Опричники хаоса. Пепел предков

Глава 1

Ненавижу собак.

Нет, вообще-то я их люблю. Нормальные такие, мокроносые, хвостом машут, тапки грызут. А вот тех, которые сейчас скалились на меня из темноты промзоны, любить было сложно. во-первых, их было шестеро. Во-вторых, они светились в инфракрасном спектре каким-то мерзким болотным цветом. А в-третьих, собаки, которые должны весить килограммов двадцать, не бросаются на человека с высоты второго этажа ржавого ангара, не приземляются на четыре лапы и не просят за это покурить.

— Твою ж дивизию, — выдохнул я, наблюдая, как тварь, только что проломившая грудью лист профнастила, отряхивается от ржавчины и с интересом косится в мою сторону. — Опять субботник задержится.

В ответ тишина. Даже эхо сдохло от страха.

Знаете, есть профессии, где результат виден сразу. Сварщик сварил – шов торчит. Хирург отрезал – в банку можно что-то положить. А у нас, в Опричнине, результат виден только тогда, когда ты весь в мазуте, тебя чуть не сожрали, и ты стоишь по колено в ледяной жиже, потому что дренажную систему на этой помойке последний раз чинили при царе Горохе. Или при Брежневе, разнице нет.

Я поправил ремень карабина, висящего на груди в «тактическом расслабоне» (так в училище называли позу «руки в брюки, но с оружием»), и активировал Систему. Перед глазами привычно поплыли голубоватые строки, похожие на интерфейс дешевого компьютерного шутера из двухтысячных, только без рекламы энергетиков.

[Локация – Промзона «Северная-2»]

[Уровень угрозы – 2 (повышенное внимание)]

[Обнаружено целей – 6 единиц]

[Идентификация –Кикимора болотная (стайная форма) – уровень 2]

[Статус– Агрессивны, голодны, очень голодны.]

— Спасибо, Капитан Очевидность, — буркнул я. — Без тебя бы не догадался, что псины, которые пеноблок жрут на завтрак, не в косточках заинтересованы.

Кикиморы, твари из Нави, которые в нашем мире прижились лучше, чем тараканы в общежитии музыкального училища. В теории это духи болот, которые должны пугать путников и воровать детей. На практике это шельмы размером с доброго волкодава, с пастью, полной зубов, и шкурой, которую даже из гранатомета фиг прошибешь, если не знать слабых мест. Местные бабки в деревнях до сих пор ставят свечки и задабривают домовых, а реальная угроза выглядит вот так – свора мутогенных псов, обосравшихся радиацией или магией, хрен их разберет, что тут в Нави было, а что у нас добавилось.

Одна из тварей, та, что приземлилась первой, сделала шаг вперед. Шерсть на загривке встала дыбом, из пасти капала слюна, которая при контакте с асфальтом шипела и испарялась. Химия у них там, что ли, желудочная? Надо будет Сидорычу рассказать, он любит такую херню, для отчетов.

— Э, красавица, — я обратился к твари, целясь ей точно между глаз. — А у тебя справка от ветеринара есть? Прививки ставила? Потому что без документов я вас сейчас всех оформлю как административное правонарушение с конфискацией.

Тварь не оценила черного юмора. Видимо, в Нави с этим туго. Она оскалилась, присела на задние лапы, готовясь к прыжку. Остальные пятеро начали расходиться веером. Умные, гады. Стайная тактика. Кикимора-вожак отвлекает, молодняк заходит с флангов. Читал я отчеты.

— Ладно, — вздохнул я, снимая карабин с предохранителя. — Рабочий день все равно уже затянулся.

Карабин у меня песня. Не тот хлам, что выдают новичкам, а «Вепрь-12 Молот», доведенный Сидорычем до ума. Магазин на восемь патронов, ствол на полметра, оптика ночного видения, подствольный фонарь, который может ослепить тварь на пару секунд, и главное патроны. «Разрывные-3», зачарованные. Серебро, соль, осина и еще пол-литра святой воды в каждом заряде. Сидорыч говорил, что такие только для уровня 3+, а для кикимор перебор. Но я предпочитаю перебор недобору. У недобора ноги не отрастают.

Первая прыгнула. Я видел это как в замедленной съемке. Система подкрасила траекторию красным. Навык «Оценка угрозы» сработал автоматически. Место приземления, точка удара, направление следующего рывка. Все это высветилось перед глазами за долю секунды.

Я шагнул влево.

Вбок, не назад. Только идиоты прыгают назад от собак. Челюсти клацнули в сантиметре от моего плеча. Я даже не обернулся. Просто ткнул стволом назад, почти не целясь, и нажал спуск.

Бах!

Звук выстрела в промзоне, как удар молотом по пустой бочке. Тварь взвизгнула, отброшенная взрывной волной. Разрывной патрон вошел ей в бок и рванул изнутри. Кикимора рухнула на битый кирпич, дернулась пару раз и затихла. Система услужливо подсветила труп зеленым.

[Цель уничтожена]

[Опыт: +15]

[До следующего уровня: 1340/2500]

— Один-ноль, — прокомментировал я, перезаряжаясь. — Счет не в вашу пользу, парни. Может, сдадитесь? Я тут рядом шаурмичную знаю, там кости дают. Правда, куриные, но вы не привередливые?

В ответ рык. Пятеро оставшихся замерли, оценивая ситуацию. Вожак, крупный самец с бельмом на левом глазу, смотрел на меня с такой ненавистью, что, казалось, воздух вокруг плавился. Умная тварь. Поняла, что с голыми лапами лезть под ствол, себе дороже. Но и уходить не собиралась.

— Не нравится шаурма? — я сделал еще шаг, заходя так, чтобы спина оказалась прикрыта стеной ангара. — Могу бургер предложить. С доставкой на тот свет.

Вожак рявкнул, коротко, отрывисто. Подал сигнал. Двое молодых рванули с флангов, пытаясь взять меня в клещи. Старая тактика, я даже зевнул.

Подствольный фонарь полыхнул ослепительной вспышкой. Правый фланговый, тот, что бежал быстрее, на мгновение потерял ориентацию, споткнулся, проехал мордой по щебню. Я не стал ждать, пока он встанет. Очередь в два патрона в корпус, в голову. Разрывные сделали свое дело. Тварь дернулась и затихла.

[Цель уничтожена]

[Опыт: +15]

Левый фланговый успел. Прыгнул, целясь в горло. Я ушел в перекат, чувствуя, как когти скребут по бронежилету. Пластина выдержала, но ощущение было такое, будто по груди кошкой прошлись. Здоровенной, злой, болотной кошкой.

— Ах ты ж...

Я развернулся на колене, вскидывая карабин. Тварь уже готовилась к новому прыжку. Расстояние три метра. Промахнуться сложно. Я и не промахнулся. Дуплет в упор разнес ей башку в кровавую кашу.

[Цель уничтожена]

[Опыт: +15]

Осталось всего трое. Вожак и два хвоста. Вожак смотрел на меня со звериным, специфическим уважением. Я выпрямился, отряхивая колени.

— Ну что, командир? — я посмотрел ему прямо в глаза. — Останешься один. Уводи своих, пока целы. Охотиться будете в другом месте. Этот участок, — я ткнул стволом в сторону развороченных туш, — арендован мной до конца смены.

Вожак рыкнул в последний раз, но скорее для порядка, чем для угрозы и развернулся. Двое хвостов попятились, не сводя с меня глаз, а потом скрылись в темноте промзоны. Система показала удаляющиеся красные точки.

[Боевой режим завершен]

[Цели покинули зону поражения]

— То-то же, — я повесил карабин на плечо и выдохнул. — А говорят, животных дрессировать сложно. Главное правильную мотивацию найти.

Я обошел трупы. Три туши кикимор это нормальный отчет. Можно даже премию выбить, если Сидорыч подтвердит, что шкуры пригодны для выделки. Из них бронежилеты хорошие делают, легкие, прочные. Правда, воняют потом болотом до самого конца, но на вкус и цвет, как говорится.

Присел на корточки возле убитой твари, которая теперь валялась с дырой в боку. Морда у нее была... почти человеческая. Не в смысле красивая, а в смысле выражение лица. Злое, обиженное. Типа: «Ну как так? Мы же договаривались! Нас в Нави учили, что люди – это еда, а не наоборот».

— Жизнь – это боль, — философски заметил я, вытаскивая из-за пояса нож и начиная срезать с туши пригодные куски шкуры. — Особенно если ты кикимора, а я опричник. Профессиональная деформация, понимаешь? Ты хочешь жрать, я хочу спать. Приоритеты не совпали.

Нож у меня тоже был хороший. Не спецовский хлам, а личный «Кизляр», с рукоятью из карельской березы и клинком, который Сидорыч заговоренным серебром покрыл. Так, на всякий случай. Вдруг придется резать что-то, что серебра боится. А в нашей работе всякое бывает. Была у меня история с упырем, который на простую сталь внимания не обращал, но это уже совсем другая песня.

Пока возился со шкурами, краем глаза следил за окрестностями через Систему. Интерфейс показывал чистую территорию в радиусе ста метров. Ничего подозрительного. Только где-то далеко, на границе видимости, мелькали какие-то тени, но они быстро исчезли. Может, местные бомжи, может, еще какая нежить, но лезть проверять желания не было. Рабочий день и так затянулся на три часа. Жена, если бы была, уже бы пилила. Но жены не было, были только кошки в съемной квартире и долг за ипотеку, который Система, к сожалению, гасить не помогала.

Закончив с разделкой, я упаковал шкуры в гермомешок, закинул его в багажник старенькой «Нивы», которую мне выделила Опричнина (спасибо, что не на автобусе ездить), и завел двигатель. Машина чихнула, пару раз дернулась и нехотя завелась. Родная, блин. Триста тысяч пробега, половина по бездорожью, вторая половина по аномалиям. Подвеска уже давно просилась на кладбище, но Сидорыч сказал, если я еще раз приеду на ремонт, он лично прибьет меня гаечным ключом и спишет в утиль. Я ему верил.

Дорога до базы заняла минут двадцать. Ночная промзона, пустые трассы, редкие фонари. Люблю я это время. Тишина, спокойствие, никаких бабок с сумками, никаких пробок. Только ты, дорога и мысли в голове. Мысли, правда, обычно дурацкие. О том, что будет, если однажды я не успею. Или если тварей окажется слишком много. Или если начальство решит, что я слишком старый для полевой работы, и спишет в учебку, курсантов гонять. От одной этой мысли передернуло. Учить салаг уму-разуму это не мое. Я лучше с кикиморами, они хотя бы не тупят.

База Опричнины в нашем районе располагалась в здании бывшего НИИ сельскохозяйственного машиностроения. Трехэтажная коробка из серого кирпича, обнесенная забором с колючкой, вооруженная охрана на въезде и вечно сломанный шлагбаум. Красота. Местные думали, что тут секретный завод, и старались обходить стороной. Ну и правильно. Меньше знают крепче спят.

Я припарковал «Ниву» на заднем дворе, рядом с бронетранспортером, который стоял здесь еще с девяностых и уже успел пустить корни в асфальт. Забрал мешок со шкурами, закинул карабин на плечо и поплелся в здание. В коридорах пахло казенщиной, машинным маслом и вечным ремонтом, который никогда не заканчивался. Лампы дневного света мерцали, создавая атмосферу дешевого хоррора. В самый раз для нашей конторы.

В раздевалке я скинул бронежилет, разгрузку, повесил карабин в оружейный шкаф (сдавать в комнату хранения было лень, а Сидорыч все равно свой человек, закроет глаза) и прошел в «столовую», так у нас называлась комната с тремя столами, древним чайником и микроволновкой, которая помнила, наверное, еще Горбачева.

Сидорыч был там. Сидел за столом, пил чай из граненого стакана и читал какую-то техническую документацию. При моем появлении он поднял голову и окинул меня взглядом, от которого не укрылась бы ни одна царапина на форме.

— Живой? — спросил он, скорее для порядка.

— А то, — я плюхнулся на стул напротив. — Три кикиморы, стайные. Шкуры в багажнике. Могу на жилетку пустить.

— Угу, — Сидорыч отхлебнул чай. — А чего морда в саже? Опять из разрывных палил почем зря?

— А ты хочешь, чтоб я их кулаками бил? — я развел руками. — Они, между прочим, на меня всем гаремом набросились. Еле отбился. Между прочим, мог и не вернуться. Ты бы тогда чай пил в одиночестве.

— Пережил бы, — равнодушно сказал Сидорыч. — Ладно, шкуры занеси завтра к утру, я посмотрю. Может, и правда на жилетку пойдут.

Я налил себе чаю (заварка была такой, что ложка стояла, но я привык) и уже собрался расслабиться, как в комнату влетел молодой лейтенант связист из штаба. Весь красный, запыхавшийся, в глазах паника.

— Ковш! — выпалил он, тыча пальцем в меня. — Ты здесь! Тебя Верещагин вызывает. Срочно!

Я поморщился. Верещагин – это полковник, начальник нашей конторы. Мужик в годах, тертый, себе на уме. Лично меня вызывал редко, в основном через писарей. А тут срочно, да еще и ночью. Не к добру.

— Чего ему? — лениво спросил я, помешивая чай. — Я только с задания. Отчет завтра сдам. Пусть отдыхает.

— Не, реально срочно! — лейтенант аж подпрыгивал. — Там... там аномалия новая. Уровень 3+. А людей нет. Группа зачистки на выезде, резерв пустой. Он тебя хочет послать на разведку.

Я переглянулся с Сидорычем. Тот хмыкнул и уткнулся в бумаги.

— Лейтенант, — ласково сказал я. — Ты в курсе, что уровень 3+ это уже не кикиморы с собачками? Там может быть такое, что и группа не справится. А я один.

— Я знаю, — лейтенант развел руками. — Но приказ. Сам иди разбирайся.

Я тяжело вздохнул, допил чай одним глотком, поднялся.

— Ладно, пойду узнаю, что там у полкана пригорело.

Верещагин сидел в своем кабинете, обложенный бумагами, и выглядел так, будто не спал недели две. Пепельница на столе была забита окурками, на мониторе мелькали какие-то карты, схемы, показания датчиков. При моем появлении он поднял голову и уставился на меня тяжелым взглядом.

— Ковш, — сказал он без предисловий. — Есть задание.

— Я только с работы, — напомнил я, оставаясь стоять у двери. — Три кикиморы. Шкуры сдал. Могу отчет написать.

— Отчет подождет, — отмахнулся Верещагин. Он ткнул пальцем в карту на экране. — Видишь? Это в двадцати километрах от города. Лесной массив. Старое урочище.

Я подошел ближе, вгляделся. Обычное место. Лес, болота, пара заброшенных деревень. Ничего особенного.

— И что там?

— Курган, — сказал Верещагин. — Старый, еще домонгольских времен. Вчера датчики зафиксировали всплеск. Аномальный выброс энергии. Сегодня ночью еще один. А час назад курган... провалился.

— Провалился? — переспросил я. — Это как?

— А вот так. — Верещагин развернул спутниковый снимок. На месте, где еще позавчера был пологий холм, теперь зияла черная воронка диаметром метров пятьдесят. Края будто оплавлены, вокруг нет никакой растительности. — Сейсмодатчики показали колебания. Не похоже на землетрясение. Похоже на то, что там что-то открылось.

Я присвистнул. Такое я видел только в учебных материалах. Провалы – это обычно признак серьезных аномалий. Либо портал в Навь, либо захоронение древней силы, которая решила напомнить о себе.

— И что, группа уже там? — спросил я, хотя уже догадывался об ответе.

— Группа ушла на север, там прорыв серьезный, — Верещагин потер переносицу. — Резерв пустой. А эту штуку нельзя оставлять без присмотра. Если туда полезут сталкеры-черные, или, не дай бог, твари попрут... сам понимаешь.

Я понимал. Очень хорошо понимал. И мне это категорически не нравилось.

— Товарищ полковник, — осторожно начал я. — Я, конечно, мужик опытный, но один в такую дыру лезть самоубийство. Дайте хотя бы двоих. Ну, или хоть одного, но чтоб прикрывал.

Верещагин посмотрел на меня странно. Взгляд у него был... какой-то нехороший. Будто он знает что-то, чего я не знаю, и это знание ему самому не нравится.

— Ковш, — сказал он тихо. — Ты же местный? Из этих краев?

Я кивнул. Родился в области, вырос в городе, но корни здесь. Дед в соседнем районе жил, в деревне. Потом сгинул куда-то в девяностых.

— Значит, так, — Верещагин отвел взгляд. — Иди на разведку. Только посмотри, что там. Оцени масштаб. Если серьезно отходи, вызывай подмогу. Если мелочь просто зачистишь. Я верю в тебя. Ты профи.

— Комплименты от начальства? — я усмехнулся. — Плохи мои дела.

— Иди уже, — буркнул Верещагин. — Экипировку бери любую. Техникам скажи, я распоряжусь.

Я вышел из кабинета, чувствуя, что что-то тут нечисто. Верещагин всегда был себе на уме, но сегодня он выглядел особенно виноватым? Или испуганным? Не пойми. Может, показалось.

В коридоре столкнулся с Сидорычем. Тот стоял, прислонившись к стене, и ждал меня.

— Ну что? — спросил он.

— Аномалия, курган провалился, — кратко пересказал я. — Иду на разведку. Один.

Сидорыч помрачнел.

— Знаю я тот курган, — сказал он негромко. — Место там... нехорошее. Еще до Схлопывания бабки шептались, что там сила древняя спит. А в девяностых, когда твой дед пропал, вроде как его там в последний раз видели.

Я замер.

— Мой дед? При чем тут мой дед?

— Да ни при чем, — Сидорыч махнул рукой. — Язык мой враг мой. Забудь. Просто будь осторожнее. И смотри по сторонам. Если что не так сразу назад. Понял?

Я кивнул, но осадочек остался.

Спустился в оружейку. Сидорыч, несмотря на поздний час, уже колдовал над верстаком. Рядом лежал новенький дробовик «Слепыш», экспериментальная модель.

— Вот, — он протянул мне оружие. — Бери. Солью и серебром бьет. Если там реально портал в Навь, обычные пули могут не помочь.

— А это поможет? — я покрутил дробовик в руках. Легкий, удобный, приклад регулируется. Красота.

— Должно, — Сидорыч пожал плечами. — Но я бы на твоем месте не надеялся. Там, куда ты идешь, законы другие. Главное башку не теряй.

— Это я умею, — усмехнулся я. — Башка у меня ценная, на шее сидит, терять не планирую.

Я загрузил в «Ниву» снаряжение, проверил карабин, на всякий случай взял «Слепыша» и пару запасных магазинов к нему. Сел за руль, завел двигатель.

Ночь стояла тихая, лунная. Даже красиво. Звезды, свежий воздух, где-то вдалеке лаяли собаки (настоящие, не кикиморы). Идиллия. Только вот ехал я не на свидание, а в дыру, из которой, возможно, скоро попрут твари, способные сожрать меня и не подавиться.

— Весело живем, — сказал я сам себе, выруливая с базы. — То кикиморы, то провалы. А ведь мог бы пойти в бухгалтеры. Сидел бы в тепле, с цифрами работал. Нет, захотелось приключений на одно место. Получи, фашист, гранату.

«Нива» бодро бежала по ночной трассе. Фары выхватывали из темноты обочину, деревья, редкие дорожные знаки. Я включил музыку, старенький «Агата Кристи» заиграл из динамиков про «как на войне». Тематично, черт возьми.

Проехав километров пятнадцать, я свернул с трассы на грунтовку. Дорога сразу стала хуже, ямы, колдобины, лужи. «Нива» кряхтела, но ползла. Местные здесь, наверное, только на тракторах ездят. Или пешком.

Через полчаса тряски грунтовка кончилась. Дальше был просто лес. Я заглушил двигатель и прислушался. Тишина...

Глава 2

Ночь в лесу это вам не в парке Горького погулять. Там, в городе, ночь – это фонари, редкие машины, пьяные компании у ларьков и запах шаурмы. Здесь, в двадцати километрах от ближайшего жилья, ночь – это липкий ужас, который заползает под бронежилет и шепчет: «Зря ты сюда пришел, дурак».

Я сидел в кабине «Нивы» уже часа четыре, наверное. Стрелки на часах ползли как сонные мухи, а рассвет все не наступал. Август, ночь еще длинная, а мне казалось уже вечность прошла с тех пор, как я заглушил двигатель и остался один на один с лесом.

Спать хотелось зверски. Глаза слипались, веки налились свинцом, а кофе в термосе кончился еще два часа назад. Я уже подумывал вздремнуть часик, но Система, зараза, не давала. Она пиликала каждые пятнадцать минут, напоминая:

[Внимание! Повышенный магический фон!]

[Уровень угрозы не стабилен!]

[Рекомендуется бодрствование.]

— Спасибо, мамочка, — бурчал я, протирая глаза. — Если я от усталости рухну мордой в руль, твои рекомендации мне уже не помогут.

Но Систему не волновали мои проблемы. Она тупо выполняла свои функции, а я тупо сидел и ждал, когда же этот чертов лес перестанет быть похожим на декорации к хоррору и превратится в обычный подмосковный пейзаж с комарами и мусором от шашлыков.

Рассвет пришел незаметно. Сначала просто посветлело небо, потом туман начал клубиться между деревьями, а потом я понял, что вижу уже не только фары, но и очертания стволов. Красота, блин. Прямо открыточный вид. Если бы не одно «но» — я здесь не на пикник приехал.

Я вылез из машины, размял затекшие ноги. Хрустнул шеей, похрустел коленями, сделал пару приседаний. Тело ныло, как после драки. Спать в «Ниве» — это отдельный вид мазохизма. Сиденье жесткое, места мало, а если ты ростом под сто девяносто, то вообще беда. Я чувствовал себя консервой в банке, которую забыли открыть лет десять назад.

— Ладно, Ковш, — сказал я сам себе, надевая разгрузку и проверяя оружие. — Соберись, тряпка. Работать надо.

Карабин висел на плече, «Слепыш» на груди, на поясе нож, гранаты (осветительные и дымовые, вдруг пригодятся), аптечка, фонари, веревка, крючья, сухпай на сутки и фляга с водой. Кило двадцать, не меньше. И это я еще бронежилет надел, старый, но надежный, из сплавов титана и кевлара с добавлением заговоренных пластин. Сидорыч клялся, что такой выдержит прямое попадание из крупнокалиберного пулемета. Я проверять не рвался.

Датчики на поясе пискнули, когда я сделал первый шаг в лес. Я глянул на экранчик и присвистнул.

Магический фон: 3.7 единицы.

Норма: 0.2.

Радиация: в пределах нормы (тьфу-тьфу-тьфу).

Твою ж дивизию. 3.7 это уже не просто «повышенный», это «беги, дурак, пока ноги не отсохли». При таком фоне даже у здорового мужика через пару часов может начаться магическое отравление — галлюцинации, тошнота, слабость, а потом и вовсе крыша поедет. Я, конечно, тренированный, у меня иммунитет к магии чуть выше среднего (благодаря Системе и регулярным вылазкам), но все равно — долго здесь торчать нельзя.

— Значит, работаем быстро, — решил я. — Зашел, посмотрел, вышел. Без самодеятельности.

Лес встретил меня тишиной.

Не просто тишиной, а абсолютной, мертвой. Ни птиц, ни насекомых, ни ветра. Даже листья на деревьях не шевелились, будто замерли в ожидании. Воздух стоял плотный, влажный, туман клубился между стволами, делая видимость метров десять, не больше.

Я двинулся вперед, стараясь ступать бесшумно. Ноги утопали во мху, подошвы хлюпали по влажной земле, но звуки гасли, не успев родиться. Будто лес сам их проглатывал.

Система показывала карту местности, но она была примерной. Старые данные, еще довоенные (тьфу ты, до-Схлопывания). Свежих спутниковых снимков здесь не было — слишком глухая зона, никому не нужная. До сегодняшней ночи.

[Локация: Урочище «Старый курган»]

[Уровень угрозы: не определен]

[Тип аномалии: неизвестный]

[Примечание: рекомендовано избегать длительного контакта]

— Умная какая, — проворчал я. — Сама бы сюда пришла, избегала.

Туман сгущался с каждым шагом. Видимость упала метров до пяти. Я включил фонарь на карабине, белый свет резанул по глазам, но толку было мало. Он просто упирался в молочную стену и тонул в ней.

Датчики на поясе заходились в писке. Магический фон скакнул до 4.2. Я почувствовал легкое головокружение и знакомый металлический привкус во рту. Признак того, что магия вокруг начинает влиять на организм. Надо было что-то делать.

Я достал из подсумка ампулу с нейтрализатором, вколол в шею автоматическим шприцем. Химия холодом разлилась по венам, головокружение отпустило. Но ненадолго. Ампулы хватает часа на два, не больше.

— Красота, — буркнул я, убирая использованный шприц в отдельный карман (мусор за собой убирать надо, экология, мать ее). — Прям курорт. Минеральные воды, грязелечение, магическая интоксикация. Все включено.

Я прошел еще метров сто, когда услышал голоса.

Сначала я подумал, что мне показалось. В таком тумане и при таком фоне глюки дело обычное. Но Система подтвердила:

[Обнаружены биологические объекты: 3 единицы]

[Тип: люди]

[Статус: живы, активны]

[Уровень угрозы: низкий]

— Люди? — удивился я. — В такой дыре? С ума посходили?

Я выключил фонарь, присел за ствол поваленного дерева и прислушался. Голоса приближались. Мужики, судя по интонациям, местные. Разговаривали на том особом наречии, которое встречается только в подмосковных деревнях, смесь мата, русского и каких-то древних словечек, понятных только им.

— ...я тя говорю, тут хабар должен быть. Старый курган, бабки сказывали, еще до войны тут силу зарыли...

— Да какой хабар, Петрович? Тут же опричники скоро будут, как учуют. Нам бы стволы попрятать да валить, пока не поздно.

— Не ссы, молодой. Опричники сейчас на севере, у них там прорыв. А мы тут тихонечко, по-быстрому, шурупанем чего найдем и ходу.

Я усмехнулся. Черные следопыты. Местные мародеры, которые промышляют сбором артефактов в аномалиях. Обычно им хватает ума не соваться туда, где пахнет жареным, но некоторые, как эти, лезут на свой страх и риск. Или на свою погибель.

Трое мужиков вынырнули из тумана метрах в пятнадцати от меня. Я разглядел их сквозь молочную пелену: старший, лет пятидесяти, с ружьем-двустволкой наперевес, и двое помоложе, с обрезами и рюкзаками за спиной. Шли осторожно, озирались, но явно не ожидали встретить здесь никого, кроме друг друга.

Я вздохнул. Можно было, конечно, тихо уйти, обойти их стороной. Но они шли прямо к кургану. И если они туда сунутся, то либо подорвутся на какой-нибудь магической ловушке, либо разбудят то, что лучше не будить, либо просто спугнут тварей, и те разбегутся по округе, а мне потом их собирай. Вариантов, короче, никаких хороших.

— Стоять! — рявкнул я, выходя из-за дерева с карабином на изготовку. — Руки в гору! Живо!

Мужики аж подпрыгнули. Двустволка дернулась в мою сторону, но старший был опытный, руку отвел, понял, что против автомата с двустволкой не попрешь.

— Ты кто такой? — спросил он, щурясь. — Из опричников, что ли?

— Дед Пихто, — ответил я, подходя ближе. — А ну-ка, стволы на землю, быстро. И рюкзаки тоже.

Молодые замялись, но старший кивнул. Ружья и обрезы полетели в мох, рюкзаки следом. Я подошел, ногой отшвырнул оружие подальше в кусты.

— Документы есть?

— Какие документы, начальник? — старший развел руками. — Мы местные, грибы собираем. Заблудились вот...

— Грибы, — усмехнулся я. — В четыре утра. С обрезами. Классные у вас грибы, Петрович. Прям мухоморы какие-то.

Мужик дернулся, услышав свое имя. Я же говорил, что местные. Я многих из них знал в лицо. Паспортный контроль, мать его.

— Слышь, Петрович, — я подошел к нему вплотную. — Я тебя знаю. Ты егерь здесь, в лесничестве работаешь. И я знаю, что ты дурак не последний. Так какого хрена ты сюда молодежь тащишь? Тут же аномалия! Вы тут все ляжете, если сунетесь!

Петрович отвел глаза. Молодые переглянулись.

— Да мы это... — начал один из них.

— Молчать, — оборвал я. — Слушайте сюда. Я сейчас по-хорошему предлагаю, валите отсюда, пока я добрый. Патроны ваши я заберу, чтоб глупостей не наделали. Вернетесь домой, сидите тихо, как мыши. Если я вас еще раз здесь увижу, то посажу надолго. Понятно?

Мужики закивали. Я обошел их, собрал патроны из подсумков (жалкие остатки, картечь да пара магазинов к «Сайге»), выбросил в траву.

— А теперь бегом отсюда. По тому направлению, — я махнул рукой в сторону, откуда они пришли. — И чтоб духу вашего здесь не было.

Молодые рванули было, но Петрович задержался. Он посмотрел на меня странно в упор, с каким-то даже сожалением.

— Зря ты, парень, — сказал он тихо. — Зря сюда лезешь. Тут же место гиблое. Еще деды мои говорили, не ходи на курган, силу там древнюю зарыли, не для живых она.

— А мне пофиг, — отрезал я. — Я по работе. Вали давай.

— Погоди, — Петрович шагнул ко мне, понизил голос. — Я ж тебя знаю. Ты Ковш, да? Данила? Из города?

Я насторожился.

— Откуда знаешь?

— Так я ж твоего батьку знал, — Петрович вздохнул. — И деда твоего, Игната, тоже. Они ж отсюда родом, из этих мест. Дед твой вон в той деревне жил, — он махнул рукой в сторону. — А потом пропал. В девяностых еще. И батька твой сюда приезжал, искал его. Тоже потом... ну, ты знаешь.

Я знал. Отец погиб при исполнении, когда мне было десять. Тело не нашли. Официальная версия – пожар в военной части. Неофициально ходили разные слухи, но я в них не лез. Мать запрещала.

— И что? — спросил я хмуро.

— А то, — Петрович понизил голос до шепота. — Тут, на кургане этом, твоего батьки кости лежат. Я видел. Месяц назад ходил сюда, на разведку, думал, может, артефакты после дождей повылазят. И видел. Силуэт. Бродил тут, как живой. И лицо твоего батьки. Не веришь – не верь, но я правду говорю.

У меня внутри похолодело.

— Ты чего несешь, дед? — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Батя погиб двадцать лет назад. Нет его.

— Как знаешь, — Петрович развел руками. — Я предупредил. Нехорошо по своим предкам топтаться. Они покоя не найдут, если ты по их костям пройдешь. И ты не найдешь.

Он развернулся и быстро зашагал в туман, вслед за молодыми. Я смотрел ему вслед, чувствуя, как в груди ворочается холодный ком.

Система пискнула.

[Внимание! Обнаружен кровный резонанс!]

[Источник: неизвестен]

[Идет сканирование...]

[Ошибка! Данные неполные!]

[Рекомендуется покинуть зону для анализа.]

— Заткнись, — буркнул я. — Разберусь.

Но ком в груди не проходил. Более того, я чувствовал, как артефакт, который еще даже не нашел, а просто знал, что он где-то здесь, отзывается на слова Петровича. Пульсирует и живет своей жизнью.

— Черт, — выдохнул я. — Черт, черт, черт.

Я стоял посреди туманного леса, сжимая карабин, и пытался унять дрожь в руках. Магический фон зашкаливал, дед наплел с три короба про батьку, а Система сходила с ума. Идиллия.

— Ладно, Ковш, — сказал я себе. — Работа есть работа. Разберемся с курганом, потом будем думать о батьке. Может, дед просто перебрал самогона и увидел глюки. Может...

Я не договорил. Потому что в этот момент туман впереди расступился, и я увидел воронку.

Она была огромная. Метров пятьдесят в диаметре, не меньше. Края оплавленные, черные, будто кто-то прошелся по ним гигантским огнеметом. Внутри тьма, абсолютная, непроглядная, которая даже свет фонаря не брала. Она просто проглатывала его, не возвращая ничего.

Я подошел к краю, стараясь держаться подальше от осыпающегося грунта. Заглянул вниз. Ничего. Только чернота. Но запах...

Запах шел снизу. Сначала я не поверил своим чувствам. Подумал, что показалось. Магическая интоксикация, глюки, все дела. Но запах не исчезал. Он становился сильнее с каждым вдохом.

Запах домашнего, свежеиспеченного хлеба. Того самого запаха, который бывает, когда бабушка достает из печи румяные буханки и мажет их маслом, а ты стоишь рядом и ждешь, когда отломят краюшку. Теплый, уютный, родной запах. Из воронки в Навь.

Я отшатнулся, чувствуя, как волосы на затылке встают дыбом. Это было страшнее любых монстров. Страшнее кикимор, упырей, навий и прочей нечисти. Потому что это было неправильно. Аномально и невозможно.

В Нави не пахнет хлебом. Там пахнет гнилью, болотом, смертью и страхом. Там не может пахнуть домом. Не должно.

— Мать твою, — прошептал я, пятясь от края.

Система взвыла, замигала красным.

[Критический уровень аномалии!]

[Обнаружен разрыв тканей реальности!]

[Рекомендация: НЕМЕДЛЕННО покинуть зону!]

[Угроза: НЕИЗВЕСТНА]

[Вероятность летального исхода: 78%]

— Спасибо, умная, — сказал я, чувствуя, как дрожат колени. — Сам бы не догадался.

Я стоял на краю воронки, вдыхал запах домашнего хлеба и пытался понять, какого черта мне теперь делать.

Уйти? Правильно, разумно и безопасно.

Но за спиной были слова Петровича про батьку. Про деда. Про кости предков, которые не найдут покоя. А в груди пульсировал артефакт, который еще даже не нашли, но который уже звал меня. Тянул вниз, в эту черную дыру, пахнущую хлебом.

— Дурак я, — сказал я вслух. — Дурак и есть. Надо было в бухгалтеры идти.

Я достал альпинистское снаряжение, выбрал ближайшее дерево (толстый дуб, росший метрах в десяти от воронки), обвязал веревку вокруг ствола. Проверил узлы держат.

— Ладно, — вздохнул я. — В конце концов, не каждый день ныряешь в дыру, которая пахнет бабушкиными пирожками. Может, там и правда бабушка пирожки печет? Прямо в Нави? Открыла пекарню, бизнес развивает? Навья выпечка, с доставкой на тот свет?

Черный юмор помогал справиться со страхом. Плохо помогал, но хоть так.

Я закрепил карабин на поясе, проверил «Слепыша», убедился, что фонарь работает. Еще раз взглянул в черноту.

— Ну, с богом, — сказал я и начал спускаться.

Веревка уходила в темноту. Стены воронки были странные — не земля, не камень, а какой-то спекшийся шлак, в котором угадывались очертания костей. Много костей. Разных.

Я старался не смотреть. Старался не думать о том, чьи они.

И старался не дышать слишком глубоко, потому что запах хлеба становился сильнее с каждым метром спуска.

Внизу ждала тьма.

А может, и не только тьма.

Глава 3

Спуск в бездну, которая пахнет бабушкиными пирожками, это, скажу я вам, опыт специфический.

В обычной жизни, когда лезешь в дыру неизвестного происхождения, оттуда должно вонять сыростью, плесенью и смертью. Хотя бы сероводородом для разнообразия. А тут свежий хлеб. Я бы еще понял, если б там пахло луком и чесноком, тогда можно было бы заподозрить, что в Нави открыли шаурмичную. Но хлеб...

— Совсем дурею, — пробормотал я, закрепляя спусковое устройство на карабине. — Скоро начну слышать голоса и петь песни Кадышевой.

Система услужливо подсказала:

[Уровень магического воздействия: критический]

[Рекомендация: прекратить иронизировать и сосредоточиться на задаче]

— Иди ты, — огрызнулся я. — Без тебя тошно.

Веревка была закреплена на дубе, который рос метрах в десяти от края воронки. Дуб выглядел древним, замшелым, но крепким, такие и ядерную войну переживут, и Схлопывание, и даже, возможно, наше ЖЭУ. Я дернул пару раз, проверяя надежность. Дуб даже не скрипнул.

— Ну, с богом, — сказал я, перекрестился (привычка еще с армии, хоть и неверующий) и шагнул в пустоту.

Первые несколько метров я просто скользил по веревке, регулируя скорость спусковухой. Стены воронки мелькали мимо, черные, оплавленные, с какими-то подтеками, похожими на застывшую лаву. Но чем глубже я опускался, тем страннее становился материал стен.

Где-то на пятнадцатом метре я заметил, что это уже не просто спекшаяся земля. Это был пепел. Спекшийся, спрессованный в подобие камня, но пепел. Серый, с черными прожилками, он крошился под пальцами, когда я пытался ухватиться за стену, чтобы оттолкнуться. А в пепле торчали кости.

Сначала я подумал, что мне показалось. Ну, мало ли, корни деревьев, камни странной формы. Но фонарь выхватил из темноты четкие очертания: позвонок. Огромный, размером с мою голову. Чей-то позвоночник, вмурованный в стену, будто строительный мусор.

— Твою ж дивизию, — выдохнул я, зависая на веревке и подсвечивая стену.

Кости были везде. Позвонки, ребра, фрагменты черепов, крупных, не человеческих. Лоси? Медведи? Или кто-то побольше? Я не палеонтолог, фиг их разберет. Но выглядело это так, будто кто-то собрал все кости со всего района, перемолол в фарш и замешал на этом пепле, как цемент.

[Системный анализ: Биогенный материал]

[Состав: смесь костных останков животных и людей]

[Возраст: от 100 до 1000 лет]

[Статус: магически обработан]

— Людей? — переспросил я вслух. — Тут что, массовое захоронение?

Система молчала. Видимо, ответ ей был неизвестен, либо она просто не хотела меня расстраивать.

Я двинулся дальше. Костей становилось больше. Под ногами (вернее, под подошвами берцев, которыми я отталкивался от стен) хрустело, сыпалось. Каждый звук гулко разносился в тишине, и от этого становилось еще муторнее.

— Прям экскурсия по аду, — прокомментировал я. — С правом посещения крематория. Льготный билет для сотрудников Опричнины.

На двадцатом метре стены изменились. Пепел кончился, начался камень. Гладкий, обработанный, с явными следами резьбы. Я поднес фонарь поближе и увидел руны.

Они были вырезаны глубоко, уверенно, будто мастер не спешил и вкладывал душу. Сами символы сложные, с завитками и переплетениями, слабо светились синим. Не ярко, так, едва заметно, как светятся ночью наклейки на выключателях, чтобы в сортир не промахнуться.

— Красиво, — признал я. — Хоть и жутковато.

Система ожила, замигала интерфейсом, запуская какой-то новый модуль.

[Активация режима: Этнографический анализ]

[Сканирование рунических надписей...]

[Язык: праславянский (диалект северных кривичей)]

[Перевод: Обереги рода. Защита от чужих. Проклятие на нарушивших покой.]

— Проклятие, — хмыкнул я. — Ну конечно. Куда ж без проклятия. Прям как в хороших сказках: «Не входи сюда, добрый молодец, а то станешь добрым мертвецом».

Я продолжил спуск, разглядывая руны. Они шли сплошной полосой, опоясывая воронку по спирали. Чем глубже, тем сложнее становились символы, тем ярче они светились. К тридцатому метру сияние было уже таким, что можно было выключить фонарь и экономить батарейки.

[Обнаружены искажения в структуре рун]

[Первоначальное значение изменено]

[Часть символов повреждена временем или намеренно]

[Рекомендация: не полагаться на защитные свойства оберегов]

— То есть эти штуки, которые должны меня защищать, теперь могут и убить? — уточнил я.

[Вероятность: 73%]

— Оптимистка, — вздохнул я. — Прям лучик света в темном царстве.

Веревка кончилась. Я посмотрел вниз, до дна оставалось метров пять. Нормально, допрыгну. Главное ноги не переломать.

Я отцепил спусковое устройство, сгруппировался и прыгнул. Приземление вышло мягче, чем я ожидал. Ноги утонули в чем-то рыхлом, похожем на золу. Я поднял тучу пепла, чихнул, откашлялся и огляделся.

Дно воронки представляло собой ровную площадку, вымощенную каменными плитами. Плиты были древние, со следами времени, но явно уложенные руками человека, плотно, без зазоров, с четкой геометрией. В центре площадки чернело пятно, остатки кострища. Угли, зола, обгоревшие кости (надеюсь, опять животных).

Вокруг стены воронки уходили вверх, сужаясь к небу. Сверху виднелся кусочек серого неба, чуть подсвеченный рассветом. Расстояние до верха метров сорок, не меньше. И только тонкая веревка связывала меня с миром живых.

— Уютненько, — прокомментировал я. — Прям студия-лофт в центре Нави. Со всеми удобствами. Печка есть, пол каменный, соседи... кстати, о соседях.

Я прислушался. Тишина. Абсолютная, ватная, как в гробу. Только где-то далеко-далеко, на пределе слышимости, капала вода. Кап... кап... кап... Будто часы отсчитывали время до чего-то неизбежного.

Я достал «Слепыша», проверил патрон в стволе. Вроде все в порядке. Фонарь на стволе выхватил из темноты дальнюю стену. Там, метрах в двадцати, виднелся проход — арка, ведущая куда-то вглубь.

— Пещера? — предположил я. — Или вход в подземелье?

[Сканирование локации...]

[Объект идентифицирован: древнее культовое сооружение]

[Тип: капище / родовой склеп / хранилище]

[Возраст: не менее 1000 лет]

[Статус: активен]

— Активен, значит, — я покрепче перехватил дробовик. — Это хорошо или плохо?

[Неизвестно]

— Тысячу лет тебе, а ума не нажила, — проворчал я. — Только и знаешь, что неизвестно.

Я двинулся к арке, стараясь ступать бесшумно. Плиты под ногами были сухими, без единой трещинки. Строили предки на совесть, не то что современные дорожники. Этим плитам тысяча лет, а они как новенькие. А на наших трассах асфальт через год после ремонта волнами идет.

— Раньше и люди были лучше, и плиты крепче, — философствовал я, крадучись. — И кикиморы, наверное, были вежливее. Не то что сейчас, чуть что сразу в драку лезут, без предупреждения.

Арка приближалась. Она была сложена из огромных каменных блоков, каждый — с меня ростом. Сверху — перемычка с вырезанным символом: круг, перечеркнутый тремя линиями. Что-то вроде солнца, только мрачного, безжизненного.

[Символ: Чернобог]

[Значение: божество Нави, повелитель тьмы и смерти]

[Предупреждение: вход под покровительством темных сил]

— Чернобог, значит, — я хмыкнул. — А где тогда Белобог? Или он только на светлой стороне работает?

За аркой начинался коридор. Узкий, низкий, мне пришлось пригнуться, чтоб не стукнуться головой о свод. Стены здесь были гладкими, отполированными до блеска, будто по ним тысячу лет терлись спинами тысячи людей. Или не людей.

Коридор вел вглубь, слегка заворачивая. Я шел осторожно, подсвечивая фонарем, держа палец на спусковом крючке. Система молчала, но я чувствовал, что здесь есть кто-то еще. Не вижу, не слышу, но кожей ощущаю присутствие. Чужое, враждебное, древнее.

Коридор кончился внезапно. Я вышел в зал.

Зал был огромный. Метров пятьдесят в диаметре, с высоким куполообразным потолком, теряющимся в темноте. Стены зала были покрыты фресками древними, выцветшими, но все еще различимыми. Воины в доспехах сражались с чудовищами. Женщины в длинных платьях приносили жертвы к алтарю. Дети играли с... с кем? С существами, похожими на собак, но с человеческими лицами.

В центре зала возвышался алтарь. Огромный каменный блок, черный, с прожилками красного, будто камень напитался кровью за тысячелетия жертвоприношений. На алтаре лежали остатки подношений: истлевшие черепа животных, ржавое оружие, куски ткани, давно превратившейся в труху.

— Ну и где тут выход? — спросил я у Системы.

[Ответ: неизвестно]

— Да сколько можно-то!

Я обошел алтарь по кругу, освещая стены. За алтарем обнаружился еще один проход, но он был завален камнями. Судя по свежим следам осыпи, завал произошел недавно. Может, во время «схлопывания», которое образовало воронку?

— Значит, я здесь заперт? — констатировал я. — Мило. Прям как в дешевом хорроре, герой заходит в подвал, а дверь за ним захлопывается. Только здесь вместо двери, тоннель с костями и веревка наверх.

Я уже собрался возвращаться к воронке и лезть наверх, пока не поздно, как вдруг заметил кое-что странное. На алтаре, среди черепов и костей, лежал предмет, которого здесь быть не должно. Современный. Пластиковый. С логотипом, который я узнал бы из тысячи. Паспорт. Российский заграничный паспорт, в синей обложке, совсем новый, даже не потертый. Я подошел ближе, нагнулся, подсветил фонарем. На обложке изображен тисненый герб. Внутри имя владельца.

Я открыл паспорт и обмер. Фотография. Мужчина лет сорока, с военной выправкой, короткой стрижкой и внимательными глазами. Подпись внизу: «Ковш Илья Игоревич». Мой отец. Паспорт был выдан пятнадцать лет назад. Срок действия истек, но паспорт выглядел так, будто его только что из типографии принесли. Ни пылинки, ни пятнышка, ни следа времени.

— Этого не может быть, — сказал я вслух. — Он погиб двадцать лет назад. Его тело не нашли, но...

Я не договорил. Потому что в этот момент из темноты, из-за алтаря, раздался голос.

— Кровь. Чую кровь.

Голос был странный. Вроде бы человеческий, мужской, но с каким-то неестественным эхом, будто говорили сразу несколько человек, накладывая слова друг на друга. И в этом голосе слышалась такая древняя тоска, такой голод, что у меня мурашки побежали по спине, а волосы на затылке встали дыбом.

Я резко развернулся, вскидывая «Слепыша». Фонарь на стволе выхватил из темноты фигуру.

Человек. То есть не человек. Слишком высокий, метра два с половиной, не меньше. Слишком худой, кожа да кости, обтянутые серой кожей. Руки длинные, до колен, с пальцами, увенчанными когтями. Глаза, как два уголька, горящих алым. Из открытого рта капала слюна, которая шипела, падая на каменный пол.

Существо сделало шаг вперед. Я отступил. Оно еще шаг, я еще отступил.

— Кровь, — повторило оно. — Моя кровь. Чую. Вернулся.

Голос звучал... почти узнаваемо. Будто я где-то уже слышал эту интонацию. Этот тембр. Эти паузы между словами.

— Ты кто? — спросил я, стараясь, чтобы голос не дрожал.

Существо наклонило голову, разглядывая меня. Глаза горели все ярче.

— Не узнал? — прошелестело оно. — А ведь я тебя сразу узнал. По глазам. По крови. Ты мой.

И тут меня осенило. Этот голос. Я слышал его в детстве. Когда отец читал мне сказки на ночь. Когда мы ездили на рыбалку. Когда он учил меня стрелять из пневматики.

— Папа? — выдохнул я.

Существо вздрогнуло. В глазах мелькнуло что-то человеческое, но тут же погасло, сменившись голодным блеском.

— Папа? — переспросило оно. — Папа... да. Я был папой. Давно. Очень давно. А теперь яголод, я ждущий страж.

Оно сделало еще шаг. Я уперся спиной в алтарь, отступать было некуда.

— Ты принес мне кровь, — прошептало существо. — Свою кровь. Сам пришел. Спасибо, сынок.

— Стоять! — рявкнул я, наводя дробовик ему в грудь. — Не подходи!

Существо остановилось. Посмотрело на ствол, потом на меня. И вдруг... улыбнулось. Страшной, жуткой улыбкой, обнажившей острые, как иглы, зубы.

— Не стреляй, — сказало оно голосом отца. — Я не сделаю тебе больно. Я просто хочу... домой. Выпусти меня отсюда. Ты же выпустишь? Сынок?

Я смотрел в эти горящие глаза и пытался понять, это действительно мой отец, превращенный во что-то нечеловеческое, или просто тварь из Нави, которая умеет читать мои воспоминания и принимать знакомый облик?

Система молчала. Впервые за все время она не выдала ни строчки, ни анализа, ни предупреждения. Будто тоже не знала, что делать.

— Кровь, — повторило существо, протягивая ко мне длинную руку. — Дай мне крови. Совсем немного. Я тогда вспомню. Вспомню, как быть человеком. Помоги мне, сынок.

Я смотрел на эту руку с когтями, на эту кожу, обтягивающую кости, и думал, а что, если это правда? Что, если отец жив? Что, если его можно спасти? Вылечить? Вернуть?

А если нет?

— Извини, — сказал я, нажимая на спуск. — Но ты не мой отец.

Грохот выстрела в замкнутом пространстве ударил по ушам, как молот. «Слепыш» брызнул солью и серебром, заряженный Сидорычем специально для таких тварей. Существо взвыло, отшатнулось, закрывая лицо руками. Там, где заряд попал в цель, кожа дымилась, плавилась, стекала черной жижей.

— Плохой сын! — заорало оно голосом, в котором смешались отец, дед и еще десяток незнакомых голосов. — Не помог отцу! Будешь гореть! Будешь гнить! Будешь здесь вечность!

Оно бросилось на меня. Я выстрелил еще раз. Прямо в лицо. И побежал.

Коридор, арка, зал с алтарем, все мелькало перед глазами, пока я несся обратно, к воронке, к спасительной веревке. Сзади слышался топот, вой, треск камней, тварь гналась за мной, и гналась быстро.

— Вернись! — ревело существо. — Вернись, сынок! Я не убивать! Я обнимать!

— Обнимальщик хренов! — заорал я в ответ, продолжая лезть. — Иди сам обнимайся со стеной!

Глава 4

Бежать по узкому коридору, когда за спиной топает нечто, способное превратить тебя в фарш одним ударом когтистой лапы, занятие, скажу я вам, бодрящее похлеще утренней пробежки с Сидорычем под его матерные комментарии.

Я летел по каменному мешку, как угорелый, молясь всем богам, которых успел вспомнить за тридцать два года жизни. Перуну, Велесу, Свентовиту и заодно святому Николаю-угоднику, на всякий случай. В армии нас учили, что в окопах атеистов не бывает. В Нави, видимо, тоже.

Сзади грохотало, ухало, выло. Тварь, которую я только что обстрелял солью и серебром, явно не собиралась оставлять меня в покое. Она ломилась по коридору, сшибая камни, которые тысячу лет лежали смирно, и издавала такие звуки, будто там, в темноте, пытали кошку электросваркой.

— Не оборачиваться, — приказывал я себе, перепрыгивая через какой-то выступ. — Не оборачиваться, Ковш, беги, дурак, беги!

Впереди показался зал с алтарем. Я вылетел в него, как пуля, проскочил мимо черного камня, заваленного черепами, и рванул к противоположной стене, где виднелся проход, тот самый, второй, что вел дальше вглубь. Может, там есть другой выход? Может, там ловушка? Может, там еще одна тварь, которая меня сожрет с майонезом?

— Выбирать не приходится, — выдохнул я и нырнул в проход.

И чуть не врезался мордой в стену.

Коридор кончился. Вернее, он привел меня в тупик. Небольшая круглая пещера, метров десять в диаметре, с низким потолком и гладкими стенами. Ни щелочки, ни лазейки, ни даже намека на вентиляцию. Просто каменный мешок.

— Отлично, — сказал я, разворачиваясь и вскидывая «Слепыша». — Просто замечательно. Комната отдыха. С видом на смерть.

Сзади, в проходе, уже слышался топот. Тварь приближалась. Я видел отблески ее горящих глаз в темноте коридора.

[Локация: неизвестна]

[Уровень угрозы: критический]

[Рекомендация: найти укрытие]

— Где? — рявкнул я вслух. — Где укрытие, мать твою? Тут голая пещера!

[Укрытие не обнаружено]

[Рекомендация: приготовиться к бою]

— Спасибо, Капитан Очевидность, — прошипел я, сбрасывая с плеч рюкзак и доставая нож. — Без тебя бы не догадался.

Тварь вломилась в пещеру.

Она была огромная. В полумраке коридора я не успел разглядеть ее как следует, а теперь, при свете фонаря, увидел во всей красе. Метра два с половиной ростом, тощая, как смерть, с кожей серого цвета, обтягивающей кости так, что можно было пересчитать каждое ребро. Руки длинные, до колен, с пальцами, увенчанными когтями размером с мой нож. Морда... когда-то это было человеческое лицо. Теперь от него остались только очертания: скулы, нос, губы, растянутые в жутком оскале. Глаза горели алым, без зрачков, без белков, просто два уголька, прожигающих насквозь.

И самое страшное, я узнавал в этом лице знакомые черты. Отца, деда и свои собственные.

[Обнаружено: Навье отродье]

[Тип: Обида]

[Уровень: 5]

[Статус: агрессивен, голоден]

[Сравнение с субъектом: уровень субъекта — 3. Рекомендуется избегать прямого столкновения]

— Избегать, — усмехнулся я, пятясь к стене. — Ага щас. Прямо побегу искать обходные пути.

Тварь остановилась в центре пещеры, разглядывая меня. Глаза горели, из пасти капала слюна, шипящая при контакте с камнем. Она явно не торопилась. Наслаждалась моментом. Или просто изучала добычу.

— Кровь, — прошелестела она голосом, в котором звучали десятки интонаций. — Моя кровь. Хорошая кровь. Сильная. Дай мне крови.

— А может, чаю? — предложил я, вскидывая «Слепыша». — У меня есть пакетик. Со вкусом бергамота. Очень рекомендую.

Тварь не оценила шутки. Она шагнула вперед, и я нажал на спуск.

Грохот выстрела в замкнутом пространстве ударил по ушам, как кувалдой. Заряд соли и серебра врезался твари прямо в грудь.

И... ничего.

Вернее, не совсем ничего. Соль жгла, я видел, как дымится кожа на месте попадания, как чернеют края ран. Но тварь даже не дернулась. Она просто посмотрела на свою грудь, потом на меня и ухмыльнулась.

— Больно, — сказала она. — Но мало.

— Твою ж дивизию, — выдохнул я, пятясь.

Я выстрелил еще раз. Прямо в лицо. Заряд попал в цель, тварь зажмурилась, отшатнулась, взвыла. Но не упала. Не рассыпалась. Просто потрясла башкой, как собака после купания, и снова уставилась на меня.

[Внимание! Обычное оружие малоэффективно против целей уровня 5+]

[Рекомендуется использовать артефактное оружие или ритуальные методы]

— Ритуальные методы? — заорал я. — Какие, к черту, ритуальные методы? Мне тут плясать с бубном или жертву принести?

Тварь сделала шаг. Я выстрелил в третий раз, целя в глаз. Попал. Заряд соли влетел прямо в правую глазницу, тварь взревела, схватилась за лицо, зашаталась.

— Ага! — обрадовался я. — Слабые места работают!

Но радость была преждевременной. Тварь убрала руку от лица, и я увидел, что глаз... затянулся. Прямо на глазах новая кожа нарастала, закрывая рану, заживляя ожоги.

[Обнаружена регенерация]

[Скорость: высокая]

[Рекомендация: наносить критический урон, не давая времени на восстановление]

— Легко сказать, — пробормотал я, пятясь к стене.

Тварь шагнула еще раз. Теперь она двигалась быстрее, увереннее. Поняла, что дробовик ее не убьет, только разозлит. И решила, видимо, что хватит игр.

— Кровь, — повторила она. — Отдай кровь. Добровольно. Тогда не больно.

— А если не добровольно? — спросил я, лихорадочно соображая.

— Тогда очень больно, — оскалилась тварь. — И долго. Очень долго.

Она прыгнула.

Я еле успел уйти в перекат. Когти пропороли воздух в сантиметре от моего плеча, врезались в каменную стену, высекая искры. Тварь развернулась, снова прыгнула, я снова ушел, на этот раз нырнув под ее руку и врезав прикладом по почкам.

Приклад отлетел, будто я ударил по бетонной плите. Тварь даже не охнула. Просто повернула голову на сто восемьдесят градусов (я не шучу, реально повернула) и уставилась на меня выжженными глазницами.

— Бегаешь, — сказала она почти одобрительно. — Быстро бегаешь. Как заяц.

— А ты как черепаха, — огрызнулся я, отпрыгивая к центру пещеры. — Только зубастая.

В голове лихорадочно прокручивались варианты. Дробовик бесполезен. Нож? Против таких когтей? Смешно. Гранаты? Осветительные и дымовые, боевых не взял, дурак. Веревка? Только чтоб повеситься.

И тут я заметил кое-что странное.

Когда я злился, по-настоящему, когда адреналин зашкаливал, а мысли о смерти отступали на второй план, тварь будто замедлялась. Нет, не физически. Просто мои удары начинали проходить легче. Я видел это по Системе урон, который я наносил, когда был спокоен, мизерный, почти незаметный. Но когда внутри закипала ярость...

[Эмоциональный резонанс]

[Обнаружена связь с локацией]

[Эффект: усиление физического воздействия при высоком уровне адреналина и негативных эмоций]

[Рекомендация: использовать гнев как катализатор]

— Гнев, значит, — усмехнулся я, уклоняясь от очередного выпада. — Ну, этого добра у меня навалом.

Я вспомнил отца. Его фотографию в паспорте, который лежал на алтаре. Его голос, который шептал из темноты. Тварь передо мной, которая была частью этого. Частью того, что случилось с моим родом. Частью проклятия, которое висело над нами тысячу лет.

— Ты... — процедил я, чувствуя, как внутри закипает злость. — Ты смеешь называть себя моей кровью? Ты кусок гнилого мяса, которому место в компостной яме!

Я бросился на тварь сам. Не отступать, не уклоняться, а идти в атаку. Врезался в нее плечом, сбивая с ног, повалил на пол. Тварь взвыла от неожиданности, видимо, не привыкла, чтобы жертвы нападали первыми.

— Получи! — заорал я, всаживая приклад дробовика ей в морду. — Получи, падаль!

Приклад разлетелся в щепки. Тварь взревела, попыталась сбросить меня, но я сидел на ней верхом, молотил кулаками по лицу, по глазам, по этой жуткой уродливой харе, в которой мерещились родные черты.

— Ты не мой отец! — орал я, вкладывая в каждый удар всю злость, всю боль, весь страх последних часов. — Ты ошибка! Недоразумение! Мусор!

Тварь дергалась, пыталась достать меня когтями, но в тесноте, лежа на полу, не могла размахнуться как следует. Когти царапали бронежилет, оставляли глубокие борозды на титановых пластинах, но не пробивали.

— Кровь! — выла она. — Кровь моя! Не бей! Не надо!

— Надо! — рявкнул я, выхватывая нож. — Очень надо!

Заговоренный штык-нож, который Сидорыч лично благословлял (в смысле, заговаривал, а не кропил святой водой, хотя кто его знает), блеснул в свете фонаря. Я занес его над головой и обрушил вниз, целя прямо в глазницу.

Нож вошел легко. Совсем легко, будто масло резал. Тварь зашлась в таком визге, что у меня заложило уши. Она дернулась в последний раз, выгнулась дугой и обмякла.

А потом начала рассыпаться. Прямо подо мной, на глазах, ее тело превращалось в пепел. Серый, мелкий, теплый. Он сыпался сквозь пальцы, оседал на полу, смешивался с пылью веков.

Я откатился в сторону, встал на четвереньки, тяжело дыша. Смотрел, как исчезает тварь, и не верил своим глазам.

[Цель уничтожена]

[Получен опыт: 150]

[Текущий уровень: 3]

[До следующего уровня: 1190/2500]

— Уровень, — выдохнул я. — Мне сейчас на уровень плевать. Я жив. Я просто жив.

Я поднялся на ноги, опираясь на стену. Колени дрожали, руки тряслись, в голове гудело, как в трансформаторной будке. Адреналин схлынул, оставив после себя слабость и тошноту.

— Никогда, — пообещал я себе. — Никогда больше не полезу в драку с тварью выше уровнем. Лучше убегу. Лучше спрячусь. Лучше в Опричнину рапорт напишу.

В пещере стало тихо. Только пепел медленно оседал в воздухе, поблескивая в луче фонаря. Я перевел дух, утер пот со лба и уже собрался идти обратно, к выходу, как вдруг...

Смех.

Тихий, женский, молодой. Он донесся откуда-то из темноты, из-за стены, из-под земли, я не мог понять. Просто звук плыл по пещере, отражался от стен, множился, рос.

Я замер, вглядываясь в темноту. Фонарь метался по стенам, выхватывая камни, трещины, древнюю резьбу и ничего. Никого.

— Кто здесь? — спросил я, стараясь, чтобы голос звучал твердо.

Смех стих. Наступила тишина. А потом из темноты донесся шепот:

— Сильный. Совсем как дед.

Я вздрогнул. Голос был... почти знакомый. Будто я слышал его когда-то давно, в детстве, в каком-то забытом сне.

— Покажись, — сказал я, сжимая нож. — Хватит прятаться.

Тишина. Только капли где-то далеко: кап... кап... кап...

— Не сегодня, — прошелестел голос. — Не сейчас. Ты еще не готов. Но мы встретимся. Обязательно. Я ждала тебя сто лет. Подожду еще немного.

— Кто ты? — крикнул я в темноту.

Ответом был смех. Удаляющийся, тающий, исчезающий. А потом снова тишина. Абсолютная, мертвая, как в могиле.

Я стоял посреди пещеры, слушая, как колотится сердце, и пытался понять, что только что произошло. Тварь, которую я убил, называла меня сыном. Голос из темноты говорил про деда.

— Дед, — повторил я вслух. — Игнат Ковш. Пропал без вести в девяностых. Что, и ты здесь, дедуля? Или ты тоже стал... этим?

Ответа не было.

Я подобрал рюкзак, проверил снаряжение. Дробовик почти пуст, приклад вдребезги, патронов осталось на два магазина. Нож на месте, но лезвие покрылось какими-то черными разводами, может, кровь твари так подействовала, может, еще что.

— Ладно, — сказал я, направляясь к выходу. — Хватит на сегодня приключений. Пора наверх, к солнышку, к людям. К тем, кто не рассыпается в пепел и не хихикает из темноты.

Я шел по коридору, стараясь не оглядываться. В голове крутились слова: «Сильный. Совсем как дед». Что это значило? Кто это сказал? Еще одна тварь? Или что-то... другое?

[Внимание! Обнаружены следы магии высокого порядка]

[Источник: неизвестен]

[Уровень: за пределами шкалы]

— За пределами шкалы, — усмехнулся я. — Это мой уровень, что ли? Всегда знал, что я особенный.

Глава 5

Тоннель, в который я сунулся, спасаясь от твари, оказался длиннее, чем я думал. Я шел уже минут десять, подсвечивая фонариком и стараясь не думать о том, что за спиной, в темноте, может кто-то прятаться. Голос, который смеялся и шептал про деда, заткнулся, но от этого легче не стало. Тишина здесь была какая-то… плотная, что ли. Давила на уши, заставляла прислушиваться к каждому шороху.

— Прям экскурсия по катакомбам, — бормотал я себе под нос, чтобы хоть как-то разрядить обстановку. — С правом посещения склепа. Льготный билет для сотрудников Опричнины. Детям до шестнадцати вход воспрещен, потому что дети потом в штаны наложат и будут всю жизнь заикаться.

Эхо лениво подхватывало мои слова, перекатывало их по каменным сводам и возвращало обратно уже какими-то чужими, искаженными голосами. Будто здесь, в стенах, сидели призраки и передразнивали живых.

Стены тоннеля постепенно менялись. Сначала это был просто грубый камень, потом появилась обработка, явно рукотворная, древняя, но качественная. Кто-то тысячи лет назад вырубал эти своды, ровнял стены, шлифовал поверхности. И делал это не для красоты, а для вечности. Такое не крошится, не осыпается, стоит себе и стоять будет, пока ядерная война не случится. Или пока Схлопывание реальность не перекроит.

На стенах начали появляться рисунки. Сначала отдельные символы, те же руны, что и в воронке, только крупнее, четче. Потом целые сцены. Я замедлял шаг, разглядывал их при свете фонаря и чувствовал, как внутри закипает странное волнение. Много воинов в доспехах, каких я не видел даже в музеях, кожаных, металлических, с узорами и без. Они сражались с чудовищами, такими, что даже у меня, видавшего виды опричника, волосы дыбом вставали. Твари с пастями, полными зубов, с когтями, с горящими глазами. То, что сейчас лезет из Нави, так, мелочь по сравнению с этими монстрами.

— Ни хрена себе у предков была жизнь, — присвистнул я, разглядывая сцену, где здоровенный мужик с топором рубил башку трехголовому змею. — Это ж надо такому радоваться. У нас сейчас кикиморы ЧП областного масштаба, а у них вон какие гады по лесам бродили.

Я прошел дальше. Рисунки менялись. Вот сцены охоты, вот сбор урожая, вот какие-то ритуалы у алтаря люди в длинных одеждах, с факелами, с жертвенными животными. А вот и само родовое древо. Оно занимало всю стену от пола до потолка. Огромное, ветвистое, с корнями, уходящими глубоко в землю. На ветвях изображены лица. Сотни лиц, мужских и женских, старых и молодых. И все они смотрели на меня.

— Уютненько, — пробормотал я, чувствуя, как по спине бегут мурашки. — Прям семейный альбом в формате 3D. Только без подписей.

Система ожила, замигала интерфейсом, запуская сканирование.

[Активация режима: Этнографический анализ]

[Сканирование фресок...]

[Обнаружено изображений: 347]

[Анализ родословной...]

[Обнаружены совпадения ДНК-маркеров с субъектом]

[Вероятность родства: 89.7%]

[Это место силы рода Ковшей]

Я замер.

— Чего? — переспросил я вслух. — Какого рода? Моя фамилия Ковш, я знаю. Но чтобы вот так... целое святилище...

[Подтверждено]

[Род Ковшей — древний род хранителей границы]

[Упоминания в летописях: XII век, XIV век, XVI век]

[Последний известный хранитель: Ковш Игнат Игоревич (дед субъекта)]

— Дед, — выдохнул я. — Значит, бабка не врала, когда рассказывала, что он из древнего рода. Я думал, что это сказки.

Я подошел ближе к фреске, вглядываясь в лица. Они были нарисованы грубо, схематично, но в каждом угадывался характер. Суровые мужики с тяжелыми челюстями, бабы с косами, старики с посохами. И все они были похожи. Одна порода. Одна кровь. Моя кровь.

Я прошелся взглядом по ветвям, пытаясь найти себя. Глупо, конечно, откуда там я, если фреске тысяча лет? Но Система вела меня, подсвечивая путь. Ветка за веткой, поколение за поколением. И вот оно. Знакомое лицо. Мужчина лет сорока, с короткой бородой, тяжелым взглядом и веснушками. Те самые канапушки, которые достались мне от матери, а ей, видимо, от кого-то из этого рода. Те же скулы, тот же разрез глаз, та же линия губ.

Под изображением руны. Система перевела:

[Ковш-воевода]

[Годы жизни: неизвестны]

[Подвиг: положил живот за род]

[Статус: вознесен в хранители]

— Положил живот, — повторил я. — То есть сдох, другими словами. За род. Красиво, благородно, только мне от этого не легче.

Я смотрел на своего предка, и в голове не укладывалось. Он жил тысячу лет назад. Сражался с теми же тварями, что и я. И умер здесь, в этом самом месте? Или где-то рядом?

[Информация: Ковш-воевода погиб при защите капища от прорыва Нави]

[Тело захоронено в родовом склепе]

[Артефакт рода передан потомкам]

— Артефакт, — я вспомнил пульсацию в груди, странное тепло, которое не проходило с тех пор, как я спустился в воронку. — Это он, что ли?

[Неизвестно]

[Рекомендуется продолжить исследование]

— Легко сказать, — проворчал я. — Исследовать. Тут кругом либо кости, либо твари, либо семейные альбомы с покойниками.

Я отошел от фрески и двинулся дальше по залу. Он был огромный — метров пятьдесят в длину, наверное. Колонны, своды, алтарь в центре. Настоящий храм, только без крестов и икон. Свои боги здесь были.

Алтарь представлял собой огромный каменный блок, черный, с прожилками красного, будто напитался кровью за тысячелетия жертвоприношений. На нем лежали остатки подношений. Много черепов. Волчьи, медвежьи, человеческие? Я присмотрелся, нет, человеческих вроде нет, только животных. И оружие – мечи, топоры, наконечники копий, все ржавое, древнее, рассыпающееся от прикосновения.

— Ну и бардак, — прокомментировал я, обходя алтарь по кругу. — Предки, конечно, молодцы, святилище построили на века. А убираться за собой не научились. Черепа валяются, оружие ржавеет. Не порядок.

Я уже собрался идти дальше, как вдруг заметил кое-что странное. На алтаре, среди черепов и костей, лежал предмет, который сюда явно не вписывался.

Российский паспорт, в синей обложке, совсем новый, даже не потертый. Я замер, не веря своим глазам. Такой же я нашел в прошлом зале. Там был паспорт отца. А здесь?

Я подошел ближе, протянул руку, взял паспорт. Открыл. Фотография мужчины лет сорока, с военной выправкой, короткой стрижкой и внимательными глазами. Подпись внизу: «Ковш Илья Игоревич».

Тот же. Снова отцовский паспорт. Но я же забрал его! Он у меня в кармане! Я похлопал себя по груди, паспорт был на месте. Достал, сравнил. Два одинаковых паспорта. Одного человека. С одинаковыми фотографиями, одинаковыми сериями, одинаковыми датами.

— Этого не может быть, — сказал я вслух. — Так не бывает.

[Обнаружена временная аномалия]

[Возможно дублирование артефактов в местах силы]

[Рекомендация: не трогать лишних копий]

— Не трогать, — усмехнулся я. — Ага. А они сами собой не размножатся?

Я положил оба паспорта рядом. Они выглядели как близнецы-братья. Только один был чуть теплее, тот, что я носил с собой. А второй холодный, как камень алтаря. И тут до меня дошло.

Этот паспорт не просто бумажка, это след, знак того, что отец был здесь. И не раз. И, может быть, до сих пор здесь.

— Батя, — позвал я в пустоту. — Ты здесь? Отзовись.

Тишина. Только эхо издевательски повторило: «Здесь... здесь... здесь...» Я ждал. Секунду, две, минуту. Ничего.

— Ладно, — вздохнул я, пряча оба паспорта в разные карманы. — Будем считать, что это трофеи. Отчетность потом как-нибудь придумаю.

Я уже собрался уходить, когда Система снова ожила. На этот раз она не просто пискнула, она заверещала, замигала красным, заполняя интерфейс предупреждениями.

[ВНИМАНИЕ!]

[Обнаружен артефакт высшего порядка!]

[Локация: непосредственно под алтарем]

[Уровень: за пределами шкалы]

[Статус: активен]

[Родовая принадлежность: род Ковшей]

[Требуется активация]

— Чего? — не понял я. — Какой артефакт? Где?

[Под алтарем. Требуется расчистить доступ]

Я посмотрел на алтарь. Огромная каменная глыба, которая весит тонн пять, не меньше. Расчистить доступ? Это как? Лопатой копать? Или экскаватор вызывать?

— С ума сошла? — спросил я у Системы. — Я один, без инструментов, без взрывчатки. Как я к нему доберусь?

[Рекомендуется использовать родовую кровь]

[Капните кровью на алтарь]

— Кровью? — переспросил я. — Ты предлагаешь мне резать себя и капать на древний камень? А если там кислота? А если проклятие?

[Вероятность проклятия: 12%]

[Вероятность активации артефакта: 88%]

[Рекомендация: риск оправдан]

— Для кого оправдан? — возмутился я. — Для тебя? Ты же просто программа, тебе что ни делай, ты не сдохнешь. А мне тут еще жить и жить.

Но рука уже сама потянулась к ножу. Потому что внутри, глубоко в груди, пульсировало что-то, что звало, тянуло к этому камню. Родовая память? Артефакт, который еще не найден, но уже отзывался?

— Дурак я, — сказал я, доставая нож. — Дурак и есть. Надо было в бухгалтеры идти.

Я полоснул по ладони. Не глубоко, так, чтобы выступила кровь. Сжал руку в кулак, выдавил несколько капель на черный камень. Кровь зашипела, задымилась, впитываясь в алтарь, будто в губку. Камень вспыхнул сначала красным, потом синим, потом белым. Свет залил весь зал, ослепил меня, заставил зажмуриться.

Когда я открыл глаза, алтаря не было. Вернее, он был, но не цельный. Каменная глыба разошлась в стороны, как створки раковины, открывая углубление в полу. А в углублении на подушке из бархата (бархата! который тысячу лет пролежал и не истлел!) лежал предмет. Черный камень с золотыми прожилками, размером с кулак. Он пульсировал, как живой, и светился изнутри ровным теплым светом. Я протянул руку и коснулся его. И мир взорвался.

[Активация родового артефакта]

[Идентификация: Алатырь-камень (фрагмент)]

[Статус: принятие дара]

[Внимание! Процесс необратим!]

[Активация родовой ветки развития]

[Принять? Да/Нет]

Перед глазами висело это сообщение, а я не мог пошевелиться. Камень прилип к ладони, жег, пульсировал, впитывался в кожу, в кровь, в кости. Я чувствовал, как он проникает внутрь, как становится частью меня.

— Нет! — заорал я, пытаясь отдернуть руку. — Отпусти!

Но было поздно. Камень исчез. Растворился, впитался, стал мной. Я чувствовал его в груди, рядом с сердцем, тяжелый, горячий, живой.

[Принятие дара завершено]

[Открыта родовая ветка развития: Хранитель границы]

[Получены способности: Родовая память (начальный уровень), Кровный резонанс (пассивный), Чувство Нави (активное)]

[Внимание! Артефакт требует подпитки. Источники: кровь врагов, жертвоприношения, время в местах силы]

[При недостатке подпитки — артефакт будет питаться носителем]

— Чего? — выдохнул я, глядя на свои руки. — Чем питаться? Мной, что ли?

[Да]

— Твою ж дивизию!

Я рухнул на колени, хватая ртом воздух. В груди горело, сердце колотилось как бешеное, перед глазами плыли круги. Я чувствовал себя так, будто только что пробежал марафон и выпил литр водки залпом.

— Жив, — прохрипел я. — Кажется, жив.

[Статус: жив]

[Уровень: 3]

[Родовая ветка: активна]

[Прогресс: 5% к следующему уровню ветки]

— Ветка, — усмехнулся я. — У меня теперь ветка есть. Как у дерева. Или как у покойников, которых на погосте сажают.

Я поднялся, опираясь на колонну. В зале стало темно, свечение от алтаря погасло, камень сомкнулся, снова став цельным. Будто ничего и не было. Но в груди пульсировало. Напоминало.

— Ладно, — сказал я, направляясь к выходу. — Буду считать, что это повышение. Новые навыки, новая ветка, новая жизнь. Только вот в контракте с Опричниной про такие бонусы ничего не написано. Придется с Сидорычем советоваться.

Я шел по тоннелю обратно, к воронке, к спасительной веревке. В голове крутились мысли: что теперь делать? Как жить с этой штукой внутри? Кому рассказать? А главное — кто смеялся в темноте и назвал меня внуком?

— Дед, — прошептал я. — Если ты здесь, дай знак. Хотя бы чихни, что ли.

Тишина. Но в самой глубине, на пределе слышимости, мне почудился вздох. Тяжелый, усталый, облегченный. Будто кто-то очень старый и очень уставший наконец-то дождался.

— Ладно, — сказал я, подходя к веревке. — Будем разбираться. Всему свое время.

И полез наверх, к солнцу, к жизни, к людям. Оставляя за спиной зал предков, родовой артефакт и тайну, которая теперь стала частью меня.

Глава 6

Я сидел в кабине «Нивы», тупо смотрел на приборную панель и пытался вспомнить, как дышать. В груди пульсировало. Ритмично, тепло, почти уютно. Как будто второе сердце завелось — поменьше, погорячее, но вполне себе мирное. Пока мирное.

— Ну и как с этим жить? — спросил я у пустоты. — Инструкцию не прилагали? Книжечку «Артефакт для чайников»? Хотя бы техподдержку по горячей линии?

Пустота молчала. Только ветер шуршал листвой да где-то вдалеке каркала ворона. Обычный подмосковный лес, обычное утро. Если не считать того, что я только что спустился в ад, убил тварь с лицом отца и проглотил древний камень, который теперь живет у меня в груди.

— Рабочий день, блин, — вздохнул я и закрыл глаза.

И тут же перед внутренним взором вспыхнуло. Новый интерфейс. Совсем не тот, к которому я привык за три года службы в Опричнине. Раньше это было стандартно-казенное, синие таблички, белые цифры, армейский шрифт. Как в дешевых компьютерных играх двухтысячных. А теперь...

Теперь перед глазами висела вязь. Настоящая древнерусская вязь, с завитушками, узорами, золотыми и черными нитями. Цифры сменились рунами, но я их понимал. Видел и понимал, будто всю жизнь только на них и читал.

[Състояние: бодръ]

[Кровь: въ норме]

[Артефакт: активенъ, сытость 87%]

[Вѣтка родовая: Память предковъ (начальный уровень)]

— Ни хрена себе апдейт, — присвистнул я. — Это что, теперь вся Система так выглядеть будет? А как же привычные циферки? Как же проценты, уровни, опыт?

В ответ интерфейс плавно перетек, руны сменились цифрами, вязь стандартными табличками.

[Режим отображения: можно переключать]

[Стандартный / Родовой]

[Ваш выбор]

— Умная, — усмехнулся я. — Ладно, оставлю пока родовой. Для антуража. Все равно тут, в лесу, никто не видит.

Я открыл глаза и уставился на свои руки. Они выглядели обычно, веснушки на тыльной стороне ладоней, ссадины на костяшках, грязь под ногтями. Но я чувствовал, что внутри что-то изменилось. Будто включился новый орган чувств, о котором я раньше и не подозревал.

[Новая способность: Эфирное зрение]

[Вы видите следы всех, кто проходил через это место]

[Дальность: 50 метров]

[Длительность: 10 минут (активация)]

— Эфирные следы? — переспросил я. — Это как?

[Попробуйте]

Я пожал плечами и мысленно активировал способность. Мир вокруг перевернулся. Краски поблекли, звуки стихли, зато перед глазами проявилось то, чего раньше не было. Тонкие светящиеся нити, тянущиеся по земле, по траве, по деревьям. Они переплетались, расходились, вели в разные стороны, как тропинки, протоптанные призраками.

— Охренеть, — выдохнул я.

Я вышел из машины и огляделся. Следы вели от воронки (которая, кстати, все еще зияла чернотой) в лес, к дороге, обратно. Много следов. Тысячи? Сотни? Некоторые были яркими, почти белыми – свежие. Другие были уже тусклыми, серыми, едва различимыми – старые, многолетние.

Я сосредоточился на свежих. Те, что оставлены за последние дни.

[Фильтр: последние 7 дней]

[Обнаружено следов: 2]

Два следа. Один вел от дороги к воронке и обратно, обычный, человеческий, чуть подсвеченный зеленым. А второй... второй был странным. Он тоже вел от дороги, но не к воронке, а к алтарю напрямую, сквозь землю, будто человек прошел сквозь стены. И светился этот след не зеленым, а красным. Тревожным, алым.

— Кто же тут у нас шастал? — пробормотал я, идя по зеленому следу.

Он привел меня к опушке, где валялись окурки и пустая бутылка. Знакомое место. Здесь я разговаривал с Петровичем и его бригадой. Значит, зеленый след егеря. Местный, свой, понятный.

А красный вел прямо к алтарю, в обход всех законов физики.

Я вернулся к воронке и активировал след красного. Он начинался у старого дуба, к которому я крепил веревку. Кто-то стоял здесь, смотрел на воронку, а потом... исчез. След обрывался, будто человек растворился в воздухе.

— Или спустился по-другому, — догадался я. — У них тут, наверное, тайные ходы есть. Для своих.

Я присел на корточки, вглядываясь в место, где след обрывался. И вдруг увидел слабое свечение, почти незаметное. Человеческая фигура, застывшая в момент перехода.

[Анализ следа]

[Объект: человек]

[Пол: мужской]

[Принадлежность: Опричнина (штабная форма)]

[Время: 3 дня назад]

[Цель: неизвестна]

— Опричнина, — повторил я, чувствуя, как внутри закипает злость. — Штабная форма. Три дня назад.

Три дня назад я еще сидел на базе, чистил оружие и мечтал о выходных. А кто-то из штаба уже лазил по этому кургану. Искал что-то. Или готовил.

— Верещагин, — выдохнул я. — Старый хрыч. Он знал. Знал, что этот курган мой. Знал, что там артефакт. И послал меня сюда как... как кого? Как подопытного кролика? Как ключ к замку? Как жертву? В груди закипало. Артефакт отозвался жаром, будто разделял мою злость.

[Эмоциональный резонанс: ярость]

[Уровень синхронизации: повышается]

[Рекомендация: сохранять спокойствие]

— Легко сказать, — рыкнул я. — Меня использовали, подставили, чуть не убили, а теперь еще и артефакт этот внутри сидит. Какое, к черту, спокойствие?

Я вскочил и заходил по поляне, пиная кочки и матерясь сквозь зубы. Мысли метались, как тараканы на сковородке.

— Хочешь проверить, сработает ли артефакт на потомке? — говорил я вслух, обращаясь к невидимому начальнику. — Хочешь посмотреть, что будет, если Ковш коснется древнего камня? Получи, распишись, сработало. Только теперь я Хранитель, а ты в списке подозреваемых.

Я остановился и прислушался к себе. В груди пульсировало ровно, спокойно. Артефакт, кажется, был доволен. Он получил, что хотел. А я получил пожизненную головную боль и кучу вопросов без ответов.

— Ладно, — сказал я, успокаиваясь. — Разберемся. Всему свое время. Сначала необходимо выбраться отсюда, потом доклад, потом начнем наблюдение. Посмотрим, как Верещагин будет реагировать.

Я подошел к воронке, чтобы забрать веревку, и замер.

Воронки не было.

На ее месте расстилалось ровное поле, поросшее травой и кустами. Никакого провала, никакой черноты, никаких оплавленных краев. Обычный подмосковный луг, каких тысячи. А в центре поля курган. Старый, пологий, заросший деревьями. Тот самый, который был здесь до Схлопывания. Целый и невредимый.

— Твою ж дивизию, — выдохнул я, протирая глаза. — Этого не может быть.

Но было. Курган стоял на месте, будто и не проваливался никуда. Трава зеленела, птички щебетали, солнышко светило. Идиллия, мать ее.

[Аномалия: временное схлопывание портала]

[Вход в Навь закрыт]

[Следующее открытие: неизвестно]

— Закрыт, — повторил я. — То есть я теперь отсюда... навсегда? А как же артефакт? А как же предки? А как же тварь, которая меня там ждет?

[Вход закрыт для посторонних]

[Для Хранителя — открыт всегда]

[Достаточно активировать родовую память]

— Удобно, — хмыкнул я. — Прям такси по вызову. Только плати кровью.

Я еще раз оглядел курган, запоминая место, и пошел к «Ниве». Пора было возвращаться, пока начальство не хватилось. Я завел двигатель, вырулил на проселок и покатил к базе. В голове крутились планы, варианты, догадки. Верещагин, штабной, егерь Петрович, все они теперь звенья одной цепи. И я должен понять, кто зачем здесь был и что им от меня нужно.

Проехал километров пять, когда на поясе зашипела рация. Та самая, которая разбилась в зале предков. Я машинально похлопал по карману, она была на месте, целехонькая, даже трещин нет.

— Ковш, прием! — раздался голос Верещагина. — Ты где шляешься? Докладывай!

Я взял рацию, нажал кнопку.

— На связи. Только выбрался. Аномалия зачищена, курган стабилен, можно закрывать наряд.

Пауза. Верещагин молчал дольше обычного.

— Ковш, — сказал он наконец. — Ты как? Цел?

— Цел, — ответил я. — А что?

— Твой курган... — Верещагин запнулся. — Он на всех радарах. Сейсмодатчики, магические сканеры, спутники, все зашкаливает. Там такая активность, будто атомную бомбу взорвали. А ты говоришь зачищено.

Я похолодел.

— Полковник, — сказал я медленно. — Я на месте. Курган цел. Никакой активности. Может, приборы врут?

— Приборы не врут, — отрезал Верещагин. — К тебе уже группа выдвинулась. Будут через час. Ты там держись. И... Ковш?

— Да?

— Если найдешь что-то... необычное... не трогай. Дождись группу. Это приказ.

Я выключил рацию и уставился на дорогу.

— Не трогай, — усмехнулся я. — Поздно, товарищ полковник. Уже потрогал. Уже внутри. И теперь я Хранитель, а вы в пролете.

В груди согласно пульсировало.

— Ну что, поехали встречать гостей? — сказал я артефакту. — Посмотрим, кто к нам пожалует. Может, старые знакомые.

Я развернул «Ниву» и поехал обратно к кургану.

Глава 7

Я вернулся к кургану, заглушил двигатель и вышел из машины. Солнце уже поднялось выше, прогревая воздух, и лес наполнился обычными дневными звуками – птичьей перекличкой, стрекотом кузнечиков, далеким гулом шоссе. Ничто не напоминало о том, что всего пару часов назад здесь разверзлась бездна, ведущая в Навь, что я дрался насмерть с тварью, носившей черты моего отца, и проглотил древний артефакт, который теперь пульсировал в груди в такт сердцебиению.

Я прислонился к капоту, закурил и уставился на курган. Обычный зеленый холм, поросший соснами и березами. Место силы рода Ковшей. Мое место. Только вот чувства принадлежности я не испытывал. Скорее, ощущал себя квартирантом, которого заселили в коммуналку с призраками.

В груди потеплело, будто артефакт согласно кивнул. Или усмехнулся.

— Молчи уж, — буркнул я. — Без тебя тошно.

Рация на поясе ожила, зашипела помехами.

— Ковш, прием! — голос Верещагина звучал напряженно. — Группа подходит. Встречай.

— Принял, — ответил я и выбросил окурок.

Минуты через три из леса показались люди. Четверо. Шли быстро, но без суеты, профессионально рассредоточившись, прикрывая друг друга. Опричники, сразу видно – выправка, экипировка, даже походка особая, пружинистая, готовая в любой момент перейти в бег или в атаку.

Впереди шагал капитан Сомов. Я его знал, замначальник оперативного отдела, сухой, поджарый мужик лет сорока, с лицом, которое никогда не выражало эмоций. Говорили, он в Опричнине еще с девяностых, когда только создавали структуру, и прошел через такие переделки, что другим и не снились. За спиной у Сомова висел «Калаш» с подствольником, на поясе кобура с «Макаровым» и чехол с ножом. Полная боевая выкладка.

За ним трое бойцов – сержанты, хоть и молодые, но уже обстрелянные, с холодными глазами и автоматами наизготовку. Группа захвата, мать их.

— Товарищ капитан, — козырнул я, когда Сомов приблизился. — Младший лейтенант Ковш. Аномалия обследована, курган стабилен.

Сомов остановился в двух шагах, окинул меня взглядом. Взгляд у него был тяжелый, рентгеновский, казалось, видит насквозь не только бронежилет, но и душу. Я постарался выглядеть спокойно, хотя внутри все сжалось. Если он заметит артефакт... Если Система у него есть и она видит то же, что моя...

— Стабилен, говоришь, — Сомов перевел взгляд на курган. — А по приборам тут такое полыхало, будто врата ада открылись. Ты ничего не хочешь мне рассказать, Ковш?

— Так точно, товарищ капитан. Обследовал курган, спускался в воронку, проверил подземные ходы. Тварей не обнаружено, ловушек нет, артефактов тоже. Обычное капище, древнее, но неактивное.

Сомов слушал, не перебивая, и чем дольше я говорил, тем тяжелее становился его взгляд. Бойцы тем временем рассредоточились по поляне, двое встали у воронки (которая, напомню, исчезла, но они этого почему-то не замечали), один пошел в обход кургана.

— Воронка, — перебил Сомов. — Где?

Я обернулся и замер.

Воронка была на месте. Черный провал в земле, с оплавленными краями, с запахом серы и тлена. Та самая, в которую я спускался. Она никуда не исчезла.

— Вот же... — выдохнул я.

Сомов посмотрел на меня, потом на воронку, потом снова на меня.

— Ты как себя чувствуешь, Ковш? — спросил он с подозрением. — Головокружение? Тошнота? Галлюцинации?

— Никак нет, — ответил я, лихорадочно соображая. — Просто... показалось. С непривычки. После аномалии иногда бывает.

— Бывает, — согласился Сомов. — Ладно, давай подробности. Что нашел? Что видел? Не упускай деталей.

Я начал докладывать. О спуске, о зале с алтарем, о черепах, о паспорте отца (один, решил я, про второй умолчу, как и про артефакт), о твари, которую застрелил. Про голос из темноты и про родовые фрески я тоже решил не рассказывать. Во всяком случае, пока.

— Обида, пятого уровня, — закончил я. — Уничтожена заговоренным ножом. Дробовик с солью и серебром был малоэффективен.

Сомов слушал, и его лицо оставалось непроницаемым. Только в глазах мелькнуло подозрение?

— Пятого уровня, — повторил он. — А у тебя третий. И ты ее завалил. Один. Без поддержки.

— Так точно.

— Как?

— Эмоциональный резонанс, — ответил я. — В Нави работает. Чем сильнее злость, тем лучше бьешь.

Сомов хмыкнул.

— Знаю. Ты там кого-то из своих увидел? Поэтому разозлился?

Я кивнул.

— Тварь имела черты отца. И деда. И мои собственные. Видимо, Обида питается родовой памятью.

— Или является ею, — задумчиво сказал Сомов. — Ладно. Показывай, где спускался.

Мы подошли к воронке. Я посветил фонарем вниз, ожидая увидеть ту же картину, что и в первый раз – черноту, ступени, каменные стены. Но там, в глубине, было... пусто. Просто темнота, метров на десять, а дальше земля, камни, корни деревьев. Обычный провал, какие часто бывают в лесах после дождей.

— Здесь был ход, — сказал я. — Каменная лестница, коридоры, залы. Я не сошел с ума, товарищ капитан.

— Я и не говорю, что сошел, — Сомов присел на корточки, посветил вниз своим фонарем, мощным, армейским, с синим фильтром. — Аномалия закрылась. Бывает. После активации родовых мест они часто уходят в спячку. Но чтобы так быстро...

Он покосился на меня, и в этом взгляде я прочитал все. Или догадывался.

— Спуститься надо, — сказал Сомов, поднимаясь. — Проверить, что там внизу. Вдруг тварь не одна была? Вдруг гнездо?

— Я готов, — ответил я, хотя внутри все похолодело. Идти туда снова, зная, что там, в темноте, бродит голос, назвавший меня внуком? Зная, что артефакт внутри меня может привлечь что-то похуже Обиды?

— Нет, — отрезал Сомов. — Ты уже наработался. Отдыхай. Мои ребята спустятся.

Он махнул рукой бойцам, и те начали готовиться к спуску. Достали альпинистское снаряжение, закрепили веревки, проверили оружие. Работали слаженно, без лишних слов, будто каждый день лазили по порталам в Навь.

Я отошел в сторону, сел на поваленное дерево и закурил вторую сигарету подряд. Смотрел, как бойцы один за другим исчезают в черноте воронки, и думал. Что они там увидят? Те же залы, те же фрески, тот же алтарь? Или все изменилось, как изменилась воронка для меня? И главное, найдут ли они следы моего пребывания? Гильзы от «Слепыша», кровь твари, отпечатки?

Сомов стоял у входа, держал связь с группой. Я слышал обрывки переговоров:

— Первый, второй на месте. Лестница есть, каменная.

— Третий, вижу коридор. Стены обработаны.

— Четвертый, запах странный. Гарь и кровь.

Сомов покосился на меня, я сделал невинное лицо.

Минут через двадцать бойцы вернулись. Выбрались из воронки, отряхнулись, посмотрели на меня с каким-то новым выражением. С уважением? С опаской?

— Докладывай, — приказал Сомов старшему группы, сержанту с нашивкой «Лис» на рукаве.

— Товарищ капитан, — Лис говорил четко, по-военному, но в голосе чувствовалось напряжение. — Обследовали подземелье. Зал с алтарем есть. Фрески на стенах. Черепа. Все, как младший лейтенант докладывал. Но...

— Что?

— Свежих следов боя не обнаружено. Тварь, которую он завалил, исчезла. Пепел? Но пепла нет. Гильз нет. Крови нет. Чисто, будто там никто не был.

***

Мы ехали по лесной дороге уже минут двадцать. УАЗик Сомова прыгал по ухабам впереди, я держался метров за пятьдесят, чтобы не глотать пыль из-под его колес. В зеркало заднего вида курган давно скрылся за поворотом, но ощущение, что я оставил там что-то важное, не проходило. В груди пульсировало ровно, тепло, почти уютно. Я уже начал привыкать к этому ощущению, будто второе сердце завелось, поменьше, погорячее, но вполне себе мирное.

— Хорошо тебе, — буркнул я, обращаясь к непонятно кому. — Сидишь там, греешься, а у меня сейчас такой разнос на базе будет, что мало не покажется.

В ответ только тепло. Или насмешка? Я уже перестал понимать.

Лес вокруг стоял обычный – сосны, березы, кое-где осины. Солнце пробивалось сквозь кроны, рисовало на дороге золотые пятна. Птицы перекликались, где-то стучал дятел. Идиллия, мать ее. Ничто не напоминало о том, что всего пару часов назад я дрался насмерть с тварью из Нави.

Я расслабился, даже закурить захотел. Потянулся за пачкой, и в этот момент мир взорвался.

УАЗик Сомова подбросило вверх, будто под ним сработала мина. Взрывной волной выбило стекла, машину перевернуло и швырнуло на обочину, где она замерла, жалобно скрежеща металлом.

— Твою ж дивизию! — заорал я, вдавливая педаль тормоза в пол.

«Ниву» занесло, я еле удержал руль, чтобы не влететь в дерево. Глушитель жалобно звякнул о корягу, но машина остановилась. Я вылетел из кабины, даже двигатель не заглушив, на ходу выдергивая «Слепыша» из-за сиденья.

— Сомов! — заорал я. — Капитан!

Из перевернутого УАЗа уже выбирались бойцы. Живые, но контуженные и оглушенные — броня спасла, плюс армейское крепление, которое держало людей в креслах даже при перевороте. Лис вывалился первым, за ним Туман, потом еще двое, Молчун и Шмель, как я успел запомнить по нашивкам.

— В укрытие! — заорал Сомов, вылезая из машины с автоматом наперевес. Он был весь в крови, но, кажется, не своей — стеклом посекло. — Рассредоточиться! Ковш, к нам!

Я рванул к ним, перебегая дорогу зигзагами, как учили. В голове стучала одна мысль –кто мог заминировать дорогу? Местные? Твари? Или те, кто не хотел, чтобы мы ушли с докладом?

Лес вокруг будто замер. Птицы замолчали, даже ветер стих. Тишина наступила такая, что уши закладывало.

— Где второй взрыв? — прохрипел Лис, прижимаясь к стволу сосны. — Обычно ставят два, чтобы накрыть тех, кто выскакивает.

— Молчи, — цыкнул на него Сомов. — Слушаем.

И мы услышали. Сначала это был шепот. Тихий, едва различимый, будто листва шуршит под ветром. Но ветра не было. Шепот нарастал, множился, обретал голоса. Много голосов. Женских, мужских, детских. Они звали, просили, умоляли, угрожали.

— К нам... иди к нам... не бойся... мы свои... поможем... убьем...

— Навь, — выдохнул Сомов. — Они здесь. Прорыв.

— Как прорыв? — не понял я. — Среди бела дня? В километре от базы?

— А вот так. Готовсь.

Из леса, со всех сторон, начали выползать тени. Они не шли, они текли, будто туман, только плотный, почти осязаемый. В этом тумане угадывались человеческие фигуры, но искаженные, страшные. Длинные руки, пустые глазницы, рты, открытые в беззвучном крике.

[ВНИМАНИЕ! Обнаружено множество целей]

[Тип: Навьи тени]

[Уровень: 2-4]

[Количество: 15+]

[Уровень угрозы: критический]

— Пятнадцать минимум, — сказал я вслух. — И еще подходят.

— Вижу, — Сомов передернул затвор. — Рассредоточиться! Огонь на поражение! Ковш, ты со мной!

Лес наполнился стрельбой. «Калаши» заговорили сухо, отрывисто, выплевывая очереди в туман. Тени вздрагивали от попаданий, рассыпались, но на их место выползали новые.

Я вскинул «Слепыша» и жахнул по ближайшей тени. Дробь разорвала фигуру в клочья, та рассыпалась серым пеплом. Сработало! Значит, соль и серебро помогают не только против Обид, но и против этой мелочи.

— Солью бей! — заорал я. — У них уязвимость!

Сомов кивнул, достал из подсумка магазин с маркировкой «Ag» и перезарядился. Бойцы тоже перещелкнули магазины, видно, шли подготовленными.

Огонь усилился. Тени отступали, но медленно, неохотно. Их становилось все больше, из леса лезли новые, заполняя пространство, давя количеством.

— Это охота! — крикнул Лис, отстреливаясь. — Они нас на мясо гонят!

— Держать строй! — рявкнул Сомов. — Не рассыпаться!

Я выпустил еще один заряд, потом еще. Патроны кончались быстро, слишком быстро. В дробовике осталось два магазина, в подсумке еще три. Надолго не хватит.

— Капитан! — крикнул я. — У меня патронов на десять минут!

— У всех не больше! — отозвался Сомов. — Держись, Ковш!

Тени подобрались ближе. Теперь я видел их отчетливо – это были не просто сгустки тьмы, а останки людей. Растянутые рты, пустые глазницы, руки, тянущиеся к нам. Некоторые ползли, некоторые шли, некоторые парили над землей. От них тянуло холодом и тленом.

Одна тень прорвалась сквозь огонь и бросилась на Тумана. Сержант еле успел отшатнуться, полоснул очередью в упор. Тень взвизгнула и рассыпалась, но когтистая лапа успела пропороть бронежилет на груди. Туман охнул, прижал руку к ране.

— Туман! — заорал Лис.

— Жив! — отозвался тот. — Царапина!

Но я видел, что не царапина. Глубокая рана, кровь хлещет. Если не перевязать, истекет за пять минут.

— Сомов! — крикнул я. — Туману нужна помощь!

— Некогда! — рявкнул капитан. — Отбиваемся!

Я выпустил еще заряд, потом еще. Дробовик щелкнул – магазин кончился. Я лихорадочно перезарядился, трясущимися руками доставая новый из подсумка.

Тени напирали. Их стало еще больше, двадцать, двадцать пять. Они окружали нас плотным кольцом, подбирались все ближе. Стрельба не помогала, на каждую убитую выползали две новые.

— Это конец, — выдохнул Шмель, расстреливая последний магазин.

— Заткнись! — рявкнул на него Молчун, который вообще редко разговаривал. — Стреляй!

Я вскинул дробовик, целясь в очередную тень, и вдруг почувствовал странное тепло в груди. Артефакт пульсировал сильно, настойчиво, будто звал. Будто говорил: «Используй меня! Я здесь!»

— Что? — не понял я. — Как?

В груди стало горячо, почти нестерпимо. Я заорал от боли и вдруг... мир изменился.

[Активация родовой способности: Кровный резонанс]

[Эффект: усиление урона по тварям Нави в 3 раза]

[Длительность: 5 минут]

[Цена: 10% сытости артефакта]

Перед глазами все окрасилось в красный. Тени стали яркими, почти осязаемыми, и я вдруг увидел их слабые места, светящиеся точки, уязвимые центры.

— По точкам бейте! — заорал я, вскидывая дробовик. — Видите свет? Туда!

Я выстрелил, целя в светящуюся точку на груди ближайшей тени. Тень взорвалась фейерверком серых искр, рассыпаясь в пыль. Один выстрел – одна тень. Раньше нужно было два-три попадания.

— Есть! — заорал Лис, тоже заметивший изменение. — Работает! Бейте в центр!

Мы открыли ураганный огонь. Тени падали одна за другой, теперь уже не успевая подходить. Пять, десять, пятнадцать, счет пошел на десятки. Лес наполнился серой пылью, она висела в воздухе, оседала на лицах, забивалась в легкие.

— Давай! — орал Сомов, стреляя длинными очередями. — Жми!

Я выпустил последний магазин, перезарядился на ходу, снова стрелял. В груди горело, но это было приятное тепло, тепло силы, а не боли.

Через пять минут все кончилось. Тени исчезли, будто их и не было. Только серая пыль на земле и трупный запах в воздухе напоминали о том, что здесь только что была битва.

— Отбой, — выдохнул Сомов, опуская автомат. — Кажется, отбились.

Я огляделся. Бойцы стояли, тяжело дыша, опираясь на стволы деревьев. Туман сидел на земле, бледный, как смерть, зажимая рану рукой. Лис уже разматывал индивидуальный перевязочный пакет.

— Ковш, — Сомов подошел ко мне, посмотрел в глаза. — Что это было? Как ты их видел?

Я пожал плечами, хотя внутри все дрожало.

— Не знаю, товарищ капитан. Вспышка какая-то. Может, адреналин? Может, последствия драки с тварью?

Сомов смотрел на меня долго, очень долго. Потом кивнул.

— Ладно. Потом разберемся. Сейчас главное выбраться отсюда. Связь есть?

Лис проверил рацию.

— Нет, товарищ капитан. Глушилка. Их работа.

— Значит, пешком. До базы километров пять. Дойдем.

— Туман не дойдет, — сказал Лис, затягивая повязку на груди сержанта. — Рана глубокая. Кровь не останавливается.

— Донесем, — отрезал Сомов. — Сооружаем носилки, грузим и идем. Быстро, пока они не вернулись с подкреплением.

Бойцы засуетились, ломая молодые деревца, натягивая куртки. Я стоял в стороне, чувствуя, как в груди пульсирует тепло. Артефакт был доволен. Он получил кровь врагов, много крови.

— Спасибо, — прошептал я, обращаясь к непонятно кому.

В ответ почувствовал тепло. Почти дружеское.

Через десять минут носилки были готовы. Мы погрузили Тумана, который уже терял сознание, и двинулись по дороге к базе. Шли быстро, но осторожно, ожидая нового нападения. Но лес молчал. Только птицы постепенно начинали подавать голоса, и ветер снова зашелестел листвой. Жизнь возвращалась.

Я шагал рядом с Сомовым, держа дробовик наготове. В голове крутились мысли, что это было? Кто организовал засаду? Твари? Или люди, умеющие управлять тварями? И главное, почему именно сейчас, именно на нас?

— Капитан, — спросил я тихо, чтобы не слышали бойцы. — Это не случайно, да?

— Не случайно, — ответил Сомов так же тихо. — Кто-то знал, что мы поедем. Знал, что мы будем с артефактами. Знал и подготовил встречу.

— Кто?

— Тот, кто не хочет, чтобы мы добрались до базы. Или тот, кто хочет проверить, что мы везем.

— Артефакт? — выдохнул я.

— Или еще что, — Сомов покосился на меня.

— Весело, — усмехнулся я. — Прям курорт.

— То ли еще будет, — пообещал Сомов.

До базы мы дошли за час. Тумана сразу забрали медики, остальных в карантин, проверять на заражение Навью. Меня тоже завели в бокс, взяли кровь, заставили раздеться, просветили какими-то приборами.

Я стоял голый по пояс под лампами и думал, увидят? Приборы почувствуют артефакт? Или он спрятан так глубоко, что недоступен для сканирования?

— Дыши, — сказал медик, приставляя к груди какой-то датчик. — Не дыши. Дыши.

Прибор пищал, мигал, но ничего не показывал. Медик смотрел на экран и хмурился.

— Странно, — сказал он. — У тебя пульс как у марафонца, а давление в норме. И температура тела повышена 37 и 8. Перегрелся?

— Перегрелся, — согласился я. — Бегал много.

— Ладно, иди. Если что, сразу в лазарет.

Я оделся и вышел в коридор. Там уже ждал Сомов.

— Чист? — спросил он.

— Чист. А Туман?

— Плох. Рана гниет, несмотря на серебро. Говорят, если не остановить, руку отрезать придется.

Я поморщился.

— Это из-за меня. Если бы я раньше...

— Заткнись, — оборвал Сомов. — Ты спас нас всех. Если бы не твоя вспышка, мы бы там полегли. Так что не ной.

Он положил руку мне на плечо и добавил тише:

— Идем. Верещагин ждет доклад.

Мы пошли по коридору к кабинету начальника. В груди пульсировало ровно, спокойно. Артефакт был на страже. А я был жив. И это пока главное.

Глава 8

Из дверей штаба вышел человек. Незнакомый, в штатском, но с выправкой, которую не спрятать ни за каким пиджаком. Военный, и судя по тому, как он смотрел, не простой, а из тех, кто имеет право смотреть и спрашивать.

— Ковш? — спросил он, подходя.

— Он самый, — я потянулся и хрустнул шеей. — А вы кто будете? Экскурсовод? А то я тут своих не вижу, может, заплутал?

Человек не оценил юмора. Он просто развернулся и бросил через плечо:

— За мной. Полковник ждет.

Я пошел следом, чувствуя, как в груди пульсирует артефакт. То ли предупреждал, то ли просто грелся. За несколько часов после нападения в лесу я почти привык к этому ощущению, как второе сердце, работающее в такт первому. Почти, но не до конца. Слишком уж свежи были воспоминания о том, как мы отбивались от теней на лесной дороге.

В коридорах штаба было пусто. Обычно здесь толкались писари, связисты, дежурные. Сегодня ни души. Только наши шаги гулко отдавались от стен, и где-то далеко, в конце коридора, хлопала дверь.

— Попандос, — сказал я себе под нос. — Чистка ковром. Сейчас будут ковыряться в мозгах.

— Что? — обернулся провожатый.

— Говорю, погода хорошая, — улыбнулся я. — Для допроса самое то.

Он промолчал. Кабинет Верещагина был на втором этаже. Дверь открыта, внутри уже ждали. Полковник сидел за столом, бледный, с мешками под глазами, мял в пальцах незажженную папиросу. Рядом с ним, на диване, расположились двое.

Этих я узнал сразу. «Чистильщики» – внутренняя безопасность Опричнины. Те, кто ловит предателей, шпионов и тех, кто слишком много знает. Оба в одинаковых черных костюмах, с одинаковыми стрижками, одинаковыми лицами, будто под копирку сделаны. Близнецы-братья? Или просто карьеристы, которых натренировали быть безликими?

— Садись, Ковш, — кивнул Верещагин на стул посередине кабинета.

Я сел. Стул был жесткий, неудобный, специально такой поставили, чтобы расслабляться не хотелось.

— Докладывай, — сказал один из «чистильщиков». Левый, или правый, я их не различал. — По порядку. Как получил задание, что было на месте, почему не выходил на связь, что нашел. И про нападение в лесу тоже расскажешь. Подробно.

— А попить дадите? — спросил я. — С дороги, знаете, горло пересохло. Да и после перестрелки не мешало бы.

— Потом, — отрезал второй.

— Ладно, — я вздохнул и начал плести.

Легенду я придумал еще по пути, но теперь пришлось корректировать ее с учетом того, что случилось на лесной дороге. Слишком много свидетелей, слишком много народу видело, как мы отбивались от теней. Врать про это было бессмысленно, Сомов и его бойцы уже наверняка дали показания.

— Нападение началось, когда мы отъехали от кургана минут на двадцать, — начал я. — Взрыв, машину перевернуло. Я успел затормозить, выскочил. Сомов и его ребята выбрались из УАЗа, контуженные, но живые. И тут из леса поперли тени. Много, штук двадцать, может, больше. Уровни 2-4, Навьи отродья. Мы заняли круговую оборону, отстреливались. Туман ранен, но жив. Отбились.

— Как? — перебил левый. — Двадцать теней против пятерых – это не шутка. Обычно такие группы не выживают.

— Не знаю, — пожал я плечами. — Может, повезло. Может, соль с серебром сработала. А может, капитан Сомов просто очень хорошо стреляет. Вы у него спросите.

— Спросим, — пообещал правый. — А ты сам как? Цел?

— Цел. Немного контузило взрывом, но в целом жить буду.

— И никаких странностей не заметил? — прищурился левый. — Никаких... особых способностей?

Я внутренне напрягся. Они что-то знали? Или просто проверяли?

— Странностей было до фига, — ответил я максимально натурально. — Во-первых, сам факт нападения среди бела дня в километре от базы. Во-вторых, откуда они взялись в таком количестве? В-третьих, почему отступили? А особых способностей... ну, адреналин там, злость, желание выжить. Это у всех было.

«Чистильщики» переглянулись. Верещагин молчал, смотрел в стол.

— Ладно, — сказал левый. — Про нападение мы потом отдельно поговорим. Теперь про курган.

Я пересказал им легенду. Простая, как лопата – зашел в воронку, нашел пару мелких тварей (уровня 2-3), зачистил, забрал шкуры (вот они, в багажнике), обследовал пещеры, там пусто, древние руны, ничего ценного. Аномалия закрылась сама собой, когда я вышел. Связь не работала из-за магических помех, все. Честный отчет рядового опричника.

— Руны, говоришь? — переспросил левый. — Какие именно?

— Ну, древние, — я пожал плечами. — Я не специалист. Может, славянские, может, еще какие. Система сказала обереги рода.

— И ты не взял ничего? Совсем? — прищурился правый.

— А что там брать? — я изобразил недоумение. — Кости, камни, гнилье. Если там и были артефакты, то либо сгнили, либо рассыпались. Я, конечно, покопался, но ничего путного не нашел.

«Чистильщики» снова переглянулись. Верещагин молчал, только папиросу крутил в пальцах, аж табак посыпался.

— Ковш, — сказал левый, вставая. — Ты врешь.

Я почувствовал, как на лбу, чуть выше бровей, защипало. Будто маленький муравей пробежал. Или искра статического электричества.

— С чего вы взяли? — спросил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— С того, — правый тоже встал, подошел ближе. — У нас есть артефакт. Детектор лжи на магии. Ты, когда врешь, излучаешь. Слабо, но мы видим.

Я мысленно выругался. Вот же черт! Система новая, способности новые, а детектор лжи никто не отменял. И артефакт в груди, видимо, реагирует на стресс.

— Я не вру, — сказал я твердо. — Мог ошибиться в деталях. Устал, не спал сутки, меня чуть не сожрали в лесу, потом еще это нападение... Но про артефакты правда. Ничего ценного там нет.

— А это? — левый вытащил из кармана прозрачный кристалл на цепочке. Кристалл пульсировал красным.

— Что это? — спросил я, хотя уже догадался.

— Твой магический слепок, — усмехнулся правый. — Мы сняли, пока ты шел по коридору. Фон зашкаливает. Ты светишься, как новогодняя елка. Так бывает только у тех, кто контактировал с сильными артефактами.

— Или у тех, кто долго пробыл в зоне аномалии, — парировал я. — Сами знаете, фон там выше крыши. Я четыре часа в воронке проторчал, естественно, напитался. Плюс нападение, тени, я ж в них стрелял, мог и сам напитаться их эманациями.

— Четыре часа? — переспросил левый. — А говорил два.

— Ошибся, — я пожал плечами. — Часы сломались. Темно там, времени не видно. Да и когда на тебя тени прут, как-то не до хронометража.

«Чистильщики» снова переглянулись. В их взглядах я читал сомнение, но не уверенность. Они не знали точно, но подозревали.

— Ладно, — сказал правый после долгой паузы. — Прямых доказательств у нас нет. Но ты, Ковш, под подозрением. Сдаешь оружие, сдаешь амуницию, сдаешь Систему на проверку и сидишь на базе до особого распоряжения. Выход в город запрещен, связь с внешним миром только через нас. Ясно?

— Ясно, — кивнул я. — А кормить будут? А то у меня в рюкзаке только сухпай, и тот кончился.

— В столовую ходить разрешено, — буркнул левый. — Под конвоем.

— Шикарно, — усмехнулся я. — Прям курорт. Все включено, надзор, скука смертная. Спасибо, товарищи, век не забуду.

Я встал, но Верещагин вдруг поднял голову и посмотрел на меня. Взгляд у него был странный, виноватый, что ли? Или испуганный?

— Ковш, — сказал он тихо. — Ты точно ничего не брал?

— Точно, — ответил я, глядя ему прямо в глаза. — Если бы взял, уже бы продал и в Сочи уехал. А я тут, с вами, грязь мешу.

Верещагин кивнул и снова уткнулся в стол. Но я заметил, как дрогнули его пальцы, сжимающие папиросу.

Я вышел из кабинета. В коридоре ждал конвоир, тот самый, что встречал меня у ворот. Молча кивнул, повел в сторону казармы.

Мы прошли мимо штабных кабинетов, мимо лестницы на первый этаж, мимо туалета с вечно сломанной ручкой. И тут, на повороте, я нос к носу столкнулся с человеком. Майор Шатров, замначальника штаба. Тихий, неприметный, серый, как стена. Всегда с бумагами, всегда озабоченный, всегда незаметный. Я видел его сотни раз и ни разу не запомнил, настолько он умел сливаться с фоном.

Сейчас наши взгляды встретились. И я узнал его. Именно он оставил эфирный след. Тот самый, красный, что вел к алтарю сквозь стены. Он совпадал с этим человеком на сто процентов. Тот же рост, те же плечи, та же манера держаться. Шатров был в кургане. Три дня назад. Он искал что-то у алтаря.

На секунду его глаза расширились, он понял, что я понял. А потом на губах мелькнула улыбка. Едва заметная, почти неуловимая. Исчезла, не успев появиться.

— Здравия желаю, товарищ майор, — сказал я, останавливаясь.

— Здравствуй, Ковш, — кивнул он ровно, без эмоций. — С возвращением. Слышал, у тебя там приключения были? Сначала в кургане, потом на дороге. Говорят, вы с Сомовым знатно отбивались.

— Было дело, — усмехнулся я. — Но вы, наверное, и без меня знаете. Вы же у нас все знаете.

Шатров чуть прищурился. Улыбка больше не появлялась, но в глазах заплясали веселые чертики.

— Догадываюсь, — сказал он. — Ты, главное, отдыхай. Набирайся сил. Они тебе понадобятся.

— Для чего? — спросил я в лоб.

— Для жизни, — ответил Шатров и пошел дальше по коридору.

Я смотрел ему вслед, чувствуя, как в груди пульсирует артефакт. Тревожно, гулко, будто предупреждал. И вдруг до меня дошло. Нападение в лесу... Тени появились именно тогда, когда мы ехали обратно. Кто-то знал маршрут. Кто-то знал, что мы везем. Или что я везу. Шатров мог. У него доступ ко всем данным, ко всем перемещениям.

— Пошли, — дернул меня конвоир. — Чего встал?

Я пошел. Но мысль о Шатрове засела в голове, как заноза. Он был там. Он знает про артефакт. И он знает, что я знаю. Что теперь будет? Убьет? Подставит? Или, наоборот, предложит сотрудничество?

— Жизнь, говоришь, — пробормотал я себе под нос. — Для жизни понадобятся. Ну-ну. Посмотрим, чья возьмет.

Конвоир привел меня в казарму, указал на койку в углу и ушел. Сказал, что через час придет забирать оружие и амуницию. Я остался один. Лег на кровать, заложил руки за голову, уставился в потолок. В груди пульсировало. На лбу, там, где загоралась руна, все еще чесалось.

— Новая система, — вздохнул я. — Новые проблемы. Раньше врал начальству и горя не знал. А теперь на лбу, как у шлюхи, правда горит. Прям детектор лжи встроенный. Только наоборот.

Я закрыл глаза. Нужно было подумать. Верещагин подозрителен, но вроде не враг. «Чистильщики» козлы, но всего лишь выполняют работу. А вот Шатров... Шатров это загадка. И загадка опасная.

— Ладно, — сказал я себе. — Завтра будет завтра. Сегодня спать. Солдат спит — служба идет. А Хранитель спит — артефакт копит силы.

Я повернулся на бок и провалился в сон без сновидений.

Глава 9

Спать не получалось. Ворочался с боку на бок, считал овец, мысленно перебирал варианты развития событий, но ничего не помогало. Артефакт в груди пульсировал ровно, тепло, но спать от этого хотелось еще меньше. Будто он специально держал меня в тонусе, не давая провалиться в забытье.

— Да что ж ты такое, — прошептал я, глядя в темный потолок казармы. — Будильник встроенный? Или просто радуешься жизни?

Артефакт пульсировал чаще. Будто смеялся.

— Ладно, — вздохнул я, садясь на кровати. — Раз не спится, будем учиться.

Я закрыл глаза и сосредоточился на интерфейсе. Новая Система висела перед внутренним взором, переливаясь золотом и чернью. Руны вместо цифр, узоры вместо таблиц. Красиво, но непривычно. Как пересесть с «Нивы» на иномарку, вроде и удобно, а рука тянется к рычагам, которых нет.

[Родовая ветка: Память предков]

[Уровень: начальный]

[Доступные способности: Эфирное зрение, Чувство Нави (пассивное), Кровный резонанс]

— Чувство Нави, — прочитал я. — Это как?

[Пассивная способность]

[Позволяет ощущать присутствие нежити и порождений Нави в радиусе 100 метров]

[Дальность зависит от уровня синхронизации]

— Сто метров, — присвистнул я. — Да это ж лучше любого радара! Сидорыч бы удавился от зависти.

Я прислушался к себе. Ничего особенного не чувствовал, только привычную пульсацию в груди да легкое покалывание в кончиках пальцев. Но стоило сосредоточиться, как перед глазами возникла карта местности. Серая, схематичная, но с четкими отметками.

Вот казарма, вот штаб, вот столовая, вот КПП. А вокруг, за периметром, россыпь зеленых точек. Птицы, мыши, может, бродячие собаки. А красных нет ни одной.

— Чисто, — констатировал я. — Значит, твари пока не лезут. И то хлеб.

Я открыл глаза и откинулся на подушку. Часы показывали половину второго ночи. До рассвета еще часа четыре. Можно было бы поспать, но сон не шел. В голове крутились события последних суток. Курган, тварь с лицом отца, артефакт, предки на фресках, «чистильщики» с их детектором лжи, Шатров с его странной улыбкой. И егерь Петрович, который знал про моего батю и что-то недоговаривал.

— «Ты знаешь, кто твой отец?» — вспомнил я его слова. — А что я знаю? Погиб при исполнении. Тело не нашли. Официальная версия. А неофициально кто его разберет.

Я вздохнул и снова закрыл глаза. Карта местности все еще висела перед внутренним взором, я не отключал способность, тренировался. И вдруг заметил движение.

На северной стороне периметра, там, где забор граничил с лесом, появились три красные точки.

— А вот и гости, — прошептал я, садясь на кровати.

Точки двигались медленно, осторожно, явно стараясь не привлекать внимания. Люди? Не люди? Красный цвет означал потенциальную угрозу, нежить или враждебных субъектов.

Я активировал Эфирное зрение. Картинка сменилась. Теперь я видел не просто точки, а фигуры, полупрозрачные, светящиеся, но вполне различимые. Трое мужчин. Один знакомый, с характерной сутулостью и широкими плечами. Петрович. А двое других его молодые подельники, с которыми я встретился в лесу.

— Вот же придурки, — выдохнул я. — Им же сказано было, валите отсюда. Нет, неймется.

Они подошли к забору, остановились, прислушались. Потом Петрович достал кусачки и начал резать сетку-рабицу. Работал уверенно, профессионально, сказывался опыт лесника и, видимо, не первый поход за «хабаром».

Я быстро оделся, нацепил разгрузку, сунул за пояс нож. Оружие у меня изъяли, но нож оставили, столовый прибор, как-никак. Заговоренный штык-нож, которым я убил тварь в кургане, валялся в тумбочке. Я сунул и его за пояс, на всякий случай.

Выскользнул в коридор. Тихо, пусто, только где-то в конце лампочка мигает, создавая атмосферу дешевого хоррора. Я двинулся к выходу, стараясь ступать бесшумно. На улице было прохладно. Августовская ночь, звезды, луна. И тишина такая, что уши закладывает. Я обошел казарму, прижимаясь к стене, и выглянул за угол.

Они уже были внутри. Трое темных силуэтов крались вдоль забора, направляясь к складу с оружием. Петрович шел первым, уверенно, как у себя дома. Молодые за ним, озирались по сторонам, но пока не замечали меня.

— Ну, голуби, — прошептал я, активируя Эфирное зрение на полную. — Сейчас вы у меня полетаете.

Картинка стала четче, чем днем. В темноте я видел их как на ладони, каждое движение, каждый поворот головы, даже дыхание. И, что важнее, видел их намерения. Не мысли, конечно, а траектории, куда пойдут, когда остановятся, когда повернут.

Прям как в компьютерной игре с читами.

— Красота, — усмехнулся я и двинулся наперерез.

Первого молодого я снял у самого склада. Просто подкрался сзади и тюкнул по затылку ребром ладони. Он охнул и осел на землю, даже не поняв, что случилось.

— Один, — прошептал я, утаскивая тело в тень.

Второй был умнее, услышал шум, обернулся, вскинул обрез. Но я уже видел его траекторию. Нырнул под выстрел, перекатился, врезал ногой по колену. Он взвыл, упал, и я добавил ему в челюсть для отключки.

— Два.

Петрович понял, что что-то не так, когда его подельники перестали отвечать. Он замер, прислушиваясь, потом развернулся и двинулся обратно. Я вышел из тени прямо перед ним.

— Здорово, Петрович, — сказал я негромко. — Опять за грибами?

Он вздрогнул, но ствол не вскинул. Опытный, гад. Понял, что если выстрелит, то поднимет всю базу, а ему это надо меньше всего.

— Ковш, — прошипел он. — Отойди по-хорошему. Мы не к тебе, мы хабар забрать. Твое добро нам не нужно.

— А мое добро, — усмехнулся я, — это что? Артефакты с кургана?

— А ты думал, — Петрович криво улыбнулся. — Мы ж видели, как ты оттуда вылез. Светился, как новогодняя елка. Значит, взял чего-то. А мы поделиться хотим. По-соседски.

— Петрович, — вздохнул я. — Ты дурак, что ли? Я ж тебя предупреждал, вали отсюда. А ты опять лезешь. Да еще и молодежь подставляешь. Им-то за что?

— Молодежь сама захотела, — огрызнулся егерь. — А ты не возникай. У меня ствол, у тебя нож. Кто кого?

— А ты стрельни, — предложил я. — Посмотрим, кто первый упадет.

Петрович колебался. Я видел это по эфирному следу, траектория его движений дергалась, металась. Он не знал, что делать. Если выстрелит, шум, не стрелять, может упустить добычу.

— Ладно, — сказал он наконец, опуская ружье. — Мир. Уходим мы. Только пацанов отдай.

— Отдам, — кивнул я. — Как уйдете.

Он повернулся, сделал шаг. И вдруг остановился.

— Ты знаешь, Ковш, — сказал он тихо. — Я ж тебя предупреждал про батьку. А ты не слушал. А зря.

— Что ты знаешь про моего отца? — спросил я, чувствуя, как внутри закипает злость.

— Больше, чем ты, — усмехнулся Петрович. — Он не умер, Ковш. Он...

Выстрел. Один. Сухой, четкий, откуда-то из леса.

Петрович дернулся, выронил ружье и рухнул лицом в траву. Я мгновенно нырнул за угол склада, прижимаясь к стене. В ушах звенело, сердце колотилось, артефакт в груди пульсировал как бешеный.

Выглянул, Петрович лежит, не шевелится. Из-под головы растекается темное пятно. Мертв. В лесу тишина. Только ветер шумит в кронах.

— Твою ж дивизию, — выдохнул я.

Я активировал Эфирное зрение на полную, сканируя лес. Там, метрах в двухстах, мелькнула фигура, человек. Вскидывает винтовку, целится... в меня? Я дернулся назад, но выстрела не последовало. Фигура исчезла, растворилась в эфире, будто ее и не было. А на базе взвыла сирена.

— Вот теперь точно попандос, — сказал я, глядя, как зажигаются окна в штабе и казарме.

Из дверей выбегали люди. Кто-то с оружием, кто-то без, все орали, метались, пытались понять, что случилось. А я стоял в тени склада, смотрел на труп Петровича и думал – какого черта? Кто его убил? Зачем? И главное, что он хотел сказать про моего отца?

— «Он не умер», — повторил я шепотом. — А что тогда? В тварь превратился? В Нави застрял? Или...

Я не договорил. Ко мне уже бежали двое с автоматами, орали: «Руки в гору! Лежать!»

Я поднял руки.

— Свои, — сказал я. — Я Ковш. Это... это нападение было. Трое. Двое в отключке, один мертвый. Снайпер в лесу.

— Какой снайпер? — заорал один из бойцов. — Ты чего несешь?

— А ты сам посмотри, — огрызнулся я. — Труп вон, еще теплый. Пулевое в голове. Не я стрелял, у меня даже ствола нет.

Подбежали еще люди, осветили фонарями. Петрович лежал, уставившись в небо невидящими глазами. Точно мертв.

— Кто такой? — спросил подошедший лейтенант.

— Местный егерь, — ответил я. — Тот самый, что на кургане ошивался. Пришел за хабаром, думал, я артефакты принес.

— А убил кто?

— Не знаю. Снайпер из леса. Я еле ушел.

Лейтенант махнул рукой, двое бойцов рванули в лес, но я уже знал, что никого не найдут. Стрелок исчез. Растворился. Как Шатров в кургане.

— Ковш, — лейтенант посмотрел на меня подозрительно. — А ты чего здесь делал в два часа ночи?

— Не спалось, — пожал я плечами. — Вышел подышать. Увидел, как они лезут. Решил задержать до прихода подмоги.

— Один? Троих?

— Я спецназ, забыл? — усмехнулся я. — Тренировки, спортзал, здоровый образ жизни. И потом, они же не ожидали, что их тут встретят.

Лейтенант покачал головой, но спорить не стал. Приказал обыскать труп, собрать оружие, доставить «языков» в штаб.

— А ты, Ковш, — сказал он, — иди к себе. Завтра с тобой поговорят.

Я кивнул и пошел в казарму. В спину чувствовал взгляды, подозрительные и вопросительные. Но мне было плевать. В голове крутились слова Петровича: «Он не умер».

— Батя, — прошептал я, ложась на кровать. — Что ж ты за человек такой, что даже смерть тебя не берет?

Артефакт в груди пульсировал ровно, спокойно. Будто знал ответ, но не торопился делиться.

— Ладно, — вздохнул я. — Утро вечера мудренее. Завтра разберемся.

За окном выли сирены, бегали люди, искали снайпера. А я лежал и смотрел в потолок, чувствуя, как внутри закипает холодная злость. Кто-то знает про меня больше, чем я сам. И этот кто-то убирает свидетелей.

— Шатров, — прошептал я. — Твоя работа?

Но мне никто не ответил...

Глава 10

Утро встретило меня головной болью, кислым привкусом во рту и стойким ощущением, что жизнь снова подложила свинью.

В казарме было пусто, народ уже разбежался по построениям. Только я валялся на койке, пялился в потолок и пытался собрать мысли в кучу. Мысли, зараза, собираться не хотели. Разбегались, как тараканы от света, и прятались по углам.

— Вставай, Ковш, — раздался голос от двери. — Шевели булками, начальство ждет.

Я повернул голову. В дверях стоял лейтенант, тот самый, что вчера командовал суетой. Морда опухшая, глаза красные, видно, тоже не спал.

— Чего им? — спросил я, не двигаясь.

— Разбор полетов, — лейтенант пожал плечами. — Трупы, нападение, снайпер. Ты ж в центре событий, вот и пойдешь свидетелем.

— Адвоката мне вызовите, — попросил я, садясь на кровати. — Или хотя бы священника. Для последнего слова.

— Обойдешься, — буркнул лейтенант и вышел.

Я вздохнул, натянул форму, сунул ноги в берцы и поплелся в штаб. В коридорах было оживленно, бегали писари, связисты орали в рации, техники таскали какие-то ящики. Обычная утренняя суета, только с привкусом паники.

В кабинете Верещагина уже все собрались. Сам полковник сидел за столом, мрачнее тучи, и крутил в пальцах все ту же незажженную папиросу. Рядом вчерашние «чистильщики», свежие, выбритые, с одинаковыми брезгливыми лицами. А в углу, у окна, стоял Шатров.

Увидев меня, он чуть заметно улыбнулся. Той самой улыбкой, от которой у меня внутри все переворачивалось.

— Садись, Ковш, — кивнул Верещагин на стул.

Я сел. Тот же стул, что и вчера. Тот же неудобный и жесткий. Прям традиция, блин.

— Докладывай, — сказал один из «чистильщиков». — По порядку. Что видел, что делал, почему не поднял тревогу сразу.

Я вздохнул и начал рассказывать. В который уже раз. Про то, как не спалось, как вышел подышать, как увидел троих, режущих сетку. Про то, как задержал двоих, а третьего... тут я запнулся.

— А третий, егерь Петрович, — сказал я, — был убит снайперским выстрелом из леса. Я видел вспышку. Потом сирена, потом подбежали наши.

— И ты не видел стрелка? — уточнил второй «чистильщик».

— Не видел. Темно, лес, туман. Я нырнул за угол, когда понял, что стреляют. Потом уже не до того было.

«Чистильщики» переглянулись. Шатров за их спинами чуть заметно покачал головой. Мол, не верят.

— А где тела? — вдруг спросил Верещагин.

— В смысле? — не понял я.

— Тела нападавших, — пояснил полковник. — Двое, которых ты вырубил. Они исчезли.

Я моргнул.

— Как исчезли?

— А вот так, — вмешался лейтенант, стоящий у двери. — Утром пришли забирать, а там пусто. Только трава примята, и все. Будто и не было никого.

— А труп егеря? — спросил я.

— Тоже нет, — лейтенант развел руками. — Только пятно крови осталось. А тело... ну, нет тела, нет дела, сами понимаете.

Я похолодел. Трупы исчезли. Кто-то забрал их ночью, пока база оцепенела от паники. Кто-то очень тихий и очень профессиональный.

— Версии? — спросил Верещагин, глядя на «чистильщиков».

— Версия одна, — пожал плечами левый. — Местные мародеры, черные следопыты. Решили поживиться на базе, нарвались на Ковша. Одного он убил, двоих оглушил. Потом подельники пришли и забрали тела. Чтобы не светиться.

— А снайпер? — напомнил я.

— А снайпера не было, — усмехнулся правый. — Тебе показалось. Темнота, туман, стресс. Мало ли что померещится.

— Я не слепой! — рявкнул я, вскакивая. — Я видел вспышку! И труп видел! Петрович был мертв, я к нему подходил!

— Успокойся, Ковш, — осадил меня Верещагин. — Сядь.

Я сел, сжимая кулаки. В груди пульсировало, артефакт явно разделял мою злость.

— Я предлагаю другую версию, — раздался тихий голос от окна.

Шатров. Он шагнул вперед, оказавшись в центре кабинета. Все взгляды устремились на него.

— Нападавшие — не простые мародеры, — сказал он спокойно. — Это наводчики. Кто-то послал их проверить, что Ковш принес с кургана. А когда поняли, что он ничего не даст, убили лишнего свидетеля. И забрали тела, чтобы не оставлять следов.

— И кто же, по-вашему, заказчик? — прищурился левый «чистильщик».

— Не знаю, — пожал плечами Шатров. — Но я бы посоветовал проверить, кто в последнее время интересовался курганом. И кто знал, что Ковш туда поедет.

Он посмотрел на меня. В глазах ни тени улыбки, только холодное любопытство.

— Ты что-то нашел там, Ковш? — спросил он прямо.

Все замерли.

— Ничего, — ответил я, глядя ему в глаза. — Пусто было. Только кости да плесень.

— Жаль, — вздохнул Шатров. — А то мы бы поискали заказчика среди тех, кому это могло понадобиться.

Он отошел обратно к окну. А я понял: он знает. Знает, что я вру. И знает, что я знаю, что он знает. Игра в гляделки, блин.

— Ладно, — подвел итог Верещагин. — Значит, так. Ковш под домашним арестом на базе до выяснения. Остальным необходимо усилить охрану, проверить периметр, найти тех, кто забрал тела. Свободны.

Я вышел из кабинета, чувствуя спиной взгляд Шатрова. Надо было проверить место, где стоял снайпер самому. Пока следы не остыли.

Я обошел казарму, перелез через забор в том месте, где ночью влезли мародеры, и двинулся в лес. Эфирное зрение включил сразу, благо, новая способность работала четко, без сбоев.

Следы вели прямо от забора вглубь. Яркие, красные, а значит, свежие. Петрович и его бригада шли на базу, даже не таясь, дураки. Но среди их следов был еще один тонкий, едва заметный, почти прозрачный. Тот, кто шел за ними и наблюдал.

Я пошел по этому следу. Метров через двести лес расступился, открывая небольшую поляну. Здесь след обрывался. Я осмотрелся, высокая трава, кусты, пара поваленных деревьев. Идеальное место для засады.

Я присел на корточки, вглядываясь в землю. Трава примята, ветки сломаны, здесь лежал человек и ждал. А вот и гильза. Маленькая, блестящая, валялась в траве, будто специально оставленная. Я поднял ее, повертел в пальцах. Необычная, длиннее стандартной, с какими-то насечками на донышке. А на боку гравировка в виде ворона расправившего крылья, хищный и злой.

— Это что за хрень? — пробормотал я, пряча гильзу в карман.

Надо было к Сидорычу. Он единственный, кто знает про оружие все. И, главное, ему можно доверять. Сидорыч сидел в своей мастерской, как обычно, уткнувшись в какой-то агрегат. При моем появлении он поднял голову, сдвинул очки на лоб и уставился на меня с подозрением.

— Чего приперся? — спросил он без предисловий. — Тебе ж под арестом сидеть велено.

— Сижу, — усмехнулся я. — Виртуально. Ты лучше глянь, что я нашел.

Я протянул ему гильзу. Сидорыч взял ее, поднес к свету, повертел так и эдак. Лицо его медленно вытягивалось.

— Это где ж ты такое откопал? — спросил он тихо.

— В лесу. Где снайпер сидел.

Сидорыч посмотрел на меня поверх очков. Взгляд у него был странный, испуганный, что ли?

— Знаешь, что это, Ковш?

— Потому и пришел.

— Это «Вороньи», — сказал Сидорыч, откладывая гильзу в сторону, будто она была ядовитой. — Артель старая, еще до Схлопывания образовалась. Специализируются на заказных убийствах. Работают чисто, следов не оставляют. А тут гильзу бросили... Значит, специально.

— Специально? — не понял я.

— Для кого-то, кто должен был найти, — пояснил Сидорыч. — Тебя, например. Чтобы ты знал: за тобой охота.

Я присвистнул.

— И много у меня врагов, что наемных убийц нанимают?

— А ты сам посчитай, — хмыкнул Сидорыч. — Курган этот твой, артефакты, которых ты не нашел, но все думают, что нашел. Начальство, которое тебе не верит. Шатров, который вокруг тебя круги нарезает. И теперь еще «Вороньи». Весело у тебя жизнь пошла, парень.

— Прям курорт, — согласился я. — А кто заказчик? Можно узнать?

— Можно, — кивнул Сидорыч. — Только это не быстро и не безопасно. У «Вороньих» свои законы. Если они взяли заказ, то доведут до конца. Или умрут. Обычно до конца доводят.

— Утешил, — вздохнул я. — Ладно, спасибо за информацию. Буду знать.

Я уже собрался уходить, когда Сидорыч окликнул:

— Ковш! Будь осторожнее. Эти ребята просто так гильзы не бросают. Если они хотят, чтоб ты знал про них, значит, ты им зачем-то нужен живой. Пока.

— Живой — это хорошо, — усмехнулся я. — Мне самому такой вариант больше нравится.

Я вышел из мастерской и зашагал к казарме. В голове крутились мысли. «Вороньи», Шатров, заказчик, артефакт, все смешалось в одну кучу, и вытащить оттуда правду было все сложнее.

— Ладно, — сказал я себе. — Будем играть по их правилам. Кто заказчик узнаем. Кто стрелял найдем. А Петрович... Петрович был свидетелем. И его убрали, когда он собрался говорить.

Я остановился, вспоминая его последние слова: «Он не умер, Ковш. Он...».

— Что «он», Петрович? — спросил я у пустоты. — Что ты хотел сказать? И кто тебе рот заткнул?

Ответа не было. Только ветер шумел в кронах да где-то далеко каркала ворона.

— Ворона, — усмехнулся я. — Символично.

Я пошел дальше. В груди пульсировало ровно, спокойно. Артефакт, кажется, был доволен. Ему нравилась эта игра.

— А мне не очень, — признался я ему. — Но выбора не оставили. Значит, будем играть.

Глава 11

Сидеть под арестом в казарме, когда за окном светит солнце, а в груди пульсирует древний артефакт, требующий испытаний, занятие для святых или для полных идиотов. Я не святой. Да и к идиотам себя относить не хотелось бы, хотя жизненный путь последних суток настойчиво намекал на обратное.

— Надо проветриться, — сказал я сам себе, натягивая бронежилет. — И заодно проверить, на что эта штука способна.

Артефакт отозвался теплом. Мол, одобряю, давай, развейся, парень.

Я вышел в коридор и направился к дежурному. Лейтенант сидел за столом, листал какие-то бумаги и жевал бутерброд. При моем появлении он поднял голову и скривился, будто лимон разжевал.

— Ты куда, Ковш? Тебе ж под арестом сидеть.

— Так я и сижу, — улыбнулся я. — В пределах базы. А база, как известно, включает и зону отчуждения рядом. Хочу патруль проверить. Может, там твари завелись.

— Какие твари, ты чего? — лейтенант отложил бутерброд. — Там же чисто, датчики молчат.

— Датчики, — вздохнул я. — Ты им веришь? А я вот после кургана никому не верю. Даже себе. Так что дай добро, я быстренько пробегусь, гляну. Заодно разомнусь.

Лейтенант поколебался, но махнул рукой.

— Иди. Но через час чтоб был как штык. А то начальство опять приедет, а тебя нет.

— Начальство? — насторожился я. — Какое еще начальство?

— Из Москвы, — лейтенант понизил голос. — Те же, что вчера были. Сказали, сегодня еще приедут. С проверкой.

— Весело, — усмехнулся я. — Ладно, успею.

Я вышел с базы через запасной выход и двинулся в сторону зоны отчуждения. Это была полоса леса километра два шириной, где после Схлопывания постоянно водилась мелочь, кикиморы, огневики, болотницы. Ничего серьезного, для тренировок самое то.

Эфирное зрение включил сразу. Карта местности развернулась перед глазами, подсвечивая тропинки, овраги, и главное красные точки. Те, что светились ярче, были опасны. Те, что тусклее, так, мелочь пузатая.

— Огневики, — определил я, разглядывая скопление точек в низине. — Штук пять. Ну, здравствуйте, подопытные.

Огневики твари неприятные, но не смертельные. Выглядят как крупные собаки, только шерсть у них светится красным, а из пасти дым идет. Плюются огнем метров на пять, любят нападать стаей. Для опричника среднего уровня это нормальная проверка на профпригодность. Раньше я с такой стаей минут десять возился, не меньше. Посмотрим, что теперь.

Я подкрался поближе, активируя [Родовую память] на полную.

Мир изменился. Краски поблекли, звуки стихли, но зато перед глазами проявились траектории. Красные линии, тянущиеся от каждой твари, показывали, куда они побегут, когда прыгнут, когда выдохнут огонь. Я видел их движения на секунду вперед, будто читал мысли.

— Красота, — выдохнул я, выходя из-за дерева.

Огневики заметили меня сразу. Первый, самый крупный, припал к земле, готовясь к прыжку. Я уже видел его траекторию, вверх, влево, потом рывок вправо. Стандартная тактика вожака: отвлечь, пока молодые заходят с флангов.

— Знаем, плавали, — усмехнулся я.

Когда вожак прыгнул, я просто шагнул в сторону. Он пролетел мимо, даже не зацепив. А я, не оборачиваясь, ткнул ножом назад, прямо в того, кто должен был быть там через секунду.

Попал. Молодой огневик взвизгнул и рухнул в траву, дергаясь в агонии. Остальные замерли на мгновение, видимо, не ожидали такой прыти от двуногого.

— Ну что, продолжим? — спросил я, перехватывая нож поудобнее.

Второй прыгнул, третий, четвертый. Я уклонялся, бил, резал, колол, и все это в каком-то странном трансе, где время текло медленно, а твари казались неуклюжими увальнями. Я видел каждый их шаг, каждый вздох, каждый выдох пламени. И успевал уйти, ответить, добить.

Через минуту все было кончено.

Пять туш валялись на поляне, залитые кровью и какой-то светящейся жижей. Я стоял посреди этого побоища, тяжело дыша, и чувствовал... эйфорию. Чистую, пьянящую эйфорию.

— Охренеть, — выдохнул я, разглядывая свои руки. Нож был в крови, форма в грязи, но я чувствовал себя свежим, будто только что проснулся. — Это что сейчас было? Я за минуту сделал то, на что раньше тратил полчаса?

[Бой завершен]

[Уничтожено целей: 5]

[Получено опыта: 75]

[Родовая ветка: прогресс +3%]

— Прогресс, — усмехнулся я. — Прям как в игре. Только кровь настоящая.

Я обошел туши, собирая трофеи. Шкуры огневиков ценились, из них делали легкие бронежилеты, устойчивые к огню. Я наскоро содрал пару шкур, свернул, закинул в рюкзак. Остальное оставил, пусть местные разбирают, если успеют.

И тут накатило. Сначала просто захотелось пить. Сильно, до рези в горле. Потом навалился голод, дикий, звериный, будто я неделю не ел. Руки затряслись, в глазах потемнело, колени подогнулись.

Я рухнул на траву, хватая ртом воздух.

— Что за... — прохрипел я. — Что происходит?

Система отозвалась немедленно.

[Внимание! Уровень энергии артефакта снижен до 40%]

[Требуется подпитка]

[Доступные источники:

[1. Кровь врага (ритуальное жертвоприношение) — восстановление 30%]

[2. Артефакты-доноры — восстановление 15-50%]

[3. Отдых в месте силы — восстановление 10% в час]

[При дальнейшем снижении энергии артефакт начнет питаться от носителя]

— Чего? — выдохнул я. — Питаться от меня? Это как?

[Изъятие жизненной силы]

[Симптомы: слабость, головокружение, потеря сознания]

[Летальный исход при снижении энергии до 0%]

— Твою ж дивизию!

Я сидел на траве, трясущимися руками шарил по карманам в поисках хоть чего-то съестного. Нашелся сухпай, галеты, тушенка, шоколад. Я впился зубами в шоколад, сжевал за минуту, запил водой из фляги. Немного отпустило, но голод остался.

[Энергия артефакта: 42%]

[Пища не является источником подпитки]

— Да знаю я! — рявкнул я. — Но жрать-то хочется!

Я сожрал еще галеты, тушенку, допил воду. Голод отступил, но слабость осталась. Ноги дрожали, в голове мутилось.

— Кровь врага, значит, — пробормотал я, глядя на туши огневиков. — Ритуальное жертвоприношение. Это как? Прямо здесь, сейчас, пить их кровь?

[Рекомендуется]

[Кровь поверженных врагов содержит энергию, пригодную для подпитки]

[Достаточно 100 мл для восстановления 30%]

— Фу, гадость, — поморщился я. — Я вам не вампир какой-нибудь.

Но организм думал иначе. Руки сами потянулись к ближайшей туше, к ране на шее, откуда еще сочилась темная кровь.

— Нет! — одернул я себя. — Не буду. Я человек, а не тварь.

Я встал, пошатываясь, и побрел обратно к базе. В голове крутилась одна мысль – дар требует платы. Он не бесплатный. И если не кормить его кровью врагов, он начнет жрать меня.

— Весело, — прохрипел я. — Просто весело. Каждый день сюрпризы.

До базы добрался с трудом. Ноги заплетались, перед глазами плыло, но я держался. Останавливаться нельзя, сядешь, и все, не встанешь.

У ворот уже показались знакомые очертания КПП, когда я заметил машину. Черный микроавтобус без номеров стоял прямо у въезда, перекрывая полдороги. Рядом курили двое в штатском, неприметные, серые, с одинаковыми стрижками и одинаковыми лицами. «Чистильщики». Только новые. Или старые, но в другом составе.

— Опять, — выдохнул я. — Как же вы мне надоели.

Они заметили меня, переглянулись, но ничего не сказали. Просто смотрели, как я, шатаясь, прохожу мимо к КПП.

— Ковш, — окликнул один.

Я обернулся.

— Тебя в штабе ждут. Полковник Верещагин. Срочно.

— Щас, — кивнул я. — Только умоюсь. А то видок у меня, сам понимаешь...

— Понимаем, — усмехнулся второй. — Но лучше не тяни.

Я прошел на базу, кое-как добрался до казармы, рухнул на койку. Надо было собраться с мыслями. Артефакт требовал крови. «Чистильщики» требовали допроса. Шатров требовал внимания. А я требовал, чтоб все они провалились к чертям собачьим.

— Ладно, — сказал я, поднимаясь. — Время покажет.

Я умылся, переоделся, привел себя в порядок и пошел в штаб. В груди пульсировало ровно, спокойно. Артефакт ждал. Я тоже.

Глава 12

За окном давно стемнело, а я все сидел в этом дурацком архиве, пялился в монитор и пытался переварить информацию, которая на меня вывалилась.

Глаза болели, спина затекла, в груди пульсировало ровно, спокойно, артефакт, кажется, был доволен. Ему нравилось, что я копаюсь в семейной истории. Еще бы, сам из этой истории вылез.

— Ладно, — сказал я, потягиваясь. — Давай систематизируем.

Я открыл блокнот (старый, бумажный, который нашел в ящике стола) и начал выписывать факты.

Первое, род Ковшей древний. Очень древний. Первые упоминания в летописях аж двенадцатый век. «Ковши – хранители границы, оберегающие поселения от Нави и нечисти». Прямо как в сказках.

Второе, служили все подряд. Каждое поколение. Кто в княжеской дружине, кто в царском войске, кто в советской армии, кто в Опричнине. Ни одного уклониста, ни одного дезертира. Прям образцовая семья, мать их.

Третье, многие пропадали без вести. Не гибли в бою, не умирали от ран, а именно пропадали. Уходили на задание и не возвращались. Тела не находили. Официально «без вести пропал». Неофициально, черт знает что.

— Прям семейный бизнес, — прокомментировал я. — Исчезать в Нави. Передавать эстафету следующим поколениям.

Четвертое, дед. Игнат Ковш. Последний известный хранитель старой школы. Пропал в девяносто восьмом. В том самом районе, где сейчас курган. Координаты места, где его видели в последний раз, указаны в деле.

Пятое, отец. Илья Ковш. Погиб в две тысячи восьмом. Пожар в военной части. Тело не обнаружено. Но в деле есть приписка, сделанная от руки: «Проверить связь с аномалией в районе кургана».

— Проверили? — спросил я у монитора. — И что нашли?

Монитор молчал. Тупая железка. Я полистал дальше. В самом конце дела отца нашел еще одну пометку, уже свежую, сделанную в прошлом году: «Объект замечен в зоне отчуждения. Рекомендовано наблюдение».

— Объект, — усмехнулся я. — Это батя-то объект? Значит, он жив? Или то, что от него осталось, бродит по зоне?

Артефакт в груди пульсировал чаще. Ему явно не нравилось слово «объект».

— И мне не нравится, — согласился я. — Но что делать?

Я открыл карту. Зона отчуждения, где последний раз видели отца, находилась километрах в пятидесяти от кургана. Старый военный объект, заброшенный еще в девяностых. Сейчас аномалия уровня 4+. Вход запрещен, подходы заминированы, сверху дроны следят.

— Прям курорт, — вздохнул я. — Мало мне было приключений на одно место.

Я откинулся на стуле и закрыл глаза. В голове крутились слова Петровича: «Он не умер, Ковш. Он...». Что «он»? Превратился в тварь? Застрял в Нави? Стал хранителем, как я? Или чем-то похуже?

— Ладно, — сказал я, открывая глаза. — Гадать можно до морковкина заговенья. Надо ехать и смотреть.

Я посмотрел на часы. Половина третьего ночи. До рассвета часа четыре. Если выехать сейчас, к утру буду на месте. А там, как повезет.

— Решено, — я встал, собрал бумаги, выключил компьютер. — Еду.

В коридоре было пусто и тихо. Только где-то в конце мерцала лампа дневного света, создавая атмосферу дешевого хоррора. Я прошел к выходу, но у дверей меня ждал сюрприз в виде Шатрова.

Он стоял, прислонившись к стене, и курил. При моем появлении поднял голову и улыбнулся своей обычной улыбкой, от которой у меня внутри все переворачивалось.

— Ковш, — сказал он. — Не спится?

— Ага, — ответил я, останавливаясь. — Бессонница. Решил проветриться.

— Проветриться, — повторил он. — В пятьдесят километров от базы? На запретную зону?

Я замер.

— Откуда вы...

— Я все знаю, Ковш, — перебил Шатров. — Я же в особом отделе работаю. У меня доступ ко всем файлам. В том числе и к истории твоих просмотров.

Он докурил, затушил окурок о подоконник и спрятал в карман.

— Не дури, — сказал он тихо. — Туда нельзя. Зона 4+ это не шутки. Там даже группы зачистки не ходят без тяжелой техники. А ты один, без подготовки, без оружия толкового...

— У меня есть артефакт, — перебил я.

— Артефакт тебя не спасет, если ты нарвешься на то, что там живет, — покачал головой Шатров. — Я знаю, что ты хочешь найти отца. Я понимаю. Но если он там столько лет, значит, он уже не человек. Или почти не человек. И встреча с ним может быть последней в твоей жизни.

— А если он жив? — спросил я. — Если его можно спасти?

Шатров посмотрел на меня долгим, тяжелым взглядом.

— Ты правда думаешь, что через двадцать лет в зоне 4+ можно остаться человеком? — спросил он. — Я работаю в Опричнине пятнадцать лет. Я видел, что делается с людьми, которые попадают в Навь даже на день. Через год они забывают свои имена. Через десять, превращаются в то, что мы потом отстреливаем. А через двадцать...

Он замолчал.

— Я должен попробовать, — сказал я твердо. — Он мой отец.

Шатров вздохнул.

— Я знал, что ты так скажешь. Поэтому... — он полез в карман и вытащил небольшой сверток. — Держи. Это может пригодиться.

Я развернул. В свертке лежал артефакт, небольшой амулет на цепочке, с выгравированным вороном.

— Что это?

— Отвод глаз, — пояснил Шатров. — С ним тебя не заметят дроны и датчики. Часа на два хватит. Больше не дам, самому нужно.

— А вы... вы зачем мне помогаете? — спросил я подозрительно.

— Затем, что я тоже был молодой и хотел найти своего отца, — усмехнулся Шатров. — Не нашел. Но ты попробуй. Может, у тебя получится.

Он развернулся и пошел по коридору.

— Шатров! — окликнул я. — Спасибо.

Он не обернулся, только махнул рукой. Я спрятал амулет в карман и вышел на улицу. Ночь была темная, безлунная.

Глава 13

Из архива я вышел с тяжелой головой и еще более тяжелыми мыслями.

Дед, отец, зона 4+, артефакт, Рокотова, Шатров, «Вороньи», все смешалось в голове в какую-то кашу, из которой невозможно было вычленить ни одной внятной мысли. Только одно было ясно, надо ехать. На тот объект. К отцу.

Я вышел на улицу и сразу почувствовал, что-то не так. Нет, не услышал, не увидел, а именно почувствовал. Новая способность, чтоб ее, работала на полную катушку. Эфирное зрение включилось автоматически, и перед глазами проявилась серая, полупрозрачная, но четкая картинка.

Две фигуры. Метрах в пятидесяти, за деревьями. Стояли, не двигались, смотрели в мою сторону. От них тянулись тонкие красные нити, «эфирные хвосты», как обозвала это Система. Следы, которые они оставляли, когда двигались. Следы, по которым можно было понять, что они здесь уже давно и явно неслучайно.

— Вороньи, — прошептал я, узнав характерный отблеск. — Опять.

Я сделал вид, что ничего не заметил. Поправил ремень, зевнул, пошел в сторону казармы, но на полпути резко свернул за угол и прижался к стене.

— Ну что, голуби, — усмехнулся я. — Поиграем?

Эфирное зрение показывало их передвижения как на ладони. Они заметили мой маневр, засуетились, разделились. Один пошел в обход слева, второй справа. Классическая тактика. Учебник для начинающих сталкеров.

— Учили вас плохо, — прокомментировал я, срываясь с места.

Я побежал не от них, а навстречу, к тому, что слева. Он не ожидал, растерялся, попытался вскинуть оружие, но я уже был рядом. Удар по руке, выбивая пистолет, второй в челюсть, третий под дых. Мужик сложился пополам и рухнул в кусты.

— Один готов, — выдохнул я, разворачиваясь ко второму.

Но второй оказался умнее. Он не полез в драку, а просто исчез, растворился в тенях, используя какой-то артефакт. Я видел его эфирный след, но тот быстро таял, уходя в сторону города.

— Держись, — прошептал я и рванул за ним.

Ночь, город, пустые улицы, идеальное место для игры в кошки-мышки. Я бежал, ориентируясь на эфирный след, который видел только я. Он вилял, петлял, пытался запутать, но куда там, я знал этот район как свои пять пальцев. Здесь прошло мое детство, здесь я гонял с пацанами в футбол, здесь впервые поцеловал девчонку за гаражами.

— Сейчас ты у меня запляшешь, — пообещал я, срезая путь через дворы.

Мы вылетели в промзону. Старые заводские корпуса, ржавые ангары, горы мусора. Любимое место бомжей, наркоманов и прочего криминала. Идеальное место для засады. Я замедлил шаг. Что-то было не так. Эфирный след вел прямо в центр промзоны, к самому большому ангару, и там... обрывался.

— Ловушка, — понял я. — Завел.

И в этот момент из темноты вышли люди.

Много людей. Человек десять, с автоматами, в черной форме без опознавательных знаков. Они окружили меня полукольцом, целясь в голову.

— Руки в гору, Ковш, — раздался знакомый голос.

Я поднял руки. Из-за спин бойцов вышла Рокотова.

— А вот и спасительница, — усмехнулся я. — А я уж думал, придется самому разбираться.

— Разбираться будешь потом, — отрезала она. — А пока смотри.

Она махнула рукой, и двое бойцов вытащили из ангара тело. То самое, которое я вырубил у базы. А следом второго. Того, за кем я гнался. Оба живые, но явно не в себе, избитые, связанные, с кляпами во рту.

— Вороньи, — констатировала Рокотова, подходя к ним. — Местные шакалы. Работают на заказ. Сегодня получили задание следить за тобой.

— От кого? — спросил я.

— Пока не знаем, — пожала плечами она. — Но узнаем. У нас методы есть.

Она кивнула, и бойцы уволокли пленников в ангар. Оттуда донеслись глухие удары и сдавленные крики.

— Жестко у вас, — заметил я.

— А ты думал, — усмехнулась Рокотова. — Мы не детский сад. Здесь взрослые игры. И ты теперь в них тоже играешь.

Она подошла ближе, посмотрела мне в глаза.

— Видишь, Данила, мы тебя охраняем. Ты нам нужен живой. А эти... это шакалы, пешки. Ими кто-то управляет. Мы выясним кто.

— А если я сам хочу выяснить? — спросил я.

— Не лезь в это пока, — отрезала Рокотова. — Мы сами разберемся. А ты сиди тихо и не высовывайся. Идет большая игра. И ты в ней фигура, а не пешка. Фигуры берегут для эндшпиля.

— Красиво говорите, — усмехнулся я. — Прям как в шахматах. Только я в шахматы не играю.

— Придется научиться, — бросила она и развернулась к своим. — Отведите его на базу. И проследите, чтобы больше не шлялся по ночам.

Двое бойцов взяли меня под руки и повели к машине.

— Да я сам дойду, — попытался вырваться я.

— Дойдешь, — кивнул один. — В сопровождении.

Я сел в машину. Рокотова стояла у ангара, смотрела вслед. Красивая, опасная, умная. Такие либо в жены, либо во враги. Третьего не дано.

Дорога до базы заняла минут двадцать. Бойцы молчали, я тоже. В голове крутилось одно. если за мной следят «свои», значит, там, на объекте, что-то есть. Что-то, чего они не хотят мне показывать. Или от чего хотят защитить.

— А вот хрен вам, — прошептал я, выходя из машины. — Поеду. Обязательно поеду.

В казарме было тихо. Все спали. Я рухнул на койку и уставился в потолок.

— Батя, — сказал я шепотом. — Держись. Я скоро.

За окном занимался рассвет.

Глава 14

Двое суток я валялся в лазарете, изображая жертву служебной деятельности.

— Температура? — спрашивала медсестра, симпатичная девушка с усталыми глазами и вечным выражением «когда эта смена закончится» на лице.

— Тридцать восемь и пять, — хрипел я, прикладывая ко лбу тряпку, смоченную в горячей воде из-под крана. Для достоверности.

— Давление?

— Скачет. Сто сорок на девяносто. Или наоборот. Я в этих ваших показателях не разбираюсь, я боец, а не кардиолог.

— Голова?

— Болит. И вообще, я, кажется, умираю. Передайте моим кошкам, что я их любил.

Медсестра вздыхала, тяжело, как конь, который тащит воз с кирпичами в гору, ставила градусник, записывала показатели в карту и уходила. Как только дверь закрывалась, я вскакивал с кровати, делал десять приседаний, двадцать отжиманий, пятнадцать берпи и снова нырял под одеяло с тряпкой на лбу.

— Артист, — комментировала Система с оттенком уважения в голосе. Или мне казалось?

— Работа у меня такая, — огрызался я. — Артист оригинального жанра. Акробат в Нави. Клоун на пенсии. Если бы в цирке платили столько, сколько в Опричнине, я бы еще подумал, куда идти.

За эти два дня я успел продумать план до мелочей. Карта зоны 4+ была изучена вдоль и поперек, благо, в планшете, который мне дала Рокотова (спасибо, товарищ полковник, век не забуду, хотя попытаюсь), оказался полный доступ к архивам, включая закрытые. Видимо, она действительно решила, что я теперь «свой». Или просто хотела, чтобы я знал, куда нельзя соваться, и не совался туда с разбегу. Наивная.

Я знал теперь, где расположены датчики, где посты охраны (брошенные, но все еще опасные, некоторые твари любят селиться в таких местах, там тепло и пахнет людьми), где минные поля, обозначенные на картах еще с советских времен, и где, по слухам, обитает то, что раньше было людьми. И знал, куда идти, к старому военному объекту, подземному бункеру, где последний раз видели отца.

— Батя, — шептал я, глядя в потолок лазарета, на котором кто-то нарисовал неприличный рисунок еще до моего рождения. — Держись. Я скоро приду. Только не превращайся там окончательно в то, что придется пристрелить. Я бы очень не хотел повторять опыт из кургана.

На вторую ночь я решил, что пора.

Медсестра ушла в полночь, пожелав мне «скорейшего выздоровления» таким тоном, будто желала мне провалиться сквозь землю, желательно прямо сейчас и без права реанимации. Я подождал еще час, прислушиваясь к звукам за дверью. Тишина. Только где-то далеко гудела вентиляция, похрапывал дежурный в соседней палате (у него был насморк, и он храпел так, что стены дрожали), да мыши скреблись в стенах, обсуждая свои мышиные дела.

— Время, — сказал я, вставая.

Одежда лежала под матрасом, обычная полевая форма, без опознавательных знаков. Берцы, разгрузка, нож. Оружия я не брал. Во-первых, все равно отобрали те «чистильщики», во-вторых, в зоне 4+ автомат не помощник. Там артефакты нужны, а не железки. И голова. И, желательно, запасные штаны.

Я подошел к двери, прислушался. Тихо. Открыл, выглянул в коридор. Пусто. Только тусклая лампочка мигала в конце, создавая атмосферу дешевого хоррора, где сейчас из темноты выпрыгнет маньяк с бензопилой. Маньяк не выпрыгнул. То ли выходной, то ли профсоюзное собрание.

— Датчики, — напомнил я себе.

В коридоре висели магические детекторы, такие штуки, которые реагируют на любые изменения фона. Если я просто пройду мимо, они взвоют на всю базу, как пожарная сирена в богадельне. И тогда вместо побега у меня будет вечеринка с «чистильщиками», Рокотовой и, возможно, оркестром. Но у меня теперь есть козырь в рукаве. Вернее, в Системе.

— Эфирный туман, — прошептал я, активируя новую способность.

Система отозвалась немедленно, будто только и ждала команды.

[Активация способности: Эфирный туман]

[Расход энергии: 15%]

[Длительность: 10 минут]

[Радиус: 15 метров]

[Эффект: магические датчики и детекторы временно ослеплены]

Вокруг меня начало сгущаться что-то невидимое, но ощутимое, будто воздух стал плотнее, вязче, как кисель в столовой. Это «нечто» растеклось по коридору, накрыло датчики, и те... погасли. Просто перестали светиться, будто я их выключил из розетки.

— Красота, — усмехнулся я и двинулся вперед.

Коридор, лестница, первый этаж. Никого. Только в конце, у выхода, сидел охранник и клевал носом, периодически роняя голову на грудь и просыпаясь от собственного храпа. На поясе у него висел автомат, но пользоваться им он явно не собирался, видимо, считал, что главное оружие охраны – это грозный вид, а не умение стрелять.

Я проскользнул мимо него тенью, туман скрывал не только датчики, но и звуки, и, кажется, даже запахи. Охранник даже не пошевелился, только всхрапнул громче и пробормотал во сне что-то про «получку» и «Ленку из бухгалтерии».

— Спи, солдат, — прошептал я. — Служба идет, ты отдыхаешь.

На улице было темно. Ночь, безлунная, звездная. И холодно, августовская ночь в Подмосковье могла укусить за нос даже бывалого опричника. Я зябко передернул плечами и двинулся вдоль стены к тому месту, где когда-то Сидорыч показывал мне старый подземный ход.

— Помню, как сейчас, — бормотал я, считая шаги. — «Если что, Ковш, — говорил он, заговорщицки оглядываясь, будто за нами следили невидимые шпионы, — на базе есть один секрет. Лаз старый, еще с советских времен. Для начальства рыли, но не пригодилось. Ведет прямо в лес. На случай ядерной войны». Я тогда еще подумал, нафига нам ядерная война, у нас Навь через край прет, тут бы с этой разобраться. А теперь пригодилось.

Вот и нужное место. Старый люк за кустами, почти незаметный, если не знать, пройдешь мимо сто раз и не заметишь. Я подцепил его ножом, приподнял. Петли заскрипели, так скрипят только петли, которые не смазывали со времен застоя, но выдержали. Внизу чернота, пахнет сыростью, плесенью и мышами. Много мышей, судя по запаху.

— Курорт, — вздохнул я и полез.

Тоннель был узкий, низкий, приходилось ползти на четвереньках, как сапер в минном поле. Стены в плесени, которая светилась в темноте бледно-зеленым, пол в грязи, которая хлюпала под коленями, где-то капала вода, методично долбя по нервам. Кап. Кап. Кап. Будто время отсчитывало минуты до моей смерти.

Я полз и думал о том, как же я ненавижу подземелья. Сначала курган, теперь это. Скоро начну сниться кротам. Или червям. Или тем, кто живет в таких местах.

— Веселая у меня жизнь, — бормотал я, перебирая руками и ногами. — Сидел бы сейчас в теплой казарме, пил чай с плюшками, смотрел телевизор. Ан нет, надо лезть в дыру, где пахнет мышами и безысходностью. И ради чего? Ради бати, который, может быть, уже и не батя вовсе, а не пойми что. Гениально, просто гениально.

Минут через десять тоннель пошел вверх. Я уперся в еще один люк, толкнул, поддался. Вылез на поверхность, вдохнул полной грудью ночной воздух свежий, холодный, пахнущий лесом и свободой.

— Свобода, — прошептал я, оглядываясь.

Тихий, темный, без единого огонька лес. База осталась за спиной, скрытая деревьями. Впереди неизвестность. И где-то там, в пятидесяти километрах, зона 4+ и объект, где ждет отец.

Я достал планшет, сверился с картой. Заначка Сидорыча была в полукилометре отсюда, старый УАЗ, который он держал на случай «эвакуации особо ценных кадров». Интересно, кого он считает особо ценными? Себя? Меня? Или просто держит на всякий случай, авось пригодится?

— Посмотрим, — усмехнулся я и двинулся в лес.

УАЗ нашелся быстро. Он стоял в овраге, заваленный ветками и старой листвой, но вполне живой, у Сидорыча рука не поднимется угробить технику, даже если она никому не нужна. Я откинул маскировку, открыл дверцу, сел за руль. В салоне пахло бензином, старой тканью и чем-то еще, что я не мог определить. Ностальгией, наверное.

Ключи нашлись в бардачке, как и обещал Сидорыч. Бензина полный бак, молодец старик. Аккумулятор жив, лампочка на панели загорелась приветливо.

— Ну, родимая, — сказал я, заводя двигатель. — Не подведи. Тут дохнуть недалеко, а без тебя я вообще никуда.

УАЗ чихнул, пару раз кашлянул, видимо, прочищал горло после долгого простоя и завелся. Родной звук, знакомый до боли. Я вырулил из оврага и покатил по лесной дороге в сторону шоссе.

Через час я был уже далеко от базы. Дорога шла через поля, перелески, брошенные деревни. Места здесь были глухие, безлюдные, после Схлопывания народ отсюда повалил в города, остались только самые стойкие да сумасшедшие. Мелькали покосившиеся избы, заросшие бурьяном огороды, скелеты ферм.

Я ехал и думал об отце. Каким он был? Я помнил его смутно, высокий, сильный, всегда в форме. Он редко бывал дома, все время на службе. А когда бывал, то играл со мной, учил стрелять из рогатки, рассказывал про лес. Про то, какие грибы можно есть, а какие нельзя. Про зверей, про птиц, про то, как выжить, если заблудился. Про то, как развести костер без спичек. Про то, как найти воду.

— Научил, батя, — сказал я вслух, глядя на дорогу. — Только выживать пришлось не в лесу, а в Нави. Но это уже детали. Техника та же, не паникуй, думай головой, не лезь, куда не просят. Жаль, что последнему ты сам не следовал.

К рассвету я подъехал к зоне.

Ее видно было издалека, над лесом висела серая мгла, густая, непроглядная. Даже солнце не могло ее пробить, оно просто упиралось в эту стену и отступало, признавая поражение. Воздух здесь был тяжелый, влажный, с привкусом гнили и металла. И тишина. Абсолютная, мертвая тишина, от которой закладывало уши.

Я остановил УАЗ на опушке, заглушил двигатель. Вышел, прислушался. Тишина была мертвая, ватная, как в кургане. Ни птиц, ни насекомых, ни ветра. Только где-то далеко, в самой глубине зоны, ухало и гудело, будто огромное сердце билось в недрах земли. Бум. Бум. Бум. В такт моему собственному сердцу.

[Локация: Зона отчуждения 4+]

[Уровень угрозы: критический]

[Риск летального исхода при входе: 76%]

[Подтвердить вход? Да/Нет]

— Семьдесят шесть процентов, — усмехнулся я. — Почти четверть на удачу. В казино такие шансы считаются отличными. Особенно если ты не играешь, а работаешь.

Я нажал «Да». Система пискнула и замолчала. Видимо, тоже готовилась к худшему. Или просто обиделась, что я не учитываю ее предупреждений. Я пошел вперед, к КПП.

Он возник из тумана внезапно, ржавые вышки, колючая проволока в три ряда, бетонные блоки. Когда-то здесь была военная часть, теперь декорации к фильму ужасов. Ворота распахнуты, будто приглашали войти. Или будто кто-то их выломал изнутри.

Я вошел. И замер. В тумане, метрах в двадцати от меня, стояли фигуры. Много фигур. Десятки. Сотни? Они заполняли пространство передо мной, уходя вглубь зоны. Люди? Не люди? Они были полупрозрачны, но я видел их отчетливо, мужчины, женщины, дети. Все в той одежде, что носили лет двадцать назад. Все смотрели на меня. Не двигались, не дышали, просто смотрели.

— Здравствуйте, — сказал я, чувствуя, как по спине бегут мурашки размером с тараканов. — А я, собственно, к отцу. Не подскажете, где его найти? Ковш Илья, может, знаете такого? Высокий, крепкий, в форме, с веснушками, как у меня?

Фигуры молчали.

Но одна из них, стоявшая ближе всех, женщина в старом платье, с пустыми глазницами, вдруг подняла руку и указала вглубь зоны. Туда, где ухало и гудело.

— Спасибо, — кивнул я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Вежливые тут у вас. Прям туристический центр.

Я сделал шаг вперед. Фигуры расступились, давая мне дорогу. Они не шевелились, не двигались, просто... отодвигались, будто их сдвигал ветер.

— Батя, — прошептал я, проходя сквозь строй призраков. — Я иду. Ты там держись. И не смей превращаться в то, что придется убивать. Я серьезно.

За спиной слышался тихий шепот. Много голосов, накладывающихся друг на друга. Я не разбирал слов, но чувствовал, что они провожают меня. Ждут и надеются.

Впереди была тьма. Но я пошел в нее.

Глава 15

Зона встретила меня тишиной.

Не просто тишиной, а абсолютной, ватной, давящей на уши так, что хотелось закричать, лишь бы услышать хоть какой-то звук. Но я молчал. Потому что те, кто кричит в таких местах, обычно долго не живут. Их слышат те, кого лучше не слышать.

Фигуры в тумане исчезли, как только я сделал первый шаг за КПП. Растворились, будто их и не было. Но ощущение взгляда осталось, сотни невидимых глаз смотрели мне в спину, провожали вглубь зоны, ждали. Я физически чувствовал это, между лопаток свербело, по позвоночнику бегали мурашки, а артефакт в груди пульсировал тревожно, как датчик радиации, зашкаливший за все мыслимые нормы.

— Прям звезда экрана, — пробормотал я, оглядываясь через плечо. — Столько внимания. Надо было гонорар требовать. Или хотя бы контракт подписывать, чтобы потом не кинули с оплатой.

Никто не ответил. Даже эхо сдохло от страха.

Дорога вела через лес, но лес здесь был странный. Деревья стояли голые, без листьев, хотя август на дворе, и вокруг Москвы сейчас все должно быть зеленым и цветущим. Кора на них облезла, ветки торчали в разные стороны, как руки утопленников, которые уже не надеются на спасение. Трава под ногами не шелестела — она была серая, сухая, рассыпалась в труху при каждом шаге, будто ее полили кислотой или просто выпили из нее всю жизнь.

— Чернобыль, блин, — прокомментировал я, обходя очередное дерево с ветвями, похожими на скрюченные пальцы. — Только без радиации. Или с радиацией, но магической. Какая разница. И там и там не задерживаются.

Я шел и пытался не думать о том, что через пятьдесят метров лес кончится и начнется то, ради чего я сюда пришел. Но мысли лезли в голову сами, про отца, про деда, про тот странный призрак в кургане, который назвал меня сыном. Про слова Петровича, которые он не договорил. Про то, что я вообще здесь делаю, в этом мертвом месте, где даже время остановилось.

— Ладно, Ковш, — сказал я себе. — Ты же хотел приключений? Получай. Швеция, Швейцария, Подмосковье, какая разница. Везде можно найти приключения на одно место.

Минут через двадцать лес расступился, и я вышел к городку. Он был мертв. Когда-то здесь жили люди. Военные, наверное, с семьями. Дома – пятиэтажки, казармы, штаб, магазин, школа. Все в руинах. Крыши провалились, стены покрылись мхом и плесенью, окна зияли черными провалами, как глазницы черепа. В центре стояла старая техника, бронетранспортер, пара грузовиков, «Урал» с будкой, все ржавое, разбитое, вросшее в землю так глубоко, будто тут стояло тысячу лет.

И тишина.

Даже шагов не было слышно, звук гасился, проваливался в эту мертвую тишину, не долетая до ушей. Я специально топнул ногой, ноль эмоций. Берц ударил по асфальту, но звука не было. Будто шел по вате. Или по губке, которая впитывает все живое.

— Отличная акустика, — усмехнулся я. — Для дискотеки не хватает только музыки и девчонок. И света. И жизни. А так, полный комплект.

Система молчала. Видимо, тоже прислушивалась. Или просто не знала, что сказать, такой уровень аномалии даже для нее был в новинку.

Я двинулся вперед, к жилым домам. Они стояли тесной кучей, как испуганные дети, прижавшиеся друг к другу в темном переулке. Между ними виднелись узкие проходы, заваленные мусором, ветками и тем, что когда-то было мебелью. Я заглянул в первый подъезд, темнота, хоть глаз выколи, воняет сыростью и чем-то сладковатым. Трупы? Или просто грибы? В Нави всякое бывает.

— Не, спасибо, — решил я. — В подвалы как-нибудь потом. Если вообще буду потом. Сейчас у меня другие планы.

Я пошел вдоль домов, заглядывая в окна. Пусто. Мебель, перевернутая, разбитая. Обои ободраны. На стенах пятна плесени в виде причудливых узоров, похожих на лица. В одной квартире даже сохранился телевизор, старый, ламповый, с разбитым экраном. Рядом кресло, в котором кто-то когда-то сидел, пил чай, смотрел новости. Теперь в кресле только плесень и паутина.

— Уютненько, — прокомментировал я. — Прям дизайнерский ремонт в стиле «постапокалипсис шик». Дорого, богато, матрасы с пружинами наружу.

И тут я увидел, как в окне второго этажа мелькнул человеческий силуэт в военной форме. Старой, выцветшей, но настоящей, гимнастерка, галифе, сапоги. Он стоял и смотрел на меня. Не двигался, не дышал, просто смотрел.

Я замер.

— Эй! — крикнул я, но голос прозвучал глухо, будто в подушку. — Есть кто живой?

Силуэт не ответил. Просто смотрел. А потом медленно повернулся и исчез в глубине квартиры, будто его и не было.

— Черт, — выдохнул я и рванул к подъезду.

Сердце колотилось где-то в горле, артефакт пульсировал в груди, подгоняя, толкая в спину. Я влетел в подъезд, чуть не споткнувшись о порог, и замер, привыкая к темноте. Лестница была темная, скользкая, перила проржавели насквозь и крошились под пальцами. Я поднимался осторожно, чувствуя, как под ногами хрустит битое стекло и еще что-то, о чем лучше не думать. Артефакт пульсировал чаще, он чуял что-то. Или кого-то.

Второй этаж, дверь направо была открыта. Я вошел.

Квартира была обычной – прихожая, кухня, комната. Все в пыли, в паутине, в той особой запущенности, которая бывает только в местах, где люди не живут десятилетиями. На кухне стояли стол, два стула, газовая плита с проржавевшими конфорками. На стене висел календарь за сентябрь 2008 года.

— Двадцатый год, — прошептал я, касаясь пальцем пожелтевшей бумаги. — Двадцать лет никто не живет. А календарь висит, странно.

В комнате было темно. Я включил фонарь на карабине, свет выхватил из темноты диван с вылезшими пружинами, шкаф с открытой дверцей, телевизор на тумбочке. И фигуру у окна.

Человек стоял спиной ко мне. Он не двигался, просто стоял и смотрел в окно на улицу, откуда я пришел. На плечах майорские погоны.

— Здравствуйте, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. Рука сама легла на рукоять ножа, но я заставил себя убрать ее. — Я ищу одного человека. Моего отца. Может, вы его видели?

Человек медленно обернулся. И я замер. Это был не он. Или он?

Лицо... лицо было похоже. Те же скулы, тот же разрез глаз, тот же подбородок. Даже шрам над левой бровью, тот самый, который отец получил в молодости, когда неудачно упал с мотоцикла. Но кожа серая, мертвенная, будто восковая. Глаза пустые, без зрачков, без жизни, без того огня, который всегда горел в отцовском взгляде. И форма, та самая, в которой он уходил в последний раз. Я видел ее на фотографиях, которые мать хранила в альбоме и иногда доставала, когда думала, что я не вижу.

— Батя? — выдохнул я.

Голос прозвучал хрипло, чуждо. В горле пересохло, сердце пропустило удар, а потом забилось с такой силой, что, казалось, ребра треснут. Существо смотрело на меня. Не двигалось, не дышало, просто смотрело пустыми глазами. А потом... улыбнулось. Тонкие серые губы растянулись в улыбке, обнажая желтые зубы, которые, казалось, тоже были мертвыми.

— Сын, — прошелестело оно голосом, похожим на шорох сухих листьев под ногами. — Пришел.

Я отшатнулся, вскидывая карабин. Палец лег на спусковой крючок, прицел поймал серую грудь. Но стрелять не мог. Рука не поднималась, пальцы не слушались, все тело будто парализовало.

[Обнаружено: Остан]

[Тип: Призрак погибшего воина]

[Уровень: 8]

[Связь с субъектом: кровная]

[Статус: не агрессивен]

[Рекомендация: не нарушать покой]

— Не агрессивен, — прочитал я вслух, чувствуя, как голос срывается на хрип. — А чего тогда улыбается?

Существо, остан, призрак, назовите как хотите, сделало шаг ко мне. Я попятился, уперся спиной в стену. Холодная, сырая, покрытая плесенью. От нее тянуло могилой.

— Не бойся, — прошелестело оно. — Я не сделаю больно. Я ждал.

— Ждал? — переспросил я, чувствуя, как по спине бегут мурашки размером с тараканов. — Чего? Меня?

— Тебя, — кивнул призрак. — И не только тебя. Всех, кто придет. Но ты первый.

Оно протянуло руку, серую, почти прозрачную. Я видел сквозь пальцы стену за спиной. И эти пальцы дрожали. Будто существо из последних сил пыталось удержать себя в этом мире, не рассыпаться в прах.

— Идем, — сказало оно. — Покажу.

И, не дожидаясь ответа, двинулось к выходу из квартиры.

Я колебался секунду. Может, две. А потом выругался про себя длинно, витиевато, с использованием всех нецензурных слов, которые знал, и пошел следом.

— Совсем дурак, — бормотал я, спускаясь по лестнице. — Иду за призраком в зоне 4+. Вслед за отцом, который умер двадцать лет назад. Нормальные люди в цирк ходят, а у меня тут свое шоу. С иллюзионистами и фокусами.

Призрак шел быстро, не оглядываясь. Я едва поспевал за ним, то и дело спотыкаясь о битый кирпич и арматуру. Мы прошли мимо жилых домов, мимо казарм с выбитыми окнами, мимо разбитой техники, которая ржавела здесь с девяностых. Остановились у здания штаба. Оно было единственным, где горел свет.

Не электрический, просто окна светились мягким зеленоватым сиянием. Будто внутри кто-то зажег сотни свечей. Или будто само здание было живым и светилось изнутри, как гигантский светлячок.

— Туда, — сказал призрак, указывая на дверь. — Там ответы.

— А ты? — спросил я, оборачиваясь.

— Я не могу, — покачало головой существо. — Там только живые. Я буду ждать здесь.

Оно посмотрело на меня пустыми глазами, и в этом взгляде мне почудилась... тоска? Любовь? Что-то человеческое, что осталось за гранью смерти, несмотря на двадцать лет в этой мертвой зоне.

— Батя, — сказал я тихо. — Это правда ты?

Призрак не ответил. Только улыбнулся той же страшной, мертвой улыбкой. И медленно растворился в воздухе, как не было. Осталось только легкое марево, которое тут же рассеялось под порывом ветра. Я остался один перед светящимся штабом.

В груди пульсировало ровно, спокойно. Артефакт, кажется, знал, что здесь что-то важное. Или просто грелся, радуясь близости места силы.

— Ладно, — вздохнул я, толкая дверь. — Пошли смотреть, что там за ответы.

Дверь открылась без скрипа, будто ее каждый день смазывали. Будто кто-то заботился о том, чтобы гости входили без лишнего шума. Внутри было светло.

Глава 16

Штаб внутри оказался не таким уж мертвым, как снаружи.

Коридоры были чистыми, без мусора, без пыли, без той запущенности, которая царила в жилых домах. Лампы дневного света на потолке горели ровно, без привычного для таких мест мигания. Где-то гудела вентиляция, нагнетая свежий воздух. Пахло... чистящими средствами? Или мне казалось?

— Прям пятизвездочный отель, — прокомментировал я, осторожно продвигаясь по коридору. — Только без портье и шведского стола. И с призраками вместо аниматоров.

Я прошел мимо кабинетов с табличками «Штаб», «Секретно», «Особый отдел». Все двери заперты. За одной из них слышалось тихое жужжание, может, сервер? Может, холодильник? Может, кто-то просто забыл выключить утюг двадцать лет назад?

В конце коридора была лестница вниз. Я спустился на первый этаж, потом в подвал. Здесь ламп горело меньше, но все равно было достаточно светло, чтобы не споткнуться о ступеньки. Стены бетонные, с разводами сырости, но на удивление целые. Ни трещин, ни сколов. Строили на совесть, не то что современные застройщики.

В подвале обнаружилась массивная герметичная дверь, такие ставят в бункерах, чтобы пережить ядерную войну. Она была приоткрыта. Из щели лился яркий свет и тянуло теплом.

— Ну, здравствуй, убежище, — сказал я, толкая дверь.

За ней оказался настоящий бункер.

Жилой отсек. Небольшой, но уютный. Стены обшиты деревом, на полу, ковролин. Из мебели – койка, стол, стул, пара шкафов. На столе стояли свечи (хотя лампы горели), книги, тетради. На стенах карты района, области, зоны. С пометками, стрелками, кружочками. И фотографии.

Я подошел ближе. Фотографии были старые, пожелтевшие, но аккуратно вставленные в рамки. Вот молодой мужчина в военной форме, я узнал отеца. Вот женщина с ребенком на руках, мать? И я? Младенец, которого я не помню. Вот группа военных у какого-то здания и подпись внизу: «1995, учения».

— Батя, — прошептал я, касаясь пальцем стекла. — Ты здесь живешь? Двадцать лет?

В углу стояла печка-буржуйка, рядом аккуратно сложены дрова. На койке заправленная армейским способом постель, подушка, одеяло. Чистое белье, пахнет свежестью. Кто-то явно заботился о себе. На столе лежали тетради. Дневники, судя по всему. Я открыл первую попавшуюся.

Почерк был торопливый, но разборчивый. Я узнал его сразу, отец писал точно так же, когда оставлял мне записки в детстве. Та же манера выводить буквы, те же завитушки на «д» и «т».

«2008 год, 15 сентября. Третий день в бункере. Запасы есть, воды хватит на месяц. Связи нет, но я и не ждал. Они здесь. Я видел их вчера у КПП. Не люди. Или уже не люди. Но меня не пока трогают.

— Они, — перечитал я. — Это про тех, в тумане?

Я пролистал дальше. Записи шли почти каждый день, про зону, про тварей, про попытки выйти. Про странные видения и голоса.

«2009, март. Нашел в лесу останки. Военная форма, нашивки Опричнины. Кто-то из наших здесь был. Погиб давно. Похоронил. Надо бы записать координаты, может, пригодятся».

«2010, новый год. Сидел, вспоминал сына. Ему уже шестнадцать. Интересно, какой он? Помнит ли меня? Мать, наверное, сказала, что погиб. Так и лучше. Нечего ему знать про это место».

— Нечего знать, — усмехнулся я. — А я вот узнал. И пришел. Знал бы ты, батя, сколько мне это стоило.

Я листал дальше. Записи становились короче, отрывистее. Отец явно уставал, выматывался, но не сдавался.

«2015, август. Сегодня видел деда. Он бродит у старого кургана. Подойти не решился, вдруг не он? Вдруг тварь, которая приняла его облик? Но сердце чует – он. Живой. Или не совсем».

— Дед, — выдохнул я. — Игнат. Тоже здесь?

«2018, декабрь. Зима тяжелая. Запасы кончаются. Пришлось спускаться в подземные уровни. Там много чего интересного. Лаборатории, документы. Кажется, я знаю, что здесь произошло. Эксперимент. Они пытались создать хранителей искусственно. Использовали людей из рода Ковшей».

Сердце пропустило удар.

— Эксперимент? — переспросил я. — Над моим родом?

«2020, июнь. Сегодня видел сына во сне. Он взрослый, сильный, в форме опричника. Стоит на краю кургана и смотрит на меня. Я хочу крикнуть ему: «Уходи!», но голоса нет. Он не слышит. Или не хочет слышать».

— Слышал, батя, — прошептал я. — Только поздно уже было.

Я перевернул страницу и замер.

Последняя запись. Свежая, судя по чернилам, которые еще не выцвели, не расплылись. Датирована прошлой неделей.

«2026, 15 августа. Они идут. Я чувствую. Кто-то из наших приближается к зоне. Может, сын? Может, те, кто послал его? Не знаю. Но должен предупредить. Курган – это ключ. Если его отдать, Навь хлынет в Явь. Если не кормить, артефакт сожрет носителя. Я должен выйти. Встретить. Объяснить.

Если я не вернусь, пусть сын знает:, что курган — это ключ. Не отдавай никому. Ни государству, ни «чистильщикам», ни тем, кто называет себя спасителями. Никому. Храни его. Храни себя. Я люблю тебя, сынок».

Строчки расплывались перед глазами. Я моргнул, прогоняя наваждение, и понял это не туман, это слезы. Я плакал. Впервые за много лет.

— Батя, — сказал я вслух. — Где ты? Я пришел. Я здесь.

И в этот момент сзади раздался кашель.

Сухой, надсадный, старческий. Будто человек пытался откашляться после долгого молчания.

Я резко обернулся, выхватывая нож. В дверях стоял старик.

Изможденный, худой, сгорбленный. Седые волосы торчат в разные стороны, лицо в морщинах, глаза запали глубоко в глазницы. Одет в рваную военную форму, когда-то она была зеленой, теперь выцвела до серого. На ногах стоптанные кирзовые сапоги. В руках старый карабин, направленный мне в грудь.

— Здравствуй, сынок, — прохрипел он голосом, в котором я с трудом узнал те интонации, что помнил с детства. — Долго же ты шел.

Я замер. Нож выпал из руки, звякнул о бетонный пол.

— Батя? — выдохнул я. — Это правда ты?

Старик опустил карабин, сделал шаг вперед. Его глаза, выцветшие, но все еще живые, смотрели на меня с такой тоской и любовью, что у меня снова защипало в носу.

— Я, сынок, — сказал он. — Я. Прости, что не встретил раньше. Не мог. Берег тебя.

— Берег? — переспросил я. — От чего?

— От правды, — вздохнул он. — От того, что здесь творится. От того, кем мы стали. Но теперь ты сам пришел. Значит, время пришло.

Он подошел ближе, протянул руку, коснулся моего плеча. Рука была холодной, сухой, но живой. Настоящей.

— Садись, сынок, — сказал он, указывая на койку. — Разговор будет долгим.

Я сел. Отец опустился на стул напротив, положил карабин на колени.

— С чего начать? — спросил он, глядя на меня.

— С самого начала, — ответил я. — С того дня, когда ты не вернулся домой.

Он кивнул и начал рассказ. А я слушал, чувствуя, как артефакт в груди пульсирует в такт его словам.

Глава 17

Отец сидел напротив, и я не мог отвести от него взгляда.

Он изменился. Сильно. До неузнаваемости. Тот высокий, сильный мужчина, который учил меня стрелять из рогатки и носил на плечах, превратился в сгорбленного старика с седыми космами и морщинистым лицом. Но глаза... глаза остались теми же. Выцветшие, уставшие, но живые. В них горел тот самый огонек, который я помнил с детства.

— Батя, — повторил я, все еще не веря. — Как? Как ты выжил? Двадцать лет в этой дыре?

Отец усмехнулся, криво, одними уголками губ.

— Двадцать? — переспросил он. — Тридцать, сынок. Тридцать лет я здесь. Двадцать из них ты считал меня мертвым. А первые десять... первые десять я был никем.

Я моргнул.

— Тридцать? Но в деле написано, две тысячи восьмой год. Пожар в части. Тело не нашли.

— Это для мамы, — вздохнул отец. — Для тебя. Чтобы вы жили дальше. А на самом деле... на самом деле я пропал в девяносто восьмом. Вместе с дедом. Только он не вернулся, а я... я застрял.

Он говорил тихо, с хрипотцой, каждое слово давалось ему с трудом. Я заметил, что его руки дрожат, мелко, непрерывно. И глаза... они светились. Слабо, едва заметно, но светились. Как у меня. Как у той твари в кургане.

— Ты тоже... — начал я.

— Хранитель? — перебил он. — Да. Только моя ветка старая, почти мертвая. Артефакт во мне еле теплится. Я уже не могу выйти за периметр, сразу рассыплюсь. Поэтому и сижу здесь, как крот, тридцать лет.

Я оглядел бункер. Бетонные стены, железная дверь, карты на стенах. И запах запертого помещения, где живет одинокий старик.

— А дед? — спросил я. — Где он?

Отец отвел взгляд.

— Там, — кивнул он в сторону, где, по моим прикидкам, находился курган. — В Нави. Он ушел туда, чтобы закрыть проход. Принес себя в жертву. И теперь... теперь он часть того мира. Иногда приходит, смотрит на меня. Не говорит, просто смотрит.

— Я видел его, — сказал я. — В кургане. Он напал на меня.

— Напал? — отец вскинул голову. — Игнат? Не может быть. Он бы никогда...

— Это была не он, — перебил я. — Тварь. Обида. Она приняла его облик. И твой тоже. Там, в кургане, я видел тварь с твоим лицом.

Отец закрыл глаза. Лицо его исказилось, то ли от боли, то ли от воспоминаний.

— Они там все такие, — сказал он тихо. — Кто долго живет в Нави, становится частью ее. Теряет себя. Дед, наверное, уже тоже... не совсем дед. Но он не нападал. Он ждал тебя. Ждал, чтобы передать артефакт.

— Передал, — усмехнулся я. — Теперь он во мне.

Отец открыл глаза и посмотрел на меня долгим, изучающим взглядом. Потом кивнул, будто подтверждая свои мысли.

— Сильный, — сказал он. — Я чувствую. Артефакт в тебе сильный. Молодой. Ему нужно питание.

— Знаю, — кивнул я. — Кровь врагов. Или жертвы. Или места силы. Система уже объяснила.

— Система, — усмехнулся отец. — У тебя есть Система? Повезло. У меня ее не было. Я выживал как мог. Методом тыка и молитв.

Он встал с трудом, опираясь на стену. Подошел к столу, взял какую-то папку, протянул мне.

— Читай, — сказал он. — Здесь все про наш род. Про эксперименты. Про то, что здесь творилось до Схлопывания.

Я открыл папку. Фотографии, документы и схемы. Люди в белых халатах, военные, лабораторное оборудование. И везде фамилия Ковш.

— Что это? — спросил я, поднимая взгляд.

— Лаборатория, — ответил отец. — Секретный проект «Хранитель». Начался еще в восьмидесятых, при Советах. Они искали способ создавать хранителей искусственно. Брали людей из древних родов, ставили эксперименты. Облучали магией, вживляли артефакты, пытались управлять. Большинство погибло. Некоторые сошли с ума. А наш род... наш род оказался самым живучим.

— И дед? — спросил я.

— Дед был главным подопытным, — глухо сказал отец. — Он добровольно пошел на эксперимент. Хотел усилить свой дар, чтобы защитить нас. Но что-то пошло не так. Он открыл портал в Навь, слишком большой. Пришлось запечатывать. Ценой своей жизни.

— А ты?

— А я попал сюда через десять лет, — вздохнул отец. — Искал деда. Нашел лабораторию, документы, записи. И понял, что не могу уйти. Периметр держит. Я пробовал раз десять. Каждый раз умирал почти, возвращался, отлеживался. Потом перестал пробовать. Сижу здесь, читаю, жду.

— Чего ждешь?

— Тебя, — просто сказал он. — Знал, что придешь. Чувствовал родную кровь.

Он снова сел, тяжело, опираясь на стол. Дыхание его было хриплым, прерывистым. Я видел, как ему плохо, как он борется с каждым вздохом.

— Батя, — сказал я. — Тебе нужна помощь. Выйдем отсюда, я отвезу тебя к нормальным врачам, там...

— Нет, — перебил он. — Не выйду. Не жилец я там. Здесь мой дом. Здесь моя смерть. Но перед смертью я должен тебе кое-что рассказать. Про деда. Про артефакт. Про то, что ты должен сделать.

— Что сделать? — насторожился я.

— Твой артефакт, — отец посмотрел мне в грудь, туда, где пульсировало тепло. — Это обломок Алатырь-камня. Дед нашел его в Нави, принес сюда, чтобы закрыть проход. Но камень нельзя забрать полностью. Он часть границы. Если вынуть его целиком, Навь хлынет в Явь. Все твари, все духи, все, что там живет, выйдут наружу. И тогда конец.

— А если оставить? — спросил я.

— Если оставить, он будет жить в тебе, — сказал отец. — И требовать жертв. Кровь врагов. Жизненную силу. Если не кормить, он начнет жрать тебя. Медленно, по кусочкам. Сначала силы, потом память, потом душу. А под конец тело.

— Весело, — усмехнулся я. — Либо мир спасать, либо себя гробить. И как выбирать?

Отец посмотрел на меня долгим взглядом.

— А ты не выбирай, — сказал он. — Ты найди способ. Дед искал, но не нашел. Я искал, но не нашел. Может, ты найдешь. Ты сильнее нас. В тебе кровь новая, свежая. Система есть. Может, справишься.

Он говорил и говорил, а я слушал, чувствуя, как внутри закипает злость. На тех, кто ставил эксперименты. На деда, который не справился. На себя, который влез во все это.

— Батя, — перебил я. — А ты? Ты как выживал все эти годы?

— Артефактом, — пожал плечами он. — Он во мне слабый, почти дохлый. Но тянул понемногу. Я ходил на охоту, убивал тварей, они давали энергию. Но последние годы здесь тихо. Твари перевелись. И артефакт начал жрать меня.

Он закашлялся долго и надрывно, хватаясь за грудь. Я вскочил, подбежал, хотел поддержать, но он отмахнулся.

— Не надо, — прохрипел он. — Все, кончилось мое время. Я только ждал, чтобы тебя увидеть. Предупредить.

— Батя, — сказал я, чувствуя, как в горле встает ком. — Ты не умрешь. Я не дам. У меня артефакт сильный, я поделюсь...

— Нельзя, — покачал головой отец. — Нельзя делить. Артефакт только одного хозяина знает. Передать можно только после смерти. И то не факт, что примет.

Он вдруг схватился за сердце резко, сильно. Лицо побелело, глаза закатились.

— Батя! — заорал я, бросаясь к нему.

Он упал на пол, скорчившись, хрипя. Я опустился рядом, схватил за руку — холодная, ледяная. Пульс? Есть пульс? Слабый, нитевидный, почти не прощупывается.

[Внимание! Обнаружен объект с критическим уровнем жизненной силы]

[Объект: Ковш Илья Игоревич]

[Статус: умирает]

[Требуется подпитка артефактом]

[Возможно ли? Да/Нет]

— Да! — заорал я. — Да, твою мать, делай что хочешь, только спаси его!

[Подпитка невозможна]

[Артефакт объекта несовместим с артефактом субъекта]

[Разные ветви рода]

— Что?! — заорал я. — Какие разные ветви? Мы же отец и сын!

[Род Ковшей разделился после активации разных артефактов]

[Переливание энергии невозможно]

— Твою дивизию!

Отец открыл глаза. Мутные, почти стеклянные. Но он смотрел на меня, и в этом взгляде было все – любовь, боль, прощание.

— Сын, — прошептал он. — Прости. Не смог... не дождался... Но ты жив. Ты пришел. Я... я горжусь.

— Батя, не уходи! — заорал я, тряся его за плечи. — Пожалуйста! Мы только нашли друг друга!

— Береги... себя, — выдохнул он. — И маму... береги... Скажи ей... что любил... всегда...

Глаза его закрылись. Рука обмякла. Грудь перестала вздыматься.

— Батя! — заорал я в голос. — Батя, нет!

Тишина. Только где-то гудит вентиляция да капает вода. Я сидел на полу, держа в руках тело отца, и смотрел в его лицо. Оно было спокойным. Без гримас боли, без страха. Просто уставший старик, который наконец-то уснул.

— Батя, — прошептал я. — Ты только пришел и ушел. А я даже не успел... ничего не успел.

Артефакт в груди пульсировал ровно, спокойно. Ему было все равно.

— Заткнись, — сказал я ему. — Просто заткнись.

Я закрыл отцу глаза. Посидел еще немного, собираясь с силами. Потом осторожно положил его на пол, встал. Надо было идти дальше. Ради него. Ради деда. Ради всех Ковшей, которые отдали жизнь за эту проклятую границу.

— Прости, батя, — сказал я, направляясь к выходу. — Я вернусь. Похороню по-человечески. А сейчас, надо работать.

За спиной остался бункер, карты, дневники и тело отца. Впереди была зона.

Глава 18

Я вышел из бункера, таща на плече тело отца, и чувствовал себя последним некрофилом-извращенцем.

— Ну вот, батя, — бормотал я, перехватывая его поудобнее. — Ты тридцать лет тут сидел, ждал меня, а я тебя вместо объятий, на вынос. Прям как в том анекдоте про сына, который приехал к отцу в тюрьму и забрал передачку. Только посылка ты сам.

Отец молчал. Он вообще в последнее время стал неразговорчивым.

Я нашел подходящее место в лесу, небольшую поляну между тремя дубами. Деревья здесь были еще живые, не такие, как в остальной зоне. Может, место особенное, может, повезло.

— Значит, тут и ляжешь, — сказал я, опуская тело на траву. — С видом на лес. Без соседей. Почти курорт.

Артефакт в груди пульсировал нервно и часто. Ему что-то не нравилось. Или наоборот, нравилось слишком сильно.

— Погоди, — сказал я ему. — Сначала похороны. По-человечески. Или по-нашему, по-ковшовски.

Я достал нож и начал копать. Земля здесь была мягкая, податливая, видно, никто тут давно не ходил, не топтал. Лопаты у меня не было, так что работал как умел, ножом, руками и матом.

— Это тебе не в офисе сидеть, — пыхтел я, выбрасывая землю. — Тут тебе и фитнес, и кардио, и психотерапия. Совмещаем приятное с полезным. Хоронить отца – это полезно, а то, что спина болит, – это приятно? Нет, наверное, наоборот.

Через час могила была готова. Неглубокая, но для отца хватит. Он был худой, легкий, тридцать лет в бункере без нормальной еды сделали свое дело.

— Ну, батя, — сказал я, присаживаясь на корточки перед телом. — Прости, что без попа, без отпевания. Но тут у нас, сам понимаешь, зона закрытая, сервис хромает. Придется по-старинке. Как деды наши хоронили.

И вдруг... Перед глазами вспыхнуло. Я не знал, как это называется, видение, флешбек, глюк. Просто картинка накрыла с головой, вытесняя реальность.

Лес. Другой, старый, густой. Ночь, костер. Вокруг стоят люди, мужчины в длинных рубахах, с оружием. В центре стоит старик с длинной седой бородой. Он говорит что-то на древнем языке, я понимаю почти все.

— Земля, прими тело. Небо, прими душу. Род, прими воина. Он был храбр, он был честен, он был наш.

Костер горит ярче. Люди поют странно, заунывно, но красиво. Потом тело опускают в землю, сверху кладут камни, ветки. И последнее, каждый из присутствующих отрезает прядь волос и бросает в могилу.

— Чтобы часть каждого осталась с ним, — говорит старик. — Чтобы не был один в земле.

Видение схлынуло так же внезапно, как и появилось. Я стоял на коленях перед телом отца, тряся головой.

— Это что сейчас было? — спросил я у Системы.

[Родовая память: активирован автоматический показ обряда предков]

[Похоронный ритуал рода Ковшей]

[Рекомендуется соблюсти традицию]

— Традицию, — усмехнулся я. — У меня даже волос нормальных нет, я коротко стригусь.

Но делать нечего. Я отрезал ножом прядь своих волос, жалкий клок, но другого нет. Положил отцу на грудь. Потом подумал и добавил еще одну, на всякий случай, вдруг там, наверху, посчитают.

— Держи, батя. Это от меня. И это. И это. Все, что есть.

Я столкнул тело в могилу. Оно упало мягко, без звука. Я смотрел на него минуту, другую. Потом взялся за лопату, вернее, за нож и руки, и начал закапывать.

— Прости, что не по-людски, — бормотал я, бросая землю. — Прости, что не успел. Прости, что не спас. Прости, что вообще родился, наверное.

Земля сыпалась, закрывая отца. Сначала ноги, потом грудь, потом лицо. Когда последний комок скрыл его навсегда, я остановился, вытер пот со лба и замер.

Артефакт в груди взорвался.

Не буквально, внутри ничего не рвануло. Просто тепло, которое я чувствовал все это время, вдруг стало жаром. Горячим, обжигающим, но не болезненным. Будто кто-то влил в меня кипяток, и он разлился по венам, согревая каждую клетку.

[Внимание! Обнаружена передача родовой силы]

[Артефакт отца (угасающий) передал остатки энергии артефакту сына]

[Принято: 23% энергии]

[Уровень синхронизации повышен]

[Открыта новая ветка: Гладь Нави]

— Гладь Нави, — прочитал я. — Это еще что за хрень?

[Способность видеть прошлое места]

[Активация: мысленная команда]

[Длительность: зависит от уровня энергии]

[Риски: возможны ментальные перегрузки]

— Прям кинотеатр на дому, — усмехнулся я. — Только билеты дорогие. Ладно, показывай, что там у нас.

Я активировал способность, и мир вокруг поплыл. Краски смешались, реальность раздвоилась. Я видел лес, поляну, могилу отца и одновременно что-то другое. Другое накладывалось на это, как прозрачная пленка.

Бункер тридцать лет назад. Люди в белых халатах, военные, лабораторное оборудование. Все суетятся, бегают, кричат. Экран перед глазами или не экран, а что-то другое, но показывает картинку четко, как в кино.

— Схлопывание через десять минут! — кричит кто-то. — Все в укрытие!

— Нет! — перебивает другой голос. — Мы должны закончить! Камень почти активирован!

И среди этой суеты молодой офицер. Лет тридцати, подтянутый, в чистой форме, с погонами майора. Он стоит в стороне, наблюдает, не вмешивается. Лицо спокойное, даже равнодушное. Я узнал его. Верещагин.

Молодой, но уже тогда, с той же холодной усмешкой, с тем же взглядом, от которого мурашки по спине.

— Полковник, — прошептал я. — Ты был здесь. Ты все видел.

Видение дернулось, сменилось. Теперь я видел другую сцену, через несколько часов после Схлопывания. Лаборатория разрушена, оборудование разбито, люди лежат мертвые. В центре стоит Верещагин, уже не такой чистенький, в пыли, с перекошенным лицом.

— Докладывайте! — орет он. — Что с камнем?

— Пропал, — отвечает кто-то из уцелевших. — Его забрал Игнат Ковш. Он ушел в Навь.

— Ковш, — цедит Верещагин. — Вечно этот Ковш. Ладно. Зачистить все. Никто не должен знать. Мы начнем сначала. Через двадцать лет. Когда появится новый Ковш.

Видение оборвалось. Я стоял на коленях, тяжело дыша, и пытался осознать увиденное.

— Новый Ковш, — повторил я. — Это я, что ли? Меня ждали? Планировали? Использовали?

Артефакт пульсировал, то ли подтверждал, то ли просто напоминал о себе.

— Верещагин, — прошептал я. — Старый хрыч. Он знал. Все знал. И послал меня в курган, чтобы завершить эксперимент. Чтобы я активировал камень. Чтобы стал подопытным.

Злость поднялась внутри, горячая, жгучая. Артефакт отозвался, ему нравилась эта злость.

— Спокойно, — сказал я себе. — Спокойно. Сначала надо разобраться. Собрать доказательства. А потом уже разбираться с Верещагиным. И со всеми, кто в этом участвовал.

Я встал, отряхнул колени и пошел обратно в бункер. Надо было обыскать его особо тщательно. Вдруг там еще что-то есть.

В бункере было все так же чисто, уютно, пахло свежестью. Я обошел комнату, заглянул во все углы. Под койкой ничего. В шкафу лишь старая одежда, пара книг, коробка с патронами. На столе лежали дневники, которые я уже читал.

Но что-то подсказывало, что здесь есть тайник. Должен быть. Отец не мог не оставить что-то важное в надежном месте. Я постучал по стенам. Пусто. По полу. Тоже пусто. Заглянул под стол, под койку, за шкаф.

И вдруг заметил, что одна из досок на стене чуть выступает. Едва заметно, но если присмотреться... Я нажал. Доска подалась, открывая нишу. В которой лежало оружие, несколько пистолетов, автомат, гранаты. Артефакты, амулеты, камни, какие-то непонятные штуки. И папка.

Толстая, старая, с грифом «Совершенно секретно». На обложке «Личное дело: Ковш Илья Игоревич». Я открыл.

Фотография молодого отца, еще до того, как он пропал. Анкета, характеристики, послужной список. Все как обычно. Но в конце приказ. На отдельном листе, с подписью и печатью.

«Приказ о ликвидации всех участников эксперимента «Хранитель». Исполнить немедленно. Особый отдел. Подпись: генерал-полковник Свиридов».

Дата 1998 год. Тот самый, когда пропал дед. А внизу приписка от руки: «Ковш И.И. исключение. Оставить для дальнейших исследований. Использовать при активации нового носителя. Свиридов».

— Нового носителя, — прочитал я вслух. — Это меня, что ли? Елки-палки, — выдохнул я.

Подпись гласила: «Глава Опричнины, генерал армии Верещагин А.П.»

— Верещагин, — повторил я. — Ты не просто был там. Ты все это время был главным. И эксперимент не закрыли. Его просто заморозили. До моего появления.

Я сел на койку, уставившись в документы. Мысли путались, прыгали, не хотели собираться в кучу. Верещагин глава Опричнины. Мой начальник. Тот, кто послал меня в курган. Тот, кто знал про артефакт. Тот, кто ждал, когда я активирую его.

— А Рокотова? — спросил я себя. — Шатров? Они тоже часть этого? Или просто пешки?

Ответа не было. Но я знал, где искать. Я собрал документы, сунул в рюкзак. Оружие тоже прихватил, пригодится. Артефакты положил в отдельный карман, разберусь потом.

— Спасибо, батя, — сказал я, выходя из бункера. — Ты дал мне не только жизнь, но и правду. Теперь я знаю, с кем воевать.

На поляне, где я похоронил отца, уже темнело. Я постоял минуту, глядя на свежий холмик.

— Прощай, батя. Ты был хорошим отцом. И хорошим человеком. А тех, кто тебя убил, я найду. Обещаю.

Артефакт в груди пульсировал ровно, спокойно, соглашаясь. Я развернулся и пошел в сторону выхода из зоны.

Глава 19

Я шел по лесу и чувствовал себя главным героем фильма ужасов, который точно не доживет до титров. Позади зона, призраки, могила отца и ответы, от которых голова шла кругом. Впереди был выход, свобода и, судя по всему, встреча с теми, кто очень хочет, чтобы я эту свободу не увидел. Классический выбор: либо сдохнуть здесь, либо попытаться прорваться и сдохнуть там. Оптимистично, ничего не скажешь.

— Бодрит, — пробормотал я, перешагивая через очередное гнилое бревно, поросшее мхом и какими-то поганками, которые светились в темноте мертвенно-зеленым. — Прям заряд энергии на всю оставшуюся жизнь. Которая, судя по всему, закончится через полчаса.

Артефакт в груди пульсировал ровно, но с каким-то напряжением, будто предупреждал. Или просто грелся на ходу, накапливая энергию перед дракой. Я чувствовал его, как второе сердце, тяжелое, горячее, живое. Оно толкало кровь по венам, питало мышцы, обостряло чувства. И сейчас оно явно говорило: «Готовься, парень. Будет жарко».

Я включил Эфирное зрение на полную катушку. Карта местности развернулась перед глазами, подсвечивая тропинки, овраги, деревья. И красные точки. Много красных точек.

— Раз, два, три... семь, — считал я, прикидывая диспозицию. — Семеро. Плюс двое, которые светятся ярче, «чистильщики», мать их, из Москвы. Итого девять. Против меня одного. Отличные шансы. В казино с такими не ходят, потому что крупье сразу выгоняет.

Я присел за ствол поваленного дерева, оценивая расстановку сил. Они ждали меня у самого выхода из зоны, там, где лес переходил в открытое пространство перед КПП. Засада классическая, двое впереди, прикрывая подходы, четверо по флангам, чтобы отрезать пути отхода, один в центре с чем-то тяжелым, судя по эфирному следу, то ли пулемет, то ли гранатомет, то ли просто здоровенная дубина. «Чистильщики» стояли чуть поодаль, наблюдали, не вмешивались. Видимо, доверяли наемникам. Или просто не хотели пачкаться.

— Вороньи, — узнал я по характерному свечению аур. Те же, что следили за мной у базы. Те же, что убили Петровича. Значит, заказчик решил добить свидетеля. Или просто подчистить хвосты. Я теперь хвост, который надо подчистить.

Я оценил свои шансы. Против девятерых с моим опытом и новыми способностями, можно и попробовать. Но у них защита от магии, я видел на каждом артефактные амулеты, которые глушили мои сканеры, делали их неуязвимыми для прямого магического воздействия. А у меня из оружия только нож, пара пистолетов из бункера отца и артефакт, который пока не умеет стрелять. И даже если умеет, инструкцию не прилагали.

— Ладно, — вздохнул я, проверяя обойму. — Будем импровизировать. Как в старые добрые времена, когда мы с пацанами во дворе играли в казаки-разбойники. Только тогда палки были вместо автоматов, а теперь автоматы настоящие. И стреляют по-настоящему. И убивают тоже.

Я двинулся в обход, стараясь ступать бесшумно. Эфирное зрение показывало их перемещения с пугающей четкостью, кто куда смотрит, кто перезаряжается, кто чешет нос, кто ковыряет в зубах. Я видел их слабые места, как на ладони. У одного разряжен автомат, второй смотрит не в ту сторону, третий вообще задремал, прислонившись к дереву и тихонько похрапывая.

— Спи, солдат, — усмехнулся я, подкрадываясь ближе. — Сейчас я тебе сладких снов подкину. Таких, что до утра не проснешься.

Я подкрался к первому, тому, что дремал. Бесшумно, как призрак. Ветер дул в мою сторону, скрывая запах, ноги ступали по мху, не производя ни шороха. Нож блеснул в темноте, выхваченный из ножен, но я не стал убивать. Просто тюкнул по затылку рукоятью, профессионально, точно, с расчетом, чтобы вырубить на пару часов. Мужик обмяк, сполз по дереву, даже не пискнув.

— Один готов, — прошептал я, перетаскивая тело в кусты. — Спи спокойно, дорогой товарищ. Пусть тебе приснятся мир и дружба народов.

Второй заметил что-то, обернулся, вскинул автомат. Но я уже видел его траекторию, читал движения, как открытую книгу. Нырнул под ствол, врезал в корпус, выбивая оружие, добавил в челюсть и готово. Он рухнул, как мешок с картошкой, даже не успев вскрикнуть.

— Два. Осталось семеро. И двое наблюдателей. Прогресс.

Дальше пошло хуже. Третий оказался профессионалом, услышал шум, развернулся, открыл огонь на поражение. Пули засвистели вокруг, срезая ветки, вгрызаясь в кору деревьев, выбивая щепки и фонтанчики земли. Я ушел в перекат, перекатился за валун, выхватил пистолет, ответил на звук. Попал? Вроде да, вскрик, мат, звук падения тела. Но не факт, что убил.

А остальные тоже всполошились. Они бежали ко мне со всех сторон, окружая, отрезая пути к отступлению. Я видел их красные точки на карте, они смыкались кольцом, методично, профессионально, как учили.

— Весело, — констатировал я, прижимаясь к стволу. — Очень весело. Прям вечеринка года. С фейерверками и салютом.

Их оставалось шестеро. Плюс двое «чистильщиков», которые пока не лезли, но явно готовились. Я видел их эфирные следы, они перегруппировывались, занимали позиции, переговаривались жестами. Опытные, гады. Таких просто так не возьмешь.

— Ну что, ребята, — сказал я, выглядывая из-за дерева. — Давайте поиграем. У меня как раз есть настроение поиграть в «кого быстрее убьют».

Я выстрелил в ближайшего. Попал. Тот упал, заорал, схватившись за ногу. Но остальные не дрогнули, они открыли такой шквальный огонь, что я еле успел убрать голову. Пули крошили кору, выбивали щепки, свистели над ухом, заставляя вжиматься в землю.

— Без вариантов, — понял я. — Их слишком много. И они слишком злые.

Я активировал Эфирный туман, способность, которая глушила магию, но сейчас мне нужно было другое. Туман заклубился вокруг, скрывая меня от их глаз. Я рванул в сторону, надеясь уйти, но они били наугад, и несколько пуль просвистели опасно близко. Одна даже чиркнула по бронежилету, оставив глубокую царапину на пластине.

— Черт, черт, черт!

Я бежал, петлял, уходил, но они не отставали. Собаки, а не люди. Чуяли кровь, чуяли добычу. Еще немного и достанут. Еще немного и конец.

И вдруг все стихло.

Стрельба прекратилась. Крики замерли. Топот ног остановился. Тишина накрыла лес, такая же мертвая, ватная, как в зоне. Даже ветер перестал дуть. Даже листья на деревьях замерли. Я выглянул из-за дерева и замер.

Из тумана выходили Призраки. Те самые, что стояли у КПП, когда я входил в зону. Те самые, что провожали меня взглядами, когда я шел к бункеру. Теперь их было больше, сотни, тысячи. Они выходили из леса, из-за деревьев, из-под земли, из воздуха, и вставали стеной между мной и наемниками.

Мужчины, женщины, дети. Военные и штатские. Старые и молодые. Все в той одежде, что носили двадцать, тридцать, сорок лет назад. Все с пустыми глазами, но с решимостью на лицах.

— Что за... — выдохнул я.

Они не нападали. Просто стояли, смотрели пустыми глазами на живых. А живые, наемники и «чистильщики» пятились, вскидывали оружие, но не стреляли. То ли не могли, то ли боялись. То ли понимали, что стрелять бесполезно, пули пройдут сквозь призраков, не причинив вреда.

— Не стрелять! — заорал кто-то. — Это призраки, бесполезно!

— Отходим! — заорал другой. — Назад, быстро!

Но отходить было некуда, призраки окружали их, замыкали кольцо, подходили все ближе. Не угрожая, не нападая, просто вытесняя, выдавливая, заставляя отступать туда, откуда они пришли.

И тут в моей голове раздался голос. Тихий, спокойный, родной. Тот самый, что читал мне сказки на ночь. Тот самый, что учил стрелять из рогатки. Тот самый, что я не слышал двадцать лет.

— Иди, сын. Мы прикроем. Ты должен жить.

— Батя? — прошептал я, чувствуя, как к горлу подступает ком.

— Иди. Не оглядывайся. Мы задержим их.

Я рванул вперед, прямо сквозь строй призраков. Они расступались передо мной, давали дорогу, и я бежал между ними, чувствуя их холодное дыхание, их незримое присутствие. А за спиной слышались крики, наемники пытались прорваться, но их не пускали. Призраки стояли стеной, и ни пули, ни гранаты не могли их сдвинуть.

Я бежал, не оглядываясь. Через лес, через поляну, через КПП. Бежал так быстро, как только могли нести ноги, подгоняемый адреналином, страхом и надеждой. И только вылетев на открытое пространство, я позволил себе оглянуться.

Лес за спиной кипел. Там, где остались наемники, вспыхивали огни, гремели выстрелы, орали люди. Но звуки были странными, приглушенные, далекие, будто из другого мира. А над лесом поднимался туман, густой, белый, непроглядный. Он затягивал деревья, КПП, призраков, наемников, все.

— Спасибо, батя, — сказал я, вытирая пот со лба. — Спасибо, дед. Спасибо всем, кто там остался. Я вернусь. Обещаю. Когда разберусь с теми, кто во всем виноват.

Я добежал до УАЗа, влетел в кабину, завел двигатель с пол-оборота и вдарил по газам так, что колеса взвизгнули на гравии. Машина рванула вперед, подпрыгивая на ухабах, срезая кусты, не разбирая дороги. Я гнал, не глядя на спидометр, лишь бы подальше, лишь бы не останавливаться. Только отъехав на пару километров, я рискнул посмотреть в зеркало заднего вида.

Зона затягивалась туманом. Густым, белым, непроглядным. Он скрывал лес, дорогу, КПП, все. И в этом тумане мне почудились фигуры. Много фигур. Они стояли и смотрели вслед.

— Прощайте, — прошептал я. — Спасибо за все.

Артефакт в груди пульсировал ровно, спокойно. Он был доволен. Он получил то, за чем пришел.

А я просто ехал вперед, оставляя за спиной зону, призраков и часть своей души.

Глава 20

Я не поехал на базу.

Это было первое осознанное решение после того, как зона скрылась в зеркале заднего вида. Не туда. Сейчас соваться туда, где меня ждут Верещагин, «чистильщики» и куча неприятных вопросов, просто самоубийство чистой воды. А я, знаете ли, еще не насмерть устал жить.

— Куда? — спросил я себя вслух, вцепившись в руль так, что костяшки побелели. — Куда ехать, Ковш? Домой нельзя, там сразу повяжут. К матери нельзя, подставлю. К друзьям... а есть ли у меня друзья?

Вопрос риторический. Друзей у опричника не бывает. Бывают собутыльники, коллеги по работе и люди, которым ты должен деньги. Я не пил, с коллегами не сближался, деньги никому не должен. Идеальный кандидат в социопаты.

Но один человек все-таки был. Сидорыч.

Старый технарь, который чинил мне оружие, поил чаем с мятой и никогда не задавал лишних вопросов. Который предупреждал меня про курган. Который знал про «Вороньих». Который, кажется, знал гораздо больше, чем говорил.

— Сидорыч, — сказал я, выжимая газ. — Держись, старик. Еду.

УАЗ летел по ночной трассе, подпрыгивая на выбоинах и пугая сонных ворон, которые сидели на обочине и думали о вечном. Я гнал так, будто за мной черти гнались. Хотя, если честно, черти – это еще цветочки. За мной гнались люди. А люди страшнее чертей, потому что у людей есть мотивы, планы и средства массовой информации, которые через пару часов начнут вешать на меня всех собак.

Город встретил меня пустыми улицами и желтым светом фонарей. Три часа ночи, время, когда даже алкоголики уже спят, а бомжи еще не проснулись. Время, когда город принадлежит кошкам, крысам и таким параноикам, как я.

Сидорыч жил в старом районе, в хрущевке, которую обещали снести еще при Горбачеве. Дом стоял, назло всем прогнозам, и, кажется, собирался стоять вечно. Облезлая штукатурка, трещины в стенах, ржавые трубы, архитектурный шедевр эпохи застоя.

Я припарковал УАЗ во дворе, заглушил двигатель и минуту сидел, прислушиваясь к тишине. Только где-то лаяла собака, да скрипели качели на детской площадке, раскачиваемые ветром.

— Ну, с богом, — сказал я, вылезая из машины.

Подъезд встретил меня привычным букетом ароматов кошки, мочи, прелых листьев и надежды, что когда-нибудь здесь сделают ремонт. Лифт не работал с тех пор, как я себя помнил. Кабинка стояла на первом этаже с открытыми дверями, внутри кто-то спал, укрывшись картонкой.

— Повезло человеку, — позавидовал я. — Крыша есть, запах родной, соседи не беспокоят. Идиллия.

Я поплелся на пятый этаж пешком, перепрыгивая через ступеньки и стараясь не дышать носом. Сердце колотилось, но не от нагрузки, а от адреналина, который до сих пор бурлил в крови.

Дверь открылась сразу, как только я постучал условным стуком, три коротких, два длинных. Сидорыч стоял на пороге в майке-алкоголичке и семейных трусах, с заспанной мордой и автоматом в руках. Старый пердун даже ночью держал оружие под подушкой.

— Ковш? — удивился он, протирая глаза. — Ты чего в такое время? Случилось чего?

— Случилось, — кивнул я, протискиваясь в прихожую. — Закрывай дверь и ставь чай. Разговор будет долгим.

Сидорыч закрыл, запер на все замки и даже цепочку накинул, привычка старого пердуна, который всего боялся. Потом прошел на кухню, поставил чайник и уставился на меня с таким выражением, будто я принес в дом покойника.

— Ну, рассказывай, — сказал он, садясь напротив.

Я рассказывал долго. Про курган, про тварь с лицом отца, про артефакт, про зал предков, про бункер, про отца, про Верещагина, про документы. Про то, как отец умирал у меня на руках. Про призраков, которые прикрыли мой отход. Про «Вороньих» и «чистильщиков».

Сидорыч слушал молча, только чай пил мелкими глотками и качал головой. Иногда крякал, иногда вздыхал, но не перебивал. Когда я закончил, он долго молчал, глядя в стену. Потом вздохнул тяжело, как паровоз перед отправлением.

— Я знал, — сказал он тихо.

— Что знал? — не понял я.

— Про Верещагина, — пояснил Сидорыч. — Про то, что он не просто полковник. Он смотрящий за этим регионом от «Комиссии». А «Комиссия» это те, кто курирует все эксперименты с Хранителями. Еще с советских времен.

Я присвистнул.

— Комиссия? Это что за контора?

— Страшная, — вздохнул Сидорыч. — О них мало кто знает. Они не светятся, не отсвечивают. Сидят в тени и дергают за ниточки. Опричнина – это так, исполнители. А Комиссия мозг и сердце. И, судя по всему, совесть там не ночевала.

— И ты молчал? — спросил я с укором.

— А что я мог сказать? — огрызнулся Сидорыч. — Тебе? Ты тогда еще в патрулях бегал, кикимор щелкал. Какое тебе дело до Комиссии? Да и не поверил бы ты. Сказал бы, что старый пердун с катушек съехал. И был бы прав. Потому что без доказательств это все бред сумасшедшего.

Я промолчал. Он был прав. Год назад я бы послал его куда подальше со всеми теориями заговора. Я вообще не любил сложных схем, предпочитая простые решения, увидел тварь убей, увидел врага стреляй. А тут... тут все было сложно.

— Ладно, — сказал я. — Что теперь делать?

Сидорыч встал, подошел к окну, выглянул на улицу. Проверил, не маячит ли кто во дворе. Потом обернулся и посмотрел на меня долгим, оценивающим взглядом.

— Тебя будут искать, — сказал он. — Верещагин не дурак, он поймет, что ты докопался до правды. И начнет чистку. Первым делом объявит тебя в розыск. Как дезертира, как преступника, как похитителя государственного имущества. Чтобы любой мент при виде тебя сразу стрелял, а не вопросы задавал.

— Красиво, — усмехнулся я. — Прям как в кино. Только в кино герой всегда выкручивается, находит друзей и в финале женится на красавице.

— В кино героям сценаристы помогают, — буркнул Сидорыч. — А у тебя сценаристов нет. Есть только я и вот эта хата. И то ненадолго.

Он полез в шкаф, долго там копался, выкидывая на пол старые тряпки и газеты. Наконец вытащил ключ, старый, ржавый, на веревочке. И еще какие-то бумаги.

— Держи, — сказал он, протягивая мне. — Конспиративная квартира. На окраине, в частном секторе. Там никто не живет, хозяева давно уехали, я присматриваю. Можешь отсидеться, пока все не утрясется.

— А документы? — спросил я. — Деньги? Связь?

— Деньги в тумбочке, немного, но на первое время хватит. Связь... связи не будет. Телефон не бери, отслеживают. Рацию тоже. Сиди тихо, как мышь, и не высовывайся.

— А если что-то срочное?

— Тогда умри, — усмехнулся Сидорыч. — Это будет самым срочным.

Я взял ключ и спрятал в карман.

— Спасибо, Сидорыч, — сказал я. — Век не забуду.

— Забудешь, — махнул рукой он. — Все забывают. Ты главное живи. И докажи, что Верещагин мразь. Что бы не зря все это.

Я кивнул и пошел к двери. В прихожей обернулся.

— Сидорыч, — сказал я. — А ты? Ты как? Если они узнают, что ты мне помог...

— А я старый, — усмехнулся он. — Мне уже ничего не страшно. Да и не узнают они. Я аккуратный. Иди уже. Не тяни.

Я вышел, спустился по лестнице, сел в УАЗ. Двигатель завелся с пол-оборота. Конспиративная квартира нашлась быстро. Старый дом на окраине, с покосившимся забором и заросшим садом. Ключ подошел, дверь открылась без скрипа, Сидорыч смазывал петли, молодец, старый параноик.

Внутри было пыльно, но чисто. Из мебели кровать, стол, стул, шкаф. На стене висел ковер с оленями, как у всех бабушек. В углу телевизор, старый, ламповый, но работающий. На столе – кружка, чайник, пачка печенья. Сидорыч подготовился.

Я сел на кровать, выдохнул. Тишина. Только где-то лаяли собаки, да ветер шуршал листвой за окном. Обычная ночь в обычном частном секторе. Если не считать, что я теперь враг государства номер один.

— Ну, Ковш, — сказал я себе. — Ты в дерьме. Классическом, глубоком, по самые уши. Но выплывать надо.

Я включил телевизор. Пощелкал каналы, сначала один, потом другой, третий. На первом показывали ток-шоу про измену родине. На втором, сериал про ментов. На третьем, реклама прокладок.

И на четвертом замер. На экране была моя фотография. Та, старая, с удостоверения. Рожа опухшая, глаза красные, я там после суток без сна, но для портрета преступника самое то. Внизу бежала строка: «Опасный преступник, дезертир, похитивший государственное имущество. Не приближаться, вооружен. Сообщить по телефону...»

— Красиво, — усмехнулся я. — Прям звезда экрана. Столько внимания, а гонорара не платят. И продюсеры сволочи, и сценарий дерьмовый.

Я выключил телевизор и лег на кровать, глядя в потолок. На потолке кто-то нарисовал неприличный рисунок, видимо, прежние жильцы тоже не скучали.

В голове крутились мысли: что дальше? Как доказать правду? Кому верить? Где искать союзников? Верещагин глава Опричнины. У него власть, связи, ресурсы. У меня только артефакт в груди, пачка документов из бункера и старый технарь, который рискует жизнью, помогая мне.

— Маловато, — констатировал я. — Прям катастрофически мало.

Но сдаваться я не привык. Меня учили бороться до конца. Отец учил. Дед учил. Теперь их нет, а я есть. И я должен сделать так, чтобы их смерть была не зря.

— Спокойно, — сказал я себе. — Сначала отдохнуть. Потом будем думать. Потом начнем действовать.

Я закрыл глаза и провалился в сон. Тяжелый, без сновидений, как провал в пропасть.

***

Четыре дня я просидел в той конспиративной хате, чувствуя себя нашкодившим хомяком, который зарылся в опилки и боится высунуть нос.

Сидорыч приходил каждый вечер, приносил еду, воду, свежие новости и порцию фирменного пессимизма. Новости были хреновые. По телеку меня уже окрестили «врагом народа номер один», на базе шли обыски, Верещагин рвал и метал, обещая найти меня и наказать. Мать, слава богу, пока не трогали, Сидорыч специально наведался, посмотрел издалека, говорить, что она сидит дома, в окошко глядит, внуков ждет. Которые, может, уже и не родятся, если я так и буду по подвалам прятаться.

— Ты главное не рыпайся, — говорил Сидорыч, наливая мне чай. — Пересидишь недельку-другую, а там видно будет. Может, утихомирятся, может, другие проблемы появятся. У них там всегда что-то горит.

— А если не утихомирятся? — спрашивал я, разглядывая потолок с неприличным рисунком.

— Тогда будем думать дальше, — философски отвечал старик. — Умные мысли обычно после обеда приходят. А обед у нас сегодня с тушенкой.

Я учился контролировать артефакт. Точнее, пытался понять, какого черта он от меня хочет. Артефакт хотел жрать. Каждый вечер, ровно в девять, он начинал пульсировать так, что у меня ребра ломило. Система услужливо подсказывала:

[Требуется подпитка]

[Рекомендуемые источники: кровь врагов, жертвоприношения, артефакты-доноры]

— Кровь врагов, — усмехался я, глядя на пустой двор за окном. — А если врагов нет? Если я сижу в норе, как последний суслик, и боюсь нос высунуть?

[Альтернативные источники: мелкие животные (крысы, собаки, кошки)]

[Эффективность: 2-5% от требуемого объема]

— Крысы, значит, — вздохнул я. — Ладно. Будем демократичны.

Каждую ночь я выходил во двор и охотился на крыс. Способность [Гладь Нави] позволяла видеть их сквозь стены, так что проблема была не в поиске, а в том, чтобы не светиться перед соседями. Благо, дом стоял на отшибе, соседи через забор, и те глухие, как тетерева.

Крысиная кровь была кислой, мерзкой, но артефакт ее принимал. Пульсация затихала, боль отпускала, и я мог спать спокойно до следующего вечера.

— Ну вот, — говорил я сам себе, замывая пятна во дворе. — Теперь я еще и серийный убийца грызунов. Чем не гордость для рода Ковшей? Предки бы оценили.

На четвертый день Сидорыч не пришел. Я ждал до вечера. Потом до ночи. Потом до утра. Никого.

— Черт, — сказал я, чувствуя, как внутри закипает холодная тревога. — Черт, черт, черт.

Я включил телевизор, по всем каналам шла какая-то муть, но новостей про Сидорыча не было. Никто не сообщал о задержании старого технаря, о его смерти, ни о чем. Тишина.

— Либо он просто не смог прийти, — размышлял я вслух. — Либо его взяли и теперь он поет, как соловей. А если поет, то и меня скоро навестят.

Я собрал вещи за пять минут. Документы, оружие, остатки еды, пару артефактов из бункера. Деньги, что оставил Сидорыч, немного, но на первое время хватит. Надел куртку, проверил пистолет. И в этот момент в окно я увидел машину.

Черная, без номеров, она медленно подъезжала к дому. Из нее выходили трое, все в штатском, но с той особой выправкой, которую не спрятать ни за каким пиджаком.

— Чистильщики, — выдохнул я. — Красиво зашли. Прям с цветами и шампанским.

Я рванул к черному ходу. Выскочил во двор, перелез через забор, побежал через огороды. Сзади слышались крики, топот, лай собак. Они ломились в дом, не зная еще, что птичка улетела.

Я бежал, пока легкие не начали гореть. Бежал, пока ноги не подкосились. Бежал, пока не оказался в каком-то подвале, забитом хламом, где и рухнул на пол, тяжело дыша.

— Сидорыч, — прошептал я, глядя в темноту. — Держись, старик. Я вернусь. Я тебя вытащу. Обещаю.

Артефакт в груди пульсировал тревожно. Он тоже знал, что теперь все будет по-другому. Укрытия больше нет. Тыла нет. Есть только я, мои способности и куча врагов, которые хотят меня убить.

— Ну что ж, — сказал я, поднимаясь. — Давно пора. Надоело в норе сидеть.

Я вышел из подвала в новый день. День, когда началась охота.

***

Трое суток я прятался по подвалам, чердакам и заброшенным стройкам, чувствуя себя крысой, которую травят газом. В укрытие Сидорыча я вернуться не мог, слишком рискованно. Если за хатой следят, а они наверняка следят, то приду прямо в лапы «чистильщикам». Поэтому я ночевал там, где придется: в подвалах, на чердаках, один раз даже в канализационном люке, романтика, ничего не скажешь.

Город стал моим личным адом. Раньше я знал здесь каждый переулок, каждую подворотню, каждый лаз. Теперь эти знания стали единственным, что держало меня на плаву. Патрули шныряли везде, менты, опричники, люди в штатском с характерной выправкой. На каждом столбе была моя рожа с подписью «ОСОБО ОПАСЕН». По телевизору сводки о моих «преступлениях» – убийства, грабежи, измена родине. Красивый букет.

— Звезда, блин, — бормотал я, забиваясь в очередную щель. — Прям как Алла Пугачева, только вместо песен трупы, а вместо поклонников охотники за головами.

Голова болела, плечо ныло, патронов оставалось на один хороший бой. Артефакт в груди пульсировал ровно, но я чувствовал, что он голоден. Ему нужна была кровь, энергия, жертвы. А я только прятался и убегал, не давая ему пищи.

— Потерпи, — шептал я ему. — Скоро накормлю. Обещаю.

На третьи сутки они меня вычислили. Я сидел в подвале полуразрушенного дома на окраине, жевал сухарь и смотрел в одну точку, когда Эфирное зрение взвыло. Красные точки, слишком много, окружали здание со всех сторон.

— Твою ж дивизию, — выдохнул я, вскакивая.

Я выглянул в подвальное окно, заросшее, грязное, но сквозь щель было видно улицу. Там, за кустами, мелькали тени. Люди в черном, с автоматами, с собаками. Группа захвата.

— Красиво зашли, — признал я. — Профессионалы.

Я активировал Гладь Нави на полную. Способность, которую я получил после смерти отца, позволяла видеть сквозь стены. Перед глазами развернулась картинка, первый этаж, второй, крыша. Они были везде.

Двое у парадного входа. Трое с тыла. Еще двое на крыше, перекрывают пути отхода. И командир в машине у дороги координирует.

— Восемь против одного, — подсчитал я. — Шансов ноль. Но мы, русские, не сдаемся. Мы или побеждаем, или умираем. Или убегаем, что тоже вариант.

Я рванул к лестнице. Надо было наверх, через чердак, на крышу. Там есть шанс уйти по пожарным лестницам. Но они ждали. Как только я выскочил на второй этаж, двое выросли прямо передо мной. Автоматы вскинулись, очереди прошили воздух. Я упал на пол, перекатился, выхватил пистолет, выстрелил на звук. Крик, мат, звук падения.

— Один готов, — прохрипел я, вскакивая и бегом к лестнице.

Второй этаж, третий, чердак. Я выбил дверь ногой и вылетел на крышу. И чуть не нарвался на пулю. Двое на крыше уже ждали. Я увидел их благодаря Гладь Нави за секунду до того, как они выстрелили. Нырнул за вентиляционную трубу, пули застучали по железу, взвизгнули рикошетами.

— Эй, ребята! — крикнул я, перезаряжая пистолет. — А поспорим, что я быстрее?

Я высунулся, выстрелил два раза. Попал? Вроде да, один упал, второй залег.

Но тут сзади, с лестницы, уже топали остальные. Они поднимались, окружали, отрезали пути.

— Крыша, — понял я.

Я побежал к краю, прыгнул на соседнюю, более низкую. Приземлился неудачно, нога подвернулась, боль прострелила колено. Но бежать надо. Я бежал по крышам, прыгал, цеплялся, падал, вставал и снова бежал. А они не отставали, шли по пятам, как гончие.

На четвертой крыше меня достали. Пуля вошла в плечо сзади, пробила бронежилет, видимо, бронебойные, гады. Боль была дикая, не сравнить с магическими ранами. Обычная, человеческая, тупая и острая одновременно.

Я заорал, упал, покатился по крыше. Кровь хлестала, заливала разгрузку, капала на асфальт.

— Лежи! — заорали сзади. — Не двигаться!

— Ага, щас, — прохрипел я, поднимаясь.

Гладь Нави показывала: они в десяти метрах, бегут, сейчас будут. А я без патронов, без сил, с дырой в плече.

— Батя, — прошептал я. — Если ты там, помоги. Еще разок.

Я рванул к краю крыши, перевалился через парапет и рухнул вниз. На этот раз не на другую крышу, в пролет между домами. Спасительные пожарные лестницы, мусорные баки, кусты. Я упал в кусты, чудом не сломал шею. Вскочил, побежал, зажимая плечо рукой. Кровь текла сквозь пальцы, оставляя за мной кровавый след, по нему меня найдут за пять минут.

— В подвал, — решил я. — Там темно, там можно затеряться.

Я влетел в подвал старого дома, сырой, вонючий, заставленный хламом. Забился в угол за какими-то ящиками, прижался к стене и замер, стараясь даже не дышать.

Сверху слышались голоса, топот, лай собак. Они искали, они были близко.

— Он здесь! — крикнул кто-то. — Кровь ведет в подвал!

— Оцепить! — рявкнул командир. — Выкурим гада!

Я сидел в темноте, сжимая пустой пистолет, и слушал, как они приближаются. Шаги, голоса, лязг оружия. Еще минута, и они будут здесь.

— Ну все, Ковш, — сказал я себе. — Отбегался. Сейчас придут, вытащат, будут пытать. А потом или расстрел, или пожизненное. И никто не узнает правду.

Артефакт в груди пульсировал часто, тревожно. Он тоже знал, что конец близко. И вдруг... Из темноты, из самой глубины подвала, раздался голос. Тихий, спокойный, с легкой хрипотцой:

— Иди за мной. Быстро.

Я вздрогнул, вскинул пистолет.

— Кто здесь?

— Свои, — ответил голос. — Если хочешь жить — иди.

Я колебался секунду. Потом встал и пошел на голос. В темноте блеснули чьи-то глаза.

Глава 21

Я замер, сжимая в руке пистолет, в котором оставался последний патрон. Из темноты выступила женская фигура. Знакомая. В свете единственной лампочки, болтающейся на проводе под потолком, блеснули короткие волосы, острые скулы и холодные серые глаза.

— Рокотова? — выдохнул я, не веря своим глазам. — Ты?..

— Не стреляй, дурак, — сказала она спокойно, делая шаг вперед. Руки держала на виду, показывая, что не вооружена. — Я не враг.

— А кто ты? — усмехнулся я, не опуская пистолет. — Фея-крестная? Зубная фея? Дед Мороз в юбке? Потому что, если ты сейчас скажешь, что пришла меня спасать, я, пожалуй, поверю во все чудеса сразу.

Рокотова усмехнулась уголками губ.

— Если я скажу, что пришла тебя спасать, это будет правдой. Но не из альтруизма. Ты нам нужен.

— Нам – это кому? — насторожился я. Гладь Нави все еще работала, показывая, что сверху к подвалу приближаются красные точки. Времени оставалось мало.

— Тем, кто хочет остановить Верещагина и его Комиссию, — быстро сказала она. — В Опричнине давно есть раскол. Часть, которую возглавляет Верещагин, хочет использовать Хранителей как расходный материал. Ставить эксперименты, создавать солдат, контролировать Навь. Другая часть... считает, что Хранители – это не оружие. Это защитники. Их нельзя контролировать силой. С ними можно только сотрудничать.

Я опустил пистолет на пару сантиметров, но не убрал.

— И ты, конечно, из хороших?

— Я из тех, кто хочет, чтобы завтра был хоть какой-то смысл, — отрезала Рокотова. — Верещагин уничтожил твоего деда. Твоего отца. Тебя он тоже уничтожит, если мы не вмешаемся. И плевать ему на последствия. Если камень активируют неправильно, Навь хлынет в Явь. Миллионы погибнут. А он просто начнет новый эксперимент.

— Значит, ты работаешь на совесть, — усмехнулся я. — Прям борец за справедливость.

— Я работаю на тех, кто хочет, чтобы этот бардак закончился, — Рокотова шагнула ближе. Сверху уже слышались крики, группа захвата прочесывала подвал. — Давай, Ковш. Решай быстрее. Или ты со мной, или я ухожу, а ты встречаешь гостей.

Я смотрел на нее и думал. Рокотова, полковник, особистка, та, что вербовала меня в архиве. Она могла быть кем угодно, агентом Верещагина, провокатором, просто сумасшедшей. Но выбора у меня не было.

— Ладно, — сказал я, убирая пистолет. — Веди. Но если ты меня предашь, я вернусь. Даже с того света.

— Договорились, — кивнула она. — За мной.

Она развернулась и нырнула в темноту. Я за ней.

Мы прошли через какой-то лаз, который я даже не заметил, он был завален хламом, скрытый от глаз. Потом длинный коридор, пахнущий сыростью и крысами. Потом лестница вниз, еще глубже.

— Куда мы? — спросил я, когда сил терпеть боль в плече почти не осталось.

— Старые коммуникации, — бросила Рокотова, не оборачиваясь. — Еще с советских времен. Тут можно пройти полгорода, никто не заметит.

Мы шли минут двадцать, может, больше. Я потерял счет времени, просто переставлял ноги, зажимая раненое плечо. Кровь все еще сочилась, но вроде не хлестала, может, повезло, может, артефакт помогал. Наконец мы вылезли наружу. Я ожидал увидеть люк посреди леса, но мы оказались в гараже. Старом, заставленном хламом, но с воротами, за которыми угадывалась машина.

— Садись, — Рокотова открыла дверь старой «буханки». — Едем.

Я забрался внутрь, рухнул на сиденье. Рокотова села за руль, завела двигатель. Машина выехала из гаража, и мы покатили по ночному городу.

— Куда? — спросил я, чувствуя, как сознание начинает уплывать.

— За город. Есть одно место. Наша база. Там безопасно.

— База, — усмехнулся я. — Опять база. Сколько можно по базам?

— Потерпи, — бросила Рокотова, выжимая газ.

Я закрыл глаза. Перед глазами плыли круги, в ушах шумело. Но сквозь шум я слышал, как артефакт в груди пульсирует ровно, спокойно. Он знал, что мы едем туда, куда надо.

— Доверяй, но проверяй, — прошептал я, проваливаясь в темноту.

***

Я очнулся от того, что кто-то настойчиво пытался разжать мои зубы и влить в глотку что-то горячее и пахучее.

— Открой рот, боец, — услышал я женский голос. — Это не отрава, это бульон. Хотя если ты предпочитаешь сдохнуть от потери крови, то валяй, я не настаиваю.

Я открыл глаза. Надо мной склонилась девушка лет двадцати пяти, в камуфляже, с рыжими волосами, собранными в хвост, и веснушчатым носом. В руках она держала кружку, от которой шел пар.

— Где я? — спросил я, пытаясь приподняться.

— Лежи, герой, — она легко толкнула меня в грудь, возвращая на место. — Ты на базе. В безопасном месте. Ранение у тебя пустяковое, пуля навылет, кости целы, жить будешь. Хоть завтра в строй, если дурак.

— А я дурак? — уточнил я.

— Судя по тому, что ты в одиночку полез в зону 4+, а потом отстреливался от группы захвата с одним пистолетом, дурак, — кивнула она. — Но нам такие нужны.

Она сунула мне кружку в руки и ушла, прежде чем я успел спросить что-то еще.

Я огляделся. Мы были в деревянном доме, типичная турбаза, каких много в подмосковных лесах. Стены из бревен, печка-буржуйка в углу, стол, пара стульев, нары вдоль стен. За маленьким окном виднелся лес, густой, зеленый, настоящий. Без тумана, без призраков, без мертвой тишины. Обычный русский лес, с птичками и ветерком.

— Жив, значит, — раздался голос от двери.

Я повернул голову. В дверях стояла Рокотова. Уставшая, с темными кругами под глазами, но все такая же собранная и опасная.

— Жив, — подтвердил я, садясь на нарах. Плечо тут же отозвалось болью, но терпимой. — Спасибо, что вытащила. Я уж думал, что все, отбегался.

— Рано радуешься, — отрезала она. — Вытащить – это полдела. Теперь надо, чтобы ты не угробил себя в ближайшие дни. А у тебя талант, я смотрю, к самоуничтожению.

— Профессиональное, — усмехнулся я. — Где я, кстати? И сколько я тут?

— Третий день, — ответила Рокотова, проходя в комнату и садясь на стул напротив. — Турбаза «Лесная». Бывший пионерлагерь, потом дом отдыха, потом заброшка. Теперь наша база. Здесь собираются те, кто не согласен с политикой Верещагина и его Комиссии.

— Партизаны, значит, — усмехнулся я. — Лесные братья. Только вместо автоматов артефакты, а вместо идеологии – желание выжить.

— Можно и так сказать, — кивнула Рокотова. — Пойдем, покажу. Если силы есть.

Силы были. Я встал, надел куртку, прикрывая перевязанное плечо, и вышел за ней.

Турбаза оказалась больше, чем я думал. Несколько деревянных корпусов, столовая, хозяйственные постройки, котельная. Вокруг забор из сетки-рабицы, местами порванный, но в целом держится. По периметру ходили люди с оружием, не толпой, а грамотно, парами, с перекрытием секторов. Профессионалы, сразу видно.

Везде кипела жизнь. В одном корпусе что-то чинили, стучали молотками, сверлили. В другом, сидели за компьютерами, изучали карты, схемы, какие-то документы. В третьем, тренировались, бойцы отрабатывали удары, стрельбу, тактику.

— Сколько вас? — спросил я, оглядываясь.

— Человек пятьдесят, — ответила Рокотова. — Плюс семьи – женщины, дети. Их мы держим отдельно, в другом месте. Здесь только бойцы, технари и аналитики.

— И давно воюете?

— Года три, — пожала плечами она. — Сначала были просто недовольные, которых оттерли от должностей. Потом начали собирать информацию. А когда поняли, что Комиссия планирует с Хранителями – поняли, что надо действовать.

Она остановилась у одного из корпусов, открыла дверь, жестом пригласила войти. Внутри было темно, пахло машинным маслом и металлом. Я пригляделся –оружейка. Целый склад стволов, от пистолетов до пулеметов. И артефакты, я чувствовал их по пульсации в груди.

— Хорошо живете, — присвистнул я.

— Стараемся, — усмехнулась Рокотова. — Трофейное, в основном. Снимаем с убитых врагов. Иногда сами делаем.

Мы вышли и пошли дальше. В столовой кормили обедом, пахло гречкой с мясом, свежим хлебом, луком. У меня живот заурчал так громко, что Рокотова обернулась.

— Голодный?

— Как стая волков, — признался я. — Три дня на бульоне это не диета, а издевательство.

— Потерпи, — бросила она. — Сначала знакомство.

Мы подошли к спортивному залу, бывшему спортзалу, судя по баскетбольным кольцам на стенах. Там тренировались люди. Несколько человек отрабатывали удары, кто-то крутился на турнике, а в углу, отдельно, занимались трое.

Я почувствовал их сразу. Артефакты. Слабые, едва теплящиеся, но настоящие.

— Хранители? — спросил я.

— Да, — кивнула Рокотова. — Нашего уровня. Двое остатки старых родов, один бывший опричник, активировал артефакт случайно. У них способности слабые, но для боя годятся.

Трое заметили нас, прекратили тренировку и подошли. Мужик лет сорока, лысый, с тяжелым взглядом. Девушка, молодая, почти подросток, с испуганными глазами. И парень, чуть старше меня, с любопытством разглядывающий мою перевязанную руку.

— Это Ковш, — представила меня Рокотова. — Тот самый, из кургана.

Мужик нахмурился. Девушка отступила на шаг. А парень шагнул вперед и протянул руку.

— Слышал о тебе, — сказал он. — Легенды ходят. Говорят, ты в одиночку в зону 4+ сходил и вернулся.

— Сходил, — пожал я руку. — Не один, с призраками. Но детали пока опустим.

— Ты настоящий Хранитель? — спросила девушка тихо. — С родовой памятью?

— Настоящий, — подтвердил я. — Только инструкцию не прилагали, так что учусь на ходу.

— Ладно, знакомство позже, — оборвала Рокотова. — Ковш, пойдем, дело есть.

Мы вышли из зала и направились к штабному корпусу. Там, в комнате с картами на стенах и ноутбуками на столах, Рокотова усадила меня напротив и начала рассказывать.

— Твой курган, — сказала она, открывая карту. — Это не просто место силы твоего рода. Это один из ключевых узлов границы между Явью и Навью. Таких узлов семь. Три под контролем Комиссии, два нейтральные, один мы держим, а один твой.

— Мой? — удивился я.

— Твой, — кивнула она. — После активации артефакта ты стал его Хранителем. Только ты можешь открывать и закрывать проход. Только ты можешь кормить камень, чтобы граница держалась.

— И что, Комиссия хочет его забрать?

— Хочет, — подтвердила Рокотова. — Если они проведут ритуал с твоим участием, живым, разумеется, то смогут контролировать проход. И тогда Навь станет их оружием. Они смогут запускать тварей куда захотят, когда захотят. Против неугодных. Против нас. Против всех.

— Красиво, — усмехнулся я. — Прям план мирового господства. Только злодеи какие-то мелковатые.

— Злодеи, не злодеи, — отмахнулась Рокотова. — А факт остается фактом. Если они тебя поймают, мы проиграли. Если они проведут ритуал, конец всему. Миллионы погибнут.

Я молчал, переваривая информацию. Артефакт в груди пульсировал ровно, спокойно. Он знал. Он всегда знал.

— Значит, мне нельзя убегать, — сказал я наконец. — Надо возвращаться к кургану и защищать его.

— Да, — кивнула Рокотова. — Это твой долг. Как Хранителя. Как наследника рода.

— Долг, — усмехнулся я. — Смешное слово. Раньше я думал, что мой долг – стрелять в тварей и писать отчеты. А теперь вот спасать мир. Прям повышение.

— Ты справишься, — сказала Рокотова. — Мы поможем. У нас есть бойцы, оружие, планы. Но главное, у нас есть ты.

— Тронут, — кивнул я. — Прям до слез. Ладно, когда выступаем?

— Через три дня, — ответила она. — Нужна подготовка. И тебе нужно восстановиться. А пока отдыхай, знакомься с народом, набирайся сил.

Она встала и вышла, оставив меня одного с картами и мыслями. Я смотрел на курган, отмеченный красным кружком, и думал об отце. О деде. О всех Ковшах, которые защищали эту границу до меня.

— Ну что, предки, — сказал я вслух. — Принимайте пополнение. Постараюсь не опозорить фамилию.

Артефакт в груди пульсировал ровно, спокойно.

Глава 22

Вечер опустился на турбазу тихо, как вор, который боится, что его заметят. Солнце село за лес, оставив после себя багровую полосу на горизонте, плохая примета, как говорят старики. Я в приметы не верил, но после всего, что случилось, готов был поверить во что угодно. Хоть в гороскопы, хоть в карму, хоть в то, что черная кошка перебежала дорогу не просто так, а потому что она агент Комиссии.

— Ковш, — раздался голос из темноты. — Зайди в штабной корпус. Совет собирают.

Я обернулся. В дверях стояла Зоя, та самая девушка-аналитик, которая поила меня бульоном, когда я валялся с дырой в плече. Сейчас она была при полном параде: камуфляж, разгрузка, планшет в руках и выражение лица «я знаю то, чего не знаешь ты, и мне это не нравится».

— Совет? — переспросил я. — Это как у индейцев? С трубкой мира и танцами вокруг костра?

— Если бы, — вздохнула она. — Там Клык будет. Так что готовься к танцам, но не вокруг костра, а вокруг своей челюсти, которую он попытается тебе выбить.

— За что? — удивился я. — Я ему ничего плохого не сделал. Даже не знакомы.

— Ему не надо делать плохого, — пояснила Зоя. — Он просто не доверяет новым. Особенно тем, кого привела Рокотова. Особенно Хранителям. У него свои счеты с вашим братом.

— Весело, — усмехнулся я и пошел в штаб.

Штабной корпус оказался обычной деревянной избой, но внутри все было серьезно: карты на стенах, ноутбуки на столах, рации, дроны в углу, и посреди всего этого великолепия — длинный стол, за которым сидели люди. Те, кто, судя по всему, и решал, жить нам завтра или умереть.

Рокотова сидела во главе стола, как генерал перед битвой. Справа от нее — Дед, сухой поджарый мужик лет пятидесяти с нашивками спецназа и взглядом человека, который видел столько дерьма, что ему уже ничего не страшно. Слева — Зоя, которая тихо шелестела планшетом, выкладывая на стол какие-то схемы. Дальше — Клык.

Клыка я узнал сразу. Здоровенный детина с бритой головой и татуировками на руках, который сидел, развалившись на стуле, и смотрел на меня так, будто я только что убил его собаку. И жену. И сжег дом. Вместе с собакой и женой.

— Явился, — буркнул он вместо приветствия.

— Ага, — кивнул я, усаживаясь напротив. — Прости, что задержался, прическу укладывал. Ты не представляешь, как трудно добиться такого естественного беспорядка.

Клык побагровел, но Рокотова подняла руку, останавливая его.

— Хватит, — сказала она жестко. — Мы здесь не для того, чтобы меряться характерами. Мы здесь, чтобы решить, как нам выжить.

— Выжить? — переспросил я. — А я думал, мы собираемся нападать.

— Нападать — значит умереть, — подал голос Дед. Голос у него был низкий, спокойный, с хрипотцой. Такие голоса бывают у людей, которые много курят и много убивают. — У Комиссии численное превосходство, тяжелое вооружение и как минимум один свой Хранитель. Мы не потянем открытый бой.

— Значит, будем хитрить, — подвела итог Рокотова. — И главный козырь в этой игре — ты, Ковш.

Она кивнула Зое, и та развернула на столе карту. Я узнал эти очертания сразу — курган, лес вокруг, речка, овраги. Место, где я чуть не сдох пару недель назад.

— Вот здесь, — Зоя ткнула пальцем в точку на карте, — твой курган. Сейчас он активен, но не защищен. Комиссия выдвигается туда через два дня. У них будет минимум пятьдесят человек, бронетранспортеры, артефактное оружие и Хранитель.

— Хранитель? — переспросил я. — У них есть свой?

— Есть, — подтвердил Дед. — Из старых родов. Продался Комиссии за возможность жить. Предатель, одним словом.

— Красиво, — усмехнулся я. — Значит, нас будет двое. Как в вестерне, только без лошадей и с магией.

— Не двое, — поправила Рокотова. — Нас будет около сорока. Но главный бой — твой. Потому что у нас есть план.

Она посмотрела на странного типа, который сидел в углу и до сих пор молчал. Я только сейчас обратил на него внимание — и чуть не присвистнул.

Мужик был в рясе. Настоящей, черной, с крестом на груди. Лицо худое, аскетичное, с глубоко посаженными глазами, которые смотрели так, будто видели тебя насквозь и уже прикидывали, сколько грехов ты успел натворить.

— Это отец Никодим, — представила Рокотова. — Наш специалист по ритуалам. И по совместительству — военный священник. Благословляет перед боем и отпевает после. Универсальный солдат.

— Батюшка, — кивнул я. — А вы тут как? Заблудились? Или решили, что ад подождет, а здесь интереснее?

Отец Никодим усмехнулся в бороду.

— Я здесь потому, что Бог везде, сын мой. Даже в таких местах, где пахнет кровью и магией. Особенно в таких местах.

— Ладно, с богословием потом, — оборвала Рокотова. — Отец Никодим, объясните план.

Священник подошел к карте и положил руку на курган.

— Это место силы вашего рода, Ковш. Вы это уже знаете. Но знаете ли вы, что его можно активировать как защитный узел?

— Не знал, — признался я. — А как?

— Есть древний ритуал, — пояснил отец Никодим. — Еще дохристианский, но церковь его не запрещает, потому что он не о вере, а о крови. О родовой связи. Вам нужно будет войти в курган, встать у алтаря и принести кровь. Свою кровь. И призвать предков.

— Призвать предков, — повторил я. — Это как? Покричать: «Дедушка Игнат, выходи, у нас тут вечеринка»?

— Примерно, — серьезно кивнул священник. — Только не кричать, а мысленно обратиться. Они услышат. Если захотят — ответят.

— А если не захотят?

— Значит, вы недостаточно чисты, — пожал плечами отец Никодим. — Но я думаю, захотят. Вы их крови. Вы их потомок. И вы пришли защищать их землю.

Я задумался. Призвать предков — звучало как-то... слишком эпично для моей скромной персоны. Я еще вчера был просто опричником, который отстреливал кикимор и мечтал об отпуске. А сегодня — спаситель мира, который будет разговаривать с призраками.

— Допустим, я это сделаю, — сказал я. — Что дальше?

— Дальше курган станет неприступным, — ответил Дед. — Родовая защита. Никакая техника не пройдет, никакая магия не возьмет. Враги просто не смогут подойти ближе чем на сто метров. Их будет выворачивать, выжигать, вышвыривать.

— А свои? — уточнил я.

— Свои пройдут, — кивнула Рокотова. — Если ты их примешь. Если разрешишь. Ты станешь ключом. Хозяином этой земли.

— Хозяин кургана, — усмехнулся я. — Звучит как должность в ЖЭКе. Буду собирать дань с туристов и гонять местных алкашей.

— Не шути с этим, Ковш, — серьезно сказал отец Никодим. — Ты берешь на себя ответственность. Не только за себя, за всех. Если ты станешь Хранителем кургана, ты уже не сможешь просто уйти. Ты будешь связан с этим местом навсегда.

— Навсегда — это до смерти? — уточнил я.

— После смерти тоже, — вздохнул священник. — Ваш дед до сих пор там. И отец ваш, судя по всему, тоже. Они не ушли. Они стали частью этого места.

Я почувствовал, как артефакт в груди пульсирует сильнее. Он знал. Он всегда знал.

— Ладно, — сказал я. — Раз надо — значит, надо. Что еще?

— Добраться до кургана первыми, — ответила Рокотова. — Комиссия выдвигается через два дня. Мы выйдем завтра ночью. Лесом, тайными тропами. Нас меньше, мы легче, мы быстрее. Должны успеть.

— А если нет?

— Тогда мы встретим их на подступах и будем держать оборону, сколько сможем, — жестко сказал Дед. — А ты в это время будешь делать ритуал. Если успеешь — хорошо. Если нет — мы все умрем.

— Оптимистично, — усмехнулся я. — Прям заряд бодрости на утро.

— Мы здесь не в сказку играем, — отрезал Клык, впервые подавая голос. — Здесь война. И если ты, Хранитель хренов, подведешь — мы все ляжем. Ты это понимаешь?

— Понимаю, — спокойно ответил я. — А ты понимаешь, что если бы не я, вы бы вообще не знали про этот курган? И Комиссия уже давно бы его захватила?

Клык вскочил, опрокинув стул.

— Ты! — заорал он, тыча в меня пальцем. — Ты появился неизвестно откуда, с артефактом в груди, с мутной историей, и мы должны тебе доверять? А может, ты специально заслан? Может, ты агент Комиссии, который должен нас тут всех положить?

— Клык, остынь! — рявкнула Рокотова, тоже вставая.

— Не остыну! — заорал он. — Я видел, что делают эти Хранители! Моего брата они убили! В лаборатории! Резали, как свинью, пока он не сдох! А этот приходит с мордой невинного ягненка и говорит: «Доверьтесь мне»? Да пошел он!

Он рванул ко мне, но Дед перехватил его на полпути, прижав к стене.

— Сказано — остынь, — процедил он сквозь зубы. — Не время и не место.

Клык дергался, но Дед держал крепко. Я сидел, не двигаясь, и смотрел ему в глаза.

— Мне жаль твоего брата, — сказал я тихо. — Правда. Но я не имею к этому отношения. Я сам жертва их экспериментов. И я хочу того же, что и ты: чтобы они сдохли. Все. Вместе со своей Комиссией.

Клык замер. Посмотрел на меня долгим, тяжелым взглядом. Потом выдохнул и обмяк.

— Отпусти, — сказал он Деду. — Я в порядке.

Дед отпустил. Клык поднял стул, сел и уставился в стену.

— Ладно, — буркнул он. — Работаем. Но если ты нас предашь, Ковш, я лично тебя прикончу. И плевать мне на твой артефакт.

— Договорились, — кивнул я. — Буду иметь в виду.

Рокотова перевела дух и вернулась к карте.

— Значит, решено. Выходим завтра в полночь. Легкие, быстрые, минимум снаряжения. Основной груз понесут Хранители — они выдержат. Ковш, с тобой пойдет отец Никодим. Он подскажет, что делать у алтаря.

— А если Комиссия успеет раньше? — спросил я.

— Тогда мы встретим их в лесу, — ответил Дед. — И будем держать, сколько сможем. Твоя задача — прорваться к кургану любой ценой. Даже если все мы ляжем. Ты понял?

Я кивнул. Понял. Не в первый раз.

— Свободны, — сказала Рокотова. — Всем готовиться. Ковш, задержись.

Остальные вышли. Я остался сидеть за столом, глядя на карту. Рокотова подошла, села рядом.

— Клык не злой, — сказала она тихо. — У него правда брата убили. В лаборатории Комиссии. Он с тех пор ненавидит всех, кто связан с Хранителями. С трудом сдерживается.

— Понимаю, — кивнул я. — Я бы тоже ненавидел.

— Ты справишься, Ковш, — она положила руку мне на плечо. — Я в тебя верю.

— Сама-то в это веришь? — усмехнулся я.

— Приходится, — улыбнулась она. — Иди отдыхай. Завтра тяжелый день.

Я вышел из штаба. Ночь была звездная, тихая. Где-то в лесу ухала сова, пахло соснами и сыростью. Я поднял голову к небу и посмотрел на звезды.

— Красиво, — сказал я вслух. — Аж жалко, что завтра, может, последний раз вижу.

Артефакт в груди пульсировал ровно, спокойно. Он чувствовал приближение битвы и готовился.

— Ну что, батя, — прошептал я. — Как думаешь, справлюсь?

И вдруг — внутри, не снаружи, а прямо в голове — раздался голос. Тихий, спокойный, родной.

«Ты готов, сын. Мы с тобой. Весь род. Все, кто был до тебя. Мы прикроем. Только не бойся».

Я вздрогнул. Оглянулся — никого. Только ветер в кронах да звезды над головой.

— Спасибо, батя, — сказал я. — Постараюсь не подвести.

Я пошел в свою каморку, лег на койку и закрыл глаза. Завтра будет тяжелый день. Но сегодня я был не один.

Глава 23

Ночь в лесу – это вам не в парке Горького погулять. Там фонари, скамейки, мороженое и девушки в коротких юбках. Здесь лишь темнота, хоть глаз выколи, тишина, от которой закладывает уши, и запах сырости, перемешанный с запахом собственного пота и страха. Страх, кстати, пахнет кислятиной, как дешевое пиво на вокзале. Проверено на себе.

Мы шли уже часа два. Лес был густой, старый, с валежником, буреломом и оврагами, в которые то и дело кто-то проваливался. Отряд растянулся цепочкой, чтобы не шуметь, но шум все равно был хруст веток, чавканье сапог по грязи, чье-то сдавленное дыхание.

Я шел третьим, сразу за Дедом и Рокотовой. Включил тепловое зрение на полную катушку и сканировал местность как заправский радар. Ничего подозрительного. Птицы, мыши, пара лосей вдалеке. Людей нет.

— Чисто, — шепнул я Рокотовой.

— Не расслабляйся, — ответила она. — Они могут быть ближе, чем ты думаешь.

Она была права. Как в воду глядела.

Мы вышли на небольшую поляну. Дед поднял руку, скомандовав стоп. Прислушались, вокруг лишь тишина. Только ветер шумит в кронах и где-то далеко ухает сова. Красота, блин. Прям идиллия.

— Пошли, — скомандовал Дед.

И тут рвануло.

Я ничего не понял сначала. Просто грохот, вспышка, и меня швырнуло на землю. В ушах зазвенело, перед глазами поплыли круги. Кто-то дико, страшно по нечеловечески заорал.

— Мина! — заорал Дед. — Ложись!

Я уже лежал и пытался понять, жив я или нет. Жив, кажется. Руки-ноги на месте, голова варит, хотя в ушах звенит, как в церкви на Пасху.

— Раненые! — закричал кто-то. — Двое!

Я приподнялся, включил зрение. Картина маслом – двое бойцов валяются на земле, один без ноги, второй с развороченным животом. Кровь, крики, мат. Рядом суетится Зоя, пытается перевязать, но бесполезно, такие раны не перевязывают, такие раны только закапывают.

— В укрытие! — орал Дед, таща раненых за деревья.

И тут из темноты вышли «Вороньи», целая толпа. Я насчитал человек двадцать, но могло быть и больше. Они выходили из-за деревьев, из оврагов, из кустов, с артефактными автоматами в руках и глушилками магии на поясах. Профессионалы, гады. Ждали нас именно здесь.

— Контакт! — заорал кто-то.

И началось. Лес взорвался выстрелами. Пули свистели со всех сторон, срезали ветки, выбивали кору из деревьев, вжикали над ухом. Я вжался в землю за поваленным стволом, достал карабин и начал стрелять на звук.

Тепловое зрение работало как часы. Я видел их всех, как красные фигуры за деревьями, в кустах, в оврагах. Видел, кто перезаряжается, кто бежит, кто целится в меня. Это было похоже на компьютерную игру, только читы включены на полную.

— Трое справа! — крикнул я, высунувшись и выпустив очередь.

Красные фигуры попадали. Попал? Не знаю, но они исчезли из поля зрения.

— Слева четверо! — заорал я. — Заходят в обход!

Дед развернул пулемет и полоснул по кустам. Треск, мат, звук падающих тел.

— Держим строй! — орал он. — Не рассыпаться!

Но строй уже рассыпался. «Вороньи» давили числом, их было слишком много. Они подходили все ближе, окружали, отрезали пути к отступлению.

Я бил по красным фигурам, не жалея патронов. Карабин раскалился, магазины кончались один за другим. Я менял их на ощупь, не глядя, полагаясь только на зрение.

— Ковш! — заорал кто-то рядом.

Я обернулся. Рядом со мной, привалившись к дереву, сидел Клык. Тот самый здоровенный детина, который обещал меня убить, если я их предам. Теперь он сидел, зажимая рукой живот, из которого хлестала кровь.

— Твою дивизию, — выдохнул я, подползая к нему. — Клык, ты как?

— Плохо, — прохрипел он. — Зацепили, гады. Уходите, я прикрою.

— Сдурел? — рявкнул я. — Ты истечешь кровью!

— Прикрою, говорю! — заорал он и выпустил очередь в сторону «Вороньих».

Я посмотрел на его рану. В животе дыра размером с кулак, кровь хлещет фонтаном. Бесполезно. Даже если перевязать – не донести.

— Бросай его! — заорал Дед. — Уходим!

Я колебался секунду. А потом, матерясь сквозь зубы, схватил Клыка за здоровую руку, перекинул через плечо и потащил.

— Ты что, идиот?! — орал он, пытаясь вырваться. — Брось, говорю!

— Заткнись! — рявкнул я, уворачиваясь от пуль. — Не для того я тебя от смерти спасаю, чтоб ты тут подох!

Я тащил его, отстреливаясь одной рукой. Тепловое зрение показывало врагов, которые наседали, окружали, вот-вот должны были добить.

— Рокотова! — заорал я в рацию. — У нас Клык ранен! Нас окружают!

— Держитесь! — ответила она. — Сейчас будет подмога!

И тут небо взорвалось.

Я сначала не понял, что это. Просто свет, грохот, и над нашими головами пролетело что-то маленькое, стремительное, с воем врезалось в позиции «Вороньих». Взрыв, еще один, еще. Дроны.

Они падали с неба, как ангелы смерти, разрывая тьму огнем и осколками. Артефактная начинка, я чувствовал ее пульсацию даже на расстоянии. Они жгли врагов, разбрасывали их, заставляли отступать.

— Ложись! — заорал Дед, и я рухнул на землю, прикрывая собой Клыка.

Вокруг рвало, жгло, орали люди. Минуту, две, три – я потерял счет времени.

А потом наступила тишина. Я поднял голову. Лес горел. Вокруг валялись обломки, трупы, оружие. «Вороньих» не было – либо убиты, либо разбежались. Наши – кто жив, кто ранен, поднимались, оглядывались, не веря, что выжили.

— Отходим! — скомандовала Рокотова. — Быстро, пока они не опомнились!

Я подхватил Клыка, потащил дальше. Он был тяжелый, как мешок с цементом, и с каждой минутой становился все тяжелее. Я чувствовал, как он слабеет, как кровь пропитывает мою одежду.

— Держись, — шептал я. — Держись, слышишь? Мы почти на месте.

— Ковш, — прохрипел он вдруг. — Остановись.

Я остановился. Опустил его на землю, присел рядом.

— Чего тебе?

Он смотрел на меня мутными глазами. Лицо белое, как мел, губы синие.

— Я был неправ, — сказал он еле слышно. — Ты не предатель. Ты... свой.

— Молчи, — оборвал я. — Не трать силы.

— Поздно, — усмехнулся он. — Я уже все. Ты иди. Иди, Ковш. Завали их. За меня. За брата. За всех.

— Клык...

— Иди, сказал!

Он выдохнул и закрыл глаза.

Я сидел рядом, глядя на его лицо. Оно было спокойным. Без гримас боли, без страха. Просто уставший человек, который наконец-то уснул.

— Клык, — позвал я. — Клык!

Тишина.

Я встал. В груди пульсировал артефакт, требуя крови и мести. Требовал, чтобы я пошел и убил их всех.

— Иди, — услышал я голос Рокотовой. — Мы похороним его потом. Сейчас надо идти.

Я кивнул и пошел. Курган уже виднелся впереди. Черная гора на фоне светлеющего неба. Наша цель. Наша надежда. И место, где я должен был сделать выбор.

— Я вернусь, Клык, — сказал я, не оборачиваясь. — Я за всех вас вернусь.

Глава 24

Курган встретил меня запахом хлеба. Я стоял на краю воронки, смотрел в черноту и пытался вспомнить, когда в последний раз ел нормальный, свежий, только из печи хлеб. Наверное, в детстве, у бабушки в деревне. Она пекла караваи размером с колесо от «Нивы», с хрустящей корочкой и такой мякотью, что можно было есть без ничего, просто так, отламывая куски и запивая парным молоком.

Сейчас от одного этого запаха у меня свело скулы. Голодный, злой, уставший до такой степени, что кости пели романсы, я стоял и смотрел в дыру, которая пахла домом. Иррациональный ужас смешивался с желанием спуститься туда, сесть за стол, накрытый чистой скатертью, и попросить: «Бабушка, налей еще щей».

— Ковш! — окликнул меня отец Никодим. — Ты чего застыл? Время не ждет.

Я очнулся. Рядом суетился священник, раскладывая какие-то атрибуты: свечи, ладан, иконку (Николая Угодника, если я не ошибаюсь), и какую-то древнюю книгу, похожую на ту, что показывают в фильмах про средневековье.

— Готовитесь? — спросил я, кивая на его хозяйство.

— Готовлюсь, — кивнул он, не отрываясь от дела. — Ритуал сложный. Давно таких не проводил. Лет тридцать, наверное.

— А до этого проводили?

— В молодости, — усмехнулся он. — Еще до того, как в священники пошел. Мы тогда с отрядом работали, с Хранителями. Было дело.

— Интересная у вас биография, батюшка, — заметил я. — Прям детектив.

— Жизнь, она вообще штука интересная, — философски ответил он. — Главное – не умереть до того, как узнаешь развязку.

Он закончил приготовления и подошел ко мне.

— Слушай внимательно, — сказал он серьезно. — Ритуал простой, но требует полной отдачи. Ты спускаешься вниз, подходишь к алтарю. Режешь руку, лучше левую, чтобы правая оставалась свободной для защиты. Капаешь кровь на камень. И произносишь слова.

— Какие слова? — спросил я.

— Родовые, — ответил он, протягивая мне листок бумаги. — Я записал. Это древний язык, праславянский. Не бойся, если не поймешь, главное интонация. Предки услышат.

Я взял листок. Буквы были странные, с завитушками, но я узнал их, такие же руны были на стенах кургана, на артефактах и на ноже, который мне дала Рокотова.

«Кровью рода, силой предков, зову я тех, кто был до нас. Придите, встаньте, защитите. Я ваш, вы мои. Отныне и навеки».

— Красиво, — прокомментировал я. — Прям как в кино. Только в кино обычно герой произносит такие слова, и у него за спиной загорается солнце.

— За спиной у тебя сейчас Комиссия, — напомнил отец Никодим. — Так что давай без пафоса, но с чувством.

Я кивнул и подошел к краю воронки. Снизу тянуло теплом и хлебом.

— Ну, с богом, — сказал я и начал спускаться.

Веревка была та же, что и в прошлый раз. Я даже не удивился, что она все еще здесь, целая и невредимая. Место силы, оно такое, время тут течет иначе, предметы не гниют, память не стирается.

Стены воронки были те же – спекшийся пепел, кости животных, древние руны, светящиеся синим. Я скользил вниз, считал метры, прислушивался к себе. Артефакт в груди пульсировал ровно и спокойно. Он знал, куда мы идем. Он был дома.

На дне, та же каменная плита, то же кострище, тот же алтарь. Пусто, ни тварей, ни призраков, ни голосов. Только тишина и запах хлеба.

Я подошел к алтарю. Черный камень с красными прожилками, на котором тысячу лет приносили жертвы мои предки. Он был теплым, почти горячим.

— Ну, здравствуй, — сказал я, кладя руку на камень. — Я вернулся. Как обещал.

Артефакт отозвался теплом. Камень засветился слабо, едва заметно.

— Ковш, прием! — зашипела рация. Это отец Никодим. — Ты на месте?

— На месте, — ответил я. — Что дальше?

— Режь руку. Кровь на камень. И читай. Я буду здесь, если что подскажу.

Я достал нож, тот самый, с рунами, подарок Рокотовой. Лезвие блеснуло в свете фонаря. Я полоснул по левой ладони, неглубоко, но чтобы кровь потекла. Больно, но терпимо. Кровь закапала на черный камень. Шипение, дым, и вдруг вспышка. Камень ожил.

Он засветился изнутри, засиял алым, потом золотым, потом белым. Свет залил весь зал, ослепил меня, заставил зажмуриться.

— Читай! — заорала рация голосом отца Никодима.

Я открыл глаза и начал читать. Слова были странные, чужие, но язык слушался, будто я знал его с детства.

— Кровью рода, силой предков, зову я тех, кто был до нас. Придите, встаньте, защитите. Я ваш, вы мои. Отныне и навеки.

Стены зала засветились. Руны на них ожили, поплыли, закружились в хороводе. Свет становился ярче, теплее, и из этого света начали выходить призраки. Сначала один, потом другой, потом десятки, сотни. Они выходили из стен, из пола, из воздуха – мужчины, женщины, дети. Все в древней одежде, все с серьезными лицами. Они смотрели на меня, и в их взглядах была и любовь, и гордость, и печаль с надеждой.

— Охренеть, — выдохнул я, глядя на это сборище.

— Сынок, — раздался голос сзади.

Я обернулся. Сзади стоял дед. Игнат Ковш. Я узнал его по фотографиям, которые видел в архиве. Высокий, крепкий, с такими же веснушками, как у меня, с тяжелым взглядом и седыми висками. Только сейчас он был прозрачным, светящимся, не совсем настоящим.

— Дед? — спросил я, не веря своим глазам.

— Он самый, — усмехнулся призрак. — Здравствуй, внук. Долго же ты шел.

— Вы... вы настоящий?

— А какой еще? — развел руками дед. — Призрак, дух, память – называй как хочешь. Главное, что я здесь. И я тобой горжусь.

Я смотрел на него и чувствовал, как к горлу подступает ком. Столько лет я не знал его, столько лет он был просто именем в архивах, легендой, семейной тайной. А теперь стоял передо мной, живой (ну, почти) и говорил со мной.

— Дед, — сказал я, проглатывая ком. — Тут такое дело... Комиссия идет. Они хотят захватить курган. Я должен защитить его.

— Знаю, — кивнул дед. — Мы все знаем. Мы ждали тебя. Знали, что ты придешь.

— Ждали? — удивился я. — Тридцать лет?

— Для нас время не важно, — улыбнулся он. — Мы здесь, мы всегда здесь. И мы поможем. Весь род. Все, кто был до тебя.

Он обвел рукой толпу призраков. Они смотрели на меня с надеждой. Древние воины с мечами и топорами, женщины в длинных платьях, дети с серьезными лицами. Все Ковши. Все мои предки.

— Ты справишься, внук, — сказал дед. — Ты сильный. Ты наш. А теперь иди. Они уже близко.

Сверху донеслись выстрелы.

— Иди! — повторил дед. — Мы с тобой. Защитим.

Я кивнул и рванул к веревке.

Выстрелы гремели все громче. Сверху, с поверхности, доносились крики, мат, взрывы. Бой шел полным ходом. Я взлетел по веревке, как обезьяна, не чувствуя усталости. Артефакт в груди пульсировал в такт сердцу, давая силы, подгоняя.

Когда я вылетел из воронки, глазам открылась картина маслом. Отряд Рокотовой держал оборону на краю леса. Они залегли за стволами, стреляли, отбивались, но силы были неравны. Комиссия наступала плотной цепью, с автоматами, пулеметами, артефактными гранатами. В воздухе висели дроны, сбрасывающие что-то тяжелое и взрывающееся.

— Ковш! — заорала Рокотова, увидев меня. — Быстрее! Работает?

Вместо ответа я поднял руку и крикнул:

— Род, ко мне!

И стены кургана засветились. Золотой свет хлынул из воронки, залил поляну, ударил в небо. Он был теплым, живым, и в нем я видел призраков предков. Они выходили из кургана, вставали в строй, смыкали ряды.

— Что за... — выдохнул кто-то из бойцов Комиссии.

А потом призраки атаковали.

Они не могли убивать напрямую – их руки проходили сквозь врагов. Но они отвлекали, пугали, заслоняли обзор. Солдаты Комиссии паниковали, стреляли в пустоту, разбегались.

— В атаку! — заорала Рокотова. — За мной!

Отряд рванул вперед, добивая врагов, выбивая их с позиций. Я бежал в первых рядах, с карабином в руках, чувствуя, как артефакт поет внутри. Бой кипел вокруг. Свистели пули, рвались гранаты, орали раненые. Но я ничего не слышал, кроме голоса деда в голове:

— Бей, внук! Мы с тобой!

И я бил.

— В атаку! — заорала Рокотова.

Отряд рванул вперед.

Я бежал в первых рядах, чувствуя, как артефакт в груди пульсирует в такт каждому шагу. Он пел, требовал крови. И я давал ему эту кровь.

Первый враг выскочил из-за дерева прямо передо мной. Автомат вскинулся, но я был быстрее. Очередь в упор, и он упал. Артефакт довольно заурчал, впитывая энергию. Второй попытался зайти с фланга. Я увидел его тепловым зрением за секунду до того, как он высунулся. Разворот, выстрел, готов.

Третий, четвертый, пятый – они падали один за другим. Я перестал считать, просто бил, уходил, перекатывался, стрелял снова. Тело работало на автомате, а сознание парило где-то сверху, наблюдая за этой бойней со стороны.

— Ковш, справа! — крикнул кто-то.

Я развернулся. Трое солдат с пулеметом заходили в обход. Я выпустил в них остатки магазина, ушел в перекат, перезарядился на бегу. Двое упали, третий побежал.

— Стоять! — заорал я и выстрелил в спину.

Упал. Артефакт вибрировал от удовольствия. Ему нравилось это пиршество крови.

— Ковш, не увлекайся! — услышал я голос Деда. — Держи строй!

Я оглянулся. Наши держались. Рокотова командовала, перебегая от укрытия к укрытию. Дед прикрывал фланги из пулемета. Отец Никодим тащил раненых в укрытие, за курганом была небольшая низина, где можно было перевязать.

Призраки носились по полю боя, как бешеные, заставляя врагов паниковать. Они выли, кричали, махали руками — и солдаты Комиссии шарахались от них, попадали под пули, бросали оружие.

— Держимся! — орала Рокотова. — Еще немного!

И вдруг я услышал гул. Сначала я подумал, что показалось. Но гул нарастал, становился громче, и через минуту из-за леса показалась точка. Она росла, приближалась, и скоро я разглядел вертолет.

— Твою дивизию! — выдохнул я. — У них вертолет!

Черная машина зависла над поляной, сбрасывая веревки. По ним спускались люди – элита, сразу видно. Черная форма, артефактное оружие, слаженные движения. «Чистильщики» высшего уровня. Не меньше десятка.

— В укрытие! — заорал Дед. — Все в укрытие!

Но было поздно. «Чистильщики» уже рассредоточились, открыли огонь. Их пули били точно, без промаха. Двое наших упали сразу, еще трое были ранены.

Я прижался к земле за поваленным деревом, пытаясь перезарядиться. Руки дрожали, патроны рассыпались. Артефакт пульсировал тревожно — он чувствовал опасность.

— Ковш! — услышал я голос Рокотовой. Она лежала рядом, за тем же деревом. — У них Хранитель!

— Где?

— Там, в центре. В черном плаще.

Я выглянул. Среди «чистильщиков» стоял человек в длинном черном плаще с капюшоном, скрывающим лицо. Он не стрелял, просто стоял, наблюдал. Ждал.

— Кто это? — спросил я.

— Не знаю, — ответила Рокотова. — Но он очень сильный. Я чувствую.

Человек сделал шаг вперед. «Чистильщики» расступились, давая ему дорогу. Он подошел ближе, остановился в десятке метров от наших позиций. Медленно поднял руки и снял капюшон.

Я замер. Шатров. Тот самый тихий майор из штаба. Который улыбался мне в коридоре. Который дал амулет перед побегом. Который, как я думал, был на нашей стороне.

— Здравствуй, Ковш, — сказал он, улыбаясь своей жуткой улыбкой. — А я ведь предупреждал – береги себя.

— Шатров... — выдохнул я. — Ты...

— Я Хранитель, — кивнул он. — Как и ты. Только я выбрал правильную сторону. А ты, как всегда, лезешь в бутылку.

— Предатель, — прошипела Рокотова.

— Предатель? — усмехнулся Шатров. — Я верен системе. Системе, которая дала мне силу, власть, бессмертие. А вы... вы просто кучка неудачников, которые решили поиграть в героев.

— Зачем ты здесь? — спросил я, вставая. Рокотова дернула меня за руку, пытаясь усадить обратно, но я стряхнул ее.

— За тобой, — просто ответил Шатров. — Ты нужен Комиссии живой. Твой артефакт уникальный. Такого у нас еще нет. Сдавайся, Ковш. И твои люди останутся живы.

— А если нет?

— Если нет, я заберу тебя силой. И твои люди умрут. Все до одного.

Я посмотрел на него. На его улыбку. На его глаза, в которых не было ни капли сомнения.

— Ты серьезно думаешь, что я сдамся? — спросил я.

— Думаю, что ты не хочешь, чтобы они погибли, — Шатров обвел рукой наших бойцов. — Ты не такой, как я. Ты слишком добрый. Слишком правильный. Ты не дашь им умереть.

— А ты дал бы? — спросил я.

— Я? — усмехнулся он. — Я бы и не подумал. Но я – это я. А ты – это ты. Выбирай, Ковш. Время пошло.

Я смотрел на него и думал. Думал о том, что он прав, я не дам им умереть. Но и сдаваться я не собирался.

— Шатров, — сказал я. — А помнишь, ты дал мне амулет? Перед тем как я пошел к отцу?

— Помню, — кивнул он. — Это было частью плана. Я должен был завоевать твое доверие.

— А знаешь, что я с ним сделал?

— Что?

— Ничего, — усмехнулся я. — Я его выбросил. Сразу как вышел из зоны. Потому что не доверял тебе ни на грамм.

Шатров нахмурился.

— Это ничего не меняет, Ковш. Ты все равно проиграл.

— Посмотрим, — сказал я и рванул в бой.

Глава 25

Поле боя замерло. Это было странное чувство – будто время остановилось, будто кто-то нажал паузу в самом разгаре кровавого фильма. Выстрелы стихли, крики раненых затихли, даже ветер перестал шуметь в кронах. Только два человека стояли друг напротив друга посреди этого замершего ада.

Я и Шатров.

Он смотрел на меня с той самой улыбкой, от которой у меня внутри все переворачивалось. Спокойный, уверенный, будто исход уже предрешен. А я стоял, тяжело дыша, сжимая в руке карабин, в котором кончились патроны, и чувствовал, как кровь течет по лицу из рассеченной брови.

— Красиво, — сказал Шатров, оглядывая поле боя. — Прям как в кино. Только в кино обычно герои встречаются в финале, а у нас еще только середина.

— Заткнись, — выдохнул я. — Просто заткнись.

— Обидно? — усмехнулся он. — Понимаю. Тебе кажется, что я предатель, что я враг, что я хуже всех. А на самом деле, Ковш, я такой же, как ты.

— Ты не такой, — процедил я.

— Такой, — спокойно ответил он. — Я тоже Хранитель. Из старого рода, из древней семьи. Мои предки защищали границу тысячу лет. А потом пришла Комиссия и сказала: «Работайте на нас, или мы вас уничтожим». Я выбрал работу.

— Ты продался, — поправил я.

— Я выжил, — отрезал Шатров. — В этом мире главное – выжить. А ты, Ковш, еще этого не понял. Ты носишься с идеалами, с честью, с долгом. А идеалы убивают. Честь предают. Долг закапывают в землю. И ты вместе с ними.

Он сделал шаг вперед. Я напрягся, но не отступил.

— Знаешь, зачем я следил за тобой? — спросил он. — Не просто так. Мне нужен был твой артефакт. Не для Комиссии, нет. Для себя. Если я получу твой камень, я стану сильнее всех. Я смогу диктовать условия. Я смогу стать тем, кто решает, а не тем, кто подчиняется.

— И поэтому ты убил Петровича? — спросил я. — Чтобы он не сказал мне правду?

— Петрович был случайностью, — отмахнулся Шатров. — Он слишком много болтал. Я просто заткнул ему рот.

— Ты убил его. Как собаку.

— Как свидетеля, — поправил Шатров. — Разница есть. Но тебе этого не понять. Ты слишком правильный.

Он вздохнул, будто разговор ему надоел.

— Слушай, Ковш, ты мне нравишься. Честно. Ты упертый, сильный, с характером. Таких, как ты, мало. Жаль, что мы враги. Но приказ есть приказ. Комиссия хочет получить тебя живым. И я должен его выполнить.

— Попробуй, — усмехнулся я.

— Попробую, — кивнул он и шагнул ко мне.

Бой начался. Шатров двигался быстрее, чем я ожидал. Он просто исчез с места и появился рядом, нанося удар ногой в корпус. Я еле успел подставить руку, блокируя, но сила была чудовищной – меня отбросило на несколько метров, я врезался в дерево и сполз по стволу.

— Вставай, — сказал Шатров, не двигаясь с места. — Ты можешь лучше.

Я встал. В груди пульсировало – артефакт требовал крови, требовал боя. Я дал ему волю.

— Получи!

Я рванул вперед, вкладывая в удар всю силу. Кулак встретился с его блоком, но я не остановился, ударил снова, и снова, и снова. Шатров уходил, парировал, контратаковал. Мы танцевали этот смертельный танец посреди поля боя, а вокруг замерли люди и призраки, наблюдая за схваткой.

Он был сильнее, опытнее. Каждый его удар находил цель, каждое движение было выверено до миллиметра. Я пропустил удар в челюсть, потом в корпус, потом по ногам. Упал, вскочил, снова упал.

— Слабоват, — прокомментировал Шатров, когда я в очередной раз поднимался. — Твой артефакт молодой, неопытный. Ему нужно время, чтобы набрать силу. А у меня годы тренировок.

Он ударил снова, и я понял, что не успеваю заблокировать. Удар пришелся в грудь, в самое сердце, где пульсировал артефакт. Я закричал от боли и рухнул на землю.

— Лежи, — сказал Шатров, подходя ближе. — Не дергайся. Я сделаю быстро. Вырежу камень, и ты даже не почувствуешь.

— Пошел... ты... — прохрипел я, пытаясь встать.

— Упрямый, — вздохнул он. — Ладно, по-плохому так по-плохому.

Он занес руку для последнего удара. И в этот момент стены кургана вспыхнули.

Призраки предков вышли из света и встали стеной между мной и Шатровым. Дед поднял руку, блокируя удар. Шатров отшатнулся, удивленный.

— Что за...

— Не тронь внука, — сказал дед голосом, от которого у меня мурашки побежали по спине. — Он наш.

— Призраки? — усмехнулся Шатров. — Думаете, меня этим испугать? Я сам — Хранитель. Я сам работаю с духами.

— Ты работаешь с теми, кто продался, — ответил дед. — А мы — свободны.

Призраки навалились на Шатрова, оттесняя его, давая мне секунду передышки. Я лежал на земле, смотрел на них и чувствовал, как артефакт пульсирует все сильнее.

— Вставай, внук, — услышал я голос деда. — Вставай и бей. Ты можешь.

— Я не могу, — прошептал я. — Он сильнее.

— Нет, — ответил дед. — Он сильнее телом, но не духом. Твой артефакт часть тебя. Не борись с ним. Прими его. Стань им.

И я вспомнил. Слова отца в бункере: «Артефакт – часть тебя. Не борись с ним, прими его».

— Принять, — прошептал я. — Стать им.

Я закрыл глаза. Внутри было темно и пульсирующе. Артефакт бился в груди, как второе сердце. Я перестал его контролировать. Перестал сдерживать. Просто позволил ему быть. И мир взорвался.

Энергия хлынула из меня фонтаном – горячая, золотая, всепоглощающая. Я почувствовал, как она наполняет каждую клетку, как мышцы наливаются силой, как глаза начинают светиться.

Я открыл глаза. Шатров стоял в десяти метрах, пытаясь пробиться сквозь призраков. Он увидел меня и замер.

— Что... что это?

Вместо ответа я ударил. Удар был такой силы, что воздух вокруг сжался и взорвался. Шатрова отбросило на десяток метров, он проломил несколько деревьев и врезался в скалу. Камни посыпались, пыль поднялась столбом.

Я стоял, тяжело дыша, и смотрел, как он поднимается. Он встал. Разбитый, окровавленный, но живой. Улыбнулся, той самой улыбкой, от которой у меня все переворачивалось.

— Молодец, — сказал он, вытирая кровь с лица. — Растешь. Но этого мало.

И вдруг он взлетел. Прямо в воздух, как птица. За его спиной раскрылись крылья – нет, не настоящие, а магические, сотканные из тьмы. Он парил над поляной, глядя на меня сверху вниз.

— У меня есть артефакт полета, — сказал он. — А у тебя? Будешь прыгать, как кузнечик?

Я смотрел на него и понимал, что он прав. Я не могу летать. Я не могу достать его там, наверху.

— Сдавайся, Ковш, — крикнул он. — Ты проиграл.

— Посмотрим, — ответил я и рванул к кургану.

Там, внизу, был алтарь. Там была сила. И там были мои предки.

— Я вернусь, Шатров! — крикнул я на бегу. — И тогда посмотрим, кто проиграл.

Он рассмеялся и спикировал вниз, целясь мне в спину. Я нырнул в воронку.

Глава 26

Я вылетел из воронки, как пробка из бутылки шампанского – злой, взбешенный и с единственной мыслью, достать этого гада.

Шатров кружил над поляной, как стервятник, высматривающий падаль. Черные крылья рассекали воздух, глаза горели азартом. Он играл со мной, как кошка с мышкой, пикировал, хохотал, снова взмывал вверх.

— Ковш! — крикнул он сверху. — Ты как таракан, бегаешь, прячешься, но рано или поздно я тебя раздавлю!

— Слезай, трус! — заорал я в ответ, вскидывая карабин. — Поговорим как мужики!

— А зачем? — усмехнулся он. — Я здесь хозяин неба. А ты червь на земле.

Он спикировал, выставив руку с артефактным клинком. Я еле увернулся, лезвие пропороло воздух в сантиметре от моего лица. Шатров взмыл обратно, довольно хохоча.

— Промах! — крикнул он. — Попробуй еще!

Я выстрелил. Пули ушли в пустоту, он был слишком быстр, слишком маневренен.

— Бесполезно! — орал он. — Ты не достанешь меня!

Вокруг кипел бой. Наши держались из последних сил. Патроны кончались, люди падали, крики раненых смешивались с грохотом взрывов. Комиссия подтягивала свежие силы, из леса выходили все новые и новые группы солдат.

— Ковш! — услышал я голос Рокотовой.

Она стояла за деревом, перезаряжая пистолет. Лицо у нее было спокойное, даже какое-то просветленное.

— Ковш, — повторила она. — Слушай меня внимательно.

— Чего? — рявкнул я, не сводя глаз с Шатрова.

— Я прикрою. Ты должен его достать.

— Как? — заорал я. — Он летает!

— А ты прыгай выше, — усмехнулась она. — Шутка. Я серьезно, Ковш. Сейчас я отвлеку их. Ты бери своих и уходи к кургану. Там твоя сила. Там ты сможешь.

— А ты?

— А я задержу их.

— Ты с ума сошла? — я повернулся к ней. — Их там десятки! Ты погибнешь!

— Знаю, — спокойно ответила она. — Но так надо.

Она достала из разгрузки гранату. Не простую, артефактную – я видел, как она светится в ее руке.

— Это «Чистильщик», — пояснила она. — Спецзаказ. Взрыв такой силы, что в радиусе пятидесяти метров ничего не останется. Даже призраки разлетятся.

— Рокотова, не надо...

— Надо, Ковш, — перебила она. — Мой брат погиб в этих экспериментах. Моя жизнь уже ничего не стоит. Но если я заберу с собой хотя бы половину этих тварей, значит все не зря.

— Рокотова...

— Беги, Ковш! — крикнула она и рванула вперед.

Я смотрел, как она бежит – маленькая фигурка в камуфляже, с гранатой в руке, прямо на группу «чистильщиков». Те заметили ее, открыли огонь, но она не останавливалась.

— Рокотова! — заорал я, бросаясь следом.

Но было поздно. Взрыв. Яркая вспышка, грохот, ударная волна, от которой меня швырнуло на землю. В ушах зазвенело, перед глазами поплыли круги. Когда я поднял голову, на месте, где только что была Рокотова и группа «чистильщиков», зияла огромная воронка. Черная, дымящаяся, пустая.

Никого.

— Нет... — прошептал я. — Нет, нет, нет...

А в небе все так же кружил Шатров.

— Красиво! — крикнул он сверху. — Достойная смерть! Прямо как в кино!

Я посмотрел наверх. На него. На его улыбающуюся рожу. И внутри что-то оборвалось. Артефакт в груди взорвался.

Не фигурально, а буквально. Я почувствовал, как энергия хлынула из него фонтаном, заполняя каждую клетку, каждую мышцу, каждую кость. Боль была чудовищной, но вместе с ней пришла сила.

Сила, которой не было никогда.

— Шатров! — заорал я, и голос мой прозвучал так, что деревья вокруг задрожали. — Шатров, сука, иди сюда!

Он посмотрел на меня – и впервые в его глазах мелькнул страх.

Я прыгнул и взлетел. Энергия вынесла меня вверх, прямо к нему. Шатров попытался увернуться, но я уже был рядом. Схватил его за крыло – за это черное магическое крыло и рванул на себя.

Ткань порвалась с противным хрустом. Шатров закричал, но не от боли, а от ярости. Он попытался ударить меня клинком, но я перехватил его руку, сжал, и кости хрустнули.

— А-а-а! — заорал он.

— Ты летать хотел? — прорычал я. — Полетаем!

Я швырнул его вниз. Он рухнул на землю, проломив несколько деревьев, врезался в скалу. Я спланировал следом, приземлился рядом, схватил его за горло и приподнял над землей.

— Ковш... — прохрипел он, глядя на меня безумными глазами. — Ты... ты сильнее, чем я думал.

— Заткнись, — сказал я.

— Но это... это не спасет тебя, — усмехнулся он сквозь кровь. — Комиссия... бесконечна. Они пошлют других. Более сильных. Более жестоких. Ты... ты просто первый.

— А ты последний, — ответил я.

И сломал ему шею. Шатров обмяк в моих руках. Глаза его остекленели, улыбка застыла. Я бросил тело на землю и стоял над ним, тяжело дыша.

Вокруг постепенно затихал бой. Комиссия отступала, потери были слишком велики. Солдаты уходили в лес, унося раненых, бросая убитых. «Чистильщиков» больше не было. Рокотова забрала их с собой.

Я огляделся. Поле боя было усеяно трупами. Наши, чужие – уже не разобрать. Дед лежал у дерева с простреленной головой. Отец Никодим сидел, привалившись к стволу, сжимая рукой окровавленный живот. Зоя стояла на коленях над телом какого-то бойца и тихо выла.

— Зоя, — позвал я.

Она подняла голову. Лицо у нее было белое, глаза безумные.

— Ковш, — сказала она. — Их больше нет. Никого.

— Есть мы, — ответил я. — Мы есть. Мы выжили.

Я подошел к отцу Никодиму, присел рядом.

— Батюшка, жив?

— Жив, — прохрипел он. — Но недолго. Кровью истекаю.

— Сейчас перевяжу.

— Не надо, — остановил он меня. — Помоги лучше Зое. А я свое отслужил.

Я смотрел на него и понимал, что он прав. Рана была смертельной. Ничего не сделать.

— Прости, батюшка, — сказал я.

— За что? — усмехнулся он. — За то, что дал мне умереть с честью? Спасибо тебе, Ковш. Ты хороший человек. И Хранитель хороший.

Он закрыл глаза и затих. Я встал и посмотрел на курган. Он светился ровным золотым светом. Родовая защита работала. Но цена... Слишком высокая цена.

— Рокотова, — прошептал я. — Дед, Клык, Отец Никодим, сколько же вас...

Артефакт в груди пульсировал ровно, спокойно. Он был сыт. Он получил то, что хотел – кровь врагов. А я получил только боль.

— Ну что, Шатров, — сказал я, глядя на его труп. — Ты хотел меня сломать? Не вышло. Я еще жив. И я буду жить. Назло вам всем.

Я подошел к Зое, помог ей встать.

— Идем, — сказал я. — Надо уходить. Они могут вернуться.

— Куда? — спросила она.

— К кургану, — ответил я. — Там наша сила. Там наши предки. Там мы будем в безопасности.

Мы побрели к светящемуся холму. Позади осталось пепелище.

Глава 27

Две недели спустя я стоял на автобусной остановке на окраине города и тупо смотрел на расписание.

Автобус номер 17. До центра всего двадцать минут. Потом пешком через парк, мимо школы, мимо того самого ларька с шаурмой, где я брал перекус после ночных патрулей. Обычный маршрут обычного человека. Только я теперь был не совсем обычным.

— Ну что, Ковш, — сказал я себе. — Ты вернулся. Герой, блин. Спаситель мира. А едешь на автобусе, как простой смертный.

Рядом стояла бабка с сумками и подозрительно косилась на мою физиономию. Я поймал ее взгляд и улыбнулся. Бабка отвернулась и перекрестилась.

— Правильно, бабуль, — усмехнулся я. — От греха подальше.

Автобус пришел через пять минут. Я залез внутрь, сел у окна и уставился на проплывающие мимо улицы. Город жил своей обычной жизнью. Люди спешили на работу, дети бежали в школу, продавцы открывали ларьки. Никто не знал, что две недели назад в лесу под городом произошла битва, которая могла стоить им всем жизни. Никто не знал, что десятки людей погибли, чтобы они могли вот так спокойно идти по своим делам.

— И слава богу, — пробормотал я. — Пусть не знают.

Документы из бункера отца сработали. Зоя, которая оказалась не только аналитиком, но и отличным организатором, передала их нужным людям. Не в Опричнину, туда было нельзя, там все куплено Комиссией. А в другие структуры, которые давно точили зуб на Верещагина и его шайку.

Результат не заставил себя ждать. Комиссию временно прикрыли, Верещагина арестовали. Временно, конечно. Все знали, что он выкрутится. Такие, как он, всегда выкручиваются. Но хотя бы на пару месяцев о нас забудут. А там видно будет.

Меня в розыске больше не числили. Оказывается, Рокотова еще до своей смерти успела подготовить документы, реабилитирующие меня. «Дезертирство» переквалифицировали в «выполнение особого задания», «хищение имущества» – в «оперативную необходимость». Красиво, ничего не скажешь. Прям как в старые добрые времена, когда героев награждали посмертно. Только я был живой.

— Странно, — сказал я сам себе. — Живой, свободный, почти богатый. А на душе кошки скребут.

Автобус подъехал к моей остановке. Я вышел и побрел через дворы. Вот школа, где я учился. Вот гараж, за которым мы с пацанами курили втихаря. Вот подъезд, где живет моя мать. Я позвонил в домофон. Долго никто не отвечал, потом раздался испуганный голос:

— Кто там?

— Мам, это я, — сказал я. — Открывай.

Тишина. Потом щелчок, дверь открылась. Я поднялся на третий этаж. Дверь квартиры была распахнута, на пороге стояла маленькая, седая, сгорбленная, с глазами, полными слез.

— Сынок... — выдохнула она и рухнула мне на грудь.

Я обнял ее, чувствуя, как она дрожит, как плачет, как не верит своему счастью.

— Живой, — шептала она. — Живой, родной. А мне сказали, что ты погиб. Что ты преступник. Что тебя убили при задержании.

— Врут они все, мам, — сказал я, гладя ее по голове. — Живой я. Здоровый. Даже почти не раненый.

— Почти? — она отстранилась, вглядываясь в мое лицо. — А где ранен? Покажи!

— Мам, все нормально, — улыбнулся я. — Царапина. Уже зажило. Ты лучше чаем напои.

Мы прошли на кухню. Мать суетилась, ставила чайник, доставала варенье, печенье. Я сидел и смотрел на нее. Старая, уставшая, но все такая же родная.

— Ты надолго? — спросила она, ставя передо мной чашку.

— Не знаю, — честно ответил я. — Наверное, теперь уже навсегда.

— А работа?

— Работы больше нет. Уволился.

— А деньги?

— Деньги есть, — успокоил я. — Наследство от одного хорошего человека.

— От кого?

— Не важно, мам. Важно, что теперь я здесь. С тобой.

Она снова заплакала. Я обнял ее и долго сидел так, слушая, как бьется ее сердце.

— Сынок, — сказала она сквозь слезы. — Я ведь каждый день за тебя молилась. Каждую ночь свечку ставила. Думала, не дождусь.

— Дождалась, мам. Я здесь.

Я пробыл у нее часа два. Рассказывал про жизнь – придуманную, безопасную, без магии и крови. Про то, как служил, как уволился, как теперь буду искать нормальную работу. Она слушала, кивала, не верила, но делала вид, что верит.

— Ты приходи, — сказала она на прощание. — Часто приходи. Я всегда жду.

— Приду, мам. Обещаю.

Я вышел из подъезда и пошел через город к лесополосе. Там, за пять километров, была могила отца.

Лес встретил меня тишиной. Не той мертвой, зоновской, а обычной, лесной, с птичками, ветерком, шорохом листвы. Я шел по знакомой тропинке и думал о том, как странно устроена жизнь. Двадцать лет я считал отца мертвым, а он все это время был жив. А когда нашел, потерял снова.

Могила была на месте. Маленький холмик, деревянный крест, который я смастерил из веток. Рядом никаких следов, никто не приходил, не тревожил.

Я постоял минуту, глядя на холмик. Потом присел на корточки, коснулся рукой земли.

— Здравствуй, батя, — сказал я тихо. — Я вернулся. Все закончилось. Комиссию прикрыли, Верещагина арестовали, Шатров мертв. Курган теперь под защитой. Предки довольны.

Я помолчал, собираясь с мыслями.

— Спасибо тебе, — продолжил я. — За все. За то, что научил меня стрелять. За то, что заставил быть сильным. За то, что даже после смерти помог. Если бы не ты, я бы не справился.

Ветер прошелестел в кронах, будто ответил.

— Я справлюсь, батя, — сказал я, вставая. — Дальше сам. Ты не волнуйся.

Я постоял еще минуту, потом развернулся и пошел обратно. Квартира встретила меня запахом пыли и запустения. Две недели без хозяина и уже все не так. Я прошел на кухню, открыл окно, впуская свежий воздух.

— Кис-кис-кис, — позвал я.

Из спальни вышли трое. Пушистые, толстые, с независимым видом. Снежок, Барсик и Муся. Посмотрели на меня с укором: мол, явился, кормилец.

— Простите, братцы, — сказал я, открывая холодильник. — Задержался на работе.

В холодильнике было пусто. Только засохший сыр да банка с огурцами. Я вздохнул и пошел к соседке.

Соседка, баба Зина, пенсионерка с седьмого этажа, открыла дверь и всплеснула руками:

— Данила! Живой! А я уж думала, тебя убили! Кошкам твоим каждый день носила, они у меня полпакета корма сожрали!

— Спасибо, баба Зина, — я протянул ей деньги. — Вот, держите. И еще вот, за беспокойство.

— Да что ты, что ты, — замахала она руками. — Не надо денег. Ты главное живой. А кошки, они хорошие, не шумят.

Я все-таки всучил ей пару купюр и вернулся к себе. Насыпал кошкам корма, поставил свежую воду. Они накинулись на еду, забыв про обиды. Я прошел в комнату, сел на диван. Включил телевизор, там шло какое-то ток-шоу про измены. Выключил. Включил музыку, старый рок, который любил еще в юности. Полежал минут десять, глядя в потолок.

Потом встал и пошел на кухню. Поставил чайник, достал кружку, пакетик с заваркой. Сел у окна, закурил (хотя врачи запрещают, плевать).

— Ну что, Ковш, — сказал я сам себе. — Ты дома. Кошки сыты, мать жива, враги повержены. Живи да радуйся.

Но радости не было. Была пустота внутри, которую ничем не заполнить.

— Скучаешь по ним? — спросил я себя. — По Рокотовой, по Деду, по Клыку? По всем, кто погиб?

Скучаю. Конечно, скучаю.

— По Шатрову? — усмехнулся я. — По этому гаду?

Нет, по Шатрову не скучаю. Хотя он был сильным противником. Таких уважать положено, но не жалеть.

Артефакт в груди пульсировал ровно, спокойно. Он был доволен. Он получил то, что хотел – кровь, силу, признание. Теперь он ждал.

— Чего ждешь? — спросил я у него. — Новых врагов? Новых битв? Или просто хочешь быть рядом?

Артефакт пульсировал теплом. Мол, и то, и другое. Я затянулся, выпустил дым в открытое окно. За окном была обычная жизнь. Люди спешили по делам, машины сигналили, дети играли в песочнице. Никто не знал, что где-то там, в лесу, стоит курган, где спят мои предки и ждут новых битв.

— А ты? — спросил я себя. — Ты чего ждешь?

Я ждал... сам не знал чего. Покоя? Не будет покоя. Новой войны? Тоже не хочется. Просто хотелось, чтобы все это не зря. Чтобы смерти Рокотовой, Деда, Клыка и всех остальных что-то значили.

— Значит, — сказал я вслух. — Обязательно значит. Мы остановили их. Хотя бы на время. Дали людям шанс.

Чайник закипел. Я заварил чай, сел обратно к окну. За окном темнело, зажигались фонари, город готовился к ночи.

— Ну что, подождем? — сказал я, глядя на свое отражение в стекле.

Отражение улыбнулось.

— Подождем, — ответил я сам себе.

В груди пульсировало ровно, спокойно. Артефакт ждал. И я ждал. Потому что знал, что это не конец. Комиссия не сдастся. Верещагин вернется. Новые враги придут. Но и я буду готов.

— Ковш Данила Ильич, — представился я своему отражению. — Хранитель кургана, наследник древнего рода, просто человек, который хочет жить. Отражение кивнуло.

— Ну, здравствуй, — сказал я. — Будем знакомы.

Я поднял кружку с чаем, будто чокаясь с невидимым собеседником.

— За нас, — сказал я. — За живых. За мертвых. За тех, кто придет после.

И выпил чай. За окном зажглись звезды.