специфическими, не признаваемыми большинством, методами. Эбенхарт относился к ним не отрицательно, но с насмешкой, потому что видел в их попытках сотворить lapis philosophorum[2] не более чем детскую шаловливость. Будто бы эти отступники от научной доктрины действовали по принципу: «А почему бы и не попробовать, вдруг выйдет». Казалось, что если бы они и добились своего – создали бы философский камень, – то применили ли его по назначению? Разве не захотелось бы им самим обрести бессмертие, вместо наделения им столичного древа, чтобы оно перестало умирать?

Но то было только первое предположение. Второе же ещё живее рисовало в образах алхимических оккультистов их инфантильную веру. Философский камень – это просто символ – и только.

Другими словами, сколь глубоко не бури скважину, воды ты там всё равно не увидишь, потому что искать-то надо было совсем в другом месте. А откуда могла затесаться эта ложная метка? Только из неправильной интерпретации, ибо крест не всегда означает клад, а камень – далеко не бессмертие.

Эбенхарт считал, что нужно именно понять пророчество, и не думать о том, как бы продлить время для поисков. Нужно было действовать и развернуться следовало там, где непросто не искали, но даже боялись начать. Эбенхарт не утешал себя тем, что туда, куда он намеревался отправиться, обязательно озарит его каким-то откровением. Он был готов ко всему, даже к отсутствию результата, ведь учёный – это тот, кто умеет примиряться с любым итогом своих исследований, будь то положительный или отрицательный.

Эбенхарт собрал все имеющиеся у него рукописи по алхимическим трансмутациям, несколько рыцарских отчётов об опустошённых и влиянии на них проклятия, взял немного провианта и, с лёгкой поступью, запрыгнул на утренний рейс. Там он и пересёкся с пятёркой рыцарей, однако прямой контакт меж ними так и не состоялся. Археолог слышал поучительные рассказы пышноусового рыцаря, видел его воспитательный подход к нерадивому ученику, видать, совсем ещё неопытному. Подметил и двух других, тоже похожих на новобранцев, а также и того, кто по манере держаться мало чем отличался от усатого командира. Когда поезд приближался к последней станции, Эбенхарт понял, что порученное этим несчастным задание было не героической миссией, а, скорее, смертным приговором. Сам археолог вознамеривался прошмыгнуть через Нигредо незамеченным и утайкой прокрасться за кордон – в опустелые земли, которые так и не смогли покориться человеку.

Приходилось «красться» и проворачивать всё это предприятие «утайкой» по той причине, что для выхода за периметр требовался допуск, коего у университетского эмигранта, само собой, не было. На границе с Пустошью отсутствовала охрана, но возвышалась шестиметровая стена. Проходов в ней не было, во всяком случае, так думали, но Эбенхарт, изучив хранящиеся в архивах планировки, отыскал в них пару лазеек, через которые и сумел беспрепятственно выйти на покинутые земли древности.

* * *

Близилась последняя инстанция. Купе всех вагонов давно опустели. В несущимся по рельсам левиафане числилось всего шесть персон: Дивайд, Ваний, Эбенхарт, Пайдей, Номос и Логос. Даже из кабины машиниста не доносилось никаких звуков. Будто, когда подступал черёд высадки на последней из остановок, управление рельсовой змеёй передавалось на попечение призракам, ведь тем-то уж точно не будет обидно что-то потерять, так как они и так уже лишились всего, что у них некогда было, включая и самое ценное – их жизни. Дивайду же с четырьмя сотоварищами ещё только предстояло побороться за последнее, и к полуночи рыцарская пятёрка заступила в затерянный мир. Каждый житель этого тёмного края хотел обмануть, убить или принести кого-то в жертву.

У рыцарского ансамбля были данные о пропавших без вести жителях, рыцарях и паломниках; о местах, где их видели в последний раз и где те, предположительно, могли сгинуть. На взятой с собой карте отметки, сделанные по кругу, сходились в одной точке – невзрачном трактирчике на окраине одного села. Туда-то и отправилась рыцарская пятёрка.

Передвигались они пешим ходом, так как лошади только привлекали бы лишнее внимание. Когда до пункта назначения оставалось около двух часов, путники остановились у бьющего недалеко от дороги ключа, чтобы наполнить фляги. Поручили это Пайдею и Номосу. Ваний остался у дороги, чтобы проверить, не следят ли за ними, а Дивайд с Логосом присматривали за напарниками у воды. Тут Логос решил продолжить начатую тему в поезде, и начал он столь спокойно, будто прошло не несколько часов, а будто их только что прервали:

– Ты спрашивал меня о родных? Что ж, у нас с братом нет матери. Она умерла при родах. Нам никто этого не говорил, но я и брат догадываемся, что скончалась она оттого, что мы полукровки. Если бы не проклятие, всё было бы иначе, – хоть Логос и говорил довольно горькие для него вещи, в лице он оставался неизменным; только отламывал ветки рядом растущей сирени. – Но несмотря на то, что мы полукровки, отец всё же любит нас и обходится с нами, как с обычными детьми. А у тебя как с родными?

А Дивайду нечего было рассказывать о родителях. Никакой значимой роли в его жизни они не сыграли. Отца ему заменял брат, и если посмотреть на семью Дивайда с такой точки зрения, то выходило, что он находился примерно в том же положении, как и Логос.

– Родители меня стыдятся и знать не желают о моём существовании, – с хладнокровием отвечал Дивайд. – Когда я решил стать рыцарем, они и вовсе позабыли обо мне, однако брат, наоборот, начал уделять мне больше внимания. Я отточил свои навыки лишь благодаря его помощи. А почему ты вдруг решил спросить об этом именно сейчас?

– Может, нам уже и не удастся поговорить. Никто не знает, чем для нас всё обернётся, поэтому я и спросил тебя. Меня с самого детства интересует то, каково это – иметь мать.

Что-то в кустах зашелестело, и Дивайд с Логосом потянулись к револьверам, но оказалось, что это был телёнок – совсем небольшой, от силы пару месяцев. Его мать застряла в ветвях рядом росшего барбариса и всеми силами пыталась выбраться. Дивайд убрал руку с кобуры и потянулся за ножом. Он хотел было освободить несчастную корову, как тут же остановился. Из-за спины послышалось, будто кому-то было трудно дышать. Обернувшись, Дивайд увидел, как телёнок лежал на земле, а его горло придавила нога Логоса. Вокруг повисла атмосфера, вызывавшая тошноту, но по необъяснимой для Дивайда причине ему почему-то нравилось это чувство. Внутри зрел не позыв к рвоте, а какое-то тёплое, можно даже сказать сладкое, ощущение. Именно так Дивайд описывал свои впечатления от увиденного. Они казались ему столь странными по той причине, что возникшее в нём чувство было тем же, что испытывает любое живое существо, когда видит страдания своего родственника.

Телёнок задыхался, а Логос смотрел на него тем же холодным взглядом, который появлялся всякий раз, когда он общался с кем-либо. Хотя кое-что всё же изменилось. Его глаза может и не выражали эмоций, но теперь были широко открыты и, не моргая, сверлили задыхающуюся жертву. Корова брыкалась, старалась поскорее выбраться из зарослей, но сделать это ей всё никак не удавалось. Она вытянула голову и пыталась дотянуться до своего чада. Её дыхание было сдавленным, отчего ей не удавалось издать ни единого звука. Глаза наполняла не ярость, не агония, а отчаяние и беспомощность. Логос всё продолжал душить бедное животное. Корова отчаянно тянулась к своему дитя, а Дивайд… Дивайд не решался помочь ни одной из сторон, ведь ему нравилось то, что он видел. Он не был ни садистом, ни живодёром, а только тем, кто никогда не знал, что значит быть любимым своей матерью. Как и Логос, Дивайд чувствовал родство между этими животными, и, будучи обделённым подобными узами, он хотел пресытиться этим ощущением.

Когда глаза телёнка уже стали закатываться, а тело – обмякать, Дивайд понял, что он наполняет себя тем, чего всегда был лишён. Да, последний из рода Дивайнов заполнял свою внутреннюю пустоту. В тот момент пустая часть его души взяла над ним верх. Дивайд осознал это тогда, когда ему захотелось, чтобы Логос удавил телёнка насмерть.

Акт удушения длился каких-то тридцать секунд, но для обоих полукровок это показалось чуть-ли не вечностью, и самое страшное то, что они желали продлить этот момент. Им хотелось насладиться тем, что больше самой вечности. Тогда Дивайд впервые узнал, что же движет проклятыми душами. Они хотят снова и снова испытывать чувство, когда их что-то наполняет. Так и он хотел, чтобы подобный экстаз никогда не заканчивался. Ему нравилось смотреть, как животное мучается, нравилось наблюдать за материнскими терзаниями, но доводить эти пытки до фатального исхода он не собирался. В итоге половинчатая природа всё же взяла своё. Настоящий опустошённый убил бы свою жертву, но Дивайд, как полукровка, знал, что нужно остановиться. Его человеческая грань стала подавлять начало пустого, чего нельзя было сказать о Логосе. Когда у телёнка уже вывалился язык изо рта, а брыкания почти прекратились, его мучитель всё с тем же неморгающим взглядом, словно в трансе, произнёс:

– Каково же это, каково…

Слова были бессильны, и не потому, что Дивайд не мог их подобрать. Сказанное им просто не возымело бы на душителя никакого эффекта, поэтому единственное, что оставалось – это вразумить рыцаря силой. Дивайд налетел на Логоса и, сбив того с ног, придавил его руки к земле. Вместо поучительной речи он тупо уставился на лицо, которое теперь озаряла улыбка. Ухмыляющиеся уста исторгли:

– Прекрасно, не правда ли?

Глаза у обоих заблестели. Теперь серебристые радужки словно стали глянцевыми. Кровь полукровок проявила себя, причём у каждого по-разному. Логос не сопротивлялся проклятию, а Дивайд, напротив, отказывался принимать себя пустым. Его человеческая сторона всё же поборола в этой схватке, чего нельзя было сказать о сыне второго короля. Теперь тот смотрел на Дивайда тем же взглядом, с каким душил телёнка, но предпринимать что-либо он больше не собирался, а лишь отвернул голову вбок и стал смотреть на приближающиеся грозовые тучи. Почувствовав, что напряжение в теле Логоса начало уходить, Дивайд слез с него и в растерянности уселся рядом.

– Вот, кто мы, Дивайд, – смотря в небо, говорил Логос. – Честь, приключения, рыцарство – всё это только предлог для того, к чему мы действительно тянемся. Ты говорил, что стал рыцарем, чтобы покинуть Столицу и увидеть свет. Нет, ты лгал себе, равно как и я. Мне не хочется доказывать отцу, что я человек, точно также, как и ты, на самом деле, не ищешь приключений. Нами движет одно – найти то, чем бы заполнить пустую часть нашей души. Мы полукровки, и рано или поздно проклятие достанет нас. Признай это.

На этом Логос поднялся, отряхнулся и уже равнодушно посмотрел на еле стоящего на ногах телёнка. Тот подошёл к матери, и она начала его облизывать, причём несмотря на то, что всё её тело изнывало от боли. Как оказалось, рядом с барбарисом рос шиповник и его шипы глубоко впились под кожу животного. Логос смотрел на семейное воссоединение с такой невозмутимостью, будто минутой ранее ничего не произошло. Вернувшихся Пайдея и Номоса немного смутило то, почему прикрывавшие их товарищи ведут себя как-то странно, однако этот фрагмент не останется в их памяти надолго. Логос объяснил им, что они с Дивайдом просто растерялись при виде коровы, отчего последний даже поскользнулся и упал наземь. Номос верил своему брату и взглядом попросил Пайдея, чтобы тот отбросил сомнения касаемо того, будто Логос что-то скрывает, но, когда поднялся Дивайд, от него услышали следующее:

– Всё в порядке. Просто не ожидал встретить здесь животных.

Слова прозвучали приглушённо, будто бы Дивайд проговорил их не по своей воле, однако он, ясно осознавая сказанное, специально оставил произошедшее между ним и Логосом в тайне. Самый добросердечный из всех пятерых Номос освободил мать телёнка из кустарного плена, и, как только она посмотрела на несостоявшегося убийцу её сына, в ней тут же поднялась волна страха.

– Бедняжка, совсем перепугалась, – опечаленно констатировал Номос.

Пайдей тем временем уже вернулся на дорогу к Ванию. Они были готовы выдвигаться дальше. Номос поторапливал отстающих товарищей, однако из тех будто высосали всю бодрость. Дивайд и Логос шли медленно с опущенными головами, и только их хотели снова окликнуть, как оба одновременно посмотрели на зовущего. Им был Ваний, и от увиденного старого рыцаря пробрала дрожь. Ему показалось, что на него смотрели, как на кость для собаки, ибо от полукровок исходило нечто такое, что внушало животный страх. Оставшийся путь до их цели все члены группы пребывали в молчании. Они могли оправдываться тем, что и говорить-то не о чем, но в душе знали: им страшно, и страх этот только возрастал, когда кто-то приближался к Дивайду или Логосу.

* * *

Местность покрывали снопы полынных сборов, на полях располагались курты с засеянными на них – известными лишь огородникам Нигредо – плодами, трава же казалась совсем пожухлой, как перед наступлением морозной зимы. Для этого региона такое состояние флоры было вполне естественным. Как в Столице всё всегда зелёное и благоухающее, так и в Нигредо вожжи правления отданы серо-бурым и тусклым тонам.

Идя по размытой от частых дождей дороге, путники подбирались к таверне, укрывшейся под кроной чёрноствольной ивы, которая, как и всё в округе, простаивало в каком-то траурном омрачении. Казалось, что здесь даже капли слабого дождика были куда тяжелее, нежели сильный ливень в Столице. Однако все эти неприятные особенности имели и положительную сторону: у иноземцев до ужаса обострялось восприятие. Связано это было с тем, что природные явления Нигредо представлялись чем-то диковинным, а подобное не могло не усилить внимание гостей из Столицы.

Первым, у кого обострились чувства, стал следопыт Пайдей. Он заметил, что дорога неспроста так изрезана десятком рытвин; куда не всмотрись, оставленные в почве колеи имели одну и ту же толщину. Эти факты указывали не только на то, что к корчме частят гости, но и на то, что повозка оказывалась всегда одной и той же, ибо следы практически ничем друг от друга не отличались. Кого угодно можно было бы упрекнуть в столь посредственной оценке, но только не рыцаря-следопыта. Его чутью доверяли, и спорить с Пайдеем никто не решался.

Примечание, сделанное следопытом, не уживалось с мыслью, что привозились еда и питьё, ведь вокруг тускло освещённого трактирчика то и дело простирались жнивья, окученные штабеля картошки и прополотые от сорняков грядки с чем-то вроде редиски. Словом, что-то, да уже не укладывалось в мирную картину неприметной гостиницы.

Зайдя в неказистое строение, странников встретил плотный запах табачного дыма, забродившего пива и свежего сала. Общество в этом заведении было не шибко приветливым: тёмные, исхудавшие, большинство – длинноволосые и неотёсанные, на многих лицах – шрамы и ожоги, у кого-то – опознающие метки, которые делали заключённым в тюрьмах; лицевые черты – заострённые, выражавшие не то извечную скорбь, не то апатию. Если кто-то встретил бы таких проходимцев, то он навряд ли бы завёл с ними милую беседу. Скорее уж урвал бы за тридевять земель, лишь бы их больше никогда не видеть. Но как раз противоположного и хотели добиться рыцари. Ваний жестом указал троим подопечным, мол, действуем как обычно. Немного науськанные перед выходом в Нигредо полукровки тоже стали различать едва заметные знаки своего наставника, поэтому действовали в точности, как и их старшие товарищи. Усевшись в самом центре задымлённого зала, из-за барной стойки к ним направилась хозяйка. Выглядела она не лучше всех остальных посетителей: такая же исхудалая, с легко прощупываемыми по всему телу костями, волосы на её голове уже начали выпадать, что говорило о нехватке в организме витаминов. Авитаминоз – это привычное для жителей Нигредо, равно как и болезненный внешний вид.

– Извините, но на сегодня у нас запланирована ревизия, так что прошу вас подыскать себе какой-то другой кров, – не без скрежета в голосе заявила барменша.

Закурив бриаровую трубку и тщательно осмотревшись, Ваний ответил:

– Не сказать, моя милая, что у вас проблемы с продовольствием, – продуктов и выпивки и впрямь было в достатке. – Да и других ты почему-то не уведомляешь, чтобы они тоже пошли прочь.

В трактире наступил момент, который Ваний обожал больше всего – это время затишья перед бурей. За столиком в уголке какой-то седой старичок всё не прекращал ёрзать на своём стуле, точно пёс, что вот-вот сорвётся с цепи; двое джентльменов у окна погрузили руки в неизвестно, что скрывающие дождевики, а один забулдыга, явно только притворявшийся пьяным, как-то неестественно напрягся, словно приготовился к совершению какого-то пируэта. Но никто не начинал действовать. Все ожидали какого-то знака, какого-то сигнала. По своему опыту Ваний знал, что в такие моменты что-то, да всегда происходит. Нужно было лишь выжидать и не торопить события.

– Господа, – снова потянула своё трактирщица, – я дважды повторять не буду. Мой муж и так в скверном настроении, и мне не хотелось бы упрашивать ещё и его, чтобы он задал вам трёпку и выпроводил вон. Будьте столь любезны, не соблаговолите ли убраться самостоятельно?

На что всё попыхивающий Ваний отвечал:

– Чу, моя хорошая, слышишь? Полагаю, твой муженёк с гостинцами едет, – слух у Вания всегда был до невероятно чутким, но поскольку Нигредо обостряло восприятие у всех иноземцев, то и его напарники могли спокойно уловить то, как ветер за окном доносил гремящие раскаты от колёс всё приближающейся повозки. Но старый вопрос оставался в силе – с продовольствием ли в карете? – Что уж нам теперь спешить. Пусть приходит твой супруг и сам с нами поговорит об уходе. Негоже же вам отсылать в столь дождливую ночь пятерых кочевников, даже не знающих этой местности. Заблудимся и всё – поделом нам.

Развернувшись и направившись обратно к стойке с напитками, у хозяйки слегка подёрнулись уши. Теперь и она уловила шум приближающейся телеги. Эти отзвуки посеяли нетерпение и во всех остальных гостях. Волнение посетителей сделало своё дело. Они, словно по команде, решили перестать играть в бал-маскарад и открыли свои подлинные личины.

Пара у окна только потянулась вытащить что-то из своих дождевых плащей, как головы обоих тут же разлетелись на мириады черепно-мозговых пазлов. Дивайд был молниеноснее остальных, однако выправка Вания хоть и уступала в скорости всего на долю секунды, но брошенный им кинжал также поразил свою цель, впившись в горло седовласого старичка. Мимикрия охмелевшего сони закончилась, когда тот резко поднял голову и встретил два дула близнецов Номоса и Логоса, превративших ещё пока сносную на вид физиономию в кучу требухи из волос, зубов и черепных осколков. В это же время Пайдей сбил с ног схватившую со стола нож жену трактирщика и сразу же устремился наружу. Стремглав выскочив за порог, он нацелил свой револьвер на остановившегося во дворике маленького, грузного джентльмена. Тот поднял руки, как бы капитулируя и отдаваясь на волю милостыни Пайдея. Из всех пятерых душа следопыта была мягче, чем у остальных. Этим и был обусловлен его, так сказать, манер действовать без кровопролития и с минимальным количеством жертв. Однако эта его добросердечность ещё сыграет с ним злую шутку, а пока что коротышка с экипажа проследовал в трактир к своей супруге.

– Что же вы уроды натворили! – Вопила с залитым докрасна лицом хозяйка. – Какое вы имели право так вольно убивать моих клиентов?!

Вопрос же её был, скорее, риторическим, так как ей сразу же бросились в глаза изысканные рукоятки, фигурно обточенные дула и огромных размеров барабаны. Она знала, что перед ней рыцари, и понимала, что в Столице про них что-то, да накопали.

– Тише, миледи, будьте сдержаны в своих изречениях, иначе ваш вёрткий язычок будет точно также красоваться вне черепной коробушки, как у того приятеля справа, – Ваний указал на мирно «спящего» за столом притворщика-пьяницу. – Я, конечно, наслышан о нервозности жителей столь далёкого края, но не полагал, что чужеземцев тут встречают по всем правилам бандитских притонов. Что же вы такое утаиваете от нас, мои хорошие, уж не то ли прибывшее «продовольствие»?

Дивайд с Номосом отправились разведать, что же за припасы вёз кучер. Как выяснилось, в кузове было с десяток обвязанных в едко пахучую тряпчину тел. Ни одно не шевелилось, и все казались давным-давно почившими на свет иной, но, когда Номос поглубже заглянул в смердящее купе, он сразу же потерял равновесие и навзничь рухнул на землю. Дивайд же, благодаря скорости своих рефлексов, успел прикрыть нос рукавом и сразу же отпрянул от дурман-коляски. У Номоса едва прощупывался пульс, сердце билось столь медленно, будто рыцарь впал в кому или летаргию. Прежде, чем продолжить обследование повозки, Дивайд поднял усыплённого напарника на плечи и вернулся в зал к допрашиваемым.

– Номос! – Вырвалось у его брата.

– Не беспокойся, он без сознания, но в остальном в полном порядке. В карете много людей, и все они усыплены какой-то пахучей отравой.

– Будь осторожен. Логос, – приказывал Ваний, – иди с Дивайдом. За твоим братом мы присмотрим.

Смочив марлю водой и сложив её в несколько плотных слоёв, Дивайд приложил её к носу и снова вошёл в сонное царство. Он передавал Логосу одно тело за другим, и вскоре все сновидцы были перетащены под крышу трактира.

– Итак, двенадцать вяленых кусков мяса – это и есть ваш ассортимент на обновление? – Юмористичным тоном спрашивал своих арестантов Ваний, но оба оставались всё такими же несговорчивыми. – Что ж, тогда сделаем проще. Пайдей, обыщи это место, а мы, видимо, пока продолжим играть в молчанку.

Пол часа Пайдей изучал ветхую постройку. Все ночлежные комнатки на втором этаже пустовали, причём обустроены они были даже не скромно, как, скорее, бедно. Из мебели в каждой находилась дряхлая тумба, битком набитая шприцами и какими-то медицинскими сыворотками. Как подумал Пайдей, наверняка эти лекарства продлевают ту самую спячку привезённых сюда людей, чтобы те случайно не проснулись раньше положенного. Закончив со вторым этажом, следопыт принялся за осмотр подвальных помещений, но и тут его постигла неудача – только бочки с вином и хмелем, а по углам были разложены подсушиваемые после недавней вскопки овощи. Ничего примечательного, никаких скрытых лазов, погребов или засовов – абсолютно ничего.

Вернувшись наверх, Пайдей сообщил результаты своих поисков остальным, отчего на узкой мордочке худощёкой хозяйки расцвела растянутая ухмылка.

– Ну что, столичный щенок, подвела тебя твоя чуйка?! – Она так и не могла тихо сидеть в отличие от своего мужа; всё рвалась распутать стягивающую её заточенные коготки верёвку и наброситься на несносных законников.

– Не отчаивайся. Из-за дождя нас никто не услышал бы, поэтому время пока терпит. Нужно продолжать искать, – скомандовал Ваний, но теперь уже всем.

Будучи всё возившимся с похищенными людьми, Дивайда насторожило лёгкое подрагивание одного из связанных. Расшнуровав узлы на шее и сняв маску с лица проснувшегося, рыцарь встретился с далеко неординарной личностью.

– Козья смута, а ты ещё кто? Тоже один из этих набожных?! – Огрызался всё ещё связанный по рукам и ногам пленник. – Ну ничего, вот только развяжусь, выпутаюсь из этого чёртового кокона, и я вам устрою!

– Успокойся, – советовал Ваний, – Лучше расскажи, как ты попал в лапы сектантов? Мы не их пособники, а рыцари, поэтому можешь спокойно рассказа…

– Ещё лучше! – Перебил и ещё отчаянней заговорил повязанный. – То культисты, то рыцари… И облагородила же меня природа даром находить себе проблемы!

– Только не ты… – Едва слышно промычал малорослый хозяин трактира. – Почему из всех именно он пришёл в себя…

– Что?! Заткнуться? Ха-ха! – Всё продолжал голосить связанный. – Если боишься, оно и верно, ведь, полагаю, я здесь единственный, кто осведомлён о ваших тёмных делишках.

Дивайд наклонился к похищенной жертве и спросил, согласен ли он на такой уговор: его освобождают и вывозят из Нигредо, так как было видно, что он неместный, а взамен – расскажет об этом месте.

– Что ж, скажу откровенно. Помогать рыцарским тупням мне не шибко-то нравится, но если вы дадите мне возможность посмотреть, как они обустроили свои ритуальные залы, то я согласен.

Устоялось слабое, но какое-никакое доверие. Пока Дивайд разрезал оставшиеся путы, Ваний поинтересовался:

– Вы, стало быть, учёный из Столицы?

Поднявшись, пленник ответил:

– Кхм… Разумеется. Из высших кругов, между прочим. А прибыл сюда с великой миссией, – в открытую лгал этот притворщик.

– А мне признался тем ещё отступником и ненавистником всего научного. Да ты такой же, как и мы! – Хозяин заведения не хотел делить удел пленника лишь со своей женой, отчего решил добавить к их дуэту ещё и освобождённого лжеучёного.

– Да, мне противна наука в том виде, в котором она преподаётся в Столице. Но это не значит, что я такой же, как и эти люди. Скорее, я тот, кто не поддерживает ни одну из сторон. Я индивидуалист, который идёт собственным путём.

– Стало быть, у вас и направления с собой нет, что вы прибыли с каким-то институтским заданием? – Всё вызнавал Ваний.

– Ах, конечно же нет! – С налёта изрёк недоучёный. – Вернее, там такое дело, знаете…

Хоть на руки болтуна тут же одели наручные цепи, про старую договорённость никто не забыл. Его действительно вывезут из Нигредо в целости и сохранности, но доставят в камеру заключения. В Столице действовал строгий закон, не позволявший учёным, в силу их и так довольно поредевшего состава, лишний раз покидать городские стены. Всякий, кто ослушивался этого предписания, приговаривался к суду или условному заключению в университетских затворках. Другими словами, их садили под домашний арест. И что, как не университетская каторга, могла стать самой кошмарной мукой для того, кто на дух не переносил всё связанное с наукой и столичным образованием? Этим злопыхателем был бескостно-язычный болтун Рейн.

– Мистер Рейн, – со сложенными на груди руками говорил Ваний, – вы попали в непростую ситуацию, поэтому в ваших же интересах согласиться на предлагаемый вам ультиматум: либо вы оказываете содействие нашей операции и взамен мы обещаем смягчить наказание за самовольную вылазку, либо же продолжите пятиться, чем только усугубите своё и так не столь привлекательное положение. Что думаете?

Что-то пробубнив про себя и скорчив кислую мину, Рейн ответил:

– Хорошо. Прекрасно! Будь по-вашему, но учтите, что в руины я отправлюсь вместе с вами. Добро?

– Добро-то добро, только вот нет здесь никаких руин, – словно с оскорблением в свой адрес, спарировал Пайдей. – Я обследовал это здание от чердака до подвала: никаких потайных рычагов, никаких скрытых задвижек. Ничего.

– А-а-а, – протянул развеселённый Рейн, – не уж-то рыцарский нюх стал сдавать! Но-но, не расстраивайся. Твоя слабая чуткость здесь не обусловлена ранним альцгеймером[3]. Просто эти люди настоящие профессионалы в мастерении потайных дверей, так что не мудрено тебе было, мой дорогой нюхач, опростоволоситься в своём, как кажется, весьма любимом деле.

– Я тебе… – Подался вперёд Пайдей, готовый приструнить говоруна, но Ваний его остановил.

Рейн всё продолжал заливаться хохотом от разыгрываемой перед ним комедии. Пайдея, из-за непереносимости этого болтливого оскорбителя, оставили наверху вместе с всё не пришедшим в себя Номосом. Логос, Ваний и Дивайд спустились в подвальное помещение и предоставили их новому сыщику возможность самолично всё обследовать. Не прошло и нескольких минут, как откуда-то из-за бочек он позвал кого-нибудь подсобить ему. Дивайд осторожно подошёл и стал всматриваться в указываемую Рейном настенную плиту. С виду оглаженный камень не отличался от сотни других выложенных по периметру погреба, однако, чуть надавив на каменную выпуклость, что-то механически скрипнуло, далее последовал звук пришедших в движение поршней, а после некоторой паузы в конце подвальчика оттопырилась увесистая дверца.

– Тоже мне скрытники, – не без презрения резюмировал Рейн. – Дилетанты! Ну, чего вы застыли как истуканы? Вам самим разве не интересно, что же такое нам предстоит увидеть? Лично я в нетерпении, так что поживее добры молодцы, да поактивнее!

Не обращая внимания на подтрунивания Рейна, сопровождавшей его тройке пришлось хорошенько приналечь на отошедший от стены массив. В конце концов, дверь поддалась, и квартет исследователей двинулся по подземелью. Сами катакомбы не напоминали прямо-таки что-то древнее. Огрубленные формы стен и недавно выведенные на них орнаменты указывали на то, что подземным тропам было не более двух лет, что как раз соотносилось с тем периодом времени, когда участились случаи пропажи людей. Спустя пятьдесят метров четвёрка исследователей добралась до конца пещерной кишки и оказалась в обнесённом обсидианом аванзале. Деревянные столы, очевидно, собранные на скорую руку, были устланы древними манускриптами и застарелыми трактатами. На стенах висели изображения каких-то абстракций, но примечательно то, что каждое называлось одинаково – «Мать». Одна из работ была создана неким Беном Спинозисом. Художник написал что-то такое, в чём было очень трудно распознать элементы женственности. Его шедевры напоминали сгустки тёмной материи, из которых проистекали сотни крохотных сфер, отражавших собой мир. Каждая округлость интерпретировалась то желанием, то каким-то влечением, словом, всем тем, к чему присуще тянуться человеку. В этой сферической множественности как раз и заключался смысл всех работ. Без пояснявшего все эти тонкости Рейна рыцари навряд ли бы догадались, что именно изображалось на каждом из полотен.

– Так-так, вы только посмотрите! – Всё восклицал и упивался своими открытиями Рейн. Он рассматривал уже другое изображение, где более отчётливо проступал женский силуэт. – Художник Рейнус Декарто – почти что мой тёзка, да и в фантазии ему не откажешь, – и только Рейн присмотрелся к картине, его отношение к ней тут же изменилось. Больше не было никаких шуток и колких фраз в адреса художников. Дивайд, который стоял по правую руку от Рейна, даже не поверил, как тот переменился. На лице Рейна выступила характерная для мыслителя угрюмость, а во взгляде появилась серьёзность. Своими несносным характером и язвительными шутками он выдавал себя за повесу, но сейчас, глядя на то, что изображено на картине, Рейн на мгновение стал тем, кем на самом деле являлся. Дивайд чувствовал, как вокруг их пленника сгущается умственное напряжение, и, казалось, он даже слышал, как у того скрежещут шарниры в голове. Спустя несколько секунд погружённый в себя Рейн вернулся к действительности и тихим тоном, который не содержал в себе уже и тени юмора, продолжил. – Так вот, какой они тебя видят… Всмотрись, – обращался он к Дивайду, – в разорванное тело богини. Из одной её части изливается столь праведное и чистое, а от другой так и веет чем-то, что вселяет ужас. Вот каково их божество – Кая.

Когда Рейн произнёс имя богини, Дивайд вспомнил, что о чём-то подобном ему как-то рассказывал Валенс. Сколько он себя помнил, его брат всегда искал разгадку той, кому поклонялись культисты. Впервые Дивайд увидел предмет изучения Валенса. Теперь и он стал серьёзнее, так как хоть и не умел истолковывать произведения искусства, но всё же попробовал увидеть в работе Декарто вложенной художником смысл, однако его попытка ничем не увенчалась.

– И как ты умудряешься здесь что-то видеть? Я здесь ничего не вижу, только…

Тут Дивайда что-то замкнуло, и не только его. Логос, стоявший у похожей картины, также застыл как вкопанный.

– Эй, ребята, вы ещё с нами? – Рейн пощёлкал пальцами перед лицом Дивайда, потряс за плечо Логоса, стараясь тем самым удостовериться, не поглотила ли юных рыцарей глубина столь необычной живописи.

– Хватит строить из себя критиков искусства, – пожурил обоих Ваний. – Там дальше следующая зала, да и освещение в ней поярче. Будьте начеку.

Полукровки немного пришли в себя, но изменились в движениях. Двигаясь вслед за Ванием, они должны были прислушиваться к любому шороху, но Дивайд с Логосом теперь были, как выразился Рейн, «не с ними». Их сознание утянула одна мысль, которую они собирались сказать перед полотнами, а фраза та была «пустота». Где Рейн видел художественные концепции, когда-то вычитанные им метафизические теории и абстрактные идеи, полукровки видели совершенно иное, а точнее – ничего. Картины для них были заполнены одним цветом и одним узором – чёрной, словно морская пучина, воронкой.

Ими овладело чувство, которое мало чем походило на то, что рассказывал Номос. Если брата Логоса, когда он в детстве нашёл упавшего с дерева птенчика, охватило ощущение какого-то распространяющегося по телу тепла, то Дивайд и Логос почувствовали обратное – не тепло, а холод; не внутреннюю полноту, а проснувшуюся в них бездну.

Оказавшись в следующей комнате, увиденное в ней немного отрезвило рыцарей. Перед ними были выставлены десять стульев. С каждого, будто антимакассар, свисал чёрно-красный балахон. Расстеленный перед входом бархатный ковёр протягивался до центра комнаты, где почётно возвышался жертвенный камень.

– Думаю у нас достаточно фактов, чтобы закончить это дело, не находите господа? – С притворством, как будто бы тоже являясь рыцарем, подытожил Рейн. – Но прежде, чем уйти, я всё же хотел ещё разок бросить взгляд на…

Рейн не успел договорить, так как его внезапно перебил Дивайд:

– Стойте! Они идут.

К ним действительно кто-то приближался. До таверны было около двух сотен метров, но даже на таком расстоянии Дивайд смог почувствовать непрошенных гостей. Ваний хотел было сказать, что он ошибся, однако Логос, не то прислушиваясь, не то принюхиваясь, тоже согласился:

– Так и есть. Приближаются…

С учётом непогоды и своего острого слуха Ваний не понимал, как этим двум удалось распознать чьё-то движение на поверхности, однако ни он, ни Рейн не спросили, а кто именно к ним идёт. Это было очевидно: либо сообщники трактирных выпивал, либо пустые, и именно последнее оказалось верным, потому что только проклятые могут ощущать друг друга на таком огромном расстоянии.

Дивайд тут же побежал обратно в таверну. Логос и Ваний едва за ним поспевали. Рейн же непонимающе спрашивал, отчего все так засуетились.

– Одержимый дурак, видящий перед собой лишь свои умудрённые игрушки! – На бегу упрекал Рейна Логос. – Ты разве не заметил, как всё было прибрано и чуть ли не вычищено до самого блеска, как аккуратно выглажена каждая сектантская риза, а лампадки – заправлены? Всё говорит об одном: держатели трактира ожидали сегодня не только жертвенный груз, но и других гостей.

– И те, кто идут?.. – Запыхаясь спрашивал Ваний.

– Нет, это другие. Это не люди, – произнёс Логос, и Рейн сразу же притих, поскольку наконец осознал плачевность их положения.

Когда Дивайд уже поднялся, Пайдей уже во всю сражался, но не с пустыми, а с людьми. Оказалось, что к таверне подоспел дилижанс с теми, кто был приглашён на предстоящее таинство в подземелье. Их полукровки не могли почуять, поэтому, скрывшись в ночном ненастье, они смогли подъехать практически бесшумно. Только когда те достигли постоялого двора, Пайдей понял, что к ним пожаловали гости, которые тоже почувствовали, что в таверне те, кто не собирались принимать их радушно.

Один из визитёров ввалился в окно, чтобы занять удобную позицию рядом с барной стойкой – этот человек уже не раз бывал в этом трактире, поэтому прекрасно знал, где и что находится, – но как только он показался Пайдею на глаза, его голову тотчас размозжила револьверная пуля. Через другое окно залетел следующий посетитель, который повторил судьбу своего друга, но всё же сумевший исполнить свою миссию. Он отвлёк внимание рыцаря, и тот не заметил, как к нему уже подкрадывались с чёрного входа. Не успев среагировать на третьего нападающего, в грудную клетку Пайдея вошла острая сторона самодельного молота. Захаркав кровью, он перебросил недоделанного кузнеца через плечо и размозжил его голову из громко громыхнувшего револьвера. Прижавшись к стене, раненый рыцарь медленно стал опускаться на пол, в лужу собственной крови; он едва мог стоять на ногах. В барабане оставалось три пули, но по звукам с улицы вторженцев ожидалось куда больше. Приготовившись подарить своему длинноствольному товарищу ещё раз насладиться пороховым залпом, Пайдей не заметил, что хозяин-коротышка теперь сидел в уголке совсем один, в то время как его жёнушка прокралась за барной стойкой и уже успела подобраться к своей цели практически вплотную. Она накинулась на ослабевшего рыцаря с ножом и пронзила одно из лёгких. Замерев над Пайдеем, женщина думала, что с ним покончено, однако в следующий же момент её рёбра разлетелись кровавым фейерверком. Выстрел совершил не следопыт, а запыхавшийся Дивайд. К сожалению, догадка хозяйки трактира оказалась верной: она всё же убила Пайдея. Дивайд собирался подскочить к своему товарищу, чтобы проверить, жив ли тот, но его остановили семенившие снаружи незванцы, однако уже не те, с которыми сражался его друг.

С улицы послышались крики, а за ними – хруст разламывающихся костей и тот неприятный, довольно резкий звук, когда кому-то скручивают шею. Дивайд почуял, что пустые уже здесь, и это они сейчас расправляются с напавшими на Пайдея.

В расхлебененные двери ворвались трое существ, только отдалённо напоминавших людей. На них были порванные балахоны, и в местах, где те оказывались порваны, проглядывала изрезанная жилами кожа. Она настолько сильно облегала кости, отчего создавалось впечатления, будто у пустых даже мышц нет. Несмотря на свой исхудалый вид, они тем не менее двигались весьма проворно и обладали недюжинной силой. В области сердца у каждого пульсировала расходящаяся венами воронка. Этим клеймом наделялись все, кто поддавался проклятию. Цвет кожи у пустых был бледный, а глаза лучились ярко-серебристым сиянием – тем самым, которое и вселяло ужас в каждого, кто в них смотрел. Опустошённых боялись потому, что они внушали инстинктивный страх. Боялись не их самих, а то, что находилось внутри, а точнее отсутствие там чего бы то ни было. Какими бы пугающими не казались пустые, больший трепет вселял источник их силы, который человек за двадцать лет изучения так и не смог познать. Пустота, хоть и представлялась проклятием, человечество так до сих пор и не могло понять, каким образом она способна наделять своего носителя столь неимоверной силой. Именно этот страх неведомого повергал людей в ужас, но Дивайд был иным. Внутри него находилось то же, что и в опустошённых, поэтому тем не удавалось посеять в нём трепет перед ними.

Дивайд слегка прикрыл веки и начал концентрироваться. Он не учился этому приёму, а обнаружил его по чистой случайности на одной из тренировок. Когда он погружался в себя, то происходящее вокруг него замедлялось и он мог спокойно отслеживать движения противника. Но сейчас он почувствовал, что этого будет недостаточно. Почему так следовало сделать – ему было неважно, так как время для аналитики оказывалось не самое подходящее. Настроившись, Дивайд полностью закрыл глаза. Он был слеп, но только физически. Внутренне же рыцарь видел всё отчётливо. Перед ним были не сами пустые, а их ауры. Раньше Дивайд, ради интереса, пробовал таким образом рассматривать людей. Какой бы не был человек, но его аура всегда наполнялась каким-то красочным цветом. С пустыми же всё было наоборот – никаких красок, а одна лишь серость.

Погружение в себя заняло не более двух секунд, и за это время первый пустой уже успел рвануться за какое-то прикрытие. Он надеялся, что зоркость стрелка не успеет застать его врасплох, но Дивайд уже не видел интерьер. С закрытыми веками он наблюдал то, как двигаются не физические оболочки противников, а их ауры. Две пули правой осоки сразу же проломили опрокинутый стол и насквозь пробили грудь одного из опустошённых. Левая кисть подёрнулась, но рука так и не поднялась. Дивайд доверял своему телу и расценил это как знак, что с левой стороны стоит ожидать удара, но отбивать который пока не время. Далее он почувствовал, как спина покрылась мурашками, а ножные икры стало неестественно покалывать. Пара пустых уже оббежала Дивайда по периметру заведения и собиралась напасть на него сзади, но рыцарь быстро обернулся и встретил их двумя точными выстрелами в головы. Тут пожаловал ещё один – как раз тот, которого Дивайд почувствовал слева. Пустой влетел внутрь через окно и, собравшись пойти на рыцаря тараном, схватил один из столов, став прикрываться им, как щитом. Дивайд даже не повернулся в его сторону. Он, не глядя, выставил руку с револьвером в направлении следующей жертвы и выпустил в неё два последовательно идущих друг за другом патрона. Гильзы глухо оттрезвонили по деревянным половицам, а испущенный из правой осоки свинец попал туда, куда полагалось. Первая пуля встретила столовый гарнитур, но не пробила его, однако вторая довершила дело, начатое её свинцовым предшественником, и выплеснула из груди трактирного «щитоносца» фонтан алых красок.

Опустошённых оставалось не так уж много, и Дивайд всё в той же интуитивной манере продолжал вести свою расправу. Когда в задымлённой от пороха корчме остался только один пустой, Дивайд посчитал, сколько ещё патронов было в барабанах. Даже не столь умственным усилием, как ощущением веса револьверов он определил, что заряженной осталась лишь левая осока, и то – только одним патроном. Хоть и обладая филигранным навыком стрельбы, Дивайду всё с трудом давалась перезарядка. Она выходила довольно медленной, и ею как раз мог воспользоваться последний опустошённый. Но тот решил поступить иначе. Вместо того, чтобы напасть, он схватил с пола кого-то живого и приставил к его горлу подобранное лезвие. Живым прикрытием стал всё ещё не пришедший в себя Номос. Пустой верил, что рыцарь сложит оружие и позволит ему уйти прочь, ибо даже проклятые обладали инстинктом самосохранения.

Их разделяла пара метров. Дивайд не двигался, а пустой медленно отходил к выходу, и тут произошло то, чего последний ожидал меньше всего. Он полагал, что взял в заложники друга рыцаря и что тот не причинит вред ни его товарищу, ни ему самому. Дивайд подумал бы точно также, если бы на секунду приоткрыл глаза. Номос был полукровкой, и его аура только слегка отличалась от ореола, которым светились настоящие пустые. Для Дивайда всё казалось так, будто последний проклятый решил защитить себя одним из своих собратов, как прикрытием, ведь когда те умирали, их ауры угасали не сразу, а какое-то время ещё продолжали отсвечивать серым сиянием. Поэтому Дивайд и не подумал, что тот, кем прикрывался пустой, оказывался его товарищем. Ему казалось, что подобранное тело – это очередной щит, который, само собой, был бесполезен, ведь королевские револьверы имели куда бо́льшую убойную силу и с лёгкостью пробивали многие поверхности, в том числе и человеческие тела.

Последняя пуля вошла в проклятого, но не пробила, ибо мощь выстрела ослабил схваченный Номос, и именно в этот момент его глаза открылись. Он не успел понять, почему он вдруг снова очутился в таверне. Он не знал, почему его кто-то держит, но одно он точно осознавал, вернее, успел осознать. Его убил тот, кого он считал товарищем и своим другом. По его левой щеке спустилась слеза, но не от боли, не от предательства, а оттого, что Дивайд даже не посмотрел на него. Он так и продолжал стоять с невозмутимым лицом и с закрытыми глазами. Ещё мгновение, и веки Номоса опустились, на этот раз уже навсегда. Ему уже не было суждено очнуться, равно как и увидеть лучи яркого солнца, повидать старых друзей и встретиться с родным братом.

В этот же момент подоспели Ваний, Рейн и Логос. Их долгое отсутствие было связано с тем, что, когда Дивайд выскочил из подземелья, он задел отодвинутую плиту, и та вновь закрыла собой проход. Они поднялись точно в тот самый момент, когда Дивайд убил Номоса прямо на глазах у его родного брата.

– ДИВАЙД! – Вскричал Ваний, когда как, теперь уже единственный наследник в своём семействе, Логос, с немотой на языке, тупым взглядом озирал растекающуюся под его братом лужу крови.

Ваний сразу же набросился на Дивайда и сбил его с ног. Затем он упёрся локтем правой руки в его кадык, а левой направил на своего друга обоюдоострый кинжал.

– Ты совсем из ума вышел?! – Не переставал допытываться старый рыцарь. – Отвечай же, чёрт тебя подери!

Что до Дивайда, то, открыв глаза, он не сразу понял, из-за чего Ваний набросился на него. Когда же его взгляд упал на простреленное тело Номоса, ему стало ясно, почему Логос так подавлен и почему Рейн так недоверчиво уставился на него. Только когда Ваний ослабил хватку и позволил Дивайду повернуть голову в сторону убитого товарища, тот заметил, что следом лежащее тело было как раз его последней мишенью.

– Прошу тебя, Дивайд! – Истошно просил Ваний ответить Дивайда за содеянное, но ответом служило лишь молчание.

Однако теперь было важно уже не то, о чём думал Дивайд, а о чём ему следовало думать. Он чувствовал, что опасность их ещё не миновала. Пустые были где-то рядом, причём не снаружи, а здесь – внутри. Дивайд решил пока позабыть о Вании, и он снова закрыл глаза. Внутренняя концентрация ещё сохранялась. Дивайд, не поворачивая голову, направил закрытые веки в ту же сторону, где лежал Номос. Опасения подтвердились: аура Логоса была не такой, как у его брата, а практически не отличимой от полноценных пустых. Он-то и оказывался тем, от кого исходила опасность. Логос словно почуял, что Дивайд узнал то, чего он не хотел, чтобы стало известно остальным. Подойдя к нему, сын второго короля с силой опустил на лицо убийце его брата ногу. Удар получился настолько тяжёлым, что под головой Дивайда треснули половицы, и он потерял сознание.

Ваний бы понял Логоса, если бы тот просто ударил Дивайда, но с такой силой – это было уж через чур. Старый рыцарь испугался, что череп его друга треснет, однако тот получил совсем незначительный урон. Даже нос оказался не сломан, хотя каблук ударил именно в него.

– Ты ещё не понял? – Задал вопрос Логос, причём таким спокойным тоном, будто бы он только что вовсе и не потерял брата. – Сейчас это уже не Дивайд. Как ты думаешь, почему мы с ним почувствовали приближение проклятых? Там, внизу, на нас нашло что-то странное. Дивайд сразу же поддался своим ощущениям, но я, пока мы с тобой отодвигали плиту, заметил за собой то, что веду себя как-то иначе – не как человек. Ваний, разве ты не видишь, что я почти не навредил Дивайду? Его лицо должно было превратиться в кровавое месиво, однако… – Тут Логос достал из ножен охотничий нож и сделал на руке Дивайда небольшой надрез. Рана была еле заметной и совсем не кровоточила, хотя рыцарские клинки – неважно, будь то сабля или кинжал – оставляли после себя куда более серьёзные следы. – Видишь? Благо, что он ещё потерял сознание. В противном случае если бы Дивайд снова дал слабину и подчинился проклятию, то приструнить его можно было бы лишь пулей. Это уже не наш друг, а пустой, – нагло врал Логос, но слова которого никто не мог подтвердить. Ванию пришлось согласиться, ибо факты – убийство Номоса и невероятная живучесть – говорили не в пользу Дивайда. Немного отойдя от случившегося, Ваний вспомнил о Пайдее – их верном следопыте, который лежал в паре метров от Номоса. Он был мёртв, и это ещё больше омрачило рыцарей. Рейн же так и вовсе делал для себя открытие за открытием: полукровки, пустые, культ богини Каи. Он хотел остаться и ещё раз осмотреть подземелье, но теперь рыцари были к нему менее снисходительны. Они снова повязали Рейна и бросили его в повозку, на которой привезли похищенных людей. Там же разместили связанных дородного полурослика – хозяина трактира – и потерявшего сознание Дивайда. Рядом с ними положили тела павших друзей – завёрнутых в саваны Номоса и Пайдея.

Это была только одна повозка. Из-под навеса рядом с трактиром они взяли вторую и погрузили в неё приготовленных для ритуала похищенных жертв, которые до сих не пришли в себя; её повёз Логос, а первую – Ваний.

Перед отправкой он ещё раз зашёл в трактир и оглядел место, где Логос ударил Дивайда. Ваний был уверен, что с полукровкой Дивайнов что-то не так, однако и Логос казался ему не лучше. Слишком уж сильным вышел его удар. Ваний подошёл к одному из пустых и попробовал вбить его голову точно также, как это сделал Логос. Результат оказался очевидным: хоть и мёртвые, но их тела сохраняли былую крепкость. Ни голова, ни пол не поддались усилиям Вания. Он обладал более могучим телосложением, чем Логос, поэтому удар должен был оказаться ещё сильнее, однако вышел он слабее, при этом нога рыцаря даже отскочила от головы пустого, словно отпружинив. Если Дивайд был связан, то выходило, что Логос представлял бо́льшую угрозу, так как мог тоже повести себя как-то непредсказуемо.

С настороженностью в сердце Ваний вышел наружу и обратил внимание на стоящего у дороги Логоса. Тот курил самокрутку и смотрел на показавшийся из-за туч лунный диск. Дождь закончился, а ветер успокоился. Ночь наполнилась тишиной, и в наступившей вокруг умиротворённости Логос что-то говорил. Ваний был далеко от него и не слышал, как тот произнёс:

– Спасибо тебе, Дивайд. Без тебя сам бы я не решился на подобное, – и тут он беззвучно рассмеялся.

Ваний также не видел и то, как блестели глаза полукровки. Они переливались той же серостью, какая чуть ранее была и во взгляде Дивайда. Когда Логос докурил и вернулся к повозкам, его глаза уже не сияли, а стали такими, как и всегда. Рыцари запрягли лошадей и отправились обратно – к вокзальному полустанку.

[1] Имеется в виду академическая степень, вроде бакалавра и магистра.

[2] Философский камень (лат.).

[3] Одним из первых симптомов болезни альцгеймера является ослабление обоняния.

Принятие

В Нигредо власти, как таковой, никогда не было. Единственное место, где находились её представители – это на вокзале, куда раз в сутки приезжал поезд, и старые прибежища, в которые когда-то отправляли пустых. По крайней мере, об охраняемости последних так думали, так из Столицы туда уже давно никого не посылали.

На патрульные отряды и районного констебля надеяться в Нигредо тоже никогда не приходилось, так как их попросту не было. В дальних районах дела заканчивались всегда однотипно: возникал конфликт, который разрешался в пользу одной из сторон, а остатки побоев оставались нетронутыми, пока их не находил кто-нибудь из жителей. Решив не нарушать эти традиции, Ваний и остальные покинули захудалый трактирчик ничего после себя не убрав. Он остался стоять в своём новом, обагренном в алые тона, виде. Пока они добирались до места, которое хоть и трудно было назвать вокзалом, однако всё же являлось таковым, душа Дивайда находилась в смятении. Её разрывали два природных начала: человеческое и пустое. Внутри бушевали ярость и покорность, чувства и разум, и одно стремилось поглотить другое. Но в этих душевных баталиях так и не установился победитель. После случившегося в трактире Дивайд не знал, кто он теперь: человек или пустой. Ему не оставалось ничего другого, кроме как надеяться, что, восстановившись физически, он сможет вернуть и душевное равновесие.

До чего же порой хочется, чтобы после забытья в голове появились совершенно иные мысли – не те, с которыми уходишь в сон. Дивайд мог бы многое отдать за подобное, но вместо этого, на минуту придя в себя, он снова столкнулся с реальностью и воспоминаниями тех тягостных событий, приключившихся пару часов назад.

Его разбудила внезапная остановка. Будучи всё ещё ослабленным, он стал вслушиваться. Его тело будто находилось под водой, отчего и звучание всего вокруг казалось приглушённым. Сперва он услышал что-то вроде криков о помощи, а затем те сменились парой револьверных раскатов. До слуха долетали лишь обрывки фраз: «поедешь с нами», «никаких возражений», «точка!». Говорил Ваний, который, как всегда, не терпел возражений. Его прямолинейность обладала каким-то магическим внушением. Дивайд понял, что они кого-то спасли, но кого именно – этого ему уже не удалось узнать, так как слабость взяла своё и он снова погрузился в забытье.

Спасённым оказался тот, кто был неравнодушен до археологических находок. Это оказался Эбенхарт, чуть не ставший поживой двух гнавшихся за ним бандитов. Поскольку ночь выдалась нелёгкой, никто не стал расспрашивать его, почему он бежал со стороны Пустоши. Археолога без лишних вопросов взяли с собой, решив, что разберутся с ним позже. Так Эбенхарт стал четвёртым узником, вместе с Рейном, Дивайдом и коротышкой-культистом, в прошлом являвшегося хозяином уже разрушенного трактира.

Археолог изложил рыцарям цель своего визита в Нигредо. Он рассказал, как его угораздило повстречать этих душегубов, добавив ещё и то, почему они решили покончить с ним. Их интерес, как полагал Эбенхарт, приманила его тяжеловесная сумка, битком заваленная древними рукописями. Он также признался, что без разрешения отправился в опасное приключение и без пропуска проник в Пустошь. Эбенхарт понимал, что за сказанное ему вынесут достаточно суровый приговор, однако ночь в Нигредо казалась ему ещё страшнее. Даже оторвавшись от двух преследовавших его разбойников, он не был уверен, что доберётся до вокзальной площади. Поэтому археолога ради его же собственной безопасности рыцари взяли с собой. Хоть и в качестве беглеца, Эбенхарт был всё же рад, что так он, по крайней мере, выживет.

– Столичный университет сам определит степень твоего проступка, – устало выдавливал из себя Ваний. – Нас же, поверь, твои научные соискания интересуют сейчас меньше всего. И так ночка лихая выдалась, так ещё и ты свалился на нашу голову.

На станцию они прибыли ещё до полудня, поэтому поезд им пришлось ждать до заката, так как Нигредо – это последняя остановка, посадка и высадка на которой происходила только близ вечера. Около семи часов послышалось далёкое гудение мчащегося экспресса. Как вчера с него сошло шестеро человек, так и теперь обратно зашло то же количество, правда, немного с другим составом. И стоит уточнить, что зашли-то пятеро, а вот шестой – наследник рода Дивайнов – всё отказывался возвращаться к действительности, отчего его пришлось заносить.

Так бы он и пробыл бы неизвестно ещё сколько времени в беспамятстве, если бы не неровное движение поезда. Арестантов заперли в грузовом вагоне, и в отличие от пассажирского подвеску здесь меняли куда реже, поэтому, когда поезд трогался, внутри порой сильно трясло. Во время очередного толчка Дивайд пришёл в себя.

– Ба, а вот и спящая царевна проснулась! – В своём репертуаре сострил Рейн. – Хотя вот в чём вопрос, мой юный друг: взаправду ли это ты?

Постаравшись подняться, Дивайд понял, что прикован цепью к одному из вагонных поручней.

– Ан нет, дорогой, встать у тебя не получится, – продолжал Рейн. – Хоть все мы тут и представляем некоторую угрозу для закона, но из всех нас именно ты наиболее опасен. Догадываешься почему? Припоминаешь прошедшую ночку?

Разумеется, Дивайд помнил. Помнил, как Номос – юноша, что отличался добротой и преданностью кодексу рыцарей – теперь странствовал по небесам. По крайней мере, в это верил Дивайд. Пусть все, даже убитые им в таверне адепты, прибудут на небеса, а ему пускай приготовят котёл в аду, да пораскалённее, так как стыд и горечь до того возобладали над ним, что от желаний самобичевания на его глазах выступили слёзы. Смотря на эту душетрепательную картину, Рейн продолжил:

– Видимо, всё же осталось в тебе ещё что-то от человека.

– Замолчи, – словно в пустоту, произнёс Дивайд. – Будь я человеком, мой друг был бы сейчас жив.

Только сейчас Дивайд осознал, что тот искусный навык стрельбы, которым он так гордился, был не чем иным, как частью его проклятой души. Он о нём никому не рассказывал, ибо считал своей особенностью. Но этот талант был не его, а пустого внутри. Это он направлял его револьверы, это он помогал видеть то, что обычный человек не в состоянии. От этого Дивайду стало только хуже. Выходило, что он самолично убил Номоса, ибо сам же хоть и на время, но обратился в опустошённого.

Держать скопившуюся внутри боль ему было уже не под силу, и его размышления облачились в слова:

– Ты ведь толком даже не знаешь, – обращался он к Рейну, – кто я и какова моя природа? Я полукровка. С самых первых секунд своего существования я бок о бок жил с этим проклятием. Бывали дни, месяцы и даже года, когда пустой внутри меня никак не давал о себе знать. До чего же я гордился собой в те моменты, до чего радовался, что наконец-то смог подчинить его. Но я был дураком, и просто верил в то, во что хотел верить. Сам того не зная, я постоянно использовал силу пустого, но думал при этом, что это просто мой талант. Теперь я вспомнил, что, каждый раз использовав силу проклятия, мне всё меньше удавалось контролировать её. И в итоге всё обернулось тем, что произошло в трактире.

Закончив своё выступление, Дивайд скатился по стене до самого пола, выпустил вперёд облачённые в чёрные сапоги ноги и, под свисавшими со лба точно такими же тёмными волосами, оглядел место их заточения. Всех, к кому не было полного доверия, вроде дородного полурослика, Рейна и Эбенхарта, и кого так и хотелось придушить, а именно Дивайда, если вспомнить, что он убил брата Логоса и тот, скорее всего, был бы не прочь отомстить, – закрыли в одном из погрузочных вагонов. Кругом валялись связки сена, по углам расставлены мешки с разными крупами, а за крошечными оконцами уже начинали промелькивать не лишённые своих златовласых крон деревья. Это говорило о том, что с равнинами Нигредо было покончено и сейчас поезд уже приближался к Альбедо. Несмотря на то, что в помещении было довольно темно, так как рассвет ещё только-только собирался, Дивайд заметил в одном из углов обернувшуюся к нему фигуру, не сводившую с него глаз и заспанным голосом спросившую:

– Всё, что ты рассказал – правда?

Адресантом вопроса был только что проснувшийся Эбенхарт, которого не на шутку заинтриговала история Дивайда.

– Хо-хо, вы только посмотрите кто у нас соизволил подняться. Да это же наш учёный педантишка! – Воскликнул Рейн.

Проигнорировав докучливого баламута, Дивайд утвердительно кивнул, а Эбенхарт, с предвкушением невероятной удачи и уже без какой-то заспанности в голосе, продолжил расспрашивать его:

– Не знаю, поверишь ли ты мне или сочтёшь сумасбродом, но, как мне кажется, то, что я расскажу, тебя заинтересует.

И тут Эбенхарт поведал Дивайду о сделанных им за прошедшую ночь открытиях. Он рассказал ему, а также не без превеликой неприязни к Рейну, что отправился в Пустошь и обнаружил там следы древней цивилизации. Слушатели никак не реагировали, отчего Эбенхарт нисколько не удивился, но помог им понять, что же всё-таки хотел до них донести:

– А вы задумайтесь: мы – это первый и единственный народ, который появился в этом мире. Так откуда же могли взяться те, кто были до нас?

Дивайд с Рейном переглянулись. Эбенхарт надеялся, что они не настолько тупы, чтобы не понять столь очевидные вещи. К его счастью, Дивайд принял этот факт, но вот Рейн противился:

– О чём ты говоришь? Пустошь на то и называется так, потому что там ничего нет. Это захолустье мироздания.

– Из твоих неостановимых горлотаний я понял, что ты хоть и кажешься дураком, но будто только притворяешься таковым. Думаю, ты знаешь достаточно много. Я уверен, что и с архивной литературой тебе довелось знакомиться, верно?

Рейн весь напрягся. Руки его слегка затряслись, а тело стало подрагивать. Казалось, что в нём началась какая-то борьба. Он не ответил, но кивнул.

– Отлично. Ты же помнишь, что там описывалось?

Рейн снова кивнул, но в этот раз гораздо медленнее. Его сильнее начинало колотить.

– Ты не задумывался, почему эта информация хранится в запретной секции архива и доступна она только учёным?

– Хватит, – приглушённо просил Рейн, а Эбенхарт всё продолжал.

– Почему ты никогда не сомневался в том, что мы – первые, кого создал Бог? Почему не думал, что до нас был кто-то ещё, а вся известная нам история – наглая ложь, чтобы скрыть правду?

– Прекрати! – Рейн уже чуть-ли не в судорогах бился.

– В конце концов, почему Пустошь находится за самым опасным районом и в неё так трудно попасть? Да потому, что... – Не успел договорить Эбенхарт, как Рейн потерял сознание.

Дивайд просто наблюдал перепалку этих двух, но вид у него был такой, словно взрослый смотрит на спор детишек. Рейн тоже ему казался довольно умным и только притворявшимся шутом. От этого Дивайд недоумевал, почему рассказываемое Эбенхартом вызвало в том столь сильное неприятие. Сам археолог поглядывал на рыцаря не без радости. Дивайд хотел было уже спросить, что всё это значит, но Эбенхарт жестом остановил его. Он предложил подождать пока Рейн не придёт в себя, а если это займёт много времени, то, так и быть, расскажет, но не прошло и пяти минут, как тот уже начал приходить в себя.

– У меня что-то на лице, а то я иначе и представить не могу, почему вы вдруг удостоили меня столь пристальным вниманием? – Даже после обморока Рейн встретил направленные на него взгляды не без толики юмора.

– Ты помнишь, о чём мы только что говорили? – Продолжал Эбенхарт.

– Говорили? Не припомню, чтобы мы начинали разговор. И вообще, почему я вдруг уснул? – С отстранённым голосом проговаривал Рейн, словно спрашивал он это у самого себя.

– Это был не сон. Ты потерял сознание, – Рейн тупо уставился на археолога и уже хотел ему возразить, что тот ошибается, но в следующий же момент ему задали вопрос, заставивший его напрячь память. – Хорошо. А что ты тогда помнишь?

– Рыцарь пришёл в себя и… всё. Больше ничего.

– Отлично, – с облегчением произнёс Эбенхарт. – Значит, забывается только то, что является причиной.

Тут уж и Дивайд не выдержал, и они на пару с Рейном хором спросили:

– Причина?

– Вы точно хотите знать? Сразу предупрежу: поверить мне будет непросто, – в ответ Рейн и Дивайд синхронно кивнули. Эбенхарт тяжело вздохнул, так как понимал, насколько трудно ему будет объяснить то, что он собирался. – Тогда не задавайте вопросов, а только отвечайте, когда я буду вас спрашивать. Смотри внимательно, – обратился он к Дивайду и сразу же повернулся к Рейну, начав расспрашивать его, словно тот был на допросе. – Ты когда-то читал архивные записи в Столице? – Рейн кивнул. – Ты помнишь, что в них написано?

– Отдалённо.

– Ты знаешь, что в Пустоши находятся следы цивилизаций, которые были до нас?

Тут Эбенхарт почувствовал, что сознание Рейна наконец-то прояснилось, ибо тот молчал, словно переваривая вопрос. Он ответил:

– Что за бред?! Кто мог быть до нас, если мы – первые, кто пришли в этот мир?

Дивайд в недоумении посмотрел на Эбенхарта, который теперь широко улыбался и начал рассказывать Рейну о том, что тот позабыл. Восстановив картину прошлого, археолог стал ожидать вопросов, однако те направились не в его адрес. Рейн спросил Дивайда:

– Секунду, а почему же ты так легко воспринял сказанное этим уникумом?

За Дивайда ответил Эбенхарт:

– Потому что он – полукровка.

– И? – В один голос спросили Рейн и Дивайд.

– Это, как мне кажется, и помогло обойти барьер восприятия. Каким-то образом, но его смешанная природа выступает своего рода щитом от того, что навеяли на всех нас.

– Что-то вроде массового гипноза? – Интересовался Рейн.

– Может быть.

– Но зачем кому-то ослеплять нас, если мы можем спокойно выйти из-под него? Кстати, а кто тебе помог?

– Никто. Со мной это случилось в том храме.

Рейн глухо, с небольшой йотой безумия в голосе, засмеялся. Он улыбался так, будто одержал победу в схватке, которую вёл на протяжении всей жизни.

– Ах, вот оно что… – Рейн всё не переставал улыбаться и цедил каждое слово, словно отчеканивал монеты. – Ведь так оно и получается. Ты, Дивайд, можно сказать, являешься продуктом не Бога, а проклятия. Скорее всего, именно из-за твоей оторванности от всего людского, – а напомню, что человек – это порождение чисто божественной силы – ты и не поддался этой гипнотической дряни. Не хочу признавать, но, кажется, ты можешь видеть куда яснее, нежели мы.

Слушая всё это, Дивайд периодически махал головой из стороны в сторону, тем самым стараясь не принимать столь болезненную для него истину. Он хотел защищаться, хотел не верить тому, что говорили Рейн и Эбенхарт, однако в голове у него было пусто. Никаких аргументов, никаких соображений – ничего. С каждым новым словом, исходящих из уст этих двух, Дивайду становилось всё больнее слушать, всё ужаснее осознавать, к чему они ведут.

– Если наш Отец и впрямь причастен к тому, что наши знания искажены, – говорил Эбенхарт, – то теперь становится ясно, почему прибежище до сих пор ещё стоит.

– Стоят? Разве их уже не используют по назначению? – Спросил Рейн.

– Нет. Вот, смотри, – Эбенхарт достал из сумки толстую папку и раскрыл её на страннице, где описывалось то, что пустых перестали свозить в прибежище около десяти лет назад. – Теперь они просто памятники, причём, отпугивающие всякого, кто решится проникнуть в Пустошь.

– Всякого говоришь? – Рейн с улыбкой уставился на Эбенхарта, то ли упрекая его в легкомысленной вылазке, то ли хваля за столь отчаянную для учёного самоотверженность.

– Не сравнивай меня с большинством тех затворников, что боятся даже за университетский порог переступить. Но забудем обо мне, важно другое – то, почему все боятся покидать столичные стены, ведь страх вызывают не просто пустые, но место, где их якобы больше всего. Хотя в действительности же прибежище давно заброшено. Я проходил мимо него и видел, что там нет никакой охраны – ни одного рыцаря, ни одной живой души. Вокруг вообще никого не было. Понимаете теперь? Это прибежище только потому и продолжает вселять страх, чтобы никто не проникал дальше – в Пустошь. Это что-то вроде барьера, переступить за который означало бы обнаружить то, что мы, собственно, и обнаружили.

Воцарилось молчание. После всего сказанного каждый задумался, а что они нашли? Видя, как Рейн и Дивайд не желают перенимать разговорную эстафету, Эбенхарт продолжил:

– Ещё не поняли? – Он увидел два тупо уставившихся на него взгляда и, глубоко вздохнув, сказал. – Тот, кто нас создал; наш Отец, Бог – как угодно его не называй – специально делает всё возможное, чтобы мы не смогли сделать то, что сумел народ из Пустоши. Он не хочет, чтобы мы стали пустыми, причём разумными пустыми.

– Что за чушь ты несёшь? – С лёгким омерзением спросил Рейн. Хоть и будучи довольно своенравной личностью, он, как и любой человек, на дух не переносил опустошённых, отчего и всё связанное с ними воспринимал не без враждебности.

– Чушь? Тогда посмотри.

Эбенхарт раскрыл свою сумку и достал взятые из университетского архива записи. Он разложил отчёты, где описывались встречи рыцарей с разумными пустыми. Ткнув пальцев в один из протоколов, он сказал:

– Вот. Это доказательство моих слов. С каждым годом всё чаще обнаруживались те, кто способны управлять проклятием. Они подчиняли пустоту своей воле и становились не просто монстрами, но теми, кто стоит выше даже людей. Я не говорю о силе, которую они получают; не о возможностях, которое им дарует проклятие, а только о том, что их обращение напоминает новый виток эволюции. Мне кажется, что опустошение – это такой же естественный процесс, как и старение. Его нельзя отвратить, но можно приспособиться: находить в нём положительные стороны.

– Если проклятие – это, как ты сказал, закономерный процесс, то почему же нас от этого всячески защищают? Может, Бог не столь не хочет, как просто не верит в нас? Мы перестали верить в него, а он – в нас. Скорее всего, он думает, что мы попросту слетим с катушек, по крайней мере, большинство, а те оставшиеся могут и не стать той же цивилизацией, о которой ты нам рассказываешь.

Эбенхарт одарил Рейна улыбкой. Они улыбались не от того, что произносили, а от счастья, что их разуму удаётся сплетать все факты воедино. Он сказал:

– Я знаю, почему Бог не доверяет нам. Он боится. Боится той, кто одаряла пустых разумом.

От последних слов у Рейна засосало под ложечкой. Его глаза расширились, но не от удивления, а оттого, что Эбенхарт подвёл его к теме, которая ему была близка и в которой он разбирался куда лучше. Он тихо произнёс:

– Кая…

– Да, и об этом тоже есть записи. Вот, посмотри. Практически все разумные пустые – это культисты. Они поклонялись какому-то божеству, и оно якобы сохраняло их разум. Я бы с трудом в это поверил, если бы это не приводилось практически в каждом отчёте. Получается, имя богини – Кая?

– Или Матерь – матерь опустошения, – Рейн заронил голову назад, закатил веки и с натугой стал говорить. – Так вот почему наш Папочка боится. Он просто ничего не может поделать, и в своём бессилии старается сохранить то, что создал, – вернув голову в прямое положение, он, с какой-то угрюмой смешливостью в голосе, закончил. – Вот же ж трус! – И рассмеялся.

– Пожалуйста, остановитесь, – простонал Дивайд, о котором Рейн и Эбенхарт, увлекшись разговором, совершенно позабыли. – Вы хоть понимаете, о чём вы говорите? Вы в своём уме?

Эбенхарт только поправил очки и ничего не ответил. Он не любил, да и не умел, убеждать, когда всё и так уже понятно. Он посмотрел на Рейна, и тот понял, что хочет он этого или нет, но теперь пришёл его черёд говорить.

– Мы – да, а вот ты, Дивайд, по всей видимости, пока ещё нет.

– А почему я должен вам верить? Почему обязан согласиться даже с такими вескими доводами, которые лежат у меня прямо перед глазами? Почему!

Последнее слово было криком далеко не вопросительным, а именно восклицательным. Дивайд обращался уже не к Рейну, не к Эбенхарту, и даже не к себе самому. Он говорил в никуда, надеясь, что кто-то или что-то его услышит и поможет ему разобраться. В голове рыцаря перемешалось слишком многое, и оно не находило своего места. Мысли сталкивались одна с другой, но отказывались соединяться. Он бы всё отдал, лишь бы найти решение, как ему правильно поступать, как воспринять всё сказанное этими двумя; в конце концов, как дальше жить. Ещё никогда Дивайд не испытывал столь пугающую неопределённость. Ему всегда казалось, что он слабо подвержен вещам, способным выбить его из колеи, однако сейчас, в эту самую минуту, наследник Дивайнов потерялся, не зная, как быть.

Но когда вопрос возникает относительно не чего-то малого и незначительного, а проблемы глобального масштаба, волей-неволей, но приходит осознание того, как и что нужно делать: как поступать, думать и действовать.

Дивайд поднял голову и посмотрел на деливших с ним вагон людей. Он не знал, почему, но в какой-то момент понял, что доверяет им. На миг у него получилось даже позабыть о всех тех фактах, которые они приводили. Он поверил им так, словно ему ничего и не рассказали, и вера эта, к его удивлению, была сильнее, чем всё когда-либо им испытанное.

Дело в том, что, когда каждый относится друг к другу с недоверием, сомнением и опаской – это вполне нормально, но только если опасность представляет лишь человек. Глупо, конечно, думать, что люди могут быть абсолютно мирными, однако хоть немного, но они всё же способны стать таковыми.

Когда Бог создал первых людей, их численность была невелика. Тогда каждый оберегал друг друга так, будто от этого зависела их собственная жизнь. Человек понимал, что в этом мире ему придётся противостоять куда бо́льшим силам, нежели он сам. Многое ещё было не покорено, многое представлялось тайной и, разумеется, чем-то опасным. Люди действовали сплочённо, и чувство близости к каждому выходило далеко за рамки родственных связей. Все были объединены одной единственной целью – выжить и победить этот мир. Со временем людей становилось всё больше, мир – изученным, а тайны – разведанными. Надобность в былой близости постепенно исчезала, отчего человек стал самостоятельно придумывать себе препятствия. Он начал красть, убивать, насиловать: делать всё то, чтобы не самому найти радость в содеянном, но, чтобы все остальные обнаружили, что у них новый противник, ибо закон – это искусственно созданный орган, пытающийся поддерживать организм, который больше не видит необходимости в своём существовании, а с появлением проблем, посеянных самими же людьми, человечество как бы преобразилось. Оно почувствовало, как кровь снова циркулирует по её огромному и необозримому телу, оно увидело цель, ради которой ещё стоит жить, и бросило все силы на то, чтобы победить то, что само же и воздвигло. Теперь же перед человеком встал новый противник, и старыми методами бороться с ним уже не получится. Нельзя, чтобы каждый действовал обособленно, не надо искать героев, на которых возложат бремя нести справедливость.

Когда появляется настоящий, уже не выдуманный самим человеком, враг, нужно действовать сообща, и даже не потому, что это необходимо, а потому, что иначе просто нельзя. Чувство близости к каждому, кто сохранил в себе человечность, само даст о себе знать. Никто не будет себя спрашивать, а правильно ли я поступаю, если доверюсь этим людям? Чувство родства со всеми станет той же необходимостью, можно даже сказать потребностью, как питание и сон. Понятие, как личное пространство, исчезнет, равно как и защита своей индивидуальности. Личные принципы отойдут на периферию, а на первый план выйдет общее для каждого – это победить то, что угрожает всему человечеству, как некогда ту же угрозу несло и незнание мира.

Люди покорили мир и одолели первого врага. Люди укротили преступность и заточили её представителей в тюрьмах, таким образом одержав вторую победу. Сейчас же перед человеком появился новый враг, и одержать над ним верх можно лишь тем же способом, что и с природой – покорением и объединяющим всех и каждого осознанием, кто их противник и насколько он силён.

Троица в вагоне почувствовала этот объединяющий всех и каждого дух. Между ними образовалась связь, разорвать которую уже было нельзя. Когда Рейн и Эбенхарт посмотрели на Дивайда, они тут же поняли, что он не просто рыцарь, не полукровка и даже не тот, кого им приходилось вразумить. Все эти вещи также позабылись. Осталось лишь осознание, что, по какой-то причине, им нужно, чтобы Дивайд их понял. Будто бы от него, как и от них, зависело куда большее, нежели то, о чём они рассказывали.

Теперь ими словно руководило это странное, проникшее в их души, чувство близости друг к другу. Никто этого не произнёс, но каждый думал: «Так вот, что значит судьба».

Теперь Дивайд знал, что ему нужно сказать. Он больше не хотел защищаться, не хотел оставаться со своими старыми идеалами. Он мечтал стать человеком и верил, что в этом цель его жизни. Но теперь, почувствовав, что над ними тремя сошлись звёзды, и сама вселенная обратила на них свой взор, он не собирался отстаивать старые, как ему стало казаться, довольно детские установки. Снова опустив голову, пряди его чёрных волос свесились на лицо, и через них, словно сквозь тёмные кулисы, донеслось:

– Вы предлагаете мне по своей воле стать пустым?

В голосе не было ни сожаления, ни печали. Он звучал ровно и так, словно Дивайд знал, что ему нужно было это сказать. Можно сказать, что говорил уже не сам рыцарь, а нечто внутри него. Оно хотело, чтобы Дивайд это сказал и не противился, однако последнее ему всё же давалось с трудом. Для него было непросто принять то, что противоречило его детской мечте. Когда он узнал, что является полукровкой, перед ним встала цель – во что бы то не стало, но заслужить право называться человеком, а теперь же всё поворачивалось совсем иначе. Эбенхарт видел, как лицо Дивайда покрывал ужас от того, о чём его просили, и, чтобы как-то помочь ему, он сказал то, что не сам хотел, а будто хотело само провидение:

– Что для тебя важнее, рыцарь: твои собственные идеалы или спасение мира? – Он даже не думал о том, что произнёс. Слова шли словно сами. Эбенхарт, как и Дивайд, словно превратились в ретрансляторы, через которые вещали не они, а голос всего человечества.

Рейн также не остался в стороне. Он тоже чувствовал, будто является инструментом в чьих-то руках; будто стал персонажем истории, и то, что ему нужно говорить, диктует некто, кто выше Бога, мира и самой вселенной. Однако связь с нечто величественным воплотилась в Рейне немного иначе. Он не хотел ничего говорить, так как слёту стал понимать то, о чём говорили Дивайд и Эбенхарт. Даже не понимал, а предугадывал, что они скажут, и с этим чувством предвосхищения всего, что ещё не сказано, Рейн решил заполнить молчаливую паузу тем, что тему требовалось сказать:

– Не напомнишь, как там звучит пророчество? – Почти мурлыкающе проговорил Рейн, и Эбенхарт понял, что тот уловил его намёк.

– «Познает меня лишь тот, кто не опустошён, а избран», – словно таблицу умножения, с расстановкой промолвил Эбенхарт.

Рейн разошёлся хохотом. Дивайд смотрел на него, как на умалишённого, но не Эбенхарт. Археолог понимал чувства Рейна, так как сам иногда испытывал нечто подобное. То был смех, который знает каждый учёный и любой мыслитель, когда долго не разрешаемой проблеме наконец находится решение.

– А ведь сходится, чёрт возьми! – Всё не мог нарадоваться своему прозрению Рейн. – Полукровки гибли как мухи. Сколько их осталось? Да по пальцам можно посчитать! И кто именно остался, так это вы трое… – Рейн осёкся, так как вспомнил, что благодаря Дивайду уже не трое, а двое. – В общем, ты и тот второй, как бишь его… Ай, не суть! Не сбивайте, не сбивайте же меня, – Эбенхарт хотел было сказать, что никто его не сбивает, однако понял, что Рейн, таким образом, пытается контролировать поток своих мыслей. Ему самому случалось переживать подобные случаи, когда разум не собирался ждать, когда ты будешь готов. Он просто мчался вперёд, и ему было неважно, поспеваешь ты за ним или нет. А Рейн хотел успеть, и, чтобы не отставать, он встал и стал прохаживаться из одного конца вагона в другой. – Вы ведь из королевских семей, я прав? Отлично! И ты, и тот рыцарь – вы оба подходите под пророчество. Видимо, вы и есть то заветное место, где лопаты наших горе-сыщиков так и не успели капнуть!

Эбенхарт хоть и старался не подавать виду, что рад, но всё же был доволен, как Рейн высказал то, что сам он намеревался сказать. Из-под его очков лучились два иссиня-серых кристалла, словно у маленького мальчика, который смог сделать то, что у него долго не получалось. Только Дивайд сохранял всё тот же хмурый вид. Он не мог осознать важность тех открытий, которые сделали Рейн и Эбенхарт, и в ответ лишь помахал головой, а пряди его чёрных кудрей замаячили перед лицом, словно маятники.

Рейн посмотрел на него задумчивым, уже лишённым радости, взглядом. Казалось, он смотрел в самую душу и старался увидеть там то, что мешало Дивайду принять всё сказанное если уж и не за чистую монету, то хотя бы за то, к чему стоит прислушаться. Вернувшись на своё прежнее место, Рейн, на коленях, почти что вплотную лицом к лицу с Дивайдом, произнёс:

– Вот оно что… Так ты отрицаешь то, кто ты есть.

Только Дивайд услышал это, он тут же сконфуженно искривил все черты своего лица, словно проглотил кислую дольку лимона.

– Так я и думал! – Удовлетворённо прикрикнул Рейн. – Но почему, ради всего?

– А ты разве сам не догадываешься? – Устало спросил Дивайд. – Ты же был там и сам всё видел. Прошлой ночью я был далеко не подчиняющим, а скорее подчинённым.

– Господи, и сколько же таких казусов у тебя случилось за всю твою жизнь? – Всё не унимался Рейн.

Мысленно отправившись в своё прошлое, Дивайд стал перебирать в памяти моменты, когда пустой внутри него брал верх. А вспоминать, по правде говоря, едва ли требовалось, так как случаев потери над собой контроля насчитывался всего один – тот самый, произошедший прошлой ночью.

– Вот видишь! – Радостно возвещал Рейн. – Не так всё плохо. Хотя интересно, что же такое с тобой произошло, что ты утратил контроль? Хотя подожди… глаза…

Дивайд, явно чуть заинтересовавшись, посмотрел на Рейна, будто бы тот мог объяснить то, что сам он не мог. Он стал слушать с предельной внимательностью.

– Те портреты. Когда ты их рассматривал, я заметил, как у тебя заискрились глаза. Заискрились тем же сероватым сиянием, как и у пустых. Ты…

Но Дивайд уже не слушал. Он снова погрузился в прошлое и увидел себя как бы со стороны: вот перед ним эскизы каких-то художников, но изображение на всех одно, вернее, его полное отсутствие. Дивайд помнил, как Рейн «расхваливал» те картины. Помнил, как тот умудрялся усматривать в них то, что сам он был не в состоянии увидеть. Перед ним были просто пустые рамы. Чёрные, затягивающие во тьму и ничем не заполненные, картинные окаймления – не более. И вспомнив мгновение, когда он посмотрел на них, на него нашло то же чувство, что и там. В памяти всплыло слово, которое ему хотелось тогда сказать, но так и не сумел. Теперь он всё же решился его произнести:

– Пустота.

Рейн, который всё это время неустанно говорил, замолк. Эбенхарт слегка отодвинулся и потянулся к ножнам, в которых теперь уже не было никакого оружия, ведь рыцари отобрали его, а ему сейчас очень хотелось, чтобы оно оказалось рядом, ибо глаза Дивайда, даже сквозь свесившиеся на лоб волосы, засветились слабеньким сиянием. В полумраке оно походило чуть-ли не на отсвет от керосиновой лампы. Рейн же повёл себя иначе. Он нагнулся к Дивайду, зачесал его волосы вверх и пристально посмотрел в опустошённые серой мглой глазницы. Он не испугался, а только изрёк:

– Красотища!

– Извращенец! – Панически воскликнул Эбенхарт, успевший отодвинуться от них уже на полтора метра. – Нашёл время восхищаться! Он ведь…

– Вспомнил! – На весь вагон прокричал Рейн. – Он вспомнил. Или я не прав?

Дивайд смотрел и не мог отвести взгляд в сторону – ни вправо, ни влево. Он смотрел даже не на Рейна, хотя его лицо – это единственное, что только и можно было видеть, а сквозь него. Перед ним раскрылся чернеющий в своей глубине тоннель, затягивавший в себя пространство – и вагон, и Рейна с Эбенхартом, и самого смотрящего. Дивайд ощутил то же, что и тогда в трактире. Пустой снова просыпался и намеревался завладеть им. Чем для него это обернётся – он не представлял и боялся этого, поэтому постарался убежать, сделать всё возможное, лишь бы эта тёмная воронка не поглотила его. Он зажмурился и так напрягся, словно поднимал что-то тяжеловесное. Рейн же обхватил голову Дивайда руками и чётко проговаривал:

– Не смей!

Дивайд подумал: «Да я и так стараюсь изо всех сил!», но после следующей фразы, даже в столь тяжёлом состоянии, он удивился.

– Не смей убегать, слышишь! Иди к ней. Если убежишь, то она точно поглотит тебя и ты потеряешь контроль. Играй с ней, Дивайд! Используй правила игры так, как ты сам этого хочешь. Ты полукровка, чёрт тебя возьми, так, хоть раз в жизни, воспользуйся своим даром! Покажи, кто ты есть!

Дивайд остановился. Он обернулся и посмотрел на приближающийся к нему водоворот, в котором было всё и одновременно ничего. Тёмная пучина тянулась к его рукам и ногам. Она хотела схватить Дивайда и разорвать на части, по крайней мере, так он думал, всегда думал, но сейчас, остановившись и взглянув своему страху в глаза, посмотрел на всё иначе. «А чего я, собственно, боюсь?» – спросил себя Дивайд. У него не было врага, а лишь его отсутствие, и он осознал, что именно этого-то как раз и боялся. Его страх подпитывало то, что его лишат возможности бросить свои силы против кого-то. Он боялся почувствовать себя бесполезным, но при этом исполненным силы. И сейчас этот кошмар ему уже не казался таковым. Весь ужас теперь представлялся каким-то надуманным – флёром, наброшенным лишь для того, чтобы не замечать нечто большее, но что конкретно – Дивайд не знал, но хотел узнать.

Протянутые из бездны щупальца схватили его и присосались словно пиявки, старавшиеся забрать у него то, что если в нём и было, то совсем немного, а именно человечность. Дивайд смотрел, как тьма давится им, старается насытиться источником, который давным-давно пересох и никогда, по сути, даже не существовал. Глядя, как воплощённое в нём проклятие не может пожрать его душу, он слегка улыбнулся и устало, почти что со скучающим тоном, сказал:

– Извини, но того, что ты ищешь, во мне нет, – и не без сожаления добавил, – и никогда не будет.

На этих словах пространство вокруг него исказилось, а воронка, словно раненый спрут, свернула свои щупальца и уползла туда, откуда пришла. Дивайд стал растворяться, как и окружающее его пространство.

Открыв глаза, он увидел стоящего над ним Рейна. Дивайд снова потерял сознание и свалился на пол, однако заметил, что рука его больше не прикована к вагонному поручню. Он посмотрел на цепь – она была порвана. Не разрезана, а именно разорвана. Потом он снова посмотрел на Рейна. Тот стоял неподвижно, не отстраняясь и не пугаясь Дивайда. Его глаза не моргали, взгляд был внимательный, а губы слегка вытянуты вперёд. Потом он отвёл их вправо, затем влево и сказал:

– Вроде бы в порядке, – словно врач, составлявший анамнез, резюмировал он.

Дивайд сел и теперь посмотрел на Эбенхарта. Тот стал аккуратно пододвигаться и тоже всматриваться в глаза полукровки. Закончив, он, всё не отводя взгляд от Дивайда, обратился к Рейну:

– Думаешь, это нормально?

– Нормально, ненормально – это мы узнаем уже только от него самого.

Рейн расстегнул потайной карман на внутренней стороне ботинка и достал оттуда крошечный нож.

«Как ты...?» – хотел сказать Эбенхарт, но понял, что сейчас об этом не время.

Рейн повернул лезвие боком прямо напротив глаз Дивайда, и тот посмотрел на их отражение. От природы у него был слегка серый цвет глаз, становившийся особо насыщенным в моменты, когда его душой завладевала проклятая часть души. Теперь же в радужках появилось нечто новое – то, на что Дивайд иногда смотрел с завистью. Отражение в лезвии напоминало прилив волны – такой же голубоватой, одновременно бирюзовой и, может быть, даже слегка лазуритовой. Никто не удосуживался дать точное определение новому цвету глаз Дивайда. Этот окрас походил на что-то среднее между зелёным и синим, но его нельзя было приписать ни к голубому, ни к мягко-зеленоватому оттенку. С этой неопределенностью все трое застыли и ждали, когда Дивайд нарушит тишину, и он сказал:

- Воды.

Эбенхарт протянул ему свою походную флягу, но Дивайд отрицательно покачал головой. Он дал понять, чтобы воду вылили в какую-то чеплашку, ведро, что угодно, лишь бы то смогло отобразить его собственное лицо. Найдя в вагонных залежах нечто вроде бидончика, Эбенхарт вылил в него остатки своей фляги и поставил тот перед Дивайдом. С дрожью во всём теле он склонился перед импровизированной купелью и встретился с тем, кого восемнадцать лет остерегался и отказывался признавать.

Отразившуюся в воде персону обрамляли чёрные волосы. Они волнистым бархатом покрывали лицевой рельеф и скрывали за собой то, с чем отражённый всегда боялся встретиться – со своей двойственной природой. Первым, на что упало внимание, были глаза. Хоть и отдалённо, но они всё же напоминали Валенса. У его брата были ярко-голубые глаза, у Дивайда же – их замутнённая версия, которую всё ещё обволакивала серая оболочка, точно бельмо, находящееся внутри. Затем его взгляд опустился ниже. Нос был прям и невелик; бледно-алые губы, редко знававшие свою гостью – улыбку, – тонко растягивались двумя небольшими подушечками, подбородок оказывался небольшим и без ямки, а нижняя челюсть выраженно выделялась по бокам. Брови казались двумя крохотными островками, в почве которых прорастали аналоги тех же дарований, доставшихся Дивайду от Валенса: точно в один тон с волнистыми кудрями, на бровных участках разрастались тысячи едва заметных чёрных травинок, чудившихся не чем иным, как больно режущей осокой. Каждая чёрточка отливала не присущей королевскому роду скромностью, отчего всё лицо приобретало острую и довольно аскетическую форму. И самое поразительное в этом отражаемом незнакомце был цвет его кожи – бледный и тусклый, словно подражавший мертвенному оттенку вампирского скальпа.

Руки Дивайда упирались в края бидончика, а тело, даже от сотрясений вагона, оставалось неподвижным. Он смотрел на того, от кого всегда бежал и прятался, но теперь, наконец-то, принял. Дивайду никогда не интересовало, какова его внешность. Если бы кто описал ему его самого, он бы только пожал плечами, так как никогда не пытался запомнить то, как выглядел. Скорее Дивайд хотел забыть себя и больше не вспоминать о такой вещи, как отражение. Но теперь он смотрел, вглядывался в каждую чёрточку и поражался, что ему нравится рассматривать себя. Схватка, длившаяся всю его жизнь, наконец, закончилась. В ней не было победителей или проигравших, только согласие двух сторон, что они позволят существовать друг другу. Больше никакой вражды – таков был договор между человеческой и пустой частями души Дивайда.

В итоге он не выдержал. Тело дрогнуло, а из глаз пошли слёзы. Дивайд даже не понимал, почему он плачет. Он не испытывал ни радости, ни грусти. В нём покоилась лишь непоколебимая уверенность, что выбранный им путь верен и сходить с него уже нельзя. Он решил принять себя, принять пустого внутри, не зная при этом, что так примет и человеческую часть себя, которую всегда избегал. Тут-то Дивайд и понял, откуда эти чувства; понял, почему рыцарская жёсткость, морозность и закалённость скапитулировали, оставив свои позиции эмоциям. Именно в уходе этих установлений и крылась человеческая часть его натуры. Он всегда казался себе инструментом, орудием, которое направляет неведомая сила. Ему не хотелось видеть себя личностью, так как, осознавая себя таковой, он снова столкнулся бы с тем, что не собирался быть полукровкой, но примирившись со своей дуальной природой, Дивайд, сам того не ожидая, достиг своей мечты. Он признал себя человеком, равно как и пустым.

Его ноги подогнулись, и он упал на колени. Эбенхарт всё ещё опасался Дивайда и не решался подойти ближе. Будучи учёным и при этом ещё ипохондриком, в нём была склонность видеть во всём угрозу. Он продолжал держаться на дистанции, чего нельзя было сказать о Рейне. Тот обнял Дивайда и стал успокаивать, словно ребёнка, который поранился:

Он не знал, какие слова нужно говорить в подобных моментах, однако понимал другое: сейчас Дивайду важны не слова, а поддержка. Рейн продолжал обнимать потихоньку успокаивающегося рыцаря, потирал его по спине и, не зная каких-то ещё способов утешить несчастного, посмотрел через плечо на бесчувственного Эбенхарта, как бы говоря: «Что ты замер как истукан? Помоги мне!»

Увидев, как Рейн успокаивал Дивайда, ему стало обидно за себя. Если даже такой чёрствый человек, как Рейн, сумел проявить сострадание, то чем он хуже? Эбенхарт подсел рядом с ними в позе лотоса, обхватил обеими руками кисть Дивайда, опустил голову и застыл, будто в состоянии молитвы. «Ах, тоже мне помощничек!» – думал про себя Рейн, – «Ну, да хоть что-то…»

Как только Дивайд успокоился, к нему вернулось самообладание, все дружеские нежности отступили, а успокаивающие вновь расположились на своих местах. Протерев глаза, Дивайд взглянул на своих утешителей, потом оглядел стены вагона, впился взглядом в проскользнувший внутрь лунный просвет и тут же понял: теперь он видит всё иначе. В каждом предмете стали видны сотни тонкостей, которые раньше не имели для него никакой ценности. Предметы всегда казались средством достижения цели, а внешность людей так и вовсе практически не воспринималась. Дивайд считал себя неопределённостью, даже не полукровкой, не являвшейся ни человеком, ни пустым, но субстанцией, не понимавшей, для чего она существует. Из-за этого он видел окружающих, как те же предметы, лишённые индивидуальности. Но сейчас, снова посмотрев на Рейна и Эбенхарта, Дивайд видел уже не отдельные моменты их образов, вроде одежды, головы или рук. Он смотрел на них как бы в целом.

Вот в метре сидит сутулая фигура, в поверх накинутом чёрном плаще. Поясные заклёпки для ремней отсвечивали десятками мелких трещинок, а порванные подолы походной накидки разветвлялись множеством нитей. Было видно, что балахон Рейна повидал уже не мало трудностей, но несмотря на это, в своей пользе он нисколько не поубавил. Обут же рассматриваемый был в изношенные сапоги, напоминавшие берцы, с шнуровкой всё того же потёртого качества. Обтрёпанным было и само лицо Рейна. Спускающиеся до самого носа, без каких-либо подвязок или заколок тёмно-русые локоны на висках и у самых корней уже лоснились сединой. Это поражало, так как по возрасту Рейн был ровесник брату Дивайда, то есть отжитое им измерялось чуть больше тридцатью годами. Преждевременное старение связывалось с тем, что увлечённое пристрастие к философским исследованиям убивало его организм в два, а то и в три раза быстрее. И Рейн гордился своей неурочной старческостью, ибо так считал себя кем-то более индивидуальным, чем те же академисты, которых он терпеть не мог. Старость также не обошла и черты его лица: скулы, щёки и все лицевые мышцы были подтянуты и как бы слегка иссушены, тем самым создавая портрет мужчины весьма преклонных лет. Глаза сочились золотисто насыщенным оттенком, а нос с небольшой горбинкой придавал лику вид повидавшего невзгоды мученика. Таков был этот эксцентричный, но в то же время весёлый молодой старик.

Переведя взгляд вправо, Дивайду открывался чуть-ли не антипод Рейна. Одежда Эбенхарта хоть и не проигрывала чёрному плащу в своей потёртости, но внешность тела была под стать возрасту археолога. Выглядел он, как и подобает двадцатипятилетнему юноше. Среди шатеновых кудрей не просматривалось ни одной седой пряди, а на лице – ни единой морщинки. Очки в круглой оправе, орлиный нос, иссиня-серая радужка, потрескавшиеся от ветра ярко красные губы, неприметные скулы и выпячивающийся подбородок с ямкой выдавали Эбенхарта за полнящегося энергией путешественника, что идеально сочеталось с его нынешним обликом. Обрезанные в пальцах перчатки и пыльник, покрытый тонким слоем песка, говорили не о единичной вылазке в какие-та дальние края, вроде той, что приключилась уходящей ночью. Вид археолога свидетельствовал о частых походах и поисках истины, происходивших далеко не в университетских стенах. Всё его амплуа описывало не усидчивого за книжным столиком учёного, а скорее уж естествоиспытателя, привыкшего к проведению своей учёной деятельности где-то поодаль от Столицы.

Эта троица смотрела друг на друга уже не как незнакомцы. Между ними возникла связь, которая, казалось, была старше их самих и древнее самого мира. Они не могли этого объяснить, но чувствовали, что случившееся здесь, в грузовом вагоне, является не обычным стечением обстоятельств, а символом чего-то большего. Они не хотели заглядывать наперёд и предполагать свой следующий шаг, ведь их занимало совсем иное – то, что они были готовы идти дальше вместе, а не по одиночке.

Снова переглянувшись, никто ничего не сказал. Они просто улыбались, и каждый по-своему: Рейн – с удивлением, так как не мог поверить, что такой, как он, сможет сблизиться с кем-то; Эбенхарт – с радостью, так как был доволен, что смог завязать отношения с кем-то не из учёных кругов, ибо своих университетских коллег он на дух не переносил; Дивайд – с облегчением, которое приносит сбывшаяся мечта. Ему никогда не удавалось общаться с кем-то достаточно долго. Его всегда сторонились и остерегались, но теперь он знал, что эти двое непросто не боятся его, но готовы стать ему друзьями. Вернее, не готовы, а уже ими стали. Смотря друг на друга, они понимали, что их судьбы переплелись, и теперь им предстоит идти вместе, рука об руку, туда, куда их приведут пути собственных жизней.

Все снова разошлись по своим укромным уголкам, и веки каждого затянула портьера из сновидений. Но только одному в этом вагоне уже не спалось. Тот карлик-трактирщик, о котором совершенно позабыли, более не мог в ту ночь смежить свои веки, ибо, раз проснувшись и услышав всё сказанное о предназначении Дивайда, то смогло хорошенько отпечататься в его памяти. И какой бы посредственностью не казался этот хилый человечек, хитрости ему было не занимать, и задуманное им он сможет реализовать уже через трое суток.