Опоздавшие на электричку

Глава 1. Когда у тёщи день рождения

— Опоздавшие на электричку —

…Остановите время, я сойду,

Уставший здесь от всяких технологий,

И по росе из прошлого пойду,

Моча в росе свои морщинистые ноги.

Остановите время хоть на миг,

И я на поезд жизни опоздаю.

Вы слышите души истошный крик:

Я в будущее ехать не желаю…

В тот ясный майский день двор жил своей привычной воскресной жизнью: щебетали птицы, в траве стрекотали цикады, на площадке носились дети, а молодые мамы, сидя на лавочках с колясками, зорко наблюдали за каждой детской шалостью. Седьмой этаж панельного дома возвышался над всей этой суетой. На балконе, лениво затягиваясь сигаретой, стоял Глеб Измайлов. Он скучающе скользил взглядом по двору, словно искал в нём что-то, что могло бы задержать его внимание. В квартире царила суматоха. Жена—Людмила, металась между комнатами, умудряясь одновременно крутить волосы плойкой, подводить глаза и выбирать платье. Она напоминала Юлия Цезаря, только вместо государственных дел — косметика и шпильки. Повод был весомый: у её матери, Алевтины Николаевны, сегодня день рождения. Дата — 17 мая 2025 года. Казалось бы, праздник, повод для радости, застолья, семейных разговоров. Но для Глеба в этой картине была своя ложка дёгтя — тёща. Отношения с ней не заладились ещё с момента знакомства. Не то чтобы они были врагами, но Алевтина Николаевна явно считала, что дочь могла выбрать себе мужа и получше. Всякий раз, находя повод для колкой реплики, она выводила его из себя. Тесть же, Аркадий Платонович, наоборот, всегда относился к нему спокойно, отшучивался и советовал Глебу не принимать всё близко к сердцу: мол, “характер у неё с молодости такой, не подарок”. Со временем, когда у них с Людмилой появились дети, Алевтина немного притихла, но напряжение в отношениях всё равно оставалось. Сашка и Маринка — уже взрослые. Сын поступил в университет на какую-то хитроумную “технологическую” специальность, название которой Глеб никак не мог запомнить. Маринка в свои двадцать два уже жила с парнем — в гражданском браке. Глеба тот молодой человек в свою очередь раздражал своей самоуверенностью и манерой держаться, но дочка в нём души не чаяла, и ради неё он скрепя сердце был вынужден делать вид, что его тоже всё устраивает. День рождения тёщи был всегда своеобразным ритуалом — всей семьёй явиться к ней в гости и этого правила никто не отлынивал. Глеб докурил, затушил сигарету и вернулся в квартиру. В этот момент зазвонил телефон — на экране высветилось имя дочери.

— Люд, Маринка звонит, — сказал он, заходя на кухню.

— Включи громкую, у меня руки заняты, — откликнулась Людмила, подкрашивая ресницы.

— Алло, мам? — голос Марины звенел в динамике. — Мы с Сашкой вас будем ждать на вокзале. Электричка в 10:23, пятая платформа. Смотрите, не опоздайте.

— Да-да, — ответила Людмила. — Мы уже почти готовы.

Через сорок минут они уже сидели в вагоне электропоезда “Ласточка”, убаюканные мерным перестуком колёс и тем особенным оживлением, которое всегда охватывает людей, едущих на семейный праздник. К ним присоединился Валерка Семицветов — закадычный друг Глеба ещё с детских дворовых времён, когда они гоняли мяч до темноты и делили один велосипед на двоих.

Их судьбы переплелись удивительным, почти киношным образом. В середине девяностых, на шумной дискотеке с мигающими гирляндами и вечно ломающейся колонкой, они познакомились с двумя девушками, приехавшими из пригорода поступать в училище. Тогда никто из них даже не подозревал, что это знакомство растянется на всю жизнь. Позже выяснилось, что девушки — Людмила и Нина — не просто подруги по общаге, а соседки по подъезду, живущие в одном доме, на одной лестничной площадке. Так Глеб встретил свою Людмилу, а Валера — свою Нину.

С тех пор дружба двух пар стала настоящей семейной традицией: дни рождения, Новый год, майские шашлыки — всё вместе, одной большой компанией. И на юбилей тёщи Нина с мужем ехали неизменно, будто это была не чья-то чужая родственница, а своя собственная. Родители Нины умерли вскоре после её свадьбы, один за другим, довольно скоропостижно, и опустевшая квартира осталась на попечении родителей Людмилы — благо, жили в шаговой доступности. Давно думали может сдавать её в наём, да только кому охота будет жить в пригороде и добираться в город каждый раз электричкой? Да и родители Людмилы говорили, что им несложно присматривать за ней, а так будут жить чужие люди и ладно, если нормальные попадутся.

За окном электрички мелькали редкие огни дачных посёлков, тёмные силуэты деревьев, одинокий фонарь у переезда. Людмила поправляла сумку с гостинцем — бутылкой хорошего вина и коробкой любимых конфет матери которые она так любила боясь помять её.

Глеб глядел в окно, и думал о том, что вот уже восемнадцать лет он ездит на этот юбилей, и каждый раз ощущение было словно едет не на праздник, а на принудительную работу, где надо будет изображать радость и счастье.

Квартира родителей Людмилы встретила их запахом жареного лука, котлет и чего-то сладкого, доносящегося из кухни. Праздник начался шумно и по-семейному: звон бокалов, простые, порой немного банальные тосты, шутки, поздравления.

Алевтина Николаевна, виновница торжества, восседала во главе стола — в свои годы она выглядела ещё бодрой, подтянутой женщиной с гладко уложенными волосами и цепким, внимательным взглядом, который, казалось, замечал абсолютно всё.

К концу вечера все уже были порядком навеселе. Дети Нины и Глеба, ушли на квартиру родителей Нины, остальные по устоявшейся традиции— оставались ночевать у родителей Люды, как повелось это уже из года в год.

Разговоры за столом текли своим чередом — о работе, о ценах, о том, кто из артистов или певцов постарел или, наоборот, помолодел за год. Глеб то и дело поглядывал на тёщу, чувствуя, как внутри нарастает знакомое напряжение. Он всё никак не решался сказать ей тост — казалось, что любые сказанные им слова прозвучат фальшиво, натянуто, как будто он читает чужой текст с бумажки. Но выпитое понемногу развязало язык, притупило чувство неловкости и лёгкой неприязни к ней, он всё же решил поднятьсы из-за стола держа в руке налитую рюмку водки.

— Минутку внимания, пожалуйста! Я хочу поднять эту рюмку и выпить за здоровье нашей глубокоуважаемой тёщи и… мамы, Алевтины Николаевны… — он замялся, обвёл взглядом притихших гостей и всё-таки выговорил дальше через усилие: — мама, спасибо вам за то, что воспитали такую прекрасную дочь, вашу Люду.

За столом раздался добродушный смех, тесть, разрумянившийся от вина, шутливо заметил, что тоже, между прочим, приложил руку к её воспитанию, и не последнюю. Но улыбка Алевтины Николаевны, скользнувшая было по губам, оказалась натянутой, неискренней — будто приклеенная наспех.

— Дочь прекрасную вырастила, а вот с зятем… не повезло, — бросила она вполголоса, но достаточно громко, чтобы услышали все.

За столом на мгновение повисла тишина, прерываемая только тиканьем старых настенных часов.

Людмила вспыхнула, щёки её мгновенно покрылись румянцем:

— Мама, перестань!

— Что ты, дочь, я так… мысли вслух, — пожала плечами Алевтина Николаевна, с деланым безразличием разглядывая свой бокал. — За восемнадцать лет хоть раз “мамой” назвал — и то праздник.

Слова задели Глеба за живое, будто кто-то ткнул иголкой в старую, давно не заживающую рану. Все прежние обиды, копившиеся годами, разом всплыли на поверхность — и то унизительное молчание после свадьбы, когда тёща демонстративно не разговаривала с ним неделю, и вечные подковырки насчёт его профессии, и то, как она с плохо скрываемым превосходством рассказывала соседкам про “удачное” замужество дочери.

— А что именно вам не нравится во мне? — резко спросил он, чувствуя, как голос предательски дрожит от обиды. — Спросите у Люды, она знает, сколько я для семьи делаю. Но вам же всё равно будет не так…

— “Делатель”, — усмехнулась тёща, растягивая слово с нескрываемой издёвкой. — Сколько лет прошло, а всё сварщиком за копейки работаешь, не можешь семью нормально обеспечить даже, стыдно слушать.

— Чтобы вы знали, я зарабатываю нормально и моя семья у вас рубля не попросила взаймы за эти годы, — раздражённо парировал Глеб, чувствуя, как краснеет от злости. — Мы ни в чём не нуждаемся. Дети одеты, обуты. Люда ни в чём отказа не знает, машина есть. Чего вам ещё?

— Мне? Ничего…— коротко бросила Алевтина Николаевна и отвернулась, будто ставя точку в разговоре.

Валера, до этого молча наблюдавший за нарастающим конфликтом, попытался разрядить обстановку своим фирменным добродушным тоном:

— Алевтина Николаевна, ну зачем вы так. Мы с Глебом на одном производстве работаем, бок о бок. Он один из лучших сварщиков в цеху, начальство его ценит, премии постоянно выписывают, плюс шабашки часто у него бывают, а вы знаете сколько хороший сварщик сейчас заработать может?! У него ж руки золотые..

Но праздничное, лёгкое настроение, ещё минуту назад витавшее над столом, окончательно улетучилось, растворившись в неловком молчании. Тесть кашлянул, пытаясь что-то сказать, Нина под столом толкнула мужа локтем в бок, чтоб не встревал, а Людмила сидела, опустив глаза, комкая в руках салфетку.

Глеб, не выдержав, резко вскочил, чуть не опрокинув стул:

— Всё! Раз я такой никчёмный, ноги моей здесь больше не будет! Счастливого дня рождения!

Он схватил куртку, брошенную на спинку дивана в прихожей, и, не оборачиваясь, хлопнул входной дверью так, что задребезжали стёкла в старом серванте.

— Я его догоню, — вздохнул Валера, поднимаясь из-за стола и виновато разводя руками перед притихшими женщинами. — Вы тут доедайте, мы скоро.

Он торопливо накинул куртку и вышел следом.

На улице было прохладно и сыро — недавно, видимо, прошёл дождь, асфальт блестел под редкими фонарями. Глеб шёл быстрым, почти яростным шагом, засунув руки в карманы, злой и глубоко обиженный. Каждый шаг будто вбивал в асфальт всю накопившуюся годами горечь.

— Да брось ты, — пытался урезонить его догнавший Валера, слегка запыхавшись. — Старая женщина, что с неё взять? Она весь вечер вино попивала, вот язык и развязался. Завтра сама, небось, будет прощения у тебя просить за это.

— Она меня за человека не считает! — процедил Глеб сквозь зубы, не сбавляя шага. — Восемнадцать лет, Валера! Восемнадцать лет она меня терпит, как приблудившегося кота. Ни разу — слышишь, ни разу! — не сказала доброго слова. Будто я не человек, а функция какая-то.

— Ну а Людка что говорит? Она ж любит тебя.

— Люда говорит одно и то же: не обращай внимания, привыкай, — Глеб горько усмехнулся. — Восемнадцать лет привыкаю. Сколько мне ещё привыкать надо? Уже вон дочка скоро замуж выйдет, а она меня никак принять не может.

В кармане завибрировал телефон. Экран высветил имя жены. Глеб замер на секунду, будто раздумывая, стоит ли отвечать, потом всё же поднёс трубку к уху.

— Ну чего ты? — голос Людмилы выдавал смесь тревоги и лёгкого раздражения, как у человека, которому в сотый раз приходится разбираться с одной и той же проблемой. — Я тебе уже много раз говорила: не обращай внимания на её выпады. За столько лет уже пора было привыкнуть, Глеб. Ну сорвалась она, с кем не бывает. Возвращайся, переночуем как договаривались, а утром спокойно уедем вместе.

— Нет. Я поеду домой, — отрезал он, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо, хотя внутри всё ещё клокотало от обиды.

— Ты ведь выпивший, Глеб! — в голосе жены зазвучала настоящая тревога. — Куда ты собрался на ночь глядя? Тебя первый попавшийся патруль зацепит, и что тогда?

— Я не настолько пьян… — пробурчал он, хотя и сам понимал, что аргумент слабый.

Людмила пыталась ещё что-то сказать — Глеб слышал в трубке её взволнованный голос, обрывки фраз про то, что мать не со зла, что просто характер такой тяжёлый, что всю жизнь так, — но он, не дослушав, резко оборвал разговор и сунул телефон обратно в карман.

Валера, шагавший рядом, закатил глаза, вздохнул и, не говоря другу ни слова, достал свой телефон, позвонил жене:

— Нинка, я тоже домой не приду сегодня. Глеба одного не оставлю, — говорил он спокойным, но твёрдым тоном, каким обычно решают дела бесповоротно. — Мы с ним на последней электричке доедем, а вы завтра утром с детьми сами подъедите. Ну ты ведь сама видела, что там было за столом… Я хочу его поддержать, не могу же я его одного бросить в таком состоянии. Нет, пить мы больше не будем, обещаю. Да, мы как раз на последнюю электричку успеваем, а с вокзала уже такси возьмём до дома. Не волнуйся, всё будет нормально, я тебе завтра позвоню с утра. Целую, спокойной ночи.

Он убрал телефон в карман и, догнав друга, хлопнул его по плечу с той нарочитой бодростью, за которой обычно прячут тревогу за близкого человека:

— Ну что, теперь мы два идиота на ночных рельсах.

— Ты дурак, — усмехнулся Глеб, впервые за последние полчаса чуть расслабив плечи.

— Зато верный. А верность в наше время в цене, — хмыкнул Валера, поправляя ворот куртки.

Они пошли к станции неспешным шагом, немного успокоившись после первой вспышки эмоций. Ночной воздух был прохладным и влажным, пахло мокрыми опавшими листьями и чем-то неуловимо осенним — то ли прелой землёй, то ли дымом от чьего-то дальнего костра. Редкие фонари вдоль дороги отбрасывали жёлтые круги света, в которых кружились мелкие мошки, невесть откуда взявшиеся в это время года.

По дороге они переговаривались, постепенно съезжая с болезненной темы о тёще на что-то более лёгкое — вспоминали прошлое, юность, ту самую дискотеку девяностых, где всё началось. Валера вспоминал, как в тот вечер долго не решался подойти к Нине, а Глеб подтрунивал над ним, пока тот полчаса топтался у стенки, не в силах сделать первый шаг. Шутили, смеялись, хлопали друг друга по плечу — и незаметно для себя совсем забыли следить за временем.

— Чёрт! — вдруг спохватился Глеб, взглянув на экран телефона. — Двенадцать без десяти! Пока с тобой трепались, забыли совсем, что электричка вот-вот уйдёт. Бегом, Валера, бегом!

— Погоди, а следующая когда? — на бегу выдохнул Валера, уже прибавляя шаг.

— Да чёрт её знает, может, только утром! Бежим, тут до станции минут пять осталось, если бегом — успеем за пару минут!

Они сорвались с места и побежали, стуча каблуками по мокрому асфальту, огибая лужи и редких прохожих, оглядывающихся им вслед с недоумением. Сердце колотилось не столько от бега, сколько от адреналина в крови.

Но, добежав до платформы, задыхаясь и хватая ртом холодный ночной воздух, они увидели лишь то, как “Ласточка” медленно, почти издевательски неторопливо отходит от перрона, набирая скорость. Красные габаритные огни, мигая, словно в насмешку, удалялись всё дальше в темноту, оставляя за собой лишь затихающий перестук колёс.

— Ну вот, — только и смог выдавить Глеб, опираясь руками о колени и переводя дыхание.

Валера тяжело опустился на холодную металлическую скамейку, выругавшись в полный голос.

— Значит не судьба. Придётся, переступить через гордость и возвращаться назад с повинной. Завтра утром уедем, никуда не денемся.— Глеб хлопнул его по плечу переводя сбившееся дыхание.

Валера же матерился про себя, что не следил за временем, что позволил гордости и обиде затуманить голову настолько, чтобы забыть обо всём на свете. Теперь придётся возвращаться в тот самый дом, в котором он с таким пафосом хлопнул дверью, — возвращаться, как побитая собака, поджав хвост, и делать вид, будто ничего не произошло. А тёща наверняка встретит его новой колкой усмешкой, припомнив этот несостоявшийся уход при первой же возможности.

Ветер шевелил пожелтевшую листву у края платформы, где-то вдалеке протяжно и одиноко прогудел товарный состав. Глеб поднял воротник куртки, присел рядом и достал сигарету.

Глава 2. Где эта улица, где этот дом...

Они синхронно закурили и хмуро смотрели, как в вечерней мгле начинает сгущаться туман.

— Хорош высиживать яйца, пошли, пока они там все спать не полягали.— Поднялся на ноги Валера.

Глеб бросил недокуренную сигарету, сплюнул на землю и поднялся вслед.

Назад шли уже молча. Валерка позвонил жене и сказал, чтобы не ложились спать, дождались их, они возвращаются, так как опоздали на электричку.

— Представляю лицо этой нафталиновой перечницы, когда узнает, что мне пришлось вернуться. Будет язвить, чего ж мол не уехал никуда, раз собрался уже?— Мрачно проговорил Глеб.

— Да ладно, что из-за этого заводиться? Она старая, вредная женщина. Пусть говорит, что хочет. Переночуем, а потом в следующем году теперь только увидимся с ней снова. А за это время много воды утечёт, травой порастёт.

Они продолжали идти по асфальтированной дороге вглубь посёлка.

Фонари своим рассеянным, жёлтым светом не могли до конца пробиться сквозь мокрую морось тумана какой всё гуще окутывал всё вокруг.

— Ещё и этот туман… Чёрт ногу сломит теперь пока дойдём до дому.— Ворчал Глеб.

Впереди замаячили фары приближающейся легковой машины. Она ехала не быстро, но водитель явно ещё не видел их, потому что не совершил манёвр слегка притереться к бордюру, чтобы разминуться с ними, а ехал прямо на них.

— Осторожно!— Вскрикнул Валера и потянул за рукав куртки друга, увлекая его за собой в небольшой овражек поросший травой вдоль дороги.

Водитель увидел две метнувшиеся в свете фар фигуры и резко ударил по тормозам. По инерции, машина ещё проехала юзом вперёд метров сто, по мокрому асфальту и встала, как вкопанная.

Они чертыхаясь поднялись с земли собираясь рассказать горе-водителю всё, что о нём думают. Вышли обратно на дорогу, но машины уже не было.

— Сбежал, сукин сын!— В сердцах сплюнул Глеб отряхивая прилипшую мокрую траву к джинсам.

— Засранец! — Вторил ему Валера, потирая ушибленную ногу. При падении в овражек он перецепился через какую-то железяку торчащую из земли.— Ладно, хрен на него, пошли, а то мы так и до утра не доберёмся.

Двухэтажный коммунальный дом по ул. Чкалова, 2 высился серой массой среди частного сектора, как нечто чужеродное здесь. Изначально, ещё в начале 70-х думали здесь построить не менее пяти таких домов со всеми удобствами для молодых специалистов, какие приезжали на практику в посёлок для работы в местном совхозе. Но, что-то не срослось, планы видно изменились и после постройки этого единственного дома все строительные работы свернули. Как итог заселяли в него, как и планировали молодых специалистов, но после 90-х с расцветом приватизации и развалом колхозов и совхозов, эти квартиры успели несколько раз поменять хозяевов, за исключением родителей Нины и Людмилы, какие попав сюда после распределения так и остались здесь жить и работать.

Они вошли в подъезд, на входе тускло горела одна единственная лампочка, а в самом подъезде был полумрак. Тихо матерясь, на того, кто успел за время пока их не было слямзить лампочку из подъезда, они подсвечивая себе фонариками на телефоне поднялись по деревянной лестнице на второй этаж, негромко постучали в квартиру под номером 5. С той стороны была тишина. Постучали громче. Никто не открывал. Валера попытался набрать на телефоне номер Нины, но связь тут не ловила.

Они постучали ещё раз более настойчиво. С той стороны наконец-то послышались шаркающие чьи-то шаги и мужской голос сонно через дверь спросил:

— Кто там?

— Это мы.— Отозвался Валера.

— Кто мы?

— Глеб и Валера.

— И чего вам надо?

— В смысле? Мы ж звонили, что опоздали на последнюю электричку и вернёмся назад, переночевать. Вы чего, не узнали нас?

За дверью кто-то с кем-то шушукался, потом тот же голос довольно грубо ответил:

— Проваливайте отсюда по добру, по здорову…шутники хреновы! Я сейчас в милицию позвоню.

Глеб с Валерой переглянулись. Голос вроде принадлежал отцу Людмилы, Аркадию Платоновичу, но был каким-то не таким, как прежде.

Глеб встал перед дверью, подёргал её за ручку и зло хлопнул по ней ладонью:

— Ну ладно хватит комедию ломать, вы поиздеваться решили? Ну психанул да и ушёл, так что теперь? Позовите Люду, что за цирк вы устраиваете?

— Так, у вас есть две минуты, чтобы покинуть дом, потом я вызываю милицию и пусть они с вами разбираются.

Валера тронул Глеба за руку и пробормотал ему на ухо:

— Слушай, а если мы подъезды перепутали? Давай выйдем посмотрим.

Они вышли на улицу, в дом вели всего два подъезда разделённые между собой широкой стеной. Родители Люды жили в первом, значит ошибки быть не могло. Они проверили ещё раз связь на мобильных телефонах — всё тоже самое, нет даже намёка, словно их накрыли невидимым куполом сквозь который ничего не проходит.

На всякий случай они обследовали и второй подъезд, там были квартиры с 7 по 12.

— А это точно тот дом? В этом долбанном тумане мы легко могли не туда выйти,— озадаченно оглядываясь вокруг произнёс Валера— да и дом мне кажется не выглядел так, как сейчас с облупившейся штукатуркой на стенах. Мы явно зашли не туда.

— Валера, в этом посёлке он единственный. Вокруг один частный сектор.

— Ну тогда я ничего не понимаю.

— А чего здесь понимать? Людка моя решила с мамашей своей видно проучить меня, мол в следующий раз буду знать, как скандалить, а теперь ночуй на улице.

— Да, но с ними моя Нина, она не стала бы играть в их дурацкие игры и не позволила бы нас оставить на улице. Нет, тут что-то не то. Что за мужик отвечал нам из квартиры? По голосу вроде Аркадий, но больно молодой, у того он чуть грубее.

— Хрен с ними! Не хотят открывать, я дважды просить не стану. До первой электрички осталось чуть больше пяти часов подождать, разместимся здесь на ступеньках подъезда.

Валера хотел возразить, но потом безнадёжно махнул рукой и присел на широкую ступеньку рядом с другом. Закурили, помолчали. Хмель давно уже выветрился, начала болеть голова и хотелось пить.

— Ты как хочешь, а я покемарю.— Глеб накинул капюшон куртки на голову, прислонился к перилам подложив под себя руки и закрыл глаза.

Валера докурил сигарету, тщательно затушил её, убедился ещё раз, что мобильная связь отсутствует и решив, что “утро, вечера мудренее”— закутавшись в складки своей одежды притулился к выкрашенной в синий цвет панели стены.

Ночь в посёлке тянулась вязкой тишиной, нарушаемой только тихим потрескиванием электрических проводов от влажности да одиноким лаем собаки где-то на окраине. Туман, густой и влажный, будто нарочно обволакивал улицу, гася каждый звук, делая мир вокруг призрачно-нереальным. Глеб пару раз дёргался, открывал глаза, ворчал сквозь сон, но снова проваливался в дремоту. Валера же долго ещё сидел, закрыв глаза вслушиваясь в эту странную тишину — не городскую, где всегда гудит транспорт и кто-то куда-то спешит, а деревенскую, глубокую, настоящую. Здесь даже туман пах по-другому — не гарью от выхлопных труб и пылью, а влажной землёй, прелыми листьями и речкой, тянущейся где-то неподалёку.

“Вот ведь чудеса…” — думал он, поёживаясь в куртке. — “Вроде то же самое майское утро, но почему-то всё другое. Словно попал в чужую жизнь…”

С этими мыслями он тоже не заметил, как задремал.

Разбудил их рассвет. Туман к этому времени уже понемногу стал рассеиваться, стало чуть светлее, и всё вокруг напоминало словно старую фотографию в мягких серых тонах. В подъезде несмотря на закрытую входную дверь было прохладно, от чего Глеб с Валерой, зевая, синхронно поёжились, потом сонно поднялись на ноги и, отряхиваясь, побрели к станции.

— Вот уж ночь, — пробурчал Глеб, — хоть бы кто воды подал… сушняк, как в пустыне.

— Потерпи, — отозвался Валера, пряча руки в карманы. — Домой приедем, напьёмся.

Они шагали по пустынным улицам, и только ранние петухи доносились из частного сектора. В городе в это время уже гремели автобусы и гудели маршрутки, а тут всё выглядело будто замершим.

К станции добрались как раз к шести. И именно тогда их ждал первый сюрприз.

Из-за поворота с металлическим лязгом и протяжным гудком показалась электричка. Но не современная, серого цвета с красными полосками, а… будто сошла со старой кинохроники. Тёмно-зелёные вагоны, облупившаяся краска, большие жёлтые фары у ведущего электровоза, какая напоминала выпуклую морду.

— Ты это видишь? — недоверчиво спросил Валера.

— Вижу, — хмуро ответил Глеб. — Вот это раритет… Где они такую откопали?

— Может, ретропоезд какой пустили. День железнодорожника скоро, вот и катают.

— День железнодорожника вроде в августе только...

— Ну мало ли. Да и какая в сущности разница? Главное, чтоб доехали до места.

Поезд скрипя остановился у платформы. Людей в столь ранний час было ещё немного, вагоны были практически пустыми. Открылись двери, и перед ними оказались тяжёлые металлические ступеньки. Внутри — жёсткие, лакированные деревянные лавки, а не привычные мягкие кресла.

— Театр абсурда какой-то, — пробормотал Глеб, но всё же залез в вагон.

— Мне вообще пофиг, я после бессонной ночи в том подъезде, на таком сиденье высплюсь отменно.— Пожал плечами Валера, усаживаясь рядом.

Сон, быстро одолел их снова. Под стук колёс они задремали, не боясь проспать — ехать-то до конечной.

Глава 3. Вперёд в прошлое

Электричка дёрнулась, лязгнула сцепками и стала тормозить, повизгивая колёсными парами о рельс. За окном поплыли ржавые гаражи, потом бетонный забор в потёках, потом — платформа.

— Приехали, — сказал Глеб потягиваясь и зевая. — Ярославский.

Валера зевнул в ответ, спрятал телефон в карман куртки — экран всё равно давно погас, батарея полностью села— и поднялся, хватаясь за поручень.

— Может, кофе возьмём? У меня от этой электрички башка гудит.

— Возьмём. У "Шоколадницы" вроде на первом этаже.

Они вышли через раздвижные двери на перрон и тут же поморщились — в лицо ударил густой, маслянистый запах гари, солярки и чего-то ещё, тяжёлого, металлического. Двинулись по перрону к вокзалу, вместе с пёстрой толпой пассажиров и с каждым шагом странностей становилось больше.

— Слушай, а тут что, фильм какой-то снимают? — спросил Олег, невольно понижая голос. — Погляди, народ как-то странно одет вокруг. Ни одной современной шмотки, все как на подбор одеты в что-то, а-ля восьмидесятые.

— Может и правда какое-то кино снимают, и электричка наша как раз в тему получается...— согласился Игорь. — Про застой или какой-нибудь очередной детектив происходящий в нём. Вон, гляди — "Волга" стоит у входа, чёрная, с шашечками. Реквизит, наверное. Точно кино снимают видать, но я что-то не вижу режиссёра с оператором...

— Красиво снимают, чёрт возьми. Атмосферно.

Они подошли ближе к зданию вокзала — и тут восторг на секунду пересилил тревогу. Валера даже присвистнул, разглядывая фасад: свежепокрашенный, без единой рекламной вывески, без баннеров, без ярких лайтбоксов "Бургер Кинг" и "Пятёрочка" — только строгая каменная кладка, шпиль, лепнина и над главным входом — огромное красное полотнище с белыми буквами: "СЛАВА ТРУДУ!" Рядом — портрет мужчины с густыми бровями в костюме, с орденами на груди.

— Это Брежнев, что ли? — хмыкнул Валера. — Ничего себе размах у постановщиков. Прям хочется сфоткать.

Он вытащил телефон, направил на фасад, но вовремя спохватился, батарея разряжена.

— Сдох, зараза.

— У меня тоже дохлый почти, — Глеб глянул на свой экран: батарея показывала десять процентов, хотя утром вроде была заряжена наполовину.

Они вошли под своды вокзала — и звук вокруг изменился: гулкое эхо, шарканье сотен подошв по каменному полу, объявления, которые доносились не из динамиков с электронным женским голосом, а из хриплого репродуктора: "Электропоезд сообщением Москва — Адлер отправляется с третьего пути" . Голос дребезжал, срывался, будто пластинку заедало.

— Реально, звукорежиссёр из кожи вон лезет, — сказал Олег, оглядываясь. — Гляди, даже табло механическое повесили, с лопастями. Я такое только в кино видел.

Над кассами действительно висело табло — не электронное, а из рядов металлических пластинок, которые с треском переворачивались, складываясь в слова и цифры. Рядом — деревянные лавки, отполированные тысячами задов до блеска, с высокими резными спинками. На них сидели люди: старушка в цветастом платке с корзиной, из которой торчал гусь; солдат в шинели, придерживающий вещмешок; мужчина в сером плаще, читающий сложенную вчетверо газету — крупными буквами на первой полосе значилось "ПРАВДА".

— Слушай, — Глеб задумчиво осматривался вокруг,— а это точно съёмки? Что-то я камер нигде не вижу. Ни оператора, ни осветителей, ничего...

— Может, скрытая камера. Розыгрыш какой-нибудь.

— Ага, решили для этого в аренду весь ЖД вокзал снять... Что-то я не пойму...может мы в какой-то съёмочный павильон попали, а реальный вокзал в другой стороне?

Они прошли вокзал сначала в одну сторону, потом в другую, интерьер вокруг не изменился. Никакого кафетерия "Шоколадница" не нашли. Вместо него был — застеклённый киоск с надписью "БУФЕТ" прямо над прилавком, на витрине — бутерброды с серым сыром на подсохшем хлебе, печёные пироги, сосиски в тесте, гранёные стаканы с компотом, накрытые сверху бумажными кружочками, самовар с краном, из которого женщина в белом чепчике и синем халате разливала кипяток в такие же гранёные стаканы, только с чайной заваркой. Ценники были рукописные, на кусочках картона: "Чай — 3 коп." , "Бутерброд с сыром — 13 коп." , "Пирожок с повидлом — 5 коп.", "Сосиска в тесте-15 коп", "компот из сухофруктов — 7 коп."

— Копейки, — сказал Валера тихо. — Тут всё в копейках.

— Ну это же реквизит, ценники бутафорские, — не сдавался Глеб, но голос его уже звучал не так уверенно. — Слушай, спроси у неё просто, есть ли кофе. Приколемся, если она в роли будет отвечать.

Валера подошёл к прилавку.

— Здравствуйте. У вас кофе есть?

Женщина за прилавком, полная, с уставшим, немолодым лицом, глянула на него без всякого удивления — так смотрят на десятого за смену покупателя.

— Растворимого нету, кончился ещё в четверг. Могу чай с сахаром, три копейки, или какао — семь копеек, если сгущённое молоко доложить — так восемь будет.

— А… безналом можно?

Женщина нахмурилась, будто не расслышала.

— Чем-чем?

— Ну, картой. Банковской.

— Какой ещё картой? — она произнесла это медленно, по слогам, как произносят непонятное слово. — Молодой человек, вы издеваетесь, что ли?

Глеб наблюдавший это, попытался разрядить обстановку смехом:

— Простите, ролевая игра просто, реконструкция, мы в теме, — он похлопал себя по карманам. — Вот, у нас с собой… — он вытащил бумажник, а из него — российскую тысячную купюру с Ярославлем на обороте. — Держите.

Продавщица взяла купюру двумя пальцами, повертела, будто держала дохлую мышь за хвост, и брезгливо положила обратно на прилавок.

— Это что за фантик? Вы мне лотерейный билет суёте? Идите отсюда шутники хреновы, не мешайте, за вами люди стоят, а то сейчас милиционера позову.

За спиной у них действительно уже нетерпеливо переминалась появившаяся очередь — женщина с бидоном, старик с палочкой, — кто-то буркнул: "Ходят тут, дурака валяют" .

Глеб потянул Валеру за рукав, отвёл в сторону, к колонне.

— Слышал? — прошептал он. — "Фантик" . Она серьёзно так сказала, не в шутку.

— Может, актриса просто вошла в роль, ей за это платят…

— Валера, посмотри на неё ещё раз. Она не играет. У неё лицо усталое, настоящее, она не на камеру работает, она чай реально разливает людям, которые реально хотят пить. И очередь настоящая. Ты видел, как та бабка на нас смотрела? С раздражением, не с любопытством. Так не смотрят на актёров рядом.

Глеб помолчал, машинально крутя в руках бесполезный телефон.

— Ладно, — сказал он с деланной бодростью, которая давалась ему уже с трудом. — Хорош, пошли наружу, садимся в метро и чешем домой, скоро Нина с Людкой вернуться должны.

Они вышли через высокие двери на привокзальную площадь — и здесь та слабая надежда, что это просто съёмочная площадка или парк аттракционов, начала стремительно рассыпаться.

Площадь была заставлена машинами, какие Валера с Глебом видели разве, что на выставках ретроавто: угловатые "Волги" ГАЗ-24 с оленем на капоте, приземистые серые "Москвичи" , редкие юркие "Запорожцы" , один "РАФик" — жёлто-белый микроавтобус "скорой помощи" с красным крестом. Ни одной иномарки, ни одного кроссовера, ни одной современной машины. Воздух был другим — плотным, с явным привкусом выхлопных газов, этилированного бензина и угольного дыма откуда-то издалека, будто рядом топили печь.

Над площадью не было ни единого рекламного щита — только выцветший плакат на торце дома: рабочий с молотом на фоне восходящего солнца и надпись "Пятилетку — досрочно!" Чуть дальше, на другом здании — гигантский портрет олимпийского Мишки, того самого медвежонка с поясом пяти колец, и надпись "Олимпиада— 80".

— Олимпиада-80, — сказал Глеб медленно, будто пробуя слова на вкус. — Мишка. Плакаты. Старые ретро-автомобили...Мы словно оказались в прошлом...

— Не говори ерунды, — оборвал его Валера, но уже без прежней уверенности.

Мимо, звеня, прополз трамвай — старый, с деревянными лавками внутри, различимыми через мутные стёкла, с кондукторшей, которая свешивалась из передней двери и кричала: "Осторожно, двери закрываются!"

Игорь и Олег остановились у края тротуара, растерянные, оглушённые открывшимся зрелищем. Рядом на раскладном табурете сидела бабушка, торговавшая семечками — насыпала их гранёным стаканом в кулёчки, свёрнутые из старой газеты. Чуть дальше — синий ларёк с надписью "СОЮЗПЕЧАТЬ" , в окошке которого виднелись разложенные журналы: "Огонёк" , "Крокодил" , "Работница" с портретом улыбающейся доярки на обложке. В киоск выстроилась очередь.

— Пирожки, горячие пирожки! — доносился женский голос сбоку. Там, у лотка на колёсиках, укутанного в стёганое одеяло для сохранения тепла, торговка в белом фартуке поверх пальто раскладывала пирожки на противне. Запах — жареное тесто, повидло, лук с мясом — ударил в нос так остро, что у обоих одновременно свело живот.

— Слушай, у меня реально живот подводит, — признался Глеб — Со вчерашнего дня толком не ели. Попробуй ты, у тебя хоть мелочь какая была?

Валера вывернул карманы — горсть российской мелочи, десятирублёвые монеты, несколько пятирублёвок, смятая пятисотка.

— Вот, попробуем.

Они подошли к лотку.

— Здравствуйте. Нам два пирожка, пожалуйста.

— С чем? С мясом по девять, с повидлом по пять, — ответила женщина, не поднимая головы, привычно шурша промасленной бумагой.

— Вот, — Валера протянул ей десятирублёвую монету.

Женщина взяла монету, поднесла к глазам, повертела, нахмурилась сильнее, чем продавщица в буфете.

— Это что за деньга такая? — она даже принюхалась к монете, будто пытаясь распознать подделку по запаху металла. — Тут цифра десять, но я не видела таких металлических денег...И герб какой-то... двуглавый орёл — это ж дореволюционное было, вы что, из музея монету притащили?

— Понимаете, у нас просто… — начал было Глеб.

— Молодой человек, — женщина перебила его, уже с явным раздражением, — вы мне голову не морочьте. Или нормальными деньгами платите, или проходите, не задерживайте.

Она вернула монету, и Валера, чувствуя, как немеют пальцы, взял её обратно.

Они отошли, встали у стены вокзала, между афишной тумбой, оклеенной объявлениями от руки по типу — "Меняю двухкомнатную на Полежаевской на однокомнатную с доплатой" — и урной, из которой торчала пустая бутылка из-под кефира с крышечкой из фольги.

Повисло долгое молчание. Глеб присел на корточки, привалившись спиной к стене, и уставился в асфальт.

— Слушай, — сказал он наконец, и голос у него дрогнул, — я тебе одну вещь скажу, а ты не смейся.

— Говори.

— Я вот пока по площади шёл, у меня было такое чувство… восторга, что ли. Дурацкое, но было. Как будто мы в детство попали. Я запах этот — солярка, тесто жареное, — я его последний раз чувствовал, наверное, у бабушки на даче, мне лет пять было. И мишку этого олимпийского я на банке из-под чая помню, у бабушки стояла такая жестяная банка с ним, для сахара. Я как это всё увидел — аж дух захватило, честно. Думал: вот это декорации, вот это круто, вот это мы попали словно в настоящую машину времени, аттракцион какой-то...

— А сейчас?

— Валера, это не кино.

— Глеб послушай…

— Нет, ты послушай меня. — Он схватил товарища за рукав, развернул к себе, и глаза у него были совершенно круглые, безумные. — Ты пойми, наконец. Тут нет камер. Тут нет актёров. Тут нет никакого реалити-шоу, потому что реалити-шоу не может позволить себе тысячу человек массовки, которые все одновременно, не сговариваясь, ведут себя абсолютно естественно, потому что для них это не роль — это ИХ РЕАЛЬНОСТЬ! Эта тётка с пирожками не играла возмущение, когда увидела нашу десятку — она реально не понимала, что это за деньги, так же как и та на вокзале презрительно смотрела на нашу тысячу, потому что таких денег здесь никогда не было и не будет ещё сорок с лишним лет.

— Это невозможно, — прошептал Валера, но уже не с прежней уверенностью, а как человек, повторяющий заклинание, в которое сам перестал верить.

— Погоди, давай подойдём к вон тому стенду с газетами, прочитаем дату на них.

Газетный стенд под стеклом, в котором с обеих сторон были вывешены свежие газеты: “Правда”, “Известия”, “Труд” и “Советская Россия”. Несколько человек склонившись изучали печатные колонки пробегая глазами по заголовкам.

Подойдя ближе, они взглядом впились в даты напечатанные на титульном листе газет:

“18 мая, пятница, 1979 года”.

Глеб тихо толкнул Валеру в бок:

— Глянь… Видишь?

— Чего? — не понял тот.

— Газета. Ты видишь дату?

Словно по команде они оба начали озираться вокруг. Мимо них шли люди — живые, настоящие, одетые так, словно действительно перенеслись на сорок с лишним лет назад.

Вдоль площади шли девчонки-пионерки в красных галстуках, что-то весело напевая. У ларька с газировкой выстроилась очередь, и мальчишка в шортах держал в руках гранёный стакан, из которого пил жадно, оставляя на губах пену. По асфальту медленно проехал автобус "ЛиАЗ" с характерным басовитым рыком мотора.

Валера ошарашенно засмеялся:

— Ты только глянь! Это же… мать его, реально СССР!? Настоящий!?

— Не ори ты… — шикнул Глеб, но в голосе его не было строгости, только растерянность. — А я тебе о чём сейчас толкую?

Из обоих словно накрыло волной, какая накрыла с головой, вышибла воздух из груди. Они стояли и медленно поворачивались вокруг своей оси—мир окружающий их вдруг стал абсолютно, необратимо реальным, словно давя на них весом настоящего: трещинами в асфальте, облупленной краской на трамвае, звон в ушах, запах креозота и живой человеческий гул толпы, которая никуда не спешила исчезать по команде "снято".

— Валера, — Глеб схватил друга за плечи, засмеялся вдруг, диким, нервным смехом, — мы попали в прошлое! Мы реально попали в прошлое! Ты представляешь, что это вообще такое?! Да люди отдали бы всё на свете, чтобы это увидеть своими глазами, а мы тут просто стоим!

— Ага, — Валера тоже засмеялся, подхватывая эту истерическую, почти пьяную радость, — мы как в кино, только без кино! Настоящая машина времени, блин! Слушай, а может, нам повезло, может это вообще самое крутое, что с нами в жизни случалось…

Они стояли посреди площади, вдвоём, вцепившись друг в друга, смеясь тем смехом, который стоит на самой грани с истерикой, и несколько прохожих, оборачиваясь на них, крутили пальцем у виска обходя их стороной — двое явно нетрезвых с утра мужиков в странной одежде.

Но эйфория держалась недолго. Она схлынула так же резко, как накатила, оставив после себя пустоту и липкий, поднимающийся откуда-то из живота холод. Валера первым замолчал. Улыбка сползла с его лица медленно, будто он проговаривал про себя какой-то список и с каждым пунктом бледнел всё больше.

— Стоп, — сказал он. — Стоп-стоп-стоп. Глеб. У нас нет денег.

— Да ладно тебе, у нас же есть кар… — Глеб осёкся понимая глупость своего ответа.

— У нас нет денег, — повторил Валера медленнее, будто вбивая гвоздь. — Ни рубля из тех, что тут принимают. У нас нет местных документов — ни паспорта, ни хотя бы какой завалящей справки, а тут, я так понимаю, без документов шагу ступить нельзя, если мы реально попали в семьдесят девятый, через год олимпиада, а это значит паспортный контроль будут усиливать. И самое главное… — голос у него дрогнул совсем, — нам некуда идти. Некуда, понимаешь? У меня нет тут квартиры. У меня нет тут родственников — ну, то есть, формально, может, и есть, только они меня знать не знают, потому что я ещё...пешком под стол хожу. Нас в этом городе физически не существует.

Глеб почувствовал, как холод, о котором говорил Валера, добирается и до него — медленно поднимается от желудка к груди, сжимает горло.

— Может, — начал он неуверенно, — может, это как-то само пройдёт? Проснёмся — и обратно?

— А если нет? Если это навсегда? Что мы тогда, вообще делать здесь будем без единой копейки, без бумажки, что мы вообще люди, а не шпионы какие-нибудь?

Они заметались — не в буквальном смысле, но в этой растерянности было что-то от заметавшихся зверей: Глеб сделал несколько шагов в сторону вокзала, будто хотел вернуться туда, откуда пришли, к тем самым путям, — может, если добежать до платформы, может, если электричка ещё там стоит…

— Может, в милицию пойти? — сказал вдруг Валера. — Рассказать всё как есть?

— Ты рехнулся? — Глеб уставился на него. — Ты представляешь, что с нами сделают, если мы придём и скажем: "здравствуйте, мы из две тысячи двадцать пятого года, случайно к вам заехали!" — Нас не в психушку даже, — нас как шпионов возьмут в оборот, у нас же ни документов, ни прописки, странная одежда, странные деньги, странные устройства. Это тебе не двадцать первый век с толерантностью, тут за меньшее к стенке могут поставить, ну, или уж как минимум упечь на исследование, куда-нибудь в закрытое учреждение, откуда мы никогда не выйдем.

— А что тогда? Стоять тут и ждать, пока с голоду загнёмся?

Глеб не ответил. Он опустился прямо на низкий бетонный бортик у клумбы, обхватил голову руками, и Валера впервые за всё это утро увидел, что его друг, обычно шумный и уверенный, по-настоящему испуган — не картинно, не наигранно, а тем спокойным, тихим ужасом, который приходит, когда человек понимает, что земля под ногами больше не та, что была час назад.

— Я не знаю, — тихо сказал он. — Я вообще не знаю, что теперь делать. Мы стоим посреди Москвы, которая нас не ждала, в городе, где нас не существует, без денег, без документов, без единого человека, который бы нам поверил или помог. И идти нам, Глеб, если честно — совершенно некуда.

Глава 4. Чужие среди своих

Получалось так, что в данном промежутке времени люди каких они знали и какие могли бы хоть чем-то помочь— это их будущие тесть с тёщей, какие насколько Глеб помнил начали жить здесь с 1976 года, а их соседи —родители Нины с 1975. Но даже расскажи Глеб с Валерой им всю правду правду, как они оказались тут, их в лучшем случае примут за сумасшедших, а в в худшем могут сдать в милицию, как потенциальных шпионов. Надо было, что-то придумать, касательно потери документов и денег.

Валера пытливо смотрел на застывшего у крыльца дома Глеба.

— Ты собираешься завалиться к ним в гости со словами: “я ваш будущий зять из будущего, не будете возражать, я немного поживу у вас, подожду, когда Люда подрастёт и женюсь на ней.”

— Хорош зубоскалить, я обдумываю план действий. У Людкиных родителей, если мне память не изменяет в Рязани жило много родственников с какими они редко виделись, больше переписывались письмами по почте. Она сама родом оттуда и провела там большую часть своего детства.

— И что? Ты хочешь выдать себя за одного из них?

— Почему нет? Тёща моя будущая сейчас ещё молодая, поэтому мы для неё по возрасту вполне сойдём за каких-нибудь родителей двоюродных сестёр и братьев.

— Так, а я что скажу? Я ведь о них даже не знаю ничего.— Возразил Валера.

— Не парься! Слушайся меня, поддакивай время от времени, делай умное лицо и всё у нас получится. Если повезёт то может даже деньгами разживёмся.

—Ох, чувствую я, что загремим мы в полицию из-за этой авантюры...— Закатил глаза Валера.

— Следи за лексиконом здесь, вот из-за таких ошибок мы действительно можем провалиться. Сейчас здесь “милиция”, а не “полиция”. Ладно, собрались!— Они поднялись на второй этаж и вновь стояли перед знакомой квартирой. Глеб громко постучал в неё. Через минуту дверь открыл сравнительно молодой мужчина, очень сильно похожий на молодого Аркадия Платоновича, одетый в белую майку и штаны “треники”. Увидев незнакомцев вопросительно уставился на них:

— Вы к кому?

— Вот это да! Аркаша, как ты возмужал и вырос, бродяга!— Глеб не давая опомниться тому, параллельно начал жать ему руку и хлопать по плечу.— А Аля дома? Господи, сколько же лет мы с вами не виделись?

Аркадий несколько секунд переваривал услышанное, потом чуть отстранился и ответил нахмурил брови:

— Так… подождите. Вы кто такие? Я вас знаю?

— Вот это поворот, Аркаша ну ты чего? Это же мы дядя Глеб и дядя Валера, из Рязани, тебе Аля разве наше совместное фото не показывала? Я вам фото отправлял по почте.

В коридоре послышался женский голос:

— Аркаш, кто там стоит? Опять соседи?

Из комнаты выглянула молодая, симпатичная женщина в домашнем халате, с длинной косой до пояса — супруга Аркадия, Алевтина Николаевна— будущая тёща Глеба, она была невысокая, слегка полная, с усталым, но добродушным лицом. За её юбку держалась девчушка лет шести с косичками и бантами на голове. Девочка с интересом уставилась на гостей, а потом спросила вслух:

— Пап, а это кто?

Глеб едва не поперхнулся. Сердце ухнуло вниз: перед ним стояла маленькая Люда — та самая, которую он когда-то встретит в будущем, только сейчас — ребёнок.

Аркадий обернулся:

— Людка, иди в комнату. Играй там.

— Но мне интересно… — не унималась она.

— Я сказал, марш! — повысил голос Аркадий.

Девочка недовольно топнула ножкой, но послушно ушла в комнату.

Женщина поправила халат и строго глянула на гостей:

— Это, что за типы? Чего в дверь колотите?— У неё был лёгкий деревенский акцент.

— Алечка, скажи, что и ты не признала дядек своих родных из Рязани!?— Глеб театрально раскинул руки в стороны в притворном огорчение.

Она напряжённо вглядывалась в их лица пытаясь вспомнить хоть кого-то из родни оттуда. Но память ничего конкретного не выдала, но их лица казались ей знакомыми, что-то внутри шевельнулось, и она неуверенно произнесла:

— Дядя Валера и Дядя Глеб, вы живёте с тётей Марусей и тётей Клавой на соседних улицах?

— Немного не угадала племянница, я живу с тётей Олей, а дядя Валера точно с Марусей, только через две улицы.Ребята ну вы чего? Я же вам письмо месяц назад посылал с нашим совместным фото. Вы что не получали его?— Глеб вдохновенно врал, понимая, что никто не сможет его сейчас уличить или опровергнуть. Названные Алевтиной имена действительно принадлежали живущим её родственникам там, он знал о каждом из них немного из рассказов Люды в будущем, когда многие из них уже поумирали.

Алевтина словно прозрела и всплеснув руками затараторила:

— О, Господи, вот несчастье, я то письма и фото не получала от вас. Точно на почте, где-то потерялось…так чего вы на пороге то стоите? Проходите в хату. Сейчас чай пить будем. Аркаша, проведи гостей пока в кухню, а я переоденусь.

В кухне было тесно: стол-- накрытый клеёнкой с цветочками, пузатый, покрытый хромом электрический самовар по центру, деревянные простые табуретки. На стене тикали часы с кукушкой. Рядом календарь с изображением Юрия Гагарина, на подоконнике цветы в горшках, старый кухонный комод для посуды, эмалированный умывальник. Запах свежесваренного супа наполнял воздух.

— Садитесь, — махнул рукой Аркадий — Может пока самовар закипит, по рюмашке за встречу?

Валера хотел, что-то возразить на это, но в кухне появилась переодетая в простое ситцевое платье Алевтина.

— Тебе с утра бы выпить. Дай людям дух перевести. Давайте я вам сейчас на скорую руку яичницы с ветчиной нажарю, вы поди голодные?

Глеб кивнул в знак благодарности, стараясь не смотреть в сторону комнаты, где скрылась маленькая Люда. Сердце у него колотилось: вот она, его будущая жена — совсем ребёнок.

Аркадий сел за стол напротив, явно чувствуя себя немного скованно.

— А чего вы телеграмму не дали, что приедете? Мы бы на вокзале вас встретили.— Разбивая яйца в сковороду проговорила Алевтина.

— Да мы Аля, вообще-то проездом. Ехали в Краснодар, думали на обратном пути заскочим проведаем вас. Поезд то как раз вашу станцию проезжает. Но случилась с нами одна оказия…остались мы с дядей Валерой без вещей, документов и главное денег. Не поверите, сели в купе мы вчера днём, ехали всё было нормально, ближе к вечеру подселили к нам двух типов. Ну в купе, как водится познакомились с ними поближе, выпили бутылку коньяка за знакомство, а потом…ничего не помним…всё как в тумане. Очнулись от того, что проводник нас тормошит и говорит, что мы якобы ему билеты наши проездные так и не показали. У нас с Валерой голова раскалывается, ничего сообразить не можем, но полезли к своим сумкам, а сумок след простыл…и бумажника с деньгами и документами. И главное— наши случайные попутчики тоже пропали. Проводник говорит они сошли на какой-то промежуточный станции. Ничего не видел говорит у них подозрительного, ничего мол не знает. Мы ж давай милицию звать, рассказали, что и как. Те записали наши слова, сказали на ближайшей станции сойти и в местном отделении более подробно всё рассказать. На дворе ночь уже, мы вышли я даже названия станции не рассмотрел, туман надвигался. Потом в отделение долго расспрашивали, как и при каких обстоятельствах всё произошло? Мы рассказали, что вероятнее всего те двое у нас всё и умыкнули с собой. В коньяк, что-то по видимости они, подмешали, сами только делали вид, что пьют его, а мы с Валеркой накидались…

Под утро с отделения вышли, туман кругом. Куда идти? И тут я вижу название станции. Говорю ему “так тут же живут Аркаша с Алей, мы хотели к ним потом заехать, но видно придётся сейчас.“ Пока вас нашли из-за тумана ни черта не видно, в овраг упали, перепачкались… Решили уже дождаться, когда солнце встанет, нашли местечко и кое-как немного покемарили там, а после добрые люди подсказали, где ваш дом найти.— Глеб врал настолько красноречиво, что сидящий истуканом рядом Валера едва и сам не поверил, что с ними всё так и произошло.

Алевтина вздыхая и охая положила им в тарелку еду со сковороды, Аркадий тем временем заваривал заварку в фарфоровом чайнике.

— Кушайте пока горяченькое. Ох, у меня ж свои консервированные огурчики и помидорчики есть.— Она достала из холодильника 3-х литровую банку и наловила рукой из неё помидор и огурцов.

Валера попросил налить ему стакан рассола, сказал, что после “палёного” коньяка до сих пор в голове туман и сушит.

После еды стало немного веселее на душе, даже молчавший боящийся вставить невпопад слово Валера разговорился и наравне с Глебом начал сочинять байки про их житьё-бытьё в Рязани и так его заносило, что Глеб то и дело под столом толкал его в бок, чтобы он не сильно увлекался.

Но Алевтина ловила каждое их слово и подперев одной рукой голову слушала о родном городе, где она провела детство.

Аркадий поинтересовался чем они занимаются по жизни?

Глеб вздохнул, сделал вид, что собирается с мыслями:

— Мы с Валерой занимаемся геологическими исследованиями полезных ископаемых. Ехали вот в командировку в Краснодар, оттуда нас должны были вертолётом доставить на базу, где нас ждали другие геологи, но…как видите не судьба.

— Так а что в милиции говорят? Как быть с документами?

— Пообещали сделать временные удостоверения личности, а вот с деньгами сложнее… Надо писать или звонить руководству, просить денег на дорогу, объяснять, что и как… а это всё время, мы и так получается людей других подводим тем, что вовремя не появились.

Алевтина с Аркадием переглянулись.

— А сколько вам надо…ну чтобы добраться до места?

Глеб задумался пытаясь вспомнить цены 79 года, но память ничего конкретного не выдала ему, слишком много времени прошло. Поэтому решил просто ответить:

— Да нам лишь бы до Краснодара доехать, а там нас встретят и руководство на обратную дорогу вышлет.

Алевтина ушла в комнату и через минуту принесла две красные десяти рублёвые купюры с изображением в профиль дедушки Ленина.

— Этого хватит я думаю?

Глебу даже стало неловко брать деньги, но без них сейчас было никак.

— Алечка спасибо огромное, мы как получим командировочные я тебе сразу телеграфом их верну. Вы нас выручили, даже не представляете насколько.— Он не удержался и обняв чмокнул её в щёку.

— Да ладно, свои люди…сочтёмся.— Алевтина смутилась и даже чуть покраснела.

— Так, а что с документами, когда будут готовы временные?— Спросил Аркадий наливая себе ещё чая.

Глеб переглянулись с Валерой.

— Так это, сказали вроде завтра подойти к ним в отделение, а поезд по моему в обед должен быть проходящий.

— Ну и замечательно! Отдохнёте, как раз, сил наберётесь перед дальней дорогой… — Алевтина снова засуетилась. Я вам сейчас по чистому полотенчику дам, помоетесь, вещички потом ваши простираю и до завтра они высохнут.

Глеб с Валерой не стали возражать.. Впервые за день они почувствовали хоть какую-то человеческую теплоту.

После еды и горячего чая их действительно разморило, усталость последних суток навалилась со всей силой.

— Аркаша, постели им на диване в комнате, — распорядилась Алевтина. — Пусть хоть выспятся по-человечески.

Он быстро поднялся и пошёл доставать из шкафа старое одеяло и подушки.

Глеб с Валерой по очереди обмылись в старой местами отбитой эмалью ванне. Уже растягиваясь на скрипучем диване, почувствовали, что глаза слипаются. Но сон не спешил приходить: в голове у обоих крутились мысли — как же так вышло, что они оказались здесь, без малейшего шанса доказать хоть кому-то правду? И главное — как теперь жить, если впереди целая неизвестность?

Из соседней комнаты донёсся тихий детский смех — маленькая Люда, вероятно, рассказывала что-то матери. Сердце Глеба сжалось. Он понимал, что должен держать себя в руках, ведь для него она ещё станет той самой— любимой и неповторимой женщиной, Но сейчас… сейчас перед ним всего лишь ребёнок, и от этого было особенно странно и больно.

— Слышь, Глеб, — прошептал с дивана Валера, повернувшись к нему боком, — а если нас тут навсегда оставят? Если обратно дороги нет?

Глеб молчал несколько секунд, потом так же шёпотом ответил:

— Значит, будем искать. Не верю я, что это всё просто так. Должна быть причина.

— А если нет?

— Тогда будем жить… — тихо сказал Глеб, хотя сам в это не верил до конца.

На кухне часы пробили полдень.

Глеб, наконец, закрыл глаза. Перед тем как провалиться в сон, он поймал себя на мысли, что впервые за последние сутки рядом есть люди, готовые им помочь, пусть и по неведению. Это давало надежду.

А завтра… завтра придётся снова придумывать легенды, снова врать и изворачиваться, чтобы не выдать себя.

И чем дольше он об этом думал, тем яснее становилось: они действительно чужие здесь…среди своих.

Глава 5. Между "вчера" и "завтра"

Их разбудил около 16-00 утробный звук работающей стиральной машинки. Глеб уже и забыл, как его мать стирала в такой же круглой формы— простая в эксплуатации и надёжная, как автомат Калашникова. Они выглянули в коридор, где работало это советское чудо инженерной мысли, рядом с ней стояла Алевтина ловко протаскивая уже постиранное бельё сквозь два резиновых валика укреплённых на основании машинки, для отжатия лишней воды с него. Ловко крутя одной рукой ручкой, другой тянула уже отжатое бельё.

Увидев заспанные лица друзей широко улыбнулась:

— Я наверное вас разбудила? Извините, надо было ваши и кое-какие свои вещи постирать. Вон на стуле пока оденьте Аркашины, они не новые, но все чистые.

Глеб с Валерой поблагодарив, переоделись в чужую одежду и сразу возникло ощущение ирреальности происходящего. Маленькая Люда скакала тут же с озорством и любопытством рассматривая новых людей. И тут Глеб спохватился, что они с Валеркой напрочь перед стиркой забыли достать всё из карманов. Но Алевтина словно прочитав их мысли кивком головы указала на комод:

— Там ваши вещички все сложены, вы уж извините, я перед стиркой всегда карманы проверяю, чтобы ничего не было, а вам сказать сразу забыла, а когда вспомнила вы уже спали, не схотела вас будить.

Они на ватных ногах приблизились к комоду на котором в двух аккуратных кучках лежали их вещи из карманов: связка ключей, начатые пачки сигарет “Camel”, пластиковые, одноразовые зажигалки, два сенсорных мобильных телефона. Быстро рассовав всё это по карманам они словно нашкодившие пацаны желая задобрить строгую мать, спросили не могут ли они чем-то помочь Алевтине по хозяйству? Та замахала руками и ответила, что и сама справится. Предложила сходить, если хотят с Аркадием в магазин, купить хлеба и что-нибудь к столу на вечер. Предложение было встречено с энтузиазмом, они втроём вышли из дома и пошли в сторону гастронома.

Аркадий достал пачку “Беломора”, Глеб и Валерий предложили ему свои, но тот отмахнулся, сказав что не накуривается с фильтром, для него они слишком слабые.

Минут пять шли молча курили, каждый думая о своём.

Окружающая их сейчас среда мало чем отличалась от того, что они видели у себя в будущем. Те же частные дома с невысокой деревянной изгородью, те же деревья и та же трава, только кажется зеленее, а деревья выше…прямо, как в детстве.

На пути попалась скамейка и Аркадий предложил присесть на неё. Видно было, что он немного нервничает и не знает, как начать разговор, прикурил от недокуренной папиросы новую и сделав две жадные затяжки наконец выдал:

— Мужики, прошу не понять меня неправильно, но мне неприятности дома не нужны.

Глеб с Валерой насторожились ещё не понимая в какую сторону он клонит.

— Алевтина вам сказала уже, что без вашего ведома вещички у вас из карманов извлекла для стирки, так вот говорит две диковинные вещи у вас увидела похожие на какие-то аппараты, плюс на вас шмотки сплошь заграничные, явно у барыг в городе на рынке купленные, обувь опять таки ненашенская и сигареты курите американские… Вообщем нас с Алевтиной одолели сомнения, кто вы такие? Действительно ли родственники ейные или какие-то проходимцы?

Глеб с Валерой переглянулись — каждый понимал, что малейшее неверное слово способно всё испортить.

— Мужики, ещё раз прошу меня не понять неправильно— продолжил Аркадий, сбивая пепел с “Беломора”, — времена сейчас такие... непонятные. Люди кругом разные шастают: кто торгует, кто барыжит, кто ворует. А у меня семья, ребёнок. Так что поймите правильно, я должен знать, кто у меня в доме.

Глеб медленно кивнул:

— Да всё верно, Аркадий, правильно делаешь. Мы бы на твоём месте тоже насторожились. Но посуди сам, будь мы какие-то лихие люди, с какого перепугу решили именно к вам податься? Да и потом я ведь рассказал всё, что знал про наши родственные отношения с Алевтиной, откуда бы посторонний человек мог знать об этом?

А насчёт тех штук…( он извлёк из кармана свой мобильный телефон не включая его)— это брат такая штука…её наши учёные изобрели, помогает нам геологам находить залежи с полезными ископаемыми. Я включаю его, загорается экран и словно рентгеновскими лучами он просвечивает почву и сообщает на какой глубине залегают те или иные ископаемые. Это новая секретная разработка наших академиков, ни у кого в мире ещё такой штуки нет, как у нас. А насчёт одежды… Ну ты ведь мужик я думаю и сам не глупый, если мы хорошо зарабатываем, то почему бы себе не прикупить пусть даже у барыг заграничные тряпки? В молодости не было возможности купить, так хоть сейчас походим.

Валера отворачивался в сторону, чтобы не заржать в голос от ахинеи, что сейчас втирал Глеб Аркадию, стараясь при этом сохранить на лице максимально серьёзное выражение. Но главное, что тот реально поверил в эту басню и его настороженность враз сменилась на доверие. Правда он перед этим долго вглядывался в их лица, будто пытаясь по мельчайшим мимическим признакам выловить ложь, но потом всё же выдохнул, отбросил окурок и махнул рукой:

— Ладно, бог с вами. Ну теперь то всё ясно… А то моя Алевтина начала меня стращать, мол проверь точно ли они с Рязани? Что за штуки у них с собой такие? Почему так одеты? Пошли, а то Алевтина там, поди, ужин готовит, а мы сидим как дураки.

Они дошли до местного гастронома, по дороге обменялись парой дежурных фраз о погоде и дорогах, потом купили буханку белого “кирпичика”, три бутылки “Жигулёвского” и кусок вареной колбасы. Продавщица, тётка лет сорока пяти с накрашенными губами, подозрительно посмотрела на Глеба с Валерой, но Аркадий сказал, что это “свои, с юга приехали”, и та сразу смягчилась.

Возвращались, уже немного расслабленные, но каждый держал в голове свою роль. Глеб — как бы весельчак и балагур, Валера — сдержанный, рассудительный. Аркадий всё равно ещё поглядывал на них искоса, будто не мог решить, доверять или нет.

К вечеру в доме запахло картошкой с луком, тушёной капустой и чем-то мясным. На столе уже стояли тарелки, стопки, хлеб, миска с домашними солёными огурцами, маринованными грибами. Маленькая Люда играла на полу, Алевтина поправляла скатерть.

— Ну что, мужики, по чуть-чуть? — предложил Аркадий, ставя бутылку на середину стола.

— По чуть-чуть можно, — согласился Валера, — чтобы спалось крепче.

— Подождите, сейчас соседи в гости зайти обещали, мы с ними дружим семьями.— Заявила Алевтина направляясь к входной двери в какую тихонько постучали.

На пороге стояла молодая пара, мужчина и девушка возрастом примерно, как Алевтина с Аркадием, у их ног нетерпеливо переминалась с ноги на ногу девчушка лет 7, какая с интересом смотрела на новых людей.

— Нина, бери Люду и идите в комнату играться,— скомандовала Алевтина подталкивая девочку. Та зайдя в комнату поздоровались чуть смущённо со всеми и взяв Люду за руку с весёлым визгом убежали в соседнюю комнату.

Соседи тем временем присели тоже за стол, им налили стопки и они чокнулись за знакомство. Сначала ели молча, только ложки звенели да радио тихо играло в углу — передавал “Маяк”. Потом разговор как-то сам собой пошёл.

Они представились, как Лариса и Геннадий Шестопаловы, рассказали, что приехали сюда по распределению после института, их совхоз определил жить в этом доме, вскоре у них родилась дочка, какую назвали Ниной.

Валера во все глаза глядел на них едва сдерживая восклицания от того, что видит сейчас ещё живых родителей своей будущей жены Нины. Глеб качнул головой, когда тоже догадался, кто перед ними и взглядом дал понять, что нельзя ничего им рассказывать о их будущем.

Тем временем спустя время после выпитого спиртного, все немного разомлели и разговоры сами потекли обо всём, и ни о чём. Аркадий например вспоминал службу в стройбате, рассказывал, как их гоняли на холоде под Свердловском, как потом работал на кирпичном заводе. Глеб поддерживал беседу, осторожно расспрашивая про жизнь, цены, как живут люди в посёлке, чтобы лучше понимать, как себя вести в дальнейшем. Валера же больше слушал, иногда отпускал шутки — добродушные, без задней мысли и не мог оторвать взгляд, когда в комнату вбегала Нина с Людой весело смеясь для того, чтобы выпросить у взрослых печенья или конфет, и снова убежать в комнату.

— А у вас, значит, в Краснодаре, тепло, небось? — спросила Лариса, накладывая себе в тарелку соленья.

— Да, — кивнул Глеб, — жара, пыль, всё цветёт раньше, чем у вас. Там персики, абрикосы… красота.

— Вот бы хоть раз туда, — мечтательно вздохнула она. — А у нас всё одно и то же: завод, очередь, детский сад, да огород.

Постепенно напряжение спало. Аркадий, видно, уже хорошо поддал, глаза его стали мягче. Он хлопнул Глеба по плечу:

— Знаешь, я думал сначала, что вы какие-то мутные типы. А теперь вижу — нормальные мужики. Даже обидно стало, что плохо подумал.

Глеб улыбнулся:

— Да мы и не обижаемся. Сами бы насторожились.

— Вот и славно, — сказал Аркадий, — а то живём в такое время: не доверяешь — плохо, доверишься — ещё хуже.

После ужина все вышли на крыльцо, дышать свежим воздухом. Люда набегавшись уснула на руках у матери, Нина ушла с Ларисой и Толиком домой, а мужчины сидели, докуривая последнюю сигарету. Лёгкий вечерний ветер колыхал занавеску на окне, где ещё горел тусклый свет.

Аркадий зевнул и сказал:

— Ладно, пойду я спать, завтра рано вставать. А вы как — на поезде завтра?

— Да, утром, в отделение, а как получим документы так сразу и в Краснодар, как договаривались.— Ответил Глеб.

— Ну, если что, я вас до станции провожу.

— Не стоит Аркаш, мы сами потихоньку. Вы с Алевтиной и так для нас много сделали, так что теперь мы уже сами.

Он пожал им руки, добродушно, по-домашнему, но в его взгляде Глеб всё-таки уловил что-то — не то остаток подозрения, не то тревогу, которую тот не решился озвучить.

Когда в доме всё стихло, Глеб долго лежал на кровати, глядя в потолок. Валера уже посапывал рядом. За стеной тихо шелестела вода в трубах, а где-то вдали глухо гудел тепловоз.

И в этой тишине вдруг ясно почувствовалось — мир вокруг будто чуть сдвинулся, стал плотнее, ощутимее, чем когда-либо прежде.

Утро выдалось тихим, туманным. Низкое солнце только пробивалось сквозь редкие облака, окрашивая всё вокруг в блекло-жёлтый оттенок. Воздух был прохладен, с запахом мокрой земли и свежевыстиранного белья, что колыхалось на верёвке за домом.

Глеб поднялся первым — в комнате стояла та самая сонная тишина, какая бывает только в деревенских домах, когда часы на стене тикают чуть громче, чем нужно. Валера лежал, отвернувшись к стене, не спеша открывать глаза, будто не хотел просыпаться в этом чужом времени, где всё казалось не ихним.

— Вставай, — тихо сказал Глеб, — пора собираться.

Валера нехотя повернулся, приподнялся на локте, потер глаза.

— Уже?

— Ага. Скажем, что идём в отделение, а там — сразу на вокзал. Чем раньше уедем — тем лучше.

Они молча оделись. На стуле, аккуратно лежала их чистая, выглаженная одежда — Алевтина постаралась.

Она сама уже хлопотала у плиты на кухне. Видно было — не выспалась, но улыбнулась:

— Ну что, собрались? Документы получать будете?

— Да, — ответил Глеб, — нам сказали утром подойти, может, повезёт, успеем оформить всё за день.

Она кивнула, поставила на стол чашки, тарелку со сливочным маслом, варенье, нарезанный хлеб.

— Хоть поешьте в дорогу.

— Спасибо тебе, Алевтина, — сказал Валера, стараясь не встречаться с ней взглядом. — А Глеб с удивлением для себя отметил, что в молодости тёща всё же не была такой стервой, как станет после.

Появился заспанный Аркадий, зевая и поправляя рубашку. На лице его отражалась смесь облегчения и грусти — видимо, он в некоторой степени был рад их скорому отъезду.

— Ну что, мужики, я вас всё-таки провожу, — сказал он.

— Не стоит, — мягко возразил Глеб. — Мы сами. С утра, да по делам — не будем отрывать тебя от работы.

Аркадий пожал плечами, но не стал спорить. Зашнуровывая ботинки, буркнул:

— Ладно. Смотрите только, чтоб всё у вас получилось.

На прощание Алевтина сунула им в руки бумажный свёрток:

— Тут хлеб, варёные яйца и пару огурцов. Дорога — дело непредсказуемое.

— Спасибо, — Глеб взял свёрток, чувствуя, как что-то внутри сжимается.

Маленькая Люда выбежала на крыльцо, держась за подол матери.

— Дяди, вы ещё приедете? — спросила она, глядя снизу вверх своими ясными глазами.

— Приедем…обязательно приедем.— Соврал Глеб, погладив девочку по голове, подавив в себе желание обнять и поцеловать эту маленькую копию его Люды.— Только сначала дела все уладим.

Они шагнули за калитку. Доски скрипнули, и за спиной сразу стало тише — будто дом, закрывшийся за ними, отрезал их от другой жизни.

Дорога к станции шла через поле и небольшой овраг, по которому журчал ручей и в какой они накануне упали, когда пытались избежать столкновения с машиной. Трава ещё блестела от росы, воздух был влажным и пах осенью. Глеб шёл впереди, держа руки в карманах, Валера молчал, задумчиво глядя под ноги.

— Слушай, — вдруг сказал Глеб, а вот это место. Мы с тобой упали здесь…точно вот и железка из земли торчит об какую споткнулись. Может, если снова попробуем упасть, вдруг вернёмся назад?

Валера согласился, они вдвоём сымитировали падение с трассы в овражек с перецепом через железяку, но обстановка вокруг них никак не менялась, как не поменялась и после шести попыток с разными подходами.

Наконец плюнув они молча побрели на станцию.

— Слушай, а как тебе твоя Нинка?—Желая поговорить спросил Глеб.

— Не напоминай, — глухо ответил Валера. — Я всю ночь думал об ней. Хотел даже пойти к ним ночью, сказать хоть что-то… но ведь нельзя. Ни слова нельзя.

— Да и толку, — вздохнул Глеб. — Им сейчас всё равно не понять. А ты представь — если бы кто-то к тебе пришёл и начал такое нести?

— Да знаю я… — Валера запустил руку в карман, достал помятый “Camel”, но потом сунул обратно. — Вот только как теперь это из головы выкинуть?

Они шли дальше, пока впереди не показался железнодорожный переезд. На будке у шлагбаума дремал дежурный, рядом стоял трактор “Беларусь”, пахнущий соляркой.

Вокзальчик оказался крошечным — деревянное здание с выцветшей вывеской “КАССА” и облупившейся синей краской. Внутри — пара лавок, расписание на стене и бабка в очках за стеклом.

Глеб подошёл первым:

— До Москвы два билета, пожалуйста.

Кассирша подняла взгляд, смерила его прищуром.

— Паспорт-то есть?

— В отделении оставили, — не моргнув ответил он. — С утра туда ходили, но сказали потом забрать. Нам только добраться надо.

Она что-то проворчала, шурша бланками.

— Без паспорта билет не положено… Но если без купе, в общий, может, и продам.

— Нам и в общий, — поспешил согласиться Глеб, доставая красный червонец.

Бабка долго разглядывала деньги на свет, потом отсчитала сдачу и протянула им два серых билета.

На перроне почти никого не было. Несколько женщин с сумками сидели на скамейке, рядом мальчишка в коротких штанах крутил обломок ветки. Поезд должен был быть через полчаса.

Глеб присел, уставившись на рельсы, уходящие в даль.

— Ну вот, брат, — тихо сказал он. — Дорога в новую жизнь.

— Или в тупик, — буркнул Валера. — Мы даже не знаем, куда нас дальше занесёт. В Москве нас кто ждать будет? У нас ни паспортов, ни прописки, ни работы, ни денег.

— Зато голова есть, — усмехнулся Глеб. — Разберёмся. В большом городе людей много, затеряться проще. Главное — держаться вместе.

— За то хоть время теперь настоящее, — сказал он. — Без цифр, без интернета. Только солнце и тень.

Гудок тепловоза раздался неожиданно громко, заставив их подняться. Из-за поворота показались первые вагоны — старые, выкрашенные в зелёный, с запотевшими окнами.

Когда поезд остановился, они шагнули к двери, не оглядываясь. Только на мгновение Глеб всё-таки повернул голову — туда, где за полями, за туманом, остался тот дом.

Поезд дёрнулся, заскрипели колёса. Они тронулись в путь — туда, где впереди их ждала Москва, холодная, шумная, и, возможно, единственный шанс начать сейчас всё сначала.

Глава 6. Пыль, соль, пот

Москва образца 1979 года — был городом контрастов: торжественные своды метро и грязные задворки дворов; праздничные олимпийские плакаты и ленточные очереди у гастрономов; хрусткий майский воздух и тяжёлая, вязкая суета жизни. Для Глеба и Валеры это одновременно испытание и шанс: при правильной осторожности, рассудительности и способности быстро приспосабливаться они могут найти путь к минимальной безопасности — ночлег, еда, первые деньги — и только затем — куда более сложную задачу: влиться в бюрократическую сеть, получить документы и, возможно, найти тех, кто поможет вернуться или начать новую здесь жизнь.

Накрапывал мелкий противный дождик и они вместе с другими пассажирами поспешили укрыться в здании вокзала. Вокруг них кипела жизнь, люди с сумками и чемоданами спешили каждый по своим делам кидая на Глеба с Валерием мимолётные взгляды. После практически бессонной ночной поездки в общем вагоне, они оба чувствовали себя не лучшим образом. Хотелось поесть и хотя бы пару часов поспать. Прошлись по вокзалу ориентируясь на запах свежей выпечки и вышли к местному буфету. К прилавку вела длинная очередь таких же страждущих, как они поесть. Пришлось вставать вместе со всеми и терпеливо отстоять пятнадцать минут, пока не оказались перед дородной тёткой в белом халате и накрахмаленном белом колпаке какая выжидательно смотрела на них в ожидании заказа. На прилавке перед ней лежали завёрнутые в промасленную бумагу пирожки, сосиски в тесте и булочки с ценниками, стеклянные бутылки с “Байкалом”, “Тархуном”, “Колокольчик”, “Саяны”; Пиво “Жигулёвское”, “Московское”, “Бархатное”, “Рижское”; кефир и молоко в треугольных пакетах, бутерброды с колбасой завёрнутые в плёнку; под стеклом витрины одиноко лежали тощие копчёные куры-гриль. Они взяли по бутылке “Байкала”, штук шесть пирогов и сосисок в тесте и по стакану кофе с молоком.

Приткнувшись за свободным стоячим столиком с жадностью набросились на еду.

— Господи, как же детство то напоминает…— С набитым ртом произнёс Валера с любовью рассматривая свой пирожок.— Вот так и с родителями помню кушали в таких буфетах, когда на юга ездили.

— Да, этот вкус точно ни с чем не спутаешь… И цена! Мы с тобой потратили на всё около пары рублей всего, а ещё тут в городе должны быть общественные столовые, где на рубль можно наесться от пуза. Нам с тобой дали целых 20 рублей, по этим ценам вполне вдвоём можно прожить минимум пару-тройку недель, если не шиковать.

— А что будем делать, когда деньги закончатся?

— Об этом надо думать уже сейчас. Кроме денег, у нас нет советских паспортов, прописки и вообще мы по сути сейчас бомжи. Но если удастся немного обжиться тут, то можно и документы сделать со временем местные.

— И где мы без документов сейчас сможем денег заработать?— Валера доел свой третий пирожок и довольный отодвинул от себя пустой стеклянный стакан из под кофе.

— Есть у меня одна мыслишка. Батя мой покойный рассказывал, когда ещё будучи зелёным пацаном приехал в Москву из села поступать в институт, то встала та же дилемма: где взять деньги на жизнь? Оказалось заработать их в это время можно разными способами, главное не ленится.

Глеб доев свою порцию поманил Валеру за собой, чтобы зря не занимать стол.

— Например здесь на вокзале можно наняться грузчиками по разгрузке вагонов. Заработать много конечно не выйдет, но я слышал, если ты вливаешься в бригаду, то тебе временно могут даже предоставить жильё там же в районе вокзала.

— Староват я для грузчика,— вздохнул Валера облокотившись руками на мраморный парапет балюстрады.

— А что делать? Разгрузим пару вагонов, получим деньгу, а там видно будет.

— Глеб, я не смогу работать сейчас грузчиком. У меня спина уже не та, что была в молодости. Поэтому мы заработаем не деньгу, а геморрой на свои жопы. Ты тоже не Геркулес и большие нагрузки не потянешь, свалишься.

— Хорошо, допускаю, что это действительно для нас будет тяжело, но повторюсь нам нужно выжить, как-то. Хотя бы пару-тройку дней здесь перетрёмся, с местными аборигенами пообщаемся глядишь, кто-то посоветует, что дельное.

— Ладно, уговорил. Но боюсь мы с тобой столько не вытянем.

Глеб похлопал товарища по плечу и увлёк его вглубь вокзала, а оттуда прямо на перрон, на котором примостились четверо мужиков неопределённого возраста в мятой униформе с белыми фартуками и фуражках с надписью “Носильщик", перед ними были четырёхколёсные тележки выкрашенные в синий цвет, на борту которой через трафарет были набиты расценки перевозки багажа пассажиров: “1 место—30 коп.”

Глеб подошёл к ближайшему из них и попросил прикурить сигарету.

— А что отец, где у вас тут можно подзаработать денег, я имею ввиду вагоны разгрузить-погрузить например?!

— А я почём знаю? — Буркнул тот искоса рассматривая модный прикид Глеба. — Ты не похож на человека какой в деньгах нуждается.

— Да, вот появилась нужда… Давай, ты мне расскажешь, куда нам обратиться, а я тебя за это импортными сигаретами угощу.— Глеб извлёк из кармана пачку “Camel”, в какой оставалось всего три сигареты.

Искушение было велико и тот без всякого рассказал им куда надо подойти, найти там бригадира грузчиков Нефедова, он занимается распределением людей по местам.

Дождь уже перестал, но серая морось, оставшаяся в воздухе, делала всё вокруг чуть грязнее, чем оно было. Перрон дышал холодом и углём. Где-то по соседству стучали молотки, железо визжало, гудел маневровый тепловоз.

Узнав нужное направление, перешли через несколько путей, лавируя между вагонными сцепками, пока не вышли к длинному складу с потемневшей от времени надписью: “Грузовая площадка №3”.

У ворот стояла компания мужиков — кто в ватниках, кто в тельняшках, кто просто в старых рубашках навыпуск. Некоторые курили, другие, сидя прямо на мешках трепались о чём-то. Морды — сплошь бывалые: у одного перебитый нос, у другого ухо надорвано, третий с блатной наколкой “Не забуду мать родную” на предплечье.

— Эй, мужики, где тут Нефедова можно найти? — громко спросил Глеб, стараясь, чтобы голос звучал уверенно, по-рабочему.

Один, в ватнике и фуражке с оторванным козырьком, кивнул на невысокого лысоватого мужчину с щетиной, что стоял чуть в стороне с большой красной папкой под мышкой и о чём-то разговаривал с женщиной в спецовке строителя.

— Вон он, бригадир.

Глеб подошёл.

— Здравствуйте товарищ, нам бы с напарником подзаработать немного. Вагоны разгружать умеем. Работа любая подойдёт.

Женщина кинула на них быстрый взгляд и ушла, бригадир смерил их взглядом — от обуви до волос.

— Умеете, значит… — протянул он недоверчиво. — А паспорта при себе? Прописка?

Глеб заранее приготовился:

— Да мы только с поезда, из-под Тулы. Документы у жены в сумке, она с детьми дальше поехала, а мы остались — денег на дорогу не хватило. Надо немного подзааработать.

Нефедов недоверчиво хмыкнул.

— Из-под Тулы… значит. Хм. Ладно, бывает. Работа сейчас есть. Соль и сахар. Вагоны под номером 712 и 84 — разгрузить до конца смены. По четыре человека на вагон. Платим рубль шестьдесят за тонну. Справитесь — получите. Если увижу, что филоните или выпиваете сразу предупреждаю никаких денег не получите.

Глеб кивнул:

— Не волнуйтесь, с этим проблем не будет. Справимся. А деньги когда?

— Вечером, после пересменки. Вон в конторке отметитесь, я скажу кладовщику.

— И ещё, нам бы переодеться в какую-то старую одёжку

Им выдали старую уже поношенную спецовку и рукавицы. Вагон стоял раскрытый, а в нём — до самого потолка — серые мешки, пахнущие солью и пылью. Дышать было тяжело: соляная крошка липла к лицу, щипала глаза. Мужики с опытных бригад двигались быстро и слаженно, кто-то подавал мешки, кто-то укладывал на поддоны. Новички, вроде Глеба с Валерой, больше путались под ногами.

— Эй, аккуратней, не бросай! — крикнул высокий, бородатый мужик с татуировкой “СССР” на пальцах. — Тут соль, а не дрова!

Валера отмахнулся, тяжело опуская очередной мешок.

— Да чтоб тебя… — выдохнул он, утирая пот со лба. — Чувствую, завтра позвоночник мне спасибо не скажет.

— Держись, Валер, — подбодрил Глеб, перехватывая другой мешок. — Главное — день простоять, да ночь продержаться.

Среди грузчиков царила своя атмосфера: грубые шутки, матерки, звон бутылок где-то за ящиками, песни под нос.

Один, с квадратной челюстью и в кожанке, подошёл ближе и прищурился на их руки — без мозолей, когда был объявлен небольшой перекур.

— Слышь, интеллигенты, а вы точно не шпионы? — ухмыльнулся он. — У нас тут свои порядки. Новенькие обычно “вход платят”.

Глеб не понял.

— Вход? Какой?

— Да сигареткой, чем ещё, — вмешался другой, добродушнее. — Угостите.

Валера вытряхнул из пачки несколько сигарет “Camel”, внутри осталась всего одна.

— Вот, держите. Импорт. В магазинах таких не купишь.

Тот с ухмылкой взял сигарету, понюхал.

— М-да, пахнет заграницей. Ну, ладно. Работайте. Только не дохните раньше времени.

К вечеру они едва стояли на ногах. Руки дрожали, спины ломило, одежда пропиталась потом и солью. Зато два вагона были разгружены.

Нефедов, отмечая в журнале, бросил:

— Молодцы. Не ожидал. За два вагона получите шестьдесят четыре рубля на двоих. Завтра, если придёте, дам сахарный вагон, там полегче.

— Шестьдесят четыре... — пересчитал Валера. — По нашим временам — копейки, а тут, выходит, почти средняя зарплата за день.

— Так не каждый день по два вагона разгружаешь, — усмехнулся Глеб. — Но на первое время хватит.

— А ночлег где найти? — спросил Валера, вытирая лицо рукавом.

Нефедов кивнул на длинное одноэтажное здание в глубине двора.

— Там общежитие для временных. По тридцать копеек койка. Без паспорта можно, только не буяньте. Там и душ есть помыться.

Поздним вечером, когда они легли на жёсткие железные кровати под серыми одеялами, Глеб сказал:

— Вот видишь, не всё так плохо. Деньги есть, крыша над головой есть. Завтра решим, что дальше.

Валера тихо выдохнул, уставившись в потолок, где мерцала лампочка с мухами внутри:

— Если бы мне кто неделю назад сказал, что я буду в Москве, да ещё и в семьдесят девятом, да мешки таскать… я бы покрутил пальцем у виска.

Глеб усмехнулся:

— А теперь крути хоть весь вечер — назад-то дороги нет. Пока не найдём способ вернуться, живём тут.

За окном проехал поезд, и на миг им обоим показалось, будто тот самый — их электричка — снова идёт по рельсам туда, где когда-то было их “завтра”…

Глава 7. Воры поневоле

Утро следующего дня было сродни похмелью. Всё тело жутко болело и ломило. С трудом немного расходившись они в ближайшем привокзальном буфете позавтракали и вернулись назад. Бригадир Нефедов уже распределял наряды.

— Ну что парни, как самочувствие?— С лёгкой улыбкой спросил он глядя на их страдальческие лица.

— Ничего, бывало и хуже…— Мрачно ответил Глеб закуривая сигарету.

— Ну так как? Возьмётесь ещё вагоны разгружать? Один будет с сахаром, второй с гречкой.

— Да, возьмёмся.— Валера накинул на себя спецовку.— Куда идти?

— Так, вагоны номер 19 и 32. По четыре человека на выгрузку. Оплата в конце смены.

И снова пыльные и душные деревянные вагоны в каких до потолка были сложены холщовые мешки с сахаром. При каждом движении они сыпались мелкими крупинками, какие липли к коже, к потным рукавам спецовки, к волосам. Казалось, будто весь мир стал липким и белым, словно они окунулись в гигантский мешок со сладостями.

Валера пыхтел, поднимая очередной мешок. Его лицо покраснело, глаза слезились от усталости.

— Глеб... я сейчас сдохну, — прохрипел он, вытирая пот грязным рукавом. — У меня руки не слушаются.

— Терпи, Валер. — Глеб перехватил свой мешок и подтолкнул товарища к вагонным дверям. — Осталось совсем немного, до конца смены дотянем — и всё, отдых. Деньги получим, тогда хоть по-человечески поедим и помоемся.

Сосед по разгрузке — коренастый мужик с густыми бровями и перекошенным ухом — ухмыльнулся:

— Не привыкайте. Тут никто долго не выдерживает. Сегодня вагоны, завтра стройка, потом рынок. Москва всех в порошок трёт.

Глеб не ответил. Он понимал — жаловаться нельзя. Любая слабость тут же сделает их чужими, а чужаков здесь не любили.

Мешки с гречкой хоть и были чуть легче в разгрузке чем сахар, но друзья уже едва волочили ноги от усталости, со стороны они были похожи на двух уставших роботов, какие вот-вот сломаются. В какой-то момент Глеба повело с мешком и он едва не упал при выходе из вагона, его успел подхватить под руку другой коренастый грузчик, с изрезанными морщинами лицом осипшим голосом назидательно произнёс:

— Давай, давай браток, держись. Волка ноги кормят.

Когда прозвучала наконец команда “Каанчай! Шабаш!”, солнце уже клонилось к закату…усталые и пропитанные потом Валера с Глебом , сняли свои спецовки и пошли сразу в душ. Выйдя из него и растираясь тряпками вместо полотенец, зашли в барак, но у входа их будто током ударило.

На табурете возле кроватей, где утром лежали их вещи — джинсы, рубашки, кроссовки, — теперь зияла пустота.

— Эй!.. — Валера растерянно оглянулся, потом шагнул к ближайшему мужику. — Здесь наши вещи лежали! Кто-то забрал!

Мужик пожал плечами, затягиваясь “Примой”.

— Тут каждый сам за себя. Надо было прятать, если дорого.

Глеб подошёл к бригадиру.

— Товарищ Нефедов, у нас украли одежду. Всё, что было. Может, кто видел?

Тот тяжело вздохнул, уставившись в ведомость.

— Я тебе кто, милиция? У нас тут не детсад. Вон, видишь — пол дворца людей. Кто угодно мог стянуть. Надо было под замок или в подсобку, я ж не нянька.

— Но мы думали здесь не воруют и вы ничего не говорили об этом— угрюмо сказал Глеб.

— Послушай, ты что вчера на свет народился? Тут не институт благородных девиц и не интеллигенты работают, публика разношерстная и я не обязан следить за ними— моя обязанность, чтобы вагоны вовремя были разгружены, а остальное меня не касается. Если желаете, можете заявление в милицию написать, но там надо будет паспорта свои предъявить…— Он издевательски хмыкнул.— За вещичками дорогими следить надо было, а теперь…разбирайтесь сами. Только постарайтесь обойтись без мордобоя, у меня здесь не колония, вдруг чего вызову ментов и они всех заберут без разбору.

Глеб с Валерой обошли почти всех. Кто-то смеялся им в лицо, кто-то отмахивался, кто-то делал вид, что не слышит. Один из старых грузчиков, с наколкой на пальцах, грубо повторил им слова Нефёдова:

— Не стоило светить таким тряпьём здесь. Тут за джинсы удавятся, сами должны понимать.

— И что теперь? — тихо спросил Валера, когда они вышли во двор. — Мы же теперь, как два пугала, в этой робе.

— Значит, будем думать, — ответил Глеб. — Сейчас главное — не нарываться. Деньги получили? Хорошо я хоть вчерашнюю нашу выручку с собой в спецухе таскал, а иначе и их бы суки умыкнули.

Валера показал на скомканные купюры — шестьдесят рублей, плюс вчерашние и те что дала нам с собой Алевтина, итого 130 рублей с мелочью.

— Неплохо…очень неплохо. Мы Валерка с тобой сейчас богачи!

— Богачи... Но толку... без нормальной одежды нас даже в буфет не пустят, подумают, уголовники. И в магазин за покупкой одежды мы не сможем сходить.— Сплюнул на землю Валера.

Они дошли до вокзала под моросящим дождём. Москвичи в плащах спешили мимо, кидая на них настороженные взгляды. У входа в зал ожидания скучающе курил милиционер, и Глеб сразу понял — в спецовке они слишком выделяются.

— Не вариант, — сказал он, отводя Валеру в сторону. — Если увидят, спросят документы. А документов нет.

— И что, в кустах ночевать?

— Нет. Надо найти одежду. Любую. Хоть в комиссионке, хоть... — Глеб осёкся, посмотрел по сторонам и понизил голос. — Хоть тихо “одолжить” у кого-нибудь.

— То есть украсть? — Валера нахмурился.

— Не красть. Занять, чтобы не валяться на скамейке здесь под дождём. Вернём потом, если получится.

— Вернём, — хмыкнул Валера, — прямо в семьдесят девятый.

Они прошлись вдоль здания вокзала.

Спустились в подземный переход, вместе с толпой пассажиров. Некоторое время двигались по коридору облицованному плиткой, дальше толпа разделялась на три направления: вход в метро, в зал ожидания и выход в город. Глеб уставился на светящийся плафон с надписью “Камера хранения” и чёрной стрелкой указывающей направление. Толкнув товарища кивком головы указал ему идти следом.

Камера хранения багажа представляла собой длинные ряды бронированных ячеек в каких можно было на время оставить свою поклажу.

Глеб встал у одной из колонн и сделал вид, что они тут на вокзале работают и сейчас с коллегой встали отдохнуть.

Сам вполголоса начал говорить Валере:

— Слушай, я понимаю, что мы поступаем не очень красиво, но у нас нет другого выхода. Короче, мой дядька в молодости имел судимость за кражи. Как-то помню он мне рассказал о необычном способе кражи из камеры хранения. Подробности расскажу после, наша задача сейчас выследить какого-то мужика с чемоданом какой будет его прятать туда, наша задача извлечь его и воспользоваться содержимым в своих целях. Я понимаю это выглядит мягко говоря не очень хорошо, но других вариантов я не вижу.

— Глеб, ты хочешь чтобы нас посадили за кражу чужого имущества в 1979 году?— Возмутился Валера.

— Я же говорю мы одолжим на время какие-то вещи, оставим денег в качестве компенсации, ну а что ты предлагаешь разгуливать в таком виде по Москве?

— Я не знаю… Но кража…Господи, как я дошёл до такого?

— Хорош нудеть, стой лучше на стрёме, а я проведу кое-какие процедуры.— Глеб скользнул по ряду ячеек и остановился возле нескольких открытых. Извлёк из кармана купленную утром пачку “Космоса”, оторвал у неё край, сложил пополам и аккуратно засунул в щель монетоприёмника, после чего резво вернулся назад к Валере.

— И? Что теперь?— Спросил тот.

— А теперь ждём того, кто будет соответствовать нашим ожиданиям.

Ждать пришлось достаточно долго. Люди подходили и уходили, забирали или загружали свои вещи, но в противоположных ячейках от нужной им. Чтобы не мозолить никому глаза они периодически ходили взад и вперёд изображая деловую активность людей какие тут работают.

Наконец спустя почти час удача улыбнулась им. Какой-то мужчина с небольшими чемоданами прошёлся вдоль рядов выбирая свободную ячейку. Остановился в аккурат возле той какую облюбовал до этого Глеб, загрузил внутрь чемоданы, набрал на внутренней стороне двери шифр и попытался кинуть в щель монетоприёмника 15 коп. оплаты, чтобы дверка закрылась. Но монета упрямо не хотела проваливаться из-за того, что Глеб забил её картоном. Мужчина чертыхаясь вытащил оба своих чемодана, подошёл к соседней ячейке, предварительно опустил 15 коп., убедившись, что монета упала он набрал вновь на дверке шифр и захлопнул её. Несколько раз для уверенности подёргал за ручку и удовлетворённый пошёл к выходу.

— Так, наш выход…— Пробормотал Глеб и первым пошёл к нужной дверке. Внимательно изучил внутреннюю сторону той какая не закрылась и только потом подошёл к соседней, где уверенно начал набирать шифр. Щёлк. Дверка открылась. Достав оттуда чемоданы, один сунув в руки опешившему Валере, другой держа сам они спешно прошли на выход.

Теперь, идя по ночной улице, казалось, что стали невидимками. Толпа перестала оборачиваться. В тёмное время суток они теперь были своими — затерявшимися среди тысячи таких же, усталых, пропитанных потом и пылью людей.

Валера молчал долго, потом тихо сказал:

— Никогда бы не подумал, что доживу до того дня, когда буду чужие вещи воровать, чтобы выжить.

Глеб кивнул.

— Мы просто приспосабливаемся, Валер. Тут или ты — или тебя.

Они нашли пустую скамью в тёмном углу зала ожидания и устроились там, чтобы изучить содержимое чемоданов.

— Послушай, я так и не понял, как ты узнал шифр замка той ячейки?— Взволнованно спросил Валера с помощью монеты пытаясь вскрыть застёжки замков.

— Я же тебе говорил, дядька в прошлом промышлял кражами на вокзале и рассказал такую мульку, как они грабили камеры хранения. В одной ячейке забивали щель монетоприёмника, но клиент то не знает об этом, он кладёт вещи, на внутренней стороне двери набирает шифр замка и пытается закрыть её. Но монета не проваливается и дверка соответственно не закрывается. Он переходит к следующей и проделывает всё тоже самое. Человеческая психология так устроена, что нам лень делать, что-то по другому то, что мы сделали накануне, иными словами он набирает тот самый шифр, что и в предыдущий раз и со спокойной совестью закрывает дверку. Ну а мы видим нужную нам комбинацию на не закрывшейся двери и вводим её. Всё элементарное просто.

Замки чемоданов поддались. Внутри — аккуратно сложенные мужские вещи: рубашки, пара брюк, свитер, полотенце, несколько носков и помятый журнал “Огонёк”.

— Ну, не “диоровский”, конечно, гардероб, — хмыкнул Валера, — но уже лучше, чем наша соляная униформа.

— Главное — чтобы по размеру, — отозвался Глеб, доставая рубашку. — Всё остальное ерунда.

Валера надел светлые брюки и клетчатую рубашку — слегка великоваты, но не критично. Глеб выбрал серые брюки и серо-синий свитер.

— Почти джентльмены, — с ухмылкой произнёс он, — только бы не нарваться теперь на настоящего хозяина этих шмоток.

На дне чемодана лежали, зубная паста “Жемчуг”, зубная щётка, электробритва в футляре “Харьков” и больше ничего интересного.

Прежде чем застегнуть чемодан, положили внутрь десятирублёвую купюру в качестве компенсации и толкнул его ногой под лавку. Внутри второго лежали какие-то журналы и папки с машинописным текстом, словом ничего интересного. Его они оставили рядом с первым под скамейкой, решив вернуть их утром к камере хранения и положить обратно — без особых следов.

Ночью вокзал немного опустел. Свет стал тусклым, слышался только далёкий гул прибывающих составов.

Валера прикрыл глаза.

— Глеб, ты когда-нибудь думал, что выживание — это не героизм, а просто умение не сойти с ума?

— Думал, — ответил Глеб. — Ещё вчера. Когда таскал мешки и думал, что вот-вот сердце выскочит.

— А теперь?

— А теперь просто хочется дожить до завтра.

Утром их разбудил звонкий голос уборщицы:

— Эй, вы чего тут раскинулись, вокзал не гостиница! Ищите другое место, я полы мыть буду.

Они поднялись. Сейчас в своей новой одежде выглядели уже почти как обычные работяги — уставшие, но не вызывающие подозрений. Пройдя по подземному переходу, вышли к камере хранения, оглянувшись быстро затолкали оба чемодана назад в ячейку и быстрым шагом вышли на улицу. Москва шумела, гудела, пахла бензином и жареными пирожками.

— Ну что, Глеб, — сказал Валера, — теперь мы вроде как местные.

— Почти, — ответил тот. — Но нам нужна крыша. И, документы. Без них дальше не проживём.

— Где ж их взять?

— Разные пути бывают. Есть у меня мысль… но для начала — поедим нормально. А потом разузнаем, кто в Москве может помочь людям без бумаг.

Он глянул на часы на башне вокзала — стрелки показывали без пятнадцати восемь утра.

Глава 8. Экскурсия в прошлом

Утро выдалось тёплым, с лёгкой дымкой над крышами — такой погода бывает только в мае, когда город ещё не успел прогреться до летней духоты, но уже сбросил с себя зимнюю хмурость. Глеб и Валера, одетые в чужие вещи, шли по улице, держась чуть поодаль от вокзального суматошного потока.

— Надо найти жильё, — сказал Глеб, оглядываясь. — Хоть на пару дней, а лучше конечно бы на неделю- другую пока не найдём работу, где бы сразу общежитие дали. В барак возвращаться — себе дороже.

Валера кивнул.

— Ты как хочешь, но грузчиком я работать больше не смогу. У меня спину до сих пор ломит и все мышцы болят. Да и ночевать там, где тебя могут в любой момент ограбить— такое себе удовольствие.

Они перешли дорогу и оказались на импровизированном базарчике, здесь ушлые бабушки продавали гранёными стеклянными стаканами жареные семечки прямо из тканевых мешков, соленья, овощи и всякую всячину.

Они прошлись по рядам, попробовали на вкус семечек и солёных огурцов у разных продавцов, потом выбрали на вид прожжённую жизнью бабку в цветастом платке, купили у неё по стакану семечек и словно невзначай спросили:

— Слушай мамаш, мы приезжие, из под Тулы приехали, думаем где-то работу здесь себе поискать, но с документами пока вопрос решается, не подскажешь, где тут можно угол снять? По оплате не обидим.— Глеб словно невзначай достал пёструю пачку денег.

Бабка замерла и несколько секунд внимательно их рассматривала словно изучая.

— Да не из милиции мы…Не боись. Нам бы неделю-другую с товарищем перекантоваться пока работу с общагой сыщем.

— 25 рублей и можете жить хоть месяц.— Бабка сказала цифру и снова внимательно уставилась на них ожидая видимо их реакцию.

Глеб сделал вид, что задумался, потом медленно ответил:

— Двадцать пять — это ты загнула, говорю же нам на пару недель надо.

— Хоть пару, хоть три, я сдаю всё таки квартиру, а не комнату на месяц! Без прописки, без вопросов. Постельное — своё. Вода — на кухне. Туалет — на площадке. Горячая вода по графику.

А там живите сколько хотите. 25 рублей— меньше не уступлю, если не устраивает, ищите в другом месте.— Отрезала она с преувеличенным вниманием начав собирать горкой семечки в мешке.

Глеб коротко рассмеялся.

— Ладно, уговорила. Покажешь нам наши апартаменты?

Бабка шепнула, что-то своей соседке та согласно закивала головой, видно попросила приглядеть за товаром.

Они свернули с Ленинградского проспекта в боковую улочку, где стояли старые пятиэтажки с облупившейся штукатуркой и балконами, заставленными ящиками с рассадой. У подъезда одной из них сидела на деревянной скамейке пожилая женщина в вязаном платке, курила “Беломор” и читала “Известия”.

Взглянув коротко на них, она поздоровалась с бабкой, сложила газету пополам и вновь углубилась в чтение.

— Это тётя Глаша, наш управдом. Я ей плачу по пять рублей, чтобы она делала вид, что не знает будто я сдаю квартиру в наём. Поэтому просьба не шуметь, водку не пить, баб не водить— мне с милицией дело иметь неохота.— Пока шли по лестнице на третий этаж проинформировала их она.

Квартира была однокомнатная и довольно скромных размеров. Из мебели— кровать, тумбочка, шифоньер, пара стульев и зеркало в потускневшей раме. Кухня была совсем крохотной. Обеденный стол, двухконфорочная газовая плита с пузатым синим чайником на ней и рукомойник. Но главное чисто, сухо, стопка постельного белья, стеклянный графин с водой на тумбочке и пара гранённых стаканов рядом. Вот и весь интерьер. Валера прошёлся по комнате и копируя голос Сергея Юрского из фильма “Золотой телёнок” сокрушённо произнёс:

— Мда, это вам не Рио де Жанейро…

Бабка не поняла юмора и затараторила:

— Какое ещё Жанейро? Всё в хате имеется, что вам надо то ещё?

Глеб сдерживая смех протянул ей “четвертак” и провожая к двери произнёс:

— Всё нормально мамаш, это он шутит так. Спасибо за комнату.

Бабка схватила деньги, ловко сунула их себе куда-то за ворот платья в лифчик и отдав Глебу ключи от квартиры произнесла:

— Живите. Если, что надо будет, меня баба Нюра зовут, я днём семечки продаю, спросите, меня там все знают.

Они дождались, когда она уйдёт и следом вышли на улицу.

— А теперь, — Валера глубоко вдохнул, — по-настоящему позавтракаем. Или уже обед?

— Без разницы. Главное — не в буфете у вагонов.

Они нашли столовую неподалёку — двухэтажное здание с вывеской “Общественное питание” и большой стрелкой, указывающей на вход. Внутри пахло капустой, луком и жареной рыбой. Зал был просторный: деревянные столы со скатертями рассчитанные на четыре человека, деревянные стулья с широкими сиденьями. На стенах — плакаты: “Берегите хлеб!”, “Соблюдайте чистоту!” “У нас порядок такой: поел— убери за собой”, портрет Брежнева в золочёной раме и написанное от руки меню.

За стеклянной перегородкой на прилавке стояли подносы с блюдами: рассольник в глубоких тарелках, котлеты в подливе, гречка с тушёнкой, картошка с грибами, компот из сухофруктов в стеклянных стаканах. За стойкой кассы — женщина в белом халате и косынке, с лицом, будто выточенным из гранита.

Они набрали на поднос, всего на что глаз упал и подошли к ней.

— С вас два рубля, сорок восемь копеек,—сказала она без энтузиазма.

— Возьми три, без сдачи, красавица! — Глеб протянул ей деньги и пока она переваривала эту информацию, на пару с Валерой присели за свободный столик. Народу было ещё не сильно много, так что они сидели вдвоём.

На столе стоял традиционный столовский набор: солонка, перечница и маленькая ёмкость с горчицей. Даже салфетки присутствовали в пластиковом высоком стакане.

Они сидели у окна из которого открывался отличный вид на проспект. Валера первым делом выпил компот — тёплый, сладкий, с кусочками яблок и груш.

— Вот это да… — прошептал он. — Как в детстве. У бабушки такой же был.

— Да, давно это было…или может не давно? — Рассеянно ответил Глеб, откусывая от котлеты. Смотря с какой стороны смотреть на это.— Кстати, я хорошо помню из детства, здесь, говорят, в “Гастрономе №1” за “Рафаэлло” очередь с утра была.

— Да ладно тебе, какое нафиг “Рафаэлло” в 79-м? Ты чего?— Валера недоверчиво уставился на друга.

— Ну, "шоколадные конфеты в кокосовой стружке"-- Так они назывались, тогда. А потом буржуи в 90-х начали их заворачивать в бумажки, класть в красивые коробки, назвали “Рафаэлло” и продавали нам под видом заморского лакомства, потому что у нас своих уже не делали.

Они ели медленно, смакуя каждый кусок, будто это был не обед в советской столовой, а банкет в “Метрополе”. Вокруг шумели люди: рабочие обсуждали смену, студенты спорили по каким-то предметам, старушка в углу читала “Комсомольскую правду”, попивая чай из стакана в подстаканнике.

После еды вышли на улицу и просто пошли — без цели, без карты, как два мальчишки, впервые попавшие в столицу.

Первое, что почувствовали выйдя из подворотни — не запах и не звук, а какую-то странную лёгкость в груди, будто они долго не дышали полной грудью, а теперь наконец выдохнули. Город обрушился на них разом, и в этом обрушении не было ничего пугающего — только оглушающее, почти детское узнавание: вот оно, настоящее, живое, а не то, что показывали по телевизору тридцать лет спустя.

Они шли рядом и на их лицах была смесь восторга и лёгкой оторопи, как у людей, которые наконец увидели вживую то, что раньше существовало для него только в чужих рассказах.

Мимо шли люди — просто люди, не персонажи хроники, а обычные, спешащие по своим делам: кто-то с сеткой, из которой торчал хлеб, кто-то оживлённо спорил с товарищем на ходу,. Никто не обращал на них внимания, и именно это отсутствие внимания странным образом успокаивало — они были здесь чужими, но город принимал их, как принимает любого, кто просто идёт по своим делам.

На стенах то тут, то там мелькали свежие плакаты с олимпийским мишкой — где-то уже вывесили растяжку "Москва встречает Олимпиаду-80" и от этого у них почему-то сжалось сердце: они ведь прекрасно знали то, чего не знали эти прохожие, знали, чем всё это обернётся, знали, что будет через год, через десять, через тридцать. Знание будущего вдруг показалось тяжёлой, неудобной ношей — хотелось забыть его хоть на один вечер и просто идти ничего не предчувствуя.

Когда вышли к Красной площади, оба замолчали. Не было слов — было только ощущение, что они стоят внутри чего-то, что раньше видели исключительно плоским, на экране, а теперь оно вдруг стало объёмным, тёплым от солнца камнем под ногами, ветром, треплющим красный флаг. Валера рассмеялся — нервно, счастливо:

— Представляешь, мы стоим там, где в кино всегда снимают парады и демонстрации! А вокруг — просто люди. Живут, ходят, едят мороженое…

Глеб ничего не ответил — просто кивнул, чувствуя, как к горлу подкатывает что-то похожее на нежность к этому месту, которое ещё утром было для него всего лишь набором исторических фактов.

Они вышли к фонтану на площади 50 летия октября, где продавали из жестяных ящиков пломбир в вафельных стаканчиках. Купили по одному. Мороженое было холодное, плотное, без лишних добавок — настоящее.

— Слушай, давай зайдём в метро? — предложил Валера.

Спустились на станцию "Проспект Маркса ”. Мрамор, бронзовые люстры, мозаики с счастливыми колхозниками и космонавтами. Эскалатор уходил вниз, как в недра будущего, глядя на своды с позолоченными панно изображающее радость жизни в советском союзе.

— Вот бы нам так жить, — тихо сказал Валера. — Не в бараке, не в чужой комнате… а вот так — под золотом и светом.

— А ты знаешь, мне и в бараке или чужой квартире нравится, я начинаю привыкать к этому миру, где прошло моё босоногое детство и …я не сильно расстроюсь, если нам так и не удастся вернуться назад…к себе…в будущее.

Валера хотел, что-то возразить, но потом махнул рукой.

Они вышли на “Пушкинской”, прошли по Тверской. Мимо витрин магазинов “Детский мир”, “ЦУМ”, “Берёзка”, где были выставлены забугорные товары с загадочными ценами в “чеках”. У киностудии “Мосфильма” толпились школьники — похоже снимали что-то для “Ералаша”. Где-то играл аккордеон, и пожилой мужчина пел “Подмосковные вечера”.

По Тверской шли уже молча, и это молчание было каким-то удивительно уютным. Глеб ловил обрывки чужих разговоров — кто-то жаловался на очередь, кто-то смеялся, вспоминая вчерашнее кино, — и эти обрывки чужой, совершенно не касавшейся их жизни, почему-то грели сильнее любых достопримечательностей. У афишной тумбы клеили новый плакат, и мальчишки, столпившиеся у входа в кинотеатр, спорили, кто первый займёт очередь за билетами.

К вечеру они добрались до парка. Там готовились к чему-то — расставляли флажки вдоль главной аллеи, репетировал духовой оркестр, несколько парней в спортивных костюмах пробегали мимо с олимпийской символикой на груди — судя по всему, где-то неподалёку тренировались перед показательными выступлениями к грядущим играм. Никто из прохожих не обращал на это особого внимания — для них это было частью обычной, будничной подготовки города к чему-то большому, а для Глеба и Валеры — ещё одним напоминанием, что они стоят на пороге события, которое войдёт в историю и о котором через много лет будут писать в учебниках.

Они сидели на скамье у пруда, пили квас, и Валера, глядя на закат, вдруг сказал:

— Знаешь, я думал, Москва — это всё про работу, очередь и выживание. А она… красивая. Живая.

— Она такая, какой ты её сделаешь, — ответил Гриб. — Сегодня мы просто смотрели. Завтра — начнём строить.

Домой они вернулись поздно, оба немного оглушённые впечатлениями этого дня, будто прожили не один вечер, а целую жизнь. За стеной у соседей играл радиоприёмник.

Лёжа в темноте, оба долго молчали, каждый думая о своём, пока сон не забрал их одного за другим.

Москва этой ночью показалась Гребу не городом, а живым существом — огромным, равнодушным на первый взгляд, но всё-таки чем-то незаметно пригревшим их обоих под своим крылом. И этого хватило, чтобы поверить: всё будет у них хорошо.

Глава 9. Будни трудовых мигрантов

Прошла неделя…

Они просыпались, каждое утро, под утреннюю гимнастику какую транслировала радиоточка на стене. Был в этом какой-то сакральный смысл, всё как, когда-то в детстве— и на душе становилось немного веселее. Хотя тоска периодически накатывала на обоих всё сильнее, когда начинали думать о детях и своих жёнах. Но оба понимали, что назад в будущее дороги похоже нет и надо волей-неволей пытаться налаживать жизнь здесь.

У себя во времени они оба уже забыли, когда последний раз делали зарядку, а здесь не сговариваясь вместе с радиоведущим пытались выполнять упражнения, правда ровно до того момента, как начинали задыхаться и тогда решив “что на сегодня хватит”, шли по очереди умываться, бриться и чистить зубы. Об одноразовых станках здесь понятно никто ещё даже и не слышал, поэтому пришлось покупать обычный металлический, разборной со сменными лезвиями и привыкать бриться им. Вместо пены для бритья купили помазок и сделав мыльную пену из мыла в стакане мазали этим лицо. По ощущениям конечно уступало привычному гелю или пене для бритья, но как известно на безрыбье и рак рыба, так что выбирать не приходилось.

Приведя себя в порядок, кипятили воду в пузатом чайнике, заваривали дешёвый “Краснодарский” чай из пачки с изображением чайных плантаций, делали бутерброды с “докторской” колбасы и сливочного масла, садились за кухонный стол и завтракали. За окном уже были слышны звуки проезжающих автомашин, с балконов соседей доносился запах жареной картошки и кислых щей.

— Сегодня надо решать вопрос с документами, — сказал Глеб, отхлёбывая чай. — Без них — ни на работу, ни в общежитие. А без прописки — вообще никуда.

— Глеб, мы с тобой об этом каждое утро проговариваем, как мантру. А толку? Мы не можем просто заявиться в паспортный стол. Мы же не из этого времени. Нас в архивах нет. Ни в военкомате, ни в ЗАГСе…

— Значит, надо найти того, кто может помочь… нелегально. В 79-м такие люди были. Только их не афишировали.

— Ты имеешь в виду… “штамповщиков”?

— Именно. Только называли их по-другому: “мастера”, “знакомые у знакомых”, “блатные”.

Валера задумался.

— А где их искать?

— На рынке. На вокзале. В бильярдной. Да и хозяйка нашей квартиры возможно знает таких людей, главное подмазать кого надо.

Они оделись поаккуратнее — Валера надел рубашку с воротничком, Глеб — пиджак, купленный за 8 рублей на блошином рынке у Савёловского. На ногах — ботинки с подмётками, которые скрипели при ходьбе, как будто протестовали против советской реальности.

Первым делом они отправились в район “Беговой”, где, по слухам, рядом с трамвайным парком находилась бильярдная “Спутник” — место, куда захаживали не только любители игры, но и те, кто решал “вопросы без очереди”.

Здание бильярдной было приземистым, с потрескавшейся вывеской и запахом табака ещё у входа. Внутри — полумрак, звон шаров, тихий гул голосов и радио, играющее “Песню о друге” в исполнении Высоцкого. В узком коридоре пахнет лаком. За стеклянной дверью — полумрак и стук шаров. На стене пожелтевший плакат: “Бильярд — игра метких и спокойных!”

За стойкой сидел мужчина лет сорока, в рубашке с закатанными рукавами, периодически хищно улыбался, отсвечивая золотым зубом во рту. Он играл в “поддавки” с каким-то парнем в кепке. Глеб с Валерой прошлись промеж игроков с деланным интересом рассматривая, кто как играет. Наконец они выделили одного невзрачного мужичонку в шляпе и замызганном пиджаке, стоявшего у стенда с шарами натирающего конец бильярдного кия мелом.

— Извините уважаемый, кто здесь заведует игрой?

— А вон он на входе в шашки играет.— Мотнул тот головой в сторону стойки.

Они вдвоём подошли, как раз в тот момент, как мужчина с закатанными рукавами рубашки закончил партию и они расставляли фишки по новой.

Заметив двух человек вопросительно уставившихся на него он не глядя на них бросил:

— Чем могу?

— Нам бы… поговорить, — осторожно начал Глеб.

— Если покатать шары, 60 копеек час. — Он отвлёкся от игры и вытащил из под стойки им два кия, от которых пахло старым лаком и мелом.

Глеб сунул ему рубль и продвинувшись ближе заговорщески проговорил:

— Нам подсказали, что здесь с вами можно решить вопрос с оформлением документов.

— Каких документов?

— Нужно два удостоверения личности.

Мужчина кивком головы отправил погулять своего напарника в шашки и оглядел их с ног до головы.

— С чего вы решили, что здесь этим кто-то занимается?

— Ну так слухами земля полнится. Тем более мы ж не бесплатно, всё понимаем и готовы оплатить все расходы…— Валера придвинулся тоже поближе, играя между пальцами сложенной десяткой.

— Вы ошиблись наверное, здесь играют только в бильярд.

— Значит, наша информация неверна и придётся искать в другом месте…— Глеб изобразил расстройство на лице делая вид, что собираются уходить.

— Эй, погодите. Вы ведь пришли отдохнуть…расслабиться. Пройдите за пятый стол, я к вам подойду.

Они нашли стол с номером 5, где по центру стояла деревянная табличка с надписью “стол зарезервирован”. Глеб в молодости играл в бильярд, поэтому общие правила игры в него были ему знакомы. А вот Валера кий держал в руках всего может пару раз в жизни.

Неспеша с помощью деревянного треугольника они расставили шары по центру стола, Глеб разбил кучу. Валера ударил по ближайшему к нему шару, тот покатился к противоположному борту не зацепив ни одного и гулко стукнувшись откатился в сторону.

Минут через десять к ним словно невзначай подошёл всё тот же мужик с золотым зубом и словно продолжил прерванный разговор:

— А что с пропиской у вас?

— Нет никакой прописки. Приехали из области. Работать хотим. Но без документов — никуда. Так получилось, что остались без них, а восстанавливать их слишком долгая история.— Валера неумело вновь ударил кием по шару, тот крутясь волчком каким-то чудом зацепив другой отправил его прямо в лузу.

Мужик осклабился по прежнему рассматривая их внимательным взглядом.

— Ага. “Без документов”… — он усмехнулся. — Знаете, сколько за фальшивку дают? Пять лет. Минимум.

— Ну так нам фальшивка и не нужна. Мы хотим на работу потом устроиться, чтобы всё было честь по чести.

Мужчина снова помолчал, вытащил пачку сигарет “Opal” , задумчиво вытряхнул оттуда сигарету и начал шарить по карманам в поисках спичек. Глеб достал свою пластиковую одноразовую зажигалку и протянул ему.

Тот несколько секунд рассматривал её дизайн, потом прикурил и покрутив между пальцами вернул назад.

— Интересная у тебя зажигалка. Никогда таких раньше не видел.

— Могу подарить, если поможешь с нашим общим делом.

— Есть один человек. На Соколе. Делает справки, временные удостоверения личности, даже военные билеты — если надо. Но дорого. И только по рекомендации.

— А кто может порекомендовать?

— Тётя Лена из буфета на “Динамо”. Она всех знает. Скажите, что от Савелича. Принесёте с собой шесть фотографий не разрезая 4×6 и 30 рублей. Без торга.

Тётя Лена оказалась женщиной с лицом, обветренным жизнью, и руками, привыкшими к чайникам и подносам. Буфет при станции метро “Динамо” был маленький, но уютный: зелёные обои, запах пирожков с капустой, на стене — портрет Косыгина и плакат “Пейте кефир”.

— От Савелича? — переспросила она, подозрительно глядя на них. — Ну ладно. Подождите после смены. В семь вечера у киоска “Союзпечать”. Им пришлось снова доплатить сверху, чтобы фотограф сделал им фото не на “завтра”, а через три часа, по другому они боялись упустить возможность решить вопрос с документами.

В семь уже стояли у киоска. Тётя Лена подошла с сумкой, в которой звякали бутылки.

— Он ждёт вас в “Кафе-мороженом” на Ленинградке. Там, где фонтан с дельфинами. Подойдёте — скажете: “Нам нужна справка для трудоустройства”. Он сам поймёт. Отдадите ему деньги и фотографии.

“Кафе-мороженое” было ярко освещено, внутри играла музыка из фильма “Ирония судьбы…” За стойкой — девушки в белых фартуках и косынках, за стеклом — ряды мороженого в ванночках: пломбир, сливочное, шоколадное, “Ромашка”.

У окна сидел пожилой мужчина в пиджаке, с очками на цепочке. Перед ним — стакан чая и блокнот.

— Нам нужна справка для трудоустройства, — тихо сказал Глеб,подойдя к нему вплотную.

Мужчина кивнул, не поднимая глаз.

— Фамилии, даты рождения, откуда родом, — напишите мне разборчиво на этом листочке. Конверт с деньгами и фото положите сюда же в блокнот. И с вас кстати ещё по пять рублей— это за конфиденциальность.

Пришлось смириться и заплатить надеясь, что их не кинут с деньгами.

— Дядя, а какие у нас гарантии, что вы не кините нас с деньгами?— Валера явно не был настроен верить ему на слово.

— Никаких! Но у вас нет другого выхода, либо так, либо ходите и дальше с фигой в кармане.— Отхлебнув чай спокойно ответил тот.

Через два дня — в том же кафе — он передал им два конверта.

Внутри — “временные удостоверения личности” (форма №2П), выданные якобы отделом внутренних дел Тульской области, и “справки о прибытии” с отметкой о временной регистрации на 30 дней. Всё — на официальных бланках, с печатями, подписями и даже с подтёртыми уголками, чтобы выглядело “поношенным”.

— Это не подделка, — пояснил мужчина.— Это… утерянные бланки. Восстановленные. Так что если проверят — всё легально. Почти.

Теперь можно было искать работу всерьёз.

Они объездили в поисках работы полгорода. На “ЗИЛе” требовались слесари, но нужен был диплом. В типографии “Правда” набирали наборщиков — но только с опытом. В ресторане “Северный” искали помощников повара, но без медкнижки — не брали. Но удача улыбнулась им на киностудии “Мосфильм”, спустя полторы недели безуспешных поисков, когда деньги уже были почти на исходе. На стенде по размещению вакансий висело объявление:

“Требуются разнорабочие на съёмочную площадку. Без опыта. Оплата — почасовая. Общежитие при киностудии. Обращаться в бытовку павильона номер 3.”

Они подошли. В указанной бытовке сидел молодой человек в джинсах и футболке с надписью “Pink Floyd” (что в 1979 году выглядело жутко модно), курил сигарету “Ява” и читал журнал “Наука и жизнь”.

— Вы кто?

— Приехали из Тулы. Ищем работу. Видели объявление.

— А документы?

Глеб и Валера протянули свои удостоверения. Тот пробежал глазами.

— Ладно. Сегодня снимают эпизод для “Следствия вели…”. Нужна массовка и руки для смены декораций. Будете переодеваться в "гражданку" 30-х, таскать ящики, стоять в толпе. Смена — с 10 до 18. Оплата — 4 рубля в день. Обед — в студийной столовой. Общежитие — на улице Мосфильмовской, корпус 5. Завтра в девять — на проходную.

— А прописка?

— На первые две недели — не нужна. Потом оформим временный учёт через профком и в отделе кадров.

Они переглянулись. Это было почти чудо.

Вечером, возвращаясь к себе на квартиру они шли по Садовому кольцу. Воздух был тёплый, с запахом цветущей акации. Из окон домов доносилась песня “Звёздное лето” в исполнении Аллы Пугачёвой. У кинотеатра “Художественный” толпились люди — шла премьера фильма “Осенний марафон” с Олегом Басилашвили.

— Завтра мы будем частью кино, — сказал Валера. — Представляешь? Мы — в массовке советского фильма!

— А может, нас кто-нибудь снимет на плёнку… и через сорок лет кто-то увидит нас на кадре и скажет: “Кто эти двое в толпе?”

— И никто не узнает, что мы — из будущего.

Они замолчали. Впереди возможно их ждала новая жизнь.

Глава 10. Кино начинается

Утро следующего дня началось не с радиогимнастики, а с неприятного звона, здорового, ещё наверное годов 60-х будильника — купленного на Савёловском рынке за пару рублей. Он тарахтел, как будто собирался развалиться, но делал своё дело: вырывал из сна двух мужчин, чьи тела ещё не привыкли к ритму 1979 года, а души всё ещё жили в эпохе Wi-Fi и кофе навынос.

— Вставай, Валера! Сегодня — у нас с тобой кинодебют! — Глеб шлёпнул по матрасу, под которым скрипела пружина, словно протестуя против новой реальности.

Они оделись в одежду, что купили недавно в магазине, чтобы соответствовать современной моде. На ногах — ботинки, подмётки которых уже не скрипели так яростно: за неделю они привыкли к асфальту Москвы, к тротуарам с выбоинами и к брусчатке у станции метро.

К девяти утра уже стояли у проходной величественного строения с надписью огромными синими буквами на фасаде “Мосфильм” какой располагался по ул. Мосфильмовская, 1. Надпись “Производственный корпус” над входом выглядела, как декорация к фильму, но они-то знали: это не декорация. Это — их новая реальность.

Их встретил всё тот же парень в футболке с принтом “Pink Floyd”, только теперь он был ещё и в кепке и с кожаным планшетом под мышкой.

— А, это вы?! Пришли, молодцы, что без опозданий, здесь это не приветствуется,— кивнул он. —Кстати, как у вас дела с этим?— Он щёлкнул себя пальцем по горлу показывая всем известный жест “выпить”.

— На работе у нас с этим “сухой закон“. Можете не волноваться.— Глеб честно смотрел ему в глаза едва сдерживая смех. — Хорошо, проходите. Вас ждут в гримёрке павильона №3. Скажите, кто вы. Я уже предупредил о вас. Там выдадут форму и дадут инструктаж.

Валера ради хохмы решил спросить у парня знает ли он какие песни исполняет группа название какой он носит на футболке?— Тот гордо вскинул голову и почти обиженно ответил:

— Конечно! Я давний поклонник их творчества и у меня есть целых два их альбома на пластинках. У барыг на рынке пришлось втридорога покупать, но они этого стоили…

— И ты можешь назвать эти альбомы?— Не унимался Валера, какой в свою молодость был страстным меломаном и многие названия известных групп помнил наизусть. Хоть он и не был большим поклонником рока, в восьмидесятых слушал всякую музыку и среди них “Пинк Флойд” был у него одно время в фаворе.

— Ну конечно! Я их так часто слушаю, что названия их альбомов на конверте сами отпечатываются в памяти.

“Wish You Were Here” и “The Dark Side of the Moon”,— с каким-то благовением ответил он— а ты что, тоже слышал о них?

— Иначе я бы тебя о них не спрашивал.— Валера подмигнул ему и пошёл увлекаемый за собой Глебом.

Гримёрка оказалась тесной, но уютной комнатой с зеркалами в деревянных рамах, лампочками по периметру, запахом духов “Красная Москва” и клея для усов. За одним из столов сидела пожилая женщина в халате, перематывая на пальцы чёрные нитки — видимо, готовила парики.

— Имена? — спросила она, не отрываясь от дела.

— Глеб Измайлов. Валерий Семицветов.

— Вы те самые разнорабочие о каких меня Савельев предупреждал?

— Да.

— Ладно. Будете сегодня участвовать в массовке новой серии “Следствие вели знатоки”, а между съёмками таскать реквизит и делать то что скажут. Сегодня будут снимать эпизоды из довоенной Москвы о банде “Чёрная кошка”, знатоки будут как бы проводить параллели между преступлениями совершённых тогда и сейчас бандой с похожим почерком исполнения. Я вам сейчас усы приклею, чтобы вы органично смотрелись в кадре.

Через пятнадцать минут, Глеб присвистнул рассматривая себя и Валеру в зеркало— накладные усы здорово изменили их внешность.

— Скажите, а сериал “Место встречи изменить нельзя” уже сняли? Там ведь тоже про банду “Чёрная кошка” рассказывалось?— Спросил он.

Женщина перестала мотать нитки и подозрительно уставилась на него.

— Откуда вы знаете, про этот фильм? Сейчас снимается 4 и заключительная 5 серия, а на экраны он выйдет только осенью этого года. Что, Савельев растрепал уже?

— Да… просто слышали ещё от других рабочих пока шли к вам.— Глеб понял, что немного оплошал. Женщина вернулась к своему занятию.

— У нас днём “знатоков” снимают, а вечером тот фильм в соседнем павильоне, им нужна вечерняя послевоенная Москва, чтобы в кадре была. Конкин и Высоцкий конечно вместе здорово смотрятся в кадре.— С какой-то горделивой ноткой произнесла она. — Ладно, хорош балачок, идите вас уже ждут.

Они вышли через соседнюю дверь в огромный зал, где бо́льшую часть пространства занимали длинные ряды вешалок, на тремпелях которых висела одежда всех видов и фасонов соответствующих моде разных лет. Сверху стояли таблички указывающие год и размеры одежды. Вокруг кипела жизнь: куча людей сновали туда-сюда, актёры в костюмах спешили на съёмочные площадки, костюмеры и гримёры помогали одеваться, одновременно давая инструкции о правильной носке вещей.

Валера с Глебом присвистнули от масштабности увиденного.

Женщина подвела их к костюмам, дала молоденькой девушке с большими очками на глазах в роговой оправе и с портным метром на шее какую-то бумагу. Та пробежав её глазами, коротко кивнула подскочила к мужчинам, ловко измерила их талию, рост, объём груди и окружность головы. Сделала карандашом пометки себе в листке, провела потом их по длинному ряду одежды, остановились возле таблички с надписью “1930—1940”.

—Измайлов, —вам костюм серый, с подтяжками.

—Семицветов — вам чёрные брюки, коричневый пиджак с латками на локтях и фуражка. Обувь — ботинки с пряжками.

Они переоделись в полумраке за ширмой. Ткань пахла пылью и нафталином, но костюмы сидели удивительно хорошо. Глеб даже поймал себя на мысли, что выглядит как герой какого-нибудь чеховского рассказа, случайно попавшего в эпоху НЭПа.

— Вы похожи на настоящих, — одобрительно кивнула гримёрша. — Только усы чуть подправим. Измайлов, вы в массовке будете— чиновник среднего звена. Семицветов— инженер с завода. Понятно этого никто в фильме знать не будет, просто для информации. И не улыбайтесь слишком широко, не забывайте, что вы снимаетесь в кино.

Через полчаса их вывели на съёмочную площадку. Это была улица в декорациях 1930-х годов: фонари с лампами накаливания, вывески “Гастроном”, “Почта и телеграф, “Бакалейная, “Овощи-фрукты”. По улице медленно катил старинный красный трамвай — настоящий, с шумом и скрипом рельсов.

Режиссёр — высокий мужчина в пиджаке и с сигаретой за ухом — стоял у монитора (точнее, у старинной кинокамеры “Конвас-автомат”), что-то объясняя оператору. Увидев новичков, он кивнул ассистенту:

— Пусть встанут в третий ряд, у ларька с газетами. Не двигаются, не смотрят в камеру. Только живут, изображая праздных прохожих.

— Как это — “живут”? — шепнул Валера Глебу.

— Ну, как будто ты действительно здесь живёшь…в этом времени. Как будто у тебя есть дела, мысли, заботы… и ты просто проходишь мимо.— Прямо, как у нас с тобой в реальности.

Первый дубль начался. Камера заработала с характерным жужжанием. Актёры на переднем плане вели диалог — что-то про “следствие” и “донос”. А сзади, в толпе, стояли Глеб и Валера. Глеб смотрел вдаль, будто вспоминая, как в его детстве дед рассказывал о том, как 1937-м арестовали соседа. Валера теребил в кармане воображаемые ключи — привычка из будущего, где у всех были связки ключей от машины, квартиры, гаража.

— СТОП! — крикнул режиссёр. — Ты, в фуражке! Не ковыряй в носу!

Валера покраснел.

— Это… я просто… нос почесал!

— Почеши потом. А сейчас — живи и делай то что тебе скажут.

Второй дубль прошёл лучше. Третий — почти идеально. После четвёртого режиссёр махнул рукой:

— Всё, хватит. Массовка — свободна до обеда. Через час — перестановка декораций. Нужно поменять вывески на “1941 год”. Кто силён — к ящикам!

Их направили в цех реквизита. Там уже кипела работа: рабочие разбирали одни фасады, ставили другие, красили стены под “военное время”. Глеб и Валера получили задание — перенести ящики с реквизитом: старые газеты, портреты Сталина, патефоны, чугунные утюги, старинную мебель.

— Тяжело, — выдохнул Валера, ставя ящик на подмостки. — Но… как-то по-настоящему.

— Да, — согласился Глеб, вытирая пот со лба. — Здесь всё настоящее. Даже пыль — настоящая.

Обед в студийной столовой оказался сюрпризом. На первое — борщ с заправкой из свёклы и говядины, на второе — котлеты по-киевски (настоящие, с маслом внутри!), компот из сушёных яблок. Ели за общим столом с другими разнорабочими — кто-то из Подмосковья, кто-то из Минска, один парень вообще оказался студентом ВГИКа, подрабатывающим “для практики”.

— А вы откуда? — спросил он.

— Из Тулы, — ответил Глеб, не моргнув глазом.

—Тула… Далековато вас занесло,— студент кивнул, будто знал город лично. — Там ведь оружейный завод, верно? А здесь какими судьбами оказались?

— Да так, попутным ветром занесло. —Уклончиво ответил Глеб.

— Понятно. — Парень откусил котлету и задумчиво добавил: — Вы, между прочим, сегодня были крупным планом в кадре. Режиссёр оставил ваш дубль. Так что через пару месяцев, когда эта серия выйдет — вы будете в истории.

Валера чуть не поперхнулся компотом.

— В истории?

— Ну, в истории советского кино. Хоть и в массовке.

После обеда их снова позвали на площадку — теперь уже в роли “эвакуированных”: надо было нести чемоданы, изображать скорбь на лице (по команде), смотреть на небо с тревогой. Глебу даже дали ребёнка-актёра на руки — мальчика лет пяти, который играл его сына.

— Держи крепче, — шепнул мальчик. — А то меня в прошлый раз уронили.

— Не уроню, — пообещал Глеб и вдруг почувствовал щемящую боль в груди. Вспомнил о своих детях оставшихся в 2025 году.

К концу дня они были выжаты, как лимоны. Но в глазах — огонь. Они не просто жили. Они работали. В кинематографе. В самом сердце советской мечты.

Им выделили комнату в общежитие (просторное помещение на четверых, с железными кроватями и тумбочкой, в которой кто-то из прежних жильцов оставил книгу Островского “Как закалялась сталь”). Две соседние койки пока пустовали так что они были сами. Вечером вернувшись молча разделись, помылись и легли спать.

— Завтра опять съёмки? — спросил Валера, уже засыпая.

— Да. И послезавтра. И, возможно, всю неделю.— Ответил Глеб с закрытыми глазами.

— А если нас узнают?

— Кто?

— Ну… кто-нибудь из будущего. Архивариусы. Историки. Люди, которые будут смотреть этот фильм через сорок лет.

Глеб усмехнулся в темноте.

— Пусть смотрят. Только не догадаются, что мы — не актёры, а призраки из будущего, которым пришлось остаться в прошлом.

За окном на нижнем этаже общежития у кого-то из окна снова играла песня “Звёздное лето”. Но теперь она звучала не как ностальгия, а как саундтрек к их новой жизни.

Глава 11. Там, где дышит эпоха

Утро началось с привычного тарахтения будильника — этот механический монстр снова решил, что его миссия в жизни — мучить человечество.

Глеб, сонный и лохматый, хлопнул по нему так, что тот слегка подпрыгнул на месте.

— Вставай, Валера, кино не ждёт. — Глеб зевнул и пошлёпал в тапочках в общий туалет в коридоре общежития. Они съехали от бабы Нюры на днях, теперь им незачем было таскаться через весь город на работу, они жили теперь практически на работе.

Завтракать можно было в общественной столовой, а можно самим сделать себе чай с бутербродом и нормально себя чувствовать до самого обеда.

Они вышли из общежития, где в коридоре уже пахло табаком, щами и паяльником — сосед-электрик пытался починить свой радиоприёмник. На улице воздух был прохладный, с дымком от котельной и ароматом листвы: весна плавно переходившая в лето 1979 года чувствовалась даже в цвете неба — тускло-голубом, с белыми облаками.

“Мосфильм” тем временем жил своей жизнью. У проходной уже стояли припаркованные “Жигули” и “Волги” с пропусками под стеклом, бегали ассистенты с кипами бумаг, кто-то тащил прожектор на тележке.

Глеб с Валерой уже привычно отметились у вахтёра — показали свои пропуска и направились к павильону № 4.

Там внутри вовсю кипела работа встречая их привычным шумом, запахом свежей краски, дерева и чуть подпаленной проводки. В углу ругался осветитель — старый ворчун по имени Ефимыч, который всегда что-то паял, бурчал на молодёжь и утверждал, что без него здесь всё бы давно рухнуло.

— Вы, орлы, не стойте как два пня, — крикнул он. — Возьмите-ка вон те доски, перенесите к декорации двора. Режиссёр сказал — к обеду должно быть всё готово.

Валера взял край длинного бруса, другой край подхватил Глеб — и они понесли его через павильон, обходя какие-то старые декорации: кусок “деревенской избы”, фонарь с улицы старой Москвы и замызганный грязью трофейный немецкий мотоцикл, на котором недавно снимали сцену погони.

За соседней стеной кто-то проверял звук — в динамике звучал голос:

— Мотор… камера… начали!

И тут же:

— Стоп! Товарищ, не смотрите в камеру!

Жизнь на студии шла по своим правилам: где-то снимали кино о войне, где-то готовили сказку для детской студии, а кто-то в это время репетировал в образе древнерусского князя. Повсюду мельтешили костюмеры с охапками одежды, актёры с гримом на лице, водители с катушками киноплёнки.

К обеду Глеб и Валера уже успели разгрузить две машины реквизита — ящики с бутафорским стеклом, дверные косяки, стенные фанерные панели, даже одну чугунную ванну, в которой накануне снимали сцену комедии. Пот градом катился со лба, рубахи прилипли к спине.

Валера сел на ящик и достал из кармана алюминиевую флягу.

— Пей, пока не выкипела, — сказал он Глебу.

— Ха, а я думал, кино — это сплошной глянец, звёзды и шампанское. А тут — таскай, крась, чисти, — проворчал Глеб, вытирая шею тряпкой.

— Ну а кто-то ведь должен держать этот “глянец” на гвоздях, — усмехнулся Валера.

После короткого перекуса в столовой — компот из сухофруктов и макароны с котлетой — им поручили помочь столярам в соседнем павильоне. Там строили декорацию квартиры “нового советского интеллигента” — с книжными полками, радиолой и бутафорским телевизором “Берёзка”. Валера возился с плинтусами, Глеб красил подоконник, в воздухе стоял запах масляной краски, смешанный с пылью и потом.

Весь день прошёл в ритме “сделай — отнеси — подай — убери”. Только к пяти часам стало немного тише — многие группы заканчивали смену, осветители сматывали кабели, операторы курили у выхода, а где-то за павильоном уже выстроилась очередь в душ.

Валера и Глеб только собрались к себе в общежитие, когда к ним подбежала девушка — молоденькая ассистентка в джинсах и голубой рубашке. В руках у неё был блокнот, на лице — усталость и одновременно азарт.

— Ребята, — запыхавшись, заговорила она, — у нас ЧП. Несколько человек из массовки заболели, а сейчас идёт съёмка. Нужны двое мужчин — простые, рабочие лица. Сможете подменить?

— А где сниматься-то? — насторожился Глеб.

— В фильме Станислава Говорухина, “Место встречи изменить нельзя”. Сцена в клубе, сегодня вечером.

Валера и Глеб переглянулись. Сердце будто ухнуло вниз — это же то самое кино, где снимается Высоцкий.

— Конечно сможем, — первым сказал Валера. — Мы хоть сейчас.

— Тогда бегом в костюмерную! — улыбнулась ассистентка. — Вас ждут, пока свет не ушёл.

И они понеслись через двор, мимо декораций, мимо грузовиков и полуголых осветителей, — прямо в сердце киностудии, где рождалось кино, которое потом смотрела вся страна.

Они только вошли внутрь костюмерной, как вокруг потянулся сладковатый запах крахмала, лака и старой парфюмерии — здесь хранились вещи, которые пережили не одну жизнь. Вешалки скрипели под тяжестью шинелей и мундиров, пуговицы на светоотражающей металлической дужке мерцали под лампами. Костюмерша — женщина лет сорока, с железной хваткой и мягким голосом — встретила их как старых знакомых: взгляд промелькнул от их рабочих курток, к их грязным рукам и снова — к лицам, где ещё сидела пыль целого дня.

— Быстро, мальчики, — сказала она и ловким движением сняла с вешалки два парадных мундира. — Сейчас подгоним по вас форму. Ничего страшного, что у вас руки в мозолях — это даже к лицу.

Она помогла им натянуть парадные гимнастёрки 40-х годов, подтянула воротники, закрепила погоны — и стала подбирать награды.

— Вот здесь у вас будет планка, — объясняла костюмерша, — держите осторожно, чтобы не помять. А орден — чуть ниже, ближе к карману. Так смотрится достоверно.

Глеб пытался не вглядываться слишком пристально — руки будто слипались от нервного трепета, когда иголки и булавки касались его одежды. Валера, напротив, ловил каждую деталь: как блестит металл, как подгибается ленточка, как на лацкане оставался едва видимый отпечаток старой шпильки. Когда костюмерша приколола первый орден на его грудь, мир вокруг как будто отодвинулся — тяжесть металла и щекочущая прохлада булавки пронзили плечи. Ему не сразу пришло в голову, что это почти та самая победная форма, которую видели в старых фотографиях у дедов; тут всё стало осязаемо близко и странно личным.

Из гримёрной к ним пришёл молодой парикмахер с расчёской и баночкой воды. Он пригладил их волосы, выбрил виски и слегка ножницами подровнял их. Дополнительно им припудрили лица, нанесли немного какого-то крема— “чтобы не было видно усталости”, — им налили по чашке крепкого чая в двухслойных стаканах, пока подгоняли воротнички и погоны.

Когда всё было готово, костюмерша провела их в соседний павильон, где уже была собрана сцена — клуб, украшенный гирляндами, транспарантами “С праздником Победы!” и букетами красных гвоздик. На одной из стен большая картина, где были нарисованы народы всего советского союза: рабочие, военные, пионеры, колхозники— по всей видимости она должна была олицетворять единство народов СССР. Столы накрыли ситцем, бутылки с водкой стояли в ряд, рядом — тарелки с солёными огурцами и тарелочки с холодцом. На заднике висел большой плакат с датой и лозунгами, а в углу сидел духовой оркестр, перебирая инструментами перед выступлением. Пространство было плотно заполнено статистами: женщины в тёмных платьях с брошками, пожилые и молодые ветераны с серьёзными лицами, — и среди них теперь стояли Валера с Глебом, ещё ощущавшие под ладонями деревянный брус рабочего дня.

Ассистент режиссёра, та самая девушка, подошла и тихо объяснила им последовательность действий: где встать, когда аплодировать, куда смотреть. Она показывала на бумажке блок-план сцены и слегка подталкивала, когда надо было “смотреть немного влево” — чтобы попадать в рамку камеры. Уверенность её голоса успокаивала: “Не двигайтесь резко, держите эмоцию спокойной гордости, это юбилей, а не пляска”.

За кадром уже бурлила жизнь: операторы проверяли объективы на крутящемся станке, световые мастера подвигали софиты на треногах, осветители натягивали диффузоры. Камера стояла на тележке — рельсы втыкались в пол. Один из техников держал в руках хлопушку, готовясь отдавать команду.

Когда на площадке объявили “Внимание!”, в комнате повисла тишина, как перед ударом сердца. Откуда то из тени появился сам режиссёр— Станислав Говорухин, ещё сравнительно молодой и амбициозный. Он прошёл мимо, чуть коснувшись наплечника одного из ряженых ветеранов, затем встал у своего стола и поднял руку.

— Итак, снимаем сцену, для начала давайте ещё раз порепетируем, — сказал он спокойно. Товарищи статисты, не спеша ходите по залу, делаете вид, что общаетесь между собой, слегка улыбайтесь, когда приветствуете друг-друга. Ваша задача создать необходимый задний фон, чтобы актёры играющие главные роли выглядели более естественно. По сценарию идёт встреча бывших фронтовиков, они демонстрируют свои награды друг-другу, делятся воспоминаниями и тому подобное. После монологов идём к столу, затем герой поднимает бокал… красиво, с чувством, произносит какой-то короткий тост связанный с победой и все чокаются с ним.

Первый дубль был скользким: кто-то забыл, когда аплодировать, кто-то посмотрел не туда. Глеб тревожно ощупал погон — орден подрагивал на груди при каждом жесте. Валера, напротив, старался держать спину ровно и не замечать, как его фотографируют кинокамерой с близкого плана. Они шли, как учил режиссёр: терпеливо, сдержанно, с чувством общей торжественности. На третьем дубле всё сложилось — свет, звук, движение камерного крана, лица статистов, которые вдруг перестали быть просто фоном и превратились в живых людей с историей.

Когда прозвучало “Стоп! Снято!”, в павильоне выдохнули: кто-то хлопнул в ладоши, кто-то бросился к чайному столу. Валера с Глебом стояли немного ошеломлённые — им подали руку и похлопали по плечу, кто-то спросил, не жарко ли им в мундире? Через минуту к ним подошёл актёр, который играл одну из ведущих ролей; он кивнул, улыбнулся коротко и сказал: “Молодцы. Получилось правдиво”.

Следующая сцена, появление в кадре Владимира Высоцкого и Владимира Конкина— кажется их появления ждали все на съёмочной площадке.

Конкин по сценарию вошёл в клуб одетый в идеально подогнанной по нему парадной форме старшего лейтенанта Шарапова. Актёры первого и второго плана с восхищением рассматривают его и произносят заготовленные реплики.

С другой части клуба по деревянной широкой лестнице неспешно спускался живой Владимир Высоцкий, одетый в парадно-выходной костюм по моде 40-х годов, под руку с какой-то дамой, какая в процессе съёмки куда-то потом исчезала. Эпизоды были небольшие, поэтому всё сняли достаточно быстро.

— Вот это да, — Валера понизил голос. — Ты понимаешь, где мы сейчас стоим?

— Понимаю, — ответил Глеб, и даже у него в груди что-то кольнуло. — Это ведь история. Та самая.

Следующая сцена должна была имитировать кабинет Жеглова. По сути это была огромная декорация — комната с облезлыми обоями, старый письменный стол, покрытый зелёным сукном, настольная лампа, чернильные приборы с пером, пара старинных деревянных стульев, тикающие на стене часы, полукруглое окно с остатками клееных, когда-то крест-накрест газетными полосками на стёклах, на подоконнике электрическая плитка с высоким латунным чайником, на стене чёрный телефон, плакат “Товарищ, береги оружие!”, по другую сторону стоял похожий стол, где по сценарию сидел Володя Шарапов.

Внутри пахло жаркими лампами, кофем из термоса и краской по дереву.

Вокруг сновали люди: оператор с тяжёлой кинокамерой “Конвас”, звукооператор с катушкой магнитной ленты, ассистент, держащий хлопушку.

И вдруг — тишина. Все обернулись к двери. Вошёл ОН--Высоцкий.

Теперь Глеб с Валерой сумели его хорошо разглядеть при свете софитов. Он был невысокий, уже переодетый в костюм капитана Жеглова, с чуть припухшими от бессонницы глазами и хрипловатым голосом, в котором звучало и напряжение, и внутренняя пружина.

Он шёл, как человек, которому уже давно нечего доказывать — только жить, пока горит огонь внутри.

К нему подошёл Говорухин.

— Володя, через пять минут начинаем. Сейчас Серёжа Юрский у гримёров, они ему создают на лице образ сидельца в камере.

— Я готов, — ответил тот, коротко кивнув. — Я закурю пока?

— Да, можешь даже не тушить её потом, с ней ты будешь вполне органично смотреться в кадре.

Высоцкий стоял в стороне, курил, глядя куда-то в декорации, как будто видел сквозь фанеру настоящие московские улицы.

Глеб шепнул Валере:

— Смотри на него… будто электричество вокруг.

— Да, — ответил тот, — таких, как он больше не будет.

В дверях появился Конкин — молодой, подтянутый, в уже обычной повседневной форме лейтенанта Шарапова. Он улыбался, проверяя на себе кобуру и портупею.

— Володя, — обратился он к Высоцкому, — а как ты думаешь, Жеглов бы реально мог так поступил с Кирпичом? Я имею ввиду подбросить ему ворованный кошелёк.

Высоцкий усмехнулся, не оборачиваясь ответил:

— Не знаю… Это ведь не про закон, это про совесть. У кого она как настроена.

Учитывая, что сцены со статистами в клубе уже отсняли, Глеб и Валера могли спокойно уходить восвояси. Но их словно приколотили гвоздями к полу, они видели сейчас перед собой живых легенд советского кино, некоторых уже не было в живых, а сейчас они словно ожившие призраки ходили, говорили текст, улыбались…

В комнату вошёл Сергей Юрский, одетый в чёрный костюм с белой рубашкой, с седой щетиной на лице, с зачёсанными набок волосами и тусклым, как полагается взглядом человека какой сидит в тюремной камере.

Ассистент хлопнула хлопушкой:

— Дубль 3, сцена 17!

И началось волшебство.

В комнате ожила жизнь. Высоцкий в образе Жеглова говорил своим хрипловатым, но сильным голосом:

— … И настоятельно советую вам рассказать о дружке своём—Фоксе!

Далее он выходил в дверь из кадра, потому что по сценарию герой Сергея Юрского хотел говорить только с Шарапова и они оставались с ним вдвоём.

Глеб почувствовал мурашки. Он стоял среди десятков статистов, рабочих, осветителей — но казалось, будто сейчас весь мир затаил дыхание.

Когда режиссёр крикнул “Стоп! Снято!”, комната взорвалась аплодисментами — неформальными, настоящими. Даже рабочие с декорациями хлопали.

После дубля Высоцкий сел на табурет, налил себе из алюминиевого термоса кофе, потом вдруг заметил, что за ним наблюдают двое — Глеб и Валера.

— Эй, мужики, вы чего встали как памятники? — с улыбкой бросил он.

Глеб растерялся, но собрался:

— Мы… просто разнорабочие. Из цеха. Сегодня нас попросили поработать статистами в сцене встречи фронтовиков в клубе. Мы счастливы вас видеть, Владимир Семёнович, так близко мы вас ещё не видели.

Высоцкий рассмеялся усталым смехом.

— Да ладно, я что икона, чтобы на меня любоваться? Я вот тоже, по сути, разнорабочий — то пою, то играю, то опять пою. — Он снова коротко рассмеялся. — Главное — чтобы дело живое было.

Потом, как-то внимательно посмотрел на них, прищурился, словно что-то почувствовал.

— Слушайте, парни, у вас глаза какие-то… не отсюда. Вы откуда сами будете? Вы не местные я так понимаю?

— Издалека, — ответил Глеб. — Приехали из Тулы, да по дороге случилась с нами неприятность: деньги и документы украли, хорошо добрые люди помогли сделать хотя бы временные удостоверения личности, здесь обещали прописку оформить и новые потом паспорта можно получить.

— Не хорошо получилось…Не по людски это— воровать. — Задумчиво ответил он глядя снова, куда-то в пустоту словно видел, что-то только видимое ему одному.

Его позвали на следующий дубль. Он встал, кивнул им напоследок и ушёл — снова в образ, в кадр, в бессмертие.

Вечером, когда съёмки закончились, Глеб и Валера сидели на лавке у павильона, где свет прожекторов гас один за другим. Издалека доносился знакомый хриплый голос — кто-то включил магнитофон с записью Высоцкого.

“Он не вернулся из боя…”

— Вот скажи, — тихо произнёс Валера, — а если бы можно было сказать ему, что даже через сорок лет его будут слушать миллионы, даже потомки тех, кто ещё не родился…

Глеб пожал плечами, он не мог ничего сейчас сказать об этом.

Они долго сидели молча, пока над "Мосфильмом" не зажглись первые фонари, а ветер не принёс запах мокрого асфальта.

Рабочие расходились по домам, актёры снимали грим, режиссёр заканчивал записи. А где-то за стеной, в гримёрке, звучал тихий смех Высоцкого.

Он ещё был жив. И они — тоже.

Глава 12. Сценаристы из завтра

Прошла неделя. Жизнь постепенно вошла в ритм — с шестичасовыми подъёмами, затяжными рабочими днями на “Мосфильме”, вечерами в тесной комнате общежития и редкими прогулками по вечерней Москве, пахнущей асфальтом, духами женщин, свежей выпечкой и…детством.

Они начали привыкать к новой эпохе — той, где не было пластиковых банковских карт, мобильных телефонов и бесконечных новостных лент. Зато была живая, шумная, настоящая жизнь: с очередями в булочной, с запахом чебуреков на углу и вечерними передачами по телевизору.

Появились первые заработанные советские деньги. Не так уж много, но на безбедную жизнь хватало за глаза. Даже бобинный четырёхдорожечный б/у магнитофон “Астра-207” с олимпийской символикой на коробке лентопротяжного механизма удалось урвать с помощью одного из осветителей у которого зять работал в комиссионном магазине продавцом. Бобины с записями можно было заказать и купить в специализированных магазинах, где из каталога выбираешь музыку и тебе записывают её на купленную бобину. Правда выбор был невелик, в основном советская эстрада разных лет и некоторые не особо популярные в союзе зарубежные певцы из дружественных социалистических стран. Если хотелось чего-то другого, надо было идти на “толкучку”, где “барыги” продавали редкие записи и торговали импортным шмотьём за тройную цену.

Вечерами из их комнаты теперь доносилась музыка — то “Машины времени”, то “Самоцветы”, а порой и Высоцкий, запись которого они достали у одного монтажника, переписав на катушку.

— Слушай, Валера, — сказал Глеб, развалившись на кровати, — вот ведь странно… Когда мы были там, в будущем, всё это считалось архаикой. А теперь слушаешь — и душа отдыхает.

— Потому что здесь — всё настоящее, — ответил тот, поправляя тетрадь на столе. — Без показухи, без фальши. Даже бумага вот — пахнет по-другому.

На столе перед ним лежали две общие тетради в клетку, купленные на Садовой за двадцать копеек каждая. Обложка — серо-голубая, немного шершавая на ощупь. На первой Глеб аккуратно вывел надпись:

“Идеи сценариев. Том I”.

— Писать будем по выходным, — предложил он. — Днём ведь не вырвешься, а вечером — голова уже не варит.

— Согласен. Да и вдохновение, знаешь, штука коварная. Не по расписанию приходит.

Первые страницы шли туго. Рука, непривычная к письму от руки, быстро уставала. Чернила размазывались. Иногда они сидели по два часа над одной сценой, споря из-за деталей.

— Не пиши так — “главный герой идёт по улице и думает”. Это скучно. — Валера поднимал голову, закуривая “Космос”. — Надо показать, как он идёт. Как город вокруг живёт. Чтобы зритель потом увидел это в фильме.

— Ну ты, блин, драматург.

— Не ёрничай, давай исправим эту часть.

— Эх, сейчас бы интернет сюда, можно было бы с телефона прямо фильм пошагово расписать, а не по памяти, как сейчас…— Мечтательно произнёс Валера крутя в руке свой с севшим аккумулятором мобильный телефон “Samsung”.

— Ага, а ещё бабу резиновую для того, чтобы лучше думалось…— Невесело хмыкнул Глеб.

— Кстати о бабах. Сколько мы с тобой тут уже на голодном пайке живём? Может пора развязать нам наш узел целомудрия и хоть иногда начать блудить? Я знаешь ли не хочу стать евнухом к 60 годам.

— Валера не начинай… Меня в последние дни и без того эротические сны замучили.

— Ну так в чём проблема? Давай снимем напряжение?

— И как ты себе это представляешь здесь? В это время проститутки не стояли ещё на Тверской, милиция с этим жёстко боролась, а тем более в преддверии Олимпиады.

— А кто говорит про проститутку? У нас в цеху, что мало незамужних женщин? Вон например Даша с монтажного отдела, очень даже ничего. Женщине всего 44 года, разведена и в самом соку. Мы с ней иногда пересекаемся, когда я ей плёнку отснятую привожу, она постоянно со мной кокетничает и мне кажется не будет сильно против, если я её куда-то приглашу на ужин.

— А как же твоя Нинка? Ты получается изменить ей хочешь?

— Глеб, да проснись ты уже наконец. Мы тут застряли. И боюсь, что навсегда. Зачем притворяться перед самими собой, что мы тут временно и каким-то чудом сумеем вернуться назад. Мы— назад уже не вернёмся! Это свершившийся факт. Нравится тебе это или нет. А потому придётся снова строить свою жизнь, хотя в нашем с тобой возрасте это уже конечно становится затруднительно. Вот поэтому нам надо заканчивать с работой разнорабочих и найти, что-то поспокойнее. Если с написанием сценариев у нас всё выгорит, мы смело сможем претендовать на другую должность. Таскать тяжёлые ящики и декорации в нашем с тобой возрасте уже становится тяжеловато.

Глеб тяжело вздохнул, закурил новую сигарету и подошёл к форточке окна.

После долгого молчания произнёс:

— А ты знаешь, мне тут тоже одна женщина приглянулась. Жанна Пронина—она костюмером работает. Ты её мог видеть. Красивая, высокая, брюнетка с начёсом на голове и цветастом платье. Между нами ничего такого ещё не было, но мне кажется она тоже испытывает ко мне некоторую симпатию, во всяком случае всегда мило мне улыбается и общается со мной при встрече. Я не хотел тебе говорить, думал ты станешь корить меня, что я Людку свою забыл.

— Ну вот, видишь?! Оказывается мы с тобой двигаемся в одном направлении. Так что давай перестанем изображать из себя чистоплюев и наконец займёмся обустройством личной жизни, раз уж так всё сложилось. Но, сначала нам надо поправить своё финансовое и желательно в будущем жилищное положение, а тогда любая будет сама просить взять её замуж.— Валера хлопнул товарища по плечу и углубился вновь в написание сценария для будущего фильма.

Постепенно тетради начали заполняться. Сначала — набросками, заметками, потом — уже готовыми текстами. На одной из страниц красовалось название, написанное с улыбкой:

“Любовь и голуби. Черновик”.

А на другой — “Спортлото-80 (рабочее название)”.

По вечерам они сидели у окна, слушая, как за стеной соседи с азартом режутся в домино, а из коридора пахнет жареной картошкой и дешёвым табаком “Прима”. На подоконнике стоял стакан с чаем и лимоном, рядом лежала ручка “Луч” — подарок от осветителя.

На “Мосфильме” они уже были своими. В буфете их знали по именам, а завхоз в реквизиторской даже позволял иногда “прихватывать” старые журналы “Советский экран”.

Однажды, во время обеда, Валера, сообщил новость Глебу.

— Я сегодня общался с одним из ассистентов Говорухина и он мне рассказал, что тот пишет новый сценарий к фильму. Называться будет: “Пираты XX века”!

Глеб нахмурился.

— Вот ведь… А мы ведь сами хотели предложить ему его.

— Поздновато. Он его оказывается ещё в мае начал писать, но снимать сам не сможет, потому что занят на съёмках “Места встречи…” и насколько я помню из статей в интернете, он передаст снять этот фильм своему другу— Борису Дурову.

—Всё равно пойдём. Попробуем.— Тряхнул упрямо головой Глеб.

Они вошли в административный корпус. В коридоре пахло сигаретным дымом и чернилами. Где-то внизу доносился чей-то громкий смех — возможно, монтажники из соседнего отдела.

В одном из кабинетов, в приоткрытую дверь сценарного бюро виднелась фигура самого Станислава Сергеевича Говорухина — высокий, подтянутый, с сигаретой в пальцах, он стоял у окна, облокотившись на подоконник. На столе перед ним лежали стопки бумаг, карандаши, старая печатная машинка “Ятрань” с серой клавиатурой и недопитая чашка кофе.

— Товарищ Говорухин, разрешите? — осторожно заговорил Валера.

Тот обернулся, прищурился.

— Вы кто такие? Новенькие?

— Разнорабочие из декорационного цеха…Вы знаете, мы тут с товарищем хотели бы вам предложить одну идею. Сценарную.

Говорухин усмехнулся, стряхнул пепел в пепельницу наполовину заполненную окурками.

— Идея? Сейчас у всех идеи. Даже бутафоры оказывается свои романы пишут.

— Но наша — не простая, — вмешался Глеб. — Морская тема. Контрабандисты, пираты, борьба за выживание…

— Поздно, ребята, — сказал режиссёр, глядя на них с лёгкой улыбкой. — Я как раз пишу сценарий о том, как наши советские моряки столкнулись с морскими разбойниками. Называться будет “Пираты двадцатого века”. А снимать, скорее всего, доверю Борьке Дурову — он в море своё сердце оставил, знает материал.—

Он поднял глаза к потолку, будто что-то вспоминая.

— Но если у вас действительно есть, что-то интересное принесите набросок. Может, пригодится потом. А вообще, мальчики… — он кивнул на гравюру на стене, где изображён был корабль под парусами, — ...идей тут хватает. Главное — чтобы была душа. А душу — в сценарий не вставишь. Её нужно прожить.

Когда они вышли на улицу, Валера раздражённо пнул ногой камешек.

— Вот тебе и шанс. Опоздали.

— Зато видели, как рождается хит, — усмехнулся Глеб. — И потом, мы можем предложить ему снять например “Десять негритят” или “В поисках капитана Гранта”— какие он снимет в середине -конце 80-х.

— Ну и в чём здесь интерес для него? А вернее, каким боком мы сможем здесь себя показать? Предложить экранизировать книгу Агаты Кристи и Жюля Верна большого ума не надо. А вот написать хороший сценарий по каким потом снимет он хорошие фильмы — вот это да, талант нужен. А мы с тобой вряд ли сможем по памяти написать, что-то к этим фильмам из-за обилия в них деталей каких мы не помним.

Через несколько дней судьба снова улыбнулась им. В монтажной они случайно столкнулись с Владимиром Меньшовым. Тот сидел над катушками плёнки, на которых крупно было подписано: “Москва слезам не верит”.

— Товарищ Меньшов, можно вас на минуту? — спросил Глеб.

— Если речь пойдёт не о деньгах — то можно, — улыбнулся режиссёр.

Они рассказали ему про “деревенскую комедию” — про простого мужика, голубей и вечную тему любви и показали написанный от руки текст в тетради.

Меньшов нахмурился, пролистал наброски.

— “Любовь и голуби”? Смешное название. Но доброе. Есть в этом что-то...

Он помолчал, потом сказал:

— Знаете, парни, кино — штука странная. Иногда самые простые истории оказываются самыми нужными. Оставьте мне это, посмотрю попозже.

На душе стало светло. Они вышли в коридор, где пахло проявителем и свежей плёнкой. Валера хмыкнул:

— Если через пару лет снимут — будет интересно глянуть, насколько он близко попадёт в наш вариант.

— А может, наоборот — это мы потом подсмотрим у него.

А ещё через неделю судьба свела их с Леонидом Гайдаем.

Тот в это время подбирал локации для своей новой комедии “За спичками” по мотивам книги финского писателя Майю Лассила. В павильоне кипела жизнь: бегали ассистенты, кто-то ругался из-за пропавшей декорации, а оператор настраивал свет.

— Леонид Иович, — обратился Валера к нему, — у нас для вас есть идея лёгкой авантюрной комедии про советскую лотерею, где люди ищут выигрышный билет.

Гайдай был худощавым, с тонкой полоской губ, со слегка всклокоченными седеющими волосами, белой летней кепке, невысокого роста, в очках из роговой оправы с неизменной папиросой во рту.

— Мужчины, извините вы кто такие будете для начала?

— Меня зовут Глеб, а это мой товарищ Валера. Мы здесь неподалёку в соседнем павильоне разнорабочими работаем. Вы знаете, через год пройдёт Олимпиада и мы придумали набросок сценария, как раз связанный со спортом и выигрышем в лотерею. Мы думаем Минкульт и тем более организация “Спортлото” будут не против такой идеи в фильме. И название даже придумали — “Спортлото-80”.

Режиссёр усмехнулся, снял кепку и почесал затылок.

— Это что же, сейчас получается все кому не лень начали сочинять сценарии к фильмам и считают, что их идеи кому-то нужны?

— Да ну что вы, Леонид Иович. Мы с другом по десятку раз пересмотрели ваши комедии и решили, что именно вы сможете создать новый фильм в каком будет место и для комедии, и для любви, и даже выигрыша в лотерею. Вот, мы даже тетрадку принесли с наброском сценария. Ознакомьтесь пожалуйста.

Гайдай пожевал папиросу во рту и несколько секунд наблюдал за тем, как суетятся рабочие на площадке.

— Ладно, ничего не обещаю, может гляну на досуге. Я сейчас новый фильм ставлю “За спичками” — будет называться, поэтому времени для изучения вашего предложения будет немного, так что не ожидайте скорого ответа. Кстати, где вас искать, если что?

— Мы в 7 и 10 павильоне будем в ближайшем месяце работать, нас там все знают.

— Ну-ну. Вот и держитесь пока там. Кино ведь не только актёры делают. Без вас мы тут все слепы, глухи и без рук.

Вечером, возвращаясь по аллее мимо старых тополей, Глеб сказал:

— Ты понимаешь, что мы можем повлиять на историю советского кино?

— Понимаю, — кивнул Валера. — Но влиять мы особо не на что не будем, потому что предлагаем то что и так будет снято, только в другое время.

Вдалеке шумел город, гудели трамваи, а над павильонами медленно опускалась ночь.

Они шли по гравийной дорожке, уставшие, но счастливые.

Оставалось теперь только ждать, что их идеи “выстрелят”. Между тем им предстояло для увеличения шансов, писать ещё сценарии к фильмам, какие выйдут в ближайшем будущем и предлагать их другим маститым режиссёрам.

— Эх, жаль нельзя какой-нибудь голливудский блокбастер им предложить снять. Что-нибудь типа “Кошмара на улице Вязов” или “Молчания ягнят”, или “Индианы Джонса”— и всё это переделанное под современные реалии и с советскими актёрами.— Мечтательно рассмеялся Валера.

— Идеи неплохие, но с учётом специфики этого времени, ни одна цензура не пропустит их на экран. Их зарубят на корню ещё при читке сценария.

— А между тем я читал, что в это время советская парт элита не гнушалась смотреть зарубежные фильмы из капстран у себя на дачах, на закрытых просмотрах. И очень часто смотрели то, что они называли: “гнилой пропагандой для советского человека” и считали, что советскому человеку такие фильмы смотреть не нужно.

— Исходя из событий в России и в частности в странах бывшего СССР, после его развала, я думаю, что цензура не зря ела свой хлеб.

— Ладно кинокритик, пошли в “общагу”. На завтра я Дарью пригласил сходить в ресторан сходить, так что…

— Надо же какое совпадение, а я Жанну тоже пригласил в тот же ресторан, что и ты.— Они оба рассмеялись и поднялись по лестнице к своей комнате.

Глава 13. А в ресторане....А в ресторане

Ресторан “Восток”, снаружи был двухэтажным зданием с вывеской на котором горели буквы из жёлтых неоновых трубок, часть которых уже горела плохо, а буква “О” вначале слова вообще постоянно пропадала и получалось “Всток” . У входа — стеклянные двери, на них табличка:

“Просьба входить в пиджаках. Без галстука не обслуживаем”.

Валера и Глеб одетые в чёрные костюмы, белые рубашки и галстуки с красными полосками, каждый со своей новой пассией вошли внутрь. Девушки были ослепительно красивы в своих новомодных для 70-х платьях и уложенных с помощью шиньона и лака для волос высоких причёсках.

У гардероба — пожилой мужчина в форме швейцара с медными пуговицами. Он принимает плащи, кепки, женские платки, выдаёт жетоны с номерами. К нему тянется небольшая очередь, жаждущие попасть в ресторан должны были заранее бронировать столики. Изнутри зала уже тянет смесью жареного лука, табака, парфюма и алкоголя — запах, который будет потом ещё долго стоять в одежде.

Они вошли внутрь, к ним подошёл один из официантов, спросил номер столика какой они бронировали и провёл их через зал. Они оказались недалеко от сцены, на какой эстрадный ансамбль из четырёх человек на электрогитаре “Урал”, барабанах “Тама”, электрооргане “Юность” вместе с вокалисткой в блестящем платье, с крупными серьгами-кольцами играют песню “Ты мне не снишься, я тебе тоже”. Между песнями — короткие объявления, шутки, смех. Иногда танцплощадка оживает: несколько пар двигаются осторожно, кто-то размахивает руками чересчур широко — видно, уже “приняли”.

Музыка звучит громко, но не мешает разговорам. На фоне — гул голосов, звон рюмок, звуки ножей и вилок, глухие хлопки от открываемых бутылок шампанского.

Валера с Глебом не скрывая интереса рассматривали интерьер вокруг. Зал был большой, низкий, вытянутый.

Потолок беленый, по нему идут вентиляторы, не справляющиеся с духотой. Стены обиты тёмным деревом, местами висят ковры и картины с видами Тбилиси и Сочи. На подоконниках — фикусы в глиняных горшках. Из настенных бра под матовыми плафонами, льётся тёплый жёлтый свет.

На полу постелен паркет, затёртый до блеска.

Столы — массивные, квадратные, застелены крахмальными скатертями, на каждом — стеклянная ваза с гвоздиками, иногда с искусственными цветами.

На тарелках — хрустальные салатницы, алюминиевые приборы с чуть потёртыми ручками.

Официанты — мужчины лет сорока, с короткими волосами, в белых пиджаках и чёрных брюках, на груди — металлические значки с номерами. Они движутся неторопливо, но уверенно, с лёгкой надменностью: здесь они — власть.

Цены на блюда в меню для среднего рабочего человека были мягко говоря не дешёвыми, но с учётом средней зарплаты из этого времени получается, на четверых, если они захотят гульнуть по полной выйдет не менее рублей пятьдесят, а может и больше. Как бы приличная сумма, но в конце-концов, они не каждый день в советском ресторане бывают, надо оттянуться да и девушки сговорчивее будут после хорошо накрытого стола.

Они переглянулись с Валерой и едва заметно кивнули друг-другу.

Официант со слегка вытянутым высокомерным лицом, принял заказ. Помня из рассказов своих родителей, как сделать, чтобы официант проявлял бо́льшую лояльность к их столику, Глеб после оглашения заказа сунул тому незаметно в руки десятку, отчего тот слегка поклонился и на лице появилось даже подобие улыбки.

Жанна поправила локон, блестящий от лака, и, откинувшись на спинку стула, с улыбкой посмотрела на Глеба:

— А красиво здесь, правда? Я уже лет пять не была в ресторане. Всё работа да дом, да эти студийные съёмки...

— Да, сами с Валеркой уже забыли, когда последний раз в ресторане сидели. — Поддакнул Глеб сказав в сущности чистую правду,— мы ж с ним до этого на стройке работали, в Туле, но как-то на последнем месте работы отношения с руководством не сложились и уволились. С семейной жизнью тоже, как-то в последние годы не ладилось и решили попытать счастья в Москве. Думали поехать на строительство подготовки Олимпиады, да где там… там уже всё забито и так просто не всунешься, поэтому пришлось пока разнорабочими на киностудию устраиваться.

— А кто ты вообще по специальности?— Жанна продолжала наматывать локон на палец изучая пристально Глеба.

— Я вообще сварщик, но могу и другие работы выполнять.

— Господи, неужели во всей Москве не нашлось лучше места чем прийти сюда к нам на студию ящики таскать? С вашей то специальностью?— Вмешалась Дарья в разговор.

— Да, тут ещё одно обстоятельство сложилось… Нас с Валеркой в поезде обокрали, включая деньги и документы. Хорошо по пути попался посёлок, где родственники жили, дали денег на первое время. А в Москве куда без прописки? Да без документов? В милицию конечно обратились сразу, но понятно никто документы нам не вернёт, а новые делать время нужно ждать, выдали нам временные удостоверения личности. Но жить то всё равно за что-то надо, плюс жить, где-то. Поэтому пришлось нам с Валерием, чтобы штаны не упали немного денег раздобыть, поработав грузчиками по разгрузке вагонов, жили там же, а потом случайно увидели объявление о том, что на “Мосфильм” требуются разнорабочие, в отделе кадров пообещали поспособствовать с пропиской и главное дали комнату в общежитие. Так что я считаю у нас всё сложилось не так уж и плохо ещё. Кроме того, мы с ним сейчас пишем сценарии к будущим фильмам и на днях кстати предложили свои варианты Гайдаю и Меньшову.

— Гайдаю и Меньшову?— С каким-то благоговением произнесли Даша с Жанной глядя восхищённо на него.— И что, они приняли их?

— Сказали посмотрят на досуге. Они сейчас заняты своими новыми фильмами и возможно это произойдёт не быстро.— Вставил Валера.

— Ах, да, Меньшов сейчас монтирует свой новый двухсерийный фильм “Москва слезам не верит”, я участвую сейчас, как раз в этом процессе. И мне кажется фильм должен получиться хорошим…жизнеутверждающим.— Кивнула Даша.

— Да, он станет очень популярным на многие десятилетия и кстати получит американскую премию “Оскар”, после показа его на международном кинофестивале. — Ответил Глеб и осёкся.

— Ничего себе! Откуда ты знаешь?— Жанна явно была заинтригована такими новостями.

— Так…предчувствие…— Засмеялся нервно Глеб. К счастью принесли заказы и разговоры ушли в другое русло.

На столе появились первые блюда: прозрачные хрустальные салатницы, аккуратно разложенная “сельдь под шубой”, пышный “Столичный” с горошком, ветчина, нарезанная ровными пластами, и квашеная капуста с брусникой. Рядом — корзинка с белым хлебом.

— Вот это я понимаю — закуска, — одобрительно произнёс Глеб, — как в старые добрые времена.

Официант ловко наполнил рюмки и бокалы, поставил бутылку “Алиготе” для женщин, кувшин с яблочным соком и минералку.

— Ну, за встречу, — сказал Валера. — Чтоб и дальше вот так — по-простому, без лишней суеты.

— И за то, что судьба сводит людей даже среди декораций. — добавила Жанна.

Они выпили. Дарья чуть поморщилась от вина, но улыбнулась.

Глеб закусил сельдью под шубой, промолчал секунду, потом сказал:

— Знаете, а ведь странно, как всё переплетается. Мы с Валерой когда-то, считай, мимо кино проходили, а теперь в нём живём. С утра — свет, дрова, лестницы, а сейчас вот ужинаем с прекрасными девушками какие пускай косвенно имеют отношение к кино. Жизнь удивительная и непредсказуемая штука, жаль только проблем подкидывает больше чем хороших моментов.

Жанна подперла подбородок рукой:

— А у кого их нет… У меня, например, вся жизнь — сплошные черновики. Два брака, оба впустую. Первый муж — музыкантом был, пропадал постоянно на гастролях. Второй — технарь, рассудительный, но скучный до одури. Всё у него по линейке: “Жанночка, зачем эти фантазии? Надо жить рационально.” Вот и дожила рационально — одна.

Дарья добавила тихо, с лёгкой грустью:

— А я вот тоже через это прошла. Муж — оператор, хороший вроде человек, но как фильм смонтирует — сразу на “застолье творческое”. В итоге сын с бабушкой, я на работе с утра до ночи. Так и живём — у каждого своя лента, только без финальных титров.

Валера слушал внимательно, без шуток. Он кивнул и сказал:

— Может, потому и держимся за работу. Хоть там жизнь идёт — всё время движение, люди, разговоры. Не успеешь заскучать.

Глеб поддакнул:

— Да, там интересно. Мы-то вроде простые работяги, но через нас всё проходит — от реквизита до звёзд. Видим, как снимают, как играют, как спорят. Иногда думаешь: вот бы самому в кадр попасть, хоть на минуту.

— А вы не пробовали? — спросила Жанна. — Сейчас, говорят, всех подряд берут — массовку, эпизоды.

— Было дело, — усмехнулся Глеб. — Есть чем похвастаться, мы у Говорухина в одном из эпизодов в фильме “Место встречи изменить нельзя” в массовке статистами снялись, даже с Высоцким удалось перекинуться парой слов.

— Да, Высоцкий это— глыба. Мне кажется его песни будут слушать и через десять лет.— Дарья кивнула.

— И даже больше, его творчества хватит на несколько поколений вперёд. Но и мы с Глебом засветились в этом шедевре от Говорухина, так что будем теперь кинозвёздами.

Все рассмеялись. Дарья покачала головой:

— А я ведь сама мечтала в кино попасть. Ещё девчонкой, в драмкружке читала “Грозу”. Даже режиссёр сказал, что талант. А потом — институт, замужество, ребёнок, и всё закрутилось.

— Ничего, — сказал Валера. — Может, ещё сыграешь. Жизнь — она тоже как кино. Только сценарий никто заранее не знает.

Официант снова подошёл, уже с горячим. На больших тарелках — котлеты “Пожарские” с хрустящей корочкой, бефстроганов с пюре и судак под соусом. Всё дымилось, пахло сливочным маслом и перцем.

— Вот это да… — восхищённо сказала Дарья. — Ребята, вы решили всю зарплату здесь сегодня оставить?

Валера улыбнулся, поднял налитую стопку, встал из-за стола и произнёс тост с лёгким кавказским акцентом:

— Мы, прибыли сюда из далёкой страны, там не все люди могли себе позволить такой роскошный банкет, там было мало радости и много горя, но теперь всё позади и мы счастливы поднять эти бокалы за то что мы все здесь сегодня собрались!

— Вот за это и выпьем, — сказал Глеб, наливая по второй. — Он прекрасно понял двойной смысл тоста, но девушки похоже восприняли его просто, как шутку и не придали значения.

Они чокнулись. Музыка на сцене сменилась, заиграл медленный танец. Люди начали выходить на площадку.

Дарья задумчиво посмотрела на танцующих:

— Иногда смотришь на них и думаешь — у кого-то ведь всё просто: работа, дом, ужин, музыка. А у нас всё как-то между делом, как будто не живём, а готовимся.

— Может, просто не тот кадр пока, — сказал Глеб. — Бывает, что сюжет ещё не начался.

— Или уже закончился, — ответила Жанна и чуть улыбнулась.

Валера достал сигареты, предложил дамам — те отказались. Он закурил, задумчиво глядя на сцену. Дым плавно поднимался к вентилятору, где его тянуло сквозняком, и казалось — будто само время тут вяло тлеет, сгорает без спешки.

Они ели, пили, говорили обо всём — о съёмках, о смешных случаях на студии, о том, как кто-то из актёров устроил скандал из-за костюма, как осветители напились и вместо своей студии ушли ставить свет в другую, как ассистент уронил декорацию прямо в кадре. Смех возвращался, лица разгорались, а за окнами темнело — город погружался в вечер.

Постепенно разговор стал тише, теплее. Глеб и Валера ловко лавировали в своих рассказах, не выдавая себя — упоминая “далёкие стройки”, “эксперименты с новой аппаратурой”, “опыт в производстве”. Всё звучало правдоподобно. Женщины слушали внимательно, будто каждое слово — щепотка из чужой, но заманчивой жизни.

Жанна вдруг сказала:

— А ведь всё равно здорово, что мы там, на студии, пересеклись. Вроде бы суета, шум, провода — а вот видите, куда привело.

Глеб улыбнулся, глядя в её глаза:

— Значит, так и должно было быть.

Заиграл очередной “медляк”. Валера отложил сигарету, встал и, чуть неловко поклонившись, протянул руку Дарье:

— Разрешите пригласить вас?

Дарья вспыхнула, но согласилась.

Глеб посмотрел на Жанну, которая всё это время молча вертела в пальцах бокал, и сказал:

— Пойдём и мы? Пока песня не кончилась.

Она кивнула.

И когда они вышли на площадку, среди множества пар, в полутемноте под медленным светом ламп, казалось, что всё вокруг растворилось — осталась только музыка, мягкая, чуть дрожащая, как сама память.

Ближе к одиннадцати в зале становится душно, шторы наполовину прикрыты, музыканты окончательно перешли на медленные танцы.

Несколько пар крутятся у сцены — всё чинно, но в воздухе витает лёгкая хмельная свобода.

Кто-то заказывает “ещё бутылочку “Кагора”, официанты устало перекладывают приборы.

В углу пара шумных мужчин спорит о хоккее, а у сцены дама в сиреневом платье просит песню “Там где клён шумит”.

За окном — ночь, в окнах отражаются люстры, а внутри всё продолжается как будто вне времени.

Здесь нет будущего, нет спешки — только вино, музыка и ощущение маленького праздника посреди застойной эпохи.

Глава 14. Высоцкий, спасибо, что живой

Вечер закончился в принципе так как Глеб с Валерой и надеялись: после ресторана уже хорошо навеселе женщины без лишних церемоний пригласили каждая своего кавалера к себе домой.

На следующий день они с Валерой уже встретились в общежитие и дружно пили холодный “Боржоми”, у обоих раскалывалась голова от выпитого вчера.

— Ну как прошёл твой вечер с Дашей?— Насмешливо спросил Глеб лёжа на кровати.

— Я полагаю, что неплохо.

— Я имею ввиду секс то хоть был у вас?

— Какой секс? В советском союзе, если ты забыл секса не было…

Глеб рассмеялся вспомнив про эту ставшую мемом в 80-х фразу “в СССР секса нет”, какую произнесла советская участница телемоста “Ленинград-Бостон” Людмила Иванова 17 июля 1986 года. Она ответила на вопрос американской ведущей о телерекламе, которая крутится вокруг секса. Иванова добавила, что на самом деле у них есть любовь, а не секс в западном понимании, но из-за шума в аудитории запомнили только первую часть фразы. В итоге выражение стало крылатым и мало, кто захотел вникать в то что она имела в виду на самом деле.

— Ну конечно всё было. Даша похоже изголодалась по брутальному мужскому телу и практически сама набросилась на меня, как голодная кошка едва мы вошли в комнату. Так что всё было хорошо.— Валера налил себе ещё в стакан минералки и отпив сразу полстакана тоже лёг на кровать. Благо сегодня было воскресенье, выходной день и можно было отлежаться.

— Ну после того, как ты выпустил пар, как считаешь, есть у вас с ней шанс наладить долгосрочные отношения?— Не унимался Глеб.

— Не знаю… Мы ж с ней знакомы по сути без году неделя, сложно сейчас говорить о чём-то конкретно, поживём— увидим.

— А мне кажется у меня с моей Жанной всё получится, как надо. У неё характер не чета моей Маринки, да и в постели ты знаешь не лежала бревном. Утром раньше меня поднялась, приготовила вкусный завтрак… Маринка по началу в молодости тоже так делала, а потом разленилась. И потом, я просто чувствую, как женщина изголодалась по мужскому сильному плечу и по моему хоть завтра готова со мной в ЗАГС отправиться.

— Ну ты загнул…в ЗАГС… С чего такая спешка? Тебе не терпится снова хомут на шею себе одеть семейной жизни? Расслабься и получай удовольствие, пока есть такая возможность.— Усмехнулся Валера.

— Дурак ты, Валерка. Я не из той породы мужчин какие хотят всю жизнь гулять и трахать всё, что движется. Я семейный человек и хочу простого, человеческого счастья. Да и согласись, жить в благоустроенной квартире явно лучше, чем в этой пропитанной запахами общаге.

— А я разве этого не хочу? Я тоже серьёзно настроен, но понимаешь, как я не стараюсь гнать от себя эти мысли, но меня постоянно грызёт совесть, что я получается изменяю Нинке и более того, получается предал её и детей своих.

— Ну вот, опять двадцать пять. Ты ж сам намедни меня убеждал, что нам пора забыть о прошлом и начать жить настоящим. Говорил, что назад дороги нет и нам надо приспосабливаться к новым реалиям.

— А я этого и не отрицаю. Я просто говорю, что меня грызёт совесть…но это не значит, что мы не должны жить по обстоятельствам. Как раз наоборот. Так что я пожалуй тоже не стану затягивать и женюсь на Дашке, как только немного с финансами подымемся. Я всё таки надеюсь, что хотя бы пара наших сценариев какие мы предлагаем, должны выстрелить и мы с этого поимеем хороший куш.

Прошло ещё два месяца.

Москва стояла в лёгком мареве — утренние туманы ползли вдоль Мосфильмовской улицы, а над павильонами висел стойкий запах краски, фанеры и чего-то ещё неуловимого. Глеб с Валерой уже освоились в студийном быту.

Их вновь перебросили в помощь к декораторам какие монтировали декорации сразу в нескольких павильонах, готовились к финальным дням съёмок сериала “Место встречи изменить нельзя”. Говорухин ходил по площадке сосредоточенный, с папкой в руках, а Высоцкий — в своём знаменитом кожаном плаще нараспашку с неизменной сигаретой — репетировал диалоги. Его голос, хриплый и уверенный, раздавался даже сквозь стены.

В тот день Глеба с Валерой с утра встретил старший реквизитор и произнёс:

— Ну, братцы, — считайте вам повезло. Вас отправляют на помощь в отдел декораций, там Высоцкий с Владимиром Конкиным будут в последних сценах сниматься. Только не лезьте под руки и не таращьтесь на него, как на икону. Он хоть и человек простой, но не любит суеты.

В тот день Глеб впервые понял, что значит настоящее кино.

В огромном павильоне стояла “подъездная” декорация: облупленные стены, тусклая лампочка, лестничные перила. Осветители суетились, кто-то ругался — “шум от проводов идёт!”. И вдруг тишина.

Высоцкий вышел, в кожаном плаще, усталый, но живой. На площадке сразу повисла какая-то особая плотность — будто воздух стал гуще.

— Сцена короткая, — говорил он оператору. — Тут важна не фраза, а пауза между словами. Чтобы в этой паузе всё читалось. Всё, что человек не сказал — но чувствует.

Глеб припомнил, что на съёмках фильма, тот иногда сам мог делать замечания и говорить, как лучше снять ту или иную сцену.

Тут он заметил Глеба, стоявшего у декораций с молотком в руках:

— Эй, парень! Ты, да, ты. Доску получше пробей здесь, а то нога провалится.

— Есть, — ответил Глеб, стараясь не выдать волнения.

Через несколько минут Высоцкий подошёл ближе, закурил “Беломор”, выдохнул дым и вдруг спросил:

— Ты откуда сам, не местный вроде? Лицо знакомое, что-то у тебя, мы с тобой раньше не встречались?

— Да виделись уже с вами. Мы тут разнорабочими с товарищем работаем и уже пересекались как-то, нас попросили в массовке поучаствовать в одном из эпизодов, где вы в клубе день Победы отмечаете с другими ветеранами. — ответил Глеб.

— Да…да что-то припоминаю. А сами вы из Тулы сюда попытать счастья приехали, верно? Да, теперь припоминаю вас. Хороший у вас город и мужики крепкие. Я там проездом, как-то был. Только вот беда — талантливые люди часто в тени остаются. Ведь, как бывает? Не кто умней, а кто настойчивей пробивается в жизни.—Он сказал это как-то без пафоса, с горечью, будто про себя.— Но ничего, будущее покажет, кто есть кто, поэтому держи хвост пистолетом и главное не предавай себя , в этом суть нашего существования.

И ушёл к камере.

Глеб стоял, словно прибитый к полу. Эти слова почему-то пронзили его, будто сказанные именно ему — не в 1979-м, а в его, будущем времени.

Через пару дней съёмки завершались. По студии ходили слухи: “Высоцкий даст концерт на Таганке, закрытый, только для своих”. И вдруг вечером в реквизиторской Глеба вызвали в контору. Он вошёл — и увидел снова Высоцкого, сидящего за столом, с кружкой чая.

— А, это ты, туляк, — улыбнулся тот. — Помнишь, я говорил, что главное — не предавать себя? Так вот… приходи завтра со своим коллегой в семь, на Таганку.

Он достал из кармана две тёмно-синие контрамарки. — На двоих. Только без шума, это будет не официальный концерт, для своих. Вы— простые работяги, выражаясь языком точных наук — базис всей нашей жизни. Я ведь тоже с низов выбился, а потому хочу помочь хоть иногда, хоть чем-то нашему брату. Поэтому приходите, если не побрезгуете. А после концерта милости прошу ко мне в гримёрку, охране покажете ваши контрамарки, они пропустят я их предупрежу заранее. Послезавтра мне надо в Ригу лететь на гастроли, опять эта концертная суета и прочее… а мне хочется перед этим поговорить с вами. Считайте это моей блажью.— Он коротко рассмеялся.

Глеб растерялся, но взял билеты.

— Спасибо, Владимир Семёнович. Мы обязательно будем.

— Да ладно, — махнул рукой Высоцкий. — Не для спасибо же живём.

На следующий вечер, когда город уже утопал в огнях и мокрых от дождя витринах, Глеб с Валерой стояли у театра на Таганке. Толпа у входа — интеллигенция, артисты, студийные работники, кто-то из “своих”. На лицах — ожидание чего-то настоящего. В фойе пахло старым деревом, лаком и слегка затхлой прохладой, будто само здание хранило воспоминания о прошедших спектаклях.. В зале — мягкий полумрак, приглушённые голоса, кто-то шепчет: “Высоцкий сегодня неважно себя чувствует, но всё равно выйдет”.

И вот — свет слегка притухает.

Он выходит.

Без оркестра, без фанфар — одет в простые синие джинсы, водолазку и с гитарой в руке. Сел на стул, сказал в микрофон на стойке:

— Доброго вечера всем! Благодарю, что пришли на мой концерт. Я хочу сегодня исполнить свои старые и новые песни, так сказать для души и для любви. Свою первую песню я всегда исполняю в память о тех, кто остался на полях сражений, тем кто не вернулся и тем, кто их ждал…

И запел.

Первая песня сразу била словно в сердце и затрагивала самые потаённые струны в душе: “Он не вернулся из боя…” — и зал сразу будто сжался. Никто не дышал. С каждым новым куплетом становилось теснее, будто слова распирали стены.

Глеб с Валерой чувствовали, как каждая строчка словно в болевые точки входит : про друзей, про время, про тех, кто ушёл.

“...Наши мёртвые нас не оставят в беде

Наши павшие — как часовые

Отражается небо в лесу, как в воде

И деревья стоят голубые…”

Они ощутили, что данная песня не имеет срока давности и будет актуальна всегда. Высоцкий пел про великую отечественную войну, а между тем строчки были актуальны и для будущих всех локальных войн. И подумали практически синхронно, что может, именно ради таких мгновений и стоило попасть сюда, в прошлое.

Следующие песни: “Кони привередливые”, “Охота на волков”, “От границы мы Землю вертели назад”, “Дорогая передача” и многие другие. К концу концерта зал уже стоял. Люди аплодировали долго, не отпуская. Высоцкий устало поклонился, махнул рукой и ушёл за кулисы.

После концерта Глеб с Валерой, воспользовавшись контрамарками, прошли в гримёрку.

Внутри — полумрак, табачный дым, бутылка “Столичной” и сам Высоцкий, сидящий у зеркала. На полу в вёдрах и вазах очень много живых цветов, какие ему подарили поклонники.

Он улыбнулся:

— А, пришли. Ну присаживайтесь. Видите у меня здесь, как в оранжерее. Я вообще не любитель, чтобы мне живые цветы дарили на концертах, я уже говорил об этом администрации, что цветы мне потом на могилу лучше приносите, а пока я живой мне будет достаточно аплодисментов от людей, но люди этого не понимают и хотят таким образом выразить своё внимание и уважение,—так что я махнул на это рукой.

— Глеб с Валерой невольно вздрогнули. Было впечатление, что Высоцкий предчувствовал свой конец раз такое говорил. И не мудрено ему действительно осталось жить чуть меньше года. 25 июля, 1980 году в возрасте 42 лет он умрёт от обширного инфаркта сердца. Постоянные нагрузки и напряжение, какие он периодически снимал акоголем— угробили его раньше срока.

—Спасибо за концерт, — сказал Глеб. — Было очень здорово вас послушать. Вы пели песни о войне и всяких жизненных коллизиях так словно сами через всё это прошли.

Высоцкий посмотрел на него внимательно, затянулся папиросой и произнёс устало:

— Всё так и есть. Но я пытаюсь прожить и прочувствовать то о чём пою. Всё, что по-настоящему стоит — стоит нам крови. И если когда-нибудь придётся платить, не бойся. Главное — чтоб не зря. — Он усмехнулся, потёр пальцами висок и добавил, глядя на них в зеркало, будто через дым и время:

— Я, знаете, ребята, часто думаю… живёшь — и всё вроде правильно, а потом раз — и понимаешь, что прошёл мимо самого главного. Вот вроде и делаешь всё— не ради славы, не ради премий, а просто потому, что иначе нельзя. А всё равно — усталость такая, будто гору катишь, а она каждый день снова сверху падает.

Валера ответил:

— Но вы ведь всё равно идёте. У вас ведь в каждой песне — будто бой, будто вы сражаетесь с чем-то, что сильнее человека.

Высоцкий кивнул, усмехнулся уголком губ:

— Сражаюсь, да. С собой, с ложью, со страхом… А самое трудное — не сдаться, когда понимаешь, что всё это может быть впустую. Потому что публика — она ведь хорошая, но короткая память у всех. Сегодня хлопают, завтра забудут. Но если хоть одному человеку станет светлее — уже не зря.

Он плеснул всем немного водки в стаканы.

— Давайте, чтобы никогда не теряться в этом мире.

Они чокнулись и выпили. Высоцкий даже не скривился выпив водку, как воду.

Глеб осторожно произнёс:

— А если бы у вас была возможность заглянуть в будущее… ну, лет на сорок вперёд — вы бы хотели?

Высоцкий посмотрел на него пристально, будто сразу почуял подвох.

— Хм, интересный вопрос. А зачем? Чтобы увидеть, что всё повторяется, только в другой упаковке? Что люди всё так же ищут смысл и всё так же не слушают тех, кто им поёт правду? Нет, братцы, я, пожалуй, не полез бы туда. Мне и здесь хватает…чую времени у меня мало, а песен ещё много надо написать.

Он замолчал. Было слышно, как за стеной кто-то смеётся, хлопают двери, к ним заглянул администратор и тут же ретировался извинившись.

Глеб и Валера переглянулись — странное чувство щемило душу: вот он, живой, дышит, говорит… а им известно, что через год его не станет.

Валера тихо спросил:

— А вы не боитесь конца?

Высоцкий затушил папиросу, глянул прямо, уже без улыбки:

— Боится тот, кто не жил. А я жил. Плохо, больно, через ад — но жил. И люблю. И это, наверное, главное, что у меня осталось.

Он вздохнул и, чуть смягчившись, добавил:

— Знаете, когда мне совсем тяжело, я думаю: “А ведь всё это — песня. И пока она звучит, смерть отдыхает”.

Повисла тишина.

Глеб решился:

— Владимир Семёнович… Можно странный вопрос? Если бы вы знали, что вас будут помнить, что ваши песни будут популярны и через много лет — вы бы поверили?

Высоцкий задумался, потом улыбнулся устало, но по-настоящему:

— Хотелось бы верить. Но я ведь не пророк, я просто человек, которому больно за всё. Если мои слова доживут до какого-то времени… значит, не зря. Значит, всё это имело смысл.

Он взял гитару, тихо перебрал струны — словно пытался вести разговор со временем.

— А вы, ребята знаете, что мне показалось… странные вы. Глаза у вас не отсюда. Словно знаете больше, чем положено. Наверное именно поэтому вы меня чем-то зацепили из многих.

Валера растерялся, не зная, что ответить.

— Да, Владимир Семёнович, мы к вам из будущего прилетели на концерт. — Пошутил Глеб стараясь, чтобы его голос звучал естественно.

Высоцкий усмехнулся, потом посмотрел на них долго, с какой-то грустной проницательностью, будто что-то понял, но не захотел говорить вслух.

Он плеснул ещё водки с бутылки и добавил, уже тоже шутливо:

— Ну, тогда давайте выпьем, чтобы о нас помнили и не забывали наши потомки.

Они выпили.

А потом долго молчали, слушая, как слегка охмелевший Высоцкий устало перебирает струны гитары и тихо напевает “Балладу о любви”.

Голос его становился всё тише, будто растворялся в полумраке, где мягко переливались отблески лампы и качались тени от гитары.

Высоцкий пел не для них — для кого-то далёкого, может, для себя из прошлого, может, для тех, кто ещё не родился.

В словах звучала странная нежность, горечь и примирение с миром, которого он, кажется, уже почти касался краем души.

Глеб поймал себя на том, что смотрит, не мигая. В голове звучала мысль: вот он — живой человек, не легенда, не миф, а просто человек, который не сломался.

А Валера чувствовал, как где-то глубоко внутри что-то сжимается — от жалости, от восхищения, от чувства, что это мгновение нельзя запомнить, его можно только прожить.

Песня кончилась.

Высоцкий опустил гитару, посмотрел на них, как будто издалека, устало, но тепло.

— Вот видите, — сказал он, — всё равно про любовь. Куда ж без неё? Без любви — ни песен, ни смысла. Всё остальное — суета, дым и водка.

Он встал, прошёлся по комнате, налил себе остатки в стакан.

— Иногда думаю, — продолжил он, — что человек жив, пока кого-то любит, пока что-то ищет. А как только перестаёт — всё, можно ставить точку. Но мне пока рано. Ещё не допел…

Он посмотрел на них снова — уже не как артист на публику, а как человек, которому важно, чтобы его услышали.

Глотнул из стакана и, словно завершая разговор, добавил:

— А если вдруг будете вспоминать этот вечер — вспомните не меня, а песню. Песня — она живёт дольше.

Глеб хотел что-то сказать, но не смог — горло сжалось.

Они просто встали. Высоцкий пожал им руки — крепко, по-мужски.

— Спасибо, что пришли. Мне с вами как-то… живее стало, что ли. Вот кстати… он извлёк из нагрудного кармана небольшую фотокарточку — немного потёртую, с замятым уголком. На ней он — сидит с гитарой перед микрофоном, глаза устремлены куда-то вбок, будто видит не зрителей, а самого себя в будущем.

Высоцкий подержал снимок в руках, словно решая, стоит ли — и достав авторучку, положил карточку на стол, прищурился, а потом медленно, размашисто, крупными буквами написал на обороте:

“Живите здесь. Живите сейчас.

Не ждите удобного времени — его не будет.

Пойте, любите, ошибайтесь, но живите.”

В.Высоцкий, Москва, 1979 год.

Протянув снимок Глебу, сказав:

— Пусть будет вам на память. Может, когда-нибудь напомнит, что всё настоящее — только в моменте. Остальное — тень.

Глеб взял карточку обеими руками, будто что-то хрупкое.

Высоцкий посмотрел на них в последний раз — внимательно, по-доброму, с той усталой теплотой, которую не подделаешь

В фойе уже гасили свет. На улице стояла тёплая московская ночь — тихая, влажная, с запахом лип и бензина.

Трамвай звякнул где-то вдалеке, фонари мерцали, как в старом фильме.

Глеб остановился на крыльце, вдохнул воздух и сказал вполголоса:

— Он ведь чувствует всё. До последней ноты, до последнего вздоха.

Валера кивнул:

— Да. И, кажется, знает, что времени у него мало. Но живёт так, будто впереди вечность.

Они пошли по пустому тротуару, и каждый думал о своём.

О том, как странно переплетаются время и жизнь, как одни уходят, оставляя после себя огонь, который не гаснет.

И в этот момент им обоим показалось, что где-то позади, из окон старого театра, снова раздался хрипловатый голос:

— “А я не верю пророкам, и, может, я сам не святой…”

Они обернулись — здание стояло тёмное, беззвучное, будто всё это им пригрезилось.

Но в душе у каждого звучала та самая нота, тихая, почти неуловимая — нота, в которой был и свет, и боль, и жизнь.

Глеб тихо произнёс:

— Мы успели. Мы его увидели живым.

Валера кивнул:

— Да… и теперь он с нами. Навсегда.

И они пошли в ночь, сквозь лёгкий туман и запах мокрого асфальта, туда, где кончается прошлое и начинается время.

А где-то вдалеке ещё долго звенела последняя струна — как сердце, которое не хочет останавливаться.

Глава 15. Сценарное ремесло

После концерта на Таганке потянулись обычные дни — с той только разницей, что теперь в них появился привкус какой-то тайной значительности, будто оба они носили в кармане нечто драгоценное, о чём нельзя было рассказать никому. Фотография с подписью Высоцкого лежала у Глеба в тетради между страницами со сценарными набросками. Он доставал её редко — только в минуты, когда казалось, что руки опускаются, — и каждый раз, прочитав "живите здесь, живите сейчас" , чувствовал, как расправляются плечи.

Прошла осень, наступила зима — снежная, с колючими московскими метелями, с сугробами вдоль Мосфильмовской, которые дворники в оранжевых безрукавках разгребали ещё затемно, скребя лопатами по асфальту с таким остервенением, будто от этого зависела их жизнь. Глеб с Валерой продолжали таскать ящики с декорациями, красить фанерные фасады, разгружать стройматериалы, но по вечерам, в тесной комнате общежития, при свете настольной лампы с зелёным абажуром, доставали свои клетчатые тетради и упрямо, страница за страницей, превращали обрывки памяти о будущем кино в нечто, отдалённо похожее на настоящий сценарий.

В один из февральских дней их вызвали в отдел кадров — не для выговора, как оба сперва испугались, а с неожиданной новостью.

— Измайлов, Семицветов — на выход, к товарищу Русанову, — объявила секретарша, не поднимая головы от печатной машинки.

Русанов, начальник сценарного отдела, невысокий лысоватый мужчина с одышкой и вечным пятном от чернил на манжете, долго листал их растрёпанные тетради, принесённые кем-то из ассистентов Меньшова, хмыкал, качал головой.

— Значит, так, — сказал он наконец, снимая очки и протирая их несвежим носовым платком. — Товарищ Меньшов о вас лестно отозвался. Гайдай, правда, повременил, но тоже сказал: " есть в их работе, то что цепляет" . Мы тут посовещались с товарищем Кожевниковой… В общем, решили попробовать вас на договорной основе, как внештатных младших редакторов сценарного отдела. Понимаете, что это значит?

— Не совсем, — честно признался Валера.

— Значит, что таскать ящики вам больше не придётся, — усмехнулся Русанов. — Будете сидеть с нами, работать над текстами, помогать редактировать чужие сценарии, ну и свои, если получится, пробивать. Оклад — сто восемьдесят рублей. Плюс гонорар, если сценарий примут к постановке. Согласны?

Они переглянулись — и, кажется, впервые за долгие месяцы оба одновременно почувствовали то самое ощущение, которое в их прежней, оставленной где-то за гранью времени жизни называлось коротким словом «повезло».

— Согласны, — ответил за обоих Глеб.

С этого дня в табеле отдела кадров напротив их фамилий действительно появилась новая запись: "младший редактор сценарного отдела художественных фильмов" . Прежняя роба разнорабочего сменилась на почти новый серый костюм, купленный по случаю в комиссионке на Арбате — пиджак сидел на нём, как родной, а Жанна, увидев его в нём впервые, только всплеснула руками:

— Ну вот, теперь совсем на человека похож, а не на грузчика с Курского вокзала!

Отдел, куда их определили, располагался в старом сталинском корпусе с высоченными, метра четыре, потолками, лепниной по карнизам и массивными дубовыми дверями, за которыми стоял неистребимый запах бумаги, машинописной ленты, крепкой "Явы" и подгорелого кофе из мельхиоровой турки, что кипятила на электроплитке секретарша. Коридор был длинным, гулким, с рядом дверей, на каждой — табличка с фамилией и должностью, отпечатанная на машинке и вставленная в латунную рамку. Вдоль стен стояли высокие деревянные шкафы, набитые картонными папками с завязками, а на них — надписи чернилами или наклеенными этикетками: "Сценарий одобрен" , "На доработку" , "Отклонено. Архив", "Переписка с Госкино" .

В большой общей комнате, куда их посадили за один стол на двоих, стояло шесть громоздких канцелярских столов, шесть стульев с продавленными сиденьями, огромный фикус в кадке у окна и несгораемый железный шкаф, в котором хранились самые ценные, ещё не запущенные в работу сценарии. На подоконнике лежала стопка свежих номеров "Искусство кино" и "Советский экран" , зачитанных до заломов на страницах.

Старший редактор, Антонина Игнатьевна Кожевникова, женщина лет пятидесяти пяти, в очках на цепочке и вечно строго затянутом в пучок седеющем волосе, внушала одним своим появлением почтительную тишину. Она читала каждый сценарий, как хирург читает рентгеновский снимок перед операцией, — медленно, придирчиво, делая пометки красным карандашом на полях, и её знаменитое "так не пойдёт" слышал в отделе, кажется, каждый хоть раз.

— Товарищ Измайлов, — сказала она в первый же день, придвигая к себе их черновик "Спортлото-80", — вот смотрите сюда. У вас написано: "Герой идёт по улице, вспоминает детство" . Это не сценарий, это личный дневник. Режиссёру нужно знать, что он видит на экране, а не что герой чувствует внутри. Опишите улицу. Опишите свет. Опишите, во что герой одет, куда он идёт и зачем. Кино — искусство зримое, молодой человек, а не литература для чтения перед сном.

Валера тогда впервые услышал слово, которое потом преследовало его ещё много месяцев подряд:

— "Раскадровка" — терпеливо повторила Кожевникова. — Сцена делится на эпизоды, эпизод — на кадры. У каждого кадра — своя крупность: общий план, средний, крупный. Пишете короткими абзацами. Диалог — отдельно, ремарки — отдельно. И бога ради, никаких "он подумал о том, что..." Мысль нельзя снять камерой.

Первые недели давались тяжело. Опытные редакторы отдела — грузный, вечно кашляющий Марк Абрамович Роговин, тридцать лет проработавший на студии и лично видевший, как снимали ещё довоенные картины, и молодая, но уже въедливая Люся Тарасенко — взяли шефство над новичками почти без всякого приказа сверху, просто по-человечески, увидев в их черновиках что-то живое.

— Ты не бойся упрощать, — говорил Роговин, покуривая "Беломор»" у форточки и близоруко щурясь на страницу. — Не всё дело в красивых словах. Дело в том, чтобы актёр, взяв в руки лист сценария со своим текстом сразу понял, что ему играть. Вот у тебя тут — "Костя смотрит на Таню с нежностью" . А как это снять? Улыбкой? Взглядом? Паузой перед репликой? Пиши точнее, конкретнее.

Постепенно листы клетчатых тетрадей сменились форматными листами, отпечатанными на служебной пишущей машинке "Ятрань-2" — её выдали Глебу под расписку в первый же месяц, а Валере досталась "Москва-80" с чуть заедающей кареткой и вечно смазывающейся буквой "ю" . Печатать десятью пальцами оба, привыкшие к компьютерной клавиатуре, выучились быстро, а вот привыкнуть к тому, что опечатку нельзя просто стереть кнопкой "backspace" , а нужно замазывать белилами "штрих" и ждать, пока подсохнет, оказалось куда сложнее.

— Знаешь, — сказал как-то Валера, выковыривая из-под клавиши налипший катышек резинки, — я, кажется, теперь понимаю, почему в этом времени люди сначала думают, а потом делают. У нас же там жмёшь на кнопку — и сразу всё исправил, никакой цены ошибке. А тут — семь раз отмерь, один раз отрежь, потому что переделывать больно.

— Философ, — фыркнул Глеб, но в глубине души был с ним согласен.

Процесс прохождения сценария через инстанции оказался долгим и по-своему драматичным. Сначала текст читал редактор — Роговин или Тарасенко, — вносил замечания, отправлял на доработку. Затем сценарий попадал на стол к Кожевниковой, а если она давала добро — выносился на обсуждение художественного совета студии, куда входили несколько именитых режиссёров, драматургов и представитель партийного комитета. Совет мог одобрить сценарий безоговорочно (случай почти сказочный), мог отправить "на доработку" с длинным списком претензий, а мог и вовсе "зарубить" — тогда папка с рукописью отправлялась в архив с унизительным штампом "отклонено" и лежала там, кажется, вечно, напоминанием о несбывшемся.

Но и одобрение художественного совета студии не было последней инстанцией. Финальное слово оставалось за Госкино СССР — Государственным комитетом по кинематографии, — куда сценарий уходил уже в виде так называемой "литературной заявки" , а потом и полного текста. Там сидели люди, для которых идеология значила куда больше, чем художественная ценность: вычёркивали реплики, казавшиеся " двусмысленными" , требовали убрать сцены, где герой выглядел "недостаточно сознательным советским человеком" , просили заменить слово "бог" на "судьба", а любое упоминание заграницы непременно сопровождать "правильным идеологическим акцентом" .

— Представляешь, — рассказывал как-то вечером Глеб Жанне, разливая чай из пузатого чайника, — в "Спортлото" у нас была сцена, где герой мечтает выиграть и уехать за границу, посмотреть мир. Так цензор вычеркнул слово "заграница" целиком, оставил только "мир" , и в примечании написал: "советский человек мечтает построить светлое будущее здесь, а не бежать отсюда". Пришлось переписывать монолог заново, чтобы герой мечтал не о загранице, а о новой квартире и машине.

— Ну и правильно, — рассудительно заметила Жанна, поправляя выбившуюся прядь. — Зато у людей меньше соблазнов появится в голове о том, чего у них нет и никогда не будет.

Гонорарная система, в которую Глеб с Валерой вникали не без труда, устроена была ступенчато. Первый взнос — аванс — сценаристы получали при заключении договора со студией, ещё до того, как текст был окончательно принят: как правило, четверть от общей суммы. Далее следовала оплата за принятый к производству сценарий — это была основная часть гонорара, и составляла она для полнометражного игрового фильма от полутора до четырёх тысяч рублей на двух соавторов, в зависимости от категории картины и опытности авторов; для дебютантов, вроде Глеба с Валерой, сумма была ближе к нижней планке. Оставшуюся часть — "постановочные" — выплачивали после того, как фильм выходил на экраны, да ещё и авторские отчисления с проката капали не один год, хоть и небольшими суммами.

Помимо этого, оклад младшего редактора в сто восемьдесят рублей в месяц по тем временам действительно выглядел солидно: инженер на заводе получал в среднем сто двадцать — сто тридцать, молодой врач — и того меньше, около ста десяти, учительница — сто, а рабочий на конвейере, если не гнался за сдельщиной, — рублей сто пятьдесят. Плюс к окладу студия время от времени выдавала премии — "за вклад в развитие отечественного кинематографа" , к праздникам, к юбилейным датам, — суммы небольшие, четвертной-другой, но как говорится "мелочь, а приятно".

Получив свою первую полновесную зарплату — сто восемьдесят рублей с копейками, аккуратно пересчитанные кассиршей в маленьком окошке бухгалтерии, — Глеб долго стоял на улице, разглядывая пачку рублёвых и трёхрублёвых купюр, будто это было целое состояние. В каком-то смысле так оно и было. Он купил Жанне флакон французских духов "Клима" — по спекулятивной цене у фарцовщиков, но они того стоили. А себя решил порадовать маленькой радостью: наручные электронные часы " Электроника-5" , с крохотным монохромным экраном, за которыми не первый месяц безуспешно охотился по знакомым, захотелось купить себе такие, как были у него в детстве. Валера в свою очередь купил Даше отрез крепдешина на платье и коробку шоколадных конфет "Птичье молоко" — по тем временам куда более весомый подарок, чем казалось на первый взгляд, потому что хорошие конфеты в свободной продаже почти не залёживались.

Дорога сценария через Госкино запомнилась Глебу отдельной историей, которую он потом ещё долго пересказывал за чаем как анекдот, хоть в момент, когда всё это происходило, было совсем не до смеха. Их с Валерой вызвали на Малую Гнездниковскую, в само здание комитета, — обшарпанный снаружи, но внутри строгий, с ковровыми дорожками и вечно закрытыми дверями кабинет, где сидел куратор по фамилии Оганесян, невысокий, лысоватый человек с усталыми глазами и вечной папкой красных карандашей на столе.

— Так, — сказал он, раскладывая перед собой их сценарий "Спортлото-80" , — у вас тут сцена, где героиня простая рабочая выигрывает крупную сумму в лотерею и мечтает купить машину. Это нормально, это по-советски — заработала, выиграла, купила. А вот дальше у вас реплика: "А может, ну её, эту работу, заживу на выигрыш" . Это уже нехорошо, товарищи. Это уже пропаганда тунеядства. Советский человек трудится не ради денег, а ради общего дела, а выигрыш в лотерею — это приятный бонус, а не повод бросить работу.

— Но ведь это же комедия, — попытался возразить Валера. — Героиня ведь пошутила, а не всерьёз собралась увольняться.

— Товарищ, в кинематографе шутки читают буквально, — сухо ответил Оганесян, черкая красным по странице. — Уберите реплику, замените на что-нибудь про то, что деньги деньгами, а работа — дело чести. И вот ещё, на седьмой странице — герой заходит в комиссионный магазин и разглядывает импортные вещи с завистью. Замените на что-нибудь нейтральное, вроде "разглядывает витрину с любопытством". Зависть — чувство буржуазное, нашему человеку не свойственное.

Пришлось соглашаться, кивать, переписывать — и через две недели сценарий, урезанный, выправленный, но всё же узнаваемый, вернулся к ним с драгоценной резолюцией. Опыт этот пригодился уже при подготовке следующих текстов: Глеб с Валерой быстро научились сами, ещё на этапе черновика, вычёркивать всё то, что могло насторожить цензора, — своего рода внутренний редактор поселился у обоих в голове задолго до того, как рукопись попадала на стол настоящему.

Первым принятым сценарием стал доработанный "Спортлото-80" — Гайдай, вернувшись со съёмок "За спичками" , всё-таки прочитал тетрадку, оставленную ему полгода назад, и вызвал обоих авторов в свой кабинет.

— А ведь неплохо, — сказал он, попыхивая папиросой и щурясь на них поверх очков. — Грубовато, конечно, местами — но идея у вас крепкая. Лотерейный билет, потерянный, найденный, украденный — тут на две, а то и на три комедийные линии материала хватит. Будем доводить вместе.

Доводили действительно вместе — странно, но Гайдай оказался безжалостным редактором собственных находок: то, что в будущем, он сам же снимет, теперь почему-то некоторые моменты безжалостно вымарывал, а то, что казалось лишним, вдруг разворачивал в целую сюжетную линию. Но весной 1980-го, после нескольких раундов правок и утомительного хождения через художественный совет и Госкино, сценарий наконец получил заветную резолюцию — "Одобрено к постановке" .

В тот вечер они с Валерой напились чаю с баранками, но не отметить это не могли — купили на Смоленской бутылку "Советского шампанского " и распили её вдвоём на общей кухне общежития, чокаясь гранёными стаканами.

— За первый сценарий, который дошёл до съёмок, — сказал Глеб.

— За то, что цензура нас всё-таки пропустила, — добавил Валера. — Хотя одному богу известно, чего нам это стоило.

Следом, весной, добро дал и Меньшов — "Любовь и голуби" после долгих обсуждений пошла в производство почти без изменений: он лишь заострил несколько реплик да добавил своих деревенских словечек, которых Глеб с Валерой попросту не помнили дословно из фильма.

Не всем в отделе новость об "одобрено к постановке" пришлась по душе. Один из штатных сценаристов, немолодой уже Аркадий Феликсович Стеблов, проработавший на студии четверть века и успевший написать добрый десяток картин, ни одна из которых, впрочем, не задержалась в прокате дольше месяца, встретил успех новичков с плохо скрываемым раздражением.

— Странно всё это, — цедил он в курилке, не обращаясь ни к кому конкретно, но так, чтобы услышали все. — Люди пришли с улицы, ящики таскали, а тут — раз, и Гайдай их сценарий берёт. Я вон седьмой год "Ивана-царевича" пробить не могу, а этим — с ходу зелёный свет. Видно, есть у кого-то рука наверху.

— Может, дело не в руке, а в тексте, Аркадий Феликсович, — как-то раз не выдержала Тарасенко, но Стеблов только фыркнул и вышел, не удостоив её ответом.

Кожевникова, впрочем, подобные разговоры пресекала жёстко.

— У нас тут не собес, где стаж важнее таланта, — отрезала она однажды на общем собрании отдела, ни на кого прямо не глядя, но всем было понятно, о ком речь. — Если у новичков хорошо получается — значит, получается. Учитесь, если охота, завидовать бессмысленно.

С тех пор жизнь потекла по новому распорядку. Утром — на студию, к девяти, распорядок дня почти конторский: летучка у Кожевниковой, разбор новых заявок, редактура чужих текстов — приходилось читать горы графоманских сценариев от инженеров и учителей, что мечтали «попробовать себя в искусстве», отсеивать безнадёжное, вылавливать редкие зёрна таланта. Вечером — обратно в общежитие, а всё чаще теперь — к Жанне или к Даше, где за чаем или чем-то покрепче продолжалась работа над собственными текстами: они уже начали набрасывать "Вокзал для двоих" , собираясь в скором времени предложить его Рязанову.

Весна 1980-го была ранняя и довольно тёплой— снег на Мосфильмовской ещё лежал сырыми серыми островками, но воздух уже пах оттепелью, мокрым асфальтом и предчувствием чего-то большого: весь город, казалось, потихоньку разгонялся перед Олимпиадой, до которой оставалось всего несколько месяцев.

Именно в эти недели Глеб решился на разговор, который откладывал, наверное, дольше, чем сам себе в этом признавался.

Идея пришла ему в голову случайно — Жанна вдруг обмолвилась, что мечтает когда-нибудь погулять по вечерней Москве не после смены, усталой и в теплом пальто, а "как в кино — красиво, чтобы вокруг фонари и снег кружился, и чтобы никуда не спешить". Глеб запомнил эту фразу и через две недели, дождавшись первого по-настоящему тёплого мартовского вечера, повёл её через Патриаршие пруды — благо, в этом времени и в этом месте они ещё не превратились в модную точку с дорогими кафе, а оставались тихим, почти безлюдным сквером с чугунной оградой и скамейками, продрогшими за зиму.

Он купил у метро букетик мимозы — три жиденьких, но уже раскрывшихся жёлтых кисточки, обёрнутые в газету, — и, стоя у пруда, где ледок ещё не до конца сошёл и хрустко похрустывал под собственным весом, вдруг забыл все слова, которые репетировал накануне перед зеркалом в общежитии.

— Жанна, — сказал он просто, — я вот что хочу сказать… Я, если честно, никогда особо не был мастером красивых речей. Но с тех пор, как я тебя встретил, у меня появилось ощущение, что моя жизнь, наконец, стала настоящей, а не отрепетированной кем-то другим. Выходи за меня замуж.

Жанна замерла, прижав к груди мимозу, и с полминуты молчала так долго, что Глеб успел испугаться отказа.

— А ты хорошо подумал? — спросила она наконец, глядя ему в глаза серьёзно, без обычной кокетливой лёгкости. — Я ведь не первой молодости уже, дважды была замужем, оба раза неудачно…

— А я не мальчик уже, и за плечами тоже не сказка, — ответил Глеб. — Может, оно и к лучшему, что мы оба знаем цену ошибкам.

— Тогда да, — сказала она тихо и вдруг, засмеявшись добавила: — Только учти, тёщу тебе бог не дал, у меня мать давно померла — значит, хоть с этим тебе повезёт.

Глеб невольно расхохотался — слишком уж не вовремя, слишком уж неожиданно вспомнилась вся та давняя история с Алевтиной Николаевной, из-за которой они с Валерой вообще оказались на этой злополучной последней электричке.

Валера тоже решил сделать предложение Даше буквально через три дня — узнав от Глеба новость, не смог усидеть на месте и, по его собственному признанию, "чуть не бегом" отправился к ней после смены, прихватив по дороге букет тюльпанов у бабушки-цветочницы возле метро "Кропоткинская" .

— Я, если честно, не мастер устраивать красивые сцены, — признался он потом Глебу, — поэтому просто сказал, как есть: "Даша, я не хочу больше приходить к тебе в гости и уходить утром. Я хочу, чтобы был наш общий дом" . Она сначала не поняла, думала, я про переезд толкую, а потом как заплачет — и говорит: "Дурак, надо было сразу сказать, что замуж зовёшь, а не квартирный вопрос обсуждаешь" .

Оба сватовства обошлись без родительского благословения — родители Жанны давно умерли, а мать Даши жила далеко, в Куйбышеве, и о свадьбе дочери узнала уже постфактум, по телефону, зато щедро прислала посылку с вареньем и соленьями "на стол молодым" .

Регистрацию назначили на один день — двадцать четвёртое мая тысяча девятьсот восьмидесятого года, в знаменитом московском Дворце бракосочетания на улице Грибоедова, куда очередь на подходящую дату приходилось занимать чуть ли не за полгода: желающих было столько, что даже со связями Даши на студии удалось выбить только рабочий будний день, зато утренний, "козырный" час.

Дворец встретил их мраморной лестницей, тяжёлыми хрустальными люстрами и торжественной, почти оперной тишиной. Невест наряжали заранее — Жанна, воспользовавшись знакомствами в костюмерном цехе, раздобыла для себя настоящее свадебное платье из белого крепдешина с фатой, взятое напрокат в салоне на Кутузовском, а Даша, женщина более практичная, ограничилась элегантным светлым костюмом и небольшой белой шляпкой с вуалеткой.

Женихи стояли в костюмах, взятых напрокат в том же салоне, при галстуках, оба заметно нервничая — не столько от волнения перед церемонией, сколько от мысли, что вот сейчас, в этот самый момент, они окончательно, официально, документально закрепляют себя в чужом, не своём времени, откуда, они уже давно это понимали, обратного пути не будет никогда.

— Ты как? — тихо спросил Глеб у Валеры, пока регистраторша раскладывала на бархатной подушечке кольца.

— Нормально, — так же тихо ответил тот, глядя прямо перед собой. — Просто… странно как-то. Как будто предаю кого-то. А кого — сам не пойму, вроде и не изменяю никому, а чувство такое, будто украл чужую жизнь.

— Мы не украли, — так же тихо возразил Глеб. — Нас сюда занесло. А жить-то надо, кем бы мы ни были.

Регистраторша — статная женщина в строгом синем костюме с депутатским значком на лацкане — произнесла положенные торжественные слова про "ячейку советского общества" , про "взаимную любовь и уважение" , предложила обменяться кольцами (простенькими, золотыми, без камней — другого в ювелирном отделе ЦУМа было не достать, разве что переплатить втридорога "из-под полы" ), и под звуки марша Мендельсона, доносившегося из динамика с лёгким потрескиванием, обе пары были объявлены мужем и женой.

Свадебное застолье устроили скромное, но душевное — сняли на вечер зал в кафе "Театральное" неподалёку от студии, куда удалось договориться через знакомого администратора за некоторую доплату "борзыми щенками" в виде дефицитного кофе и палки финской колбасы. Гостей было немного: несколько сослуживцев с "Мосфильма" , Роговин с супругой, Тарасенко, кто-то из костюмерного и монтажного цехов, — но веселье вышло настоящее, без официоза.

Стол ломился от закусок — холодец, селёдка под шубой, оливье с настоящей докторской колбасой, заливная рыба, соленья, привезённые от матери Даши из Куйбышева. Тамадой единогласно назначили Роговина, оказавшегося неожиданно бойким конферансье — за годы студийной работы насмотрелся, видно, всякого.

— Горько! — кричали гости, стуча вилками по бокалам, и молодожёны, каждый раз чуть краснея, вставали и целовались под общий счёт "раз, два, три…" , который неизменно затягивался до пятнадцати.

Тосты поднимались один за другим — за счастье, за любовь до старости, за то, чтобы дом был полной чашей, за детей, которые непременно родятся крепкими и здоровыми. Валера, изрядно захмелев, в какой-то момент вскочил с бокалом шампанского и произнёс речь, которую потом ещё долго вспоминали в отделе:

— Друзья! Мы с Глебом прошли непростой путь, прежде чем оказались здесь, за этим столом. Так вот, я хочу сказать: иногда самое трудное путешествие в жизни — это путь к самому себе. И если бы кто-то сказал мне ещё год назад, что я буду сидеть здесь, с этой прекрасной женщиной рядом, я бы, наверное, не поверил. Но вот я здесь. И я счастлив. За вас, друзья! За любовь, которая находит нас там, где мы её совсем не ждём!

Гости зааплодировали, не особо вдумываясь в скрытый смысл сказанного, а Глеб, чокаясь с другом, лишь молча кивнул — тот понял его без слов.

Домой к Жанне и к Даше — благо, обе квартиры были в соседних дворах на Хорошёвке — молодожёны разошлись уже за полночь, усталые, но по-настоящему счастливые, и над засыпающей майской Москвой висел тонкий серпик луны, и где-то за окном пел припозднившийся соловей, и казалось, что весь мир, наконец, устроился так, как должен был устроиться с самого начала.

А впереди была Олимпиада.

Глава 16. Больше, чем кино

Весна восьмидесятого набирала обороты стремительно, будто у самого города вдруг открылось второе дыхание. Ещё в марте на Мосфильмовской, на Кутузовском, на Ленинском проспекте появились первые леса и краскопульты: фасады домов, годами не видевшие ремонта, вдруг принялись перекрашивать в свежие, бодрые тона, выбоины на асфальте латали за одну ночь бригады, о существовании которых прежде никто и не подозревал, а на каждом углу, где ещё вчера висело унылое “Слава труду!”, теперь красовались новенькие транспаранты с олимпийской символикой — пятью разноцветными кольцами и суровым, но добродушным медвежонком Мишкой, машущим лапой.

— Ты посмотри, — присвистнул Валера, разглядывая свежевыкрашенный фасад гастронома у метро “Спортивная”, — да у нас тут прямо генеральная уборка перед приходом важных гостей.

— Так оно и есть, — усмехнулся Глеб. — Только гости на этот раз — весь мир.

Город и правда преображался на глазах. Вдоль широких проспектов появились аккуратные ряды флагштоков с флагами стран-участниц, метро украсили мозаичными панно с олимпийской тематикой, а на станции “Спортивная”, ближайшей к Лужникам, повесили огромные светящиеся часы обратного отсчёта. Такси, прежде разномастные, — кто во что горазд, — в приказном порядке перекрасили в единый ярко-жёлтый цвет, и по улицам теперь сновали целые вереницы одинаковых “Волг” с шашечками на борту, будто сошедших с одного конвейера. Милиционеров переодели в новую, более представительную парадную форму — светлые рубашки, аккуратные фуражки, белые нитяные перчатки, — а в метро и на вокзалах объявления о прибытии поездов зазвучали не только по-русски, но и с последующим переводом на английский, произнесённым дикторшей с явным старанием, но заметным акцентом.

Магазины начали наполняться товарами, каких прежде на прилавках было не сыскать днём с огнём. По линии Внешторга в Москву завезли колоссальные партии продовольствия: из Финляндии — сливочное масло в аккуратных пачках, джемы в маленьких стеклянных баночках, растворимый кофе и молотый перец в жестяных банках, сыр “Виола” плавленый в фольге и соки “Марли” с трубочкой, приклеенной прямо к пакету; из Югославии — сухую колбасу, консервы, шоколад; из ГДР — обувь и трикотаж. На прилавках гастрономов появились невиданные горы бананов, зелёных ещё, немного вяжущих на вкус, но самим фактом своего присутствия вызывавших ажиотаж. В киосках “Союзпечать” и в буфетах гостиниц продавали блоки импортных сигарет — “Мальборо” по рублю шестьдесят за пачку, “Кэмел”, “Данхилл” и “Кент” чуть дешевле, “Салем” с ментоловым холодком, — а рядом, в тех же ларьках, впервые появились ярко-оранжевые бутылки “Фанты” по сорок пять копеек и коричневая — “Кока-кола” по той же цене, к которым выстраивались длинные, но на удивление дисциплинированные очереди страждущих попробовать заморского напитка.

— Слушай, ну и гадость, если честно, — сморщился Валера, попробовав ту самую олимпийскую “Фанту” из стеклянной бутылки. — У нас же там “Фанта” совсем другая была, сладкая, апельсиновая. А тут — не пойми что, с привкусом какой-то химии.

— Рецептура другая была, — философски заметил Глеб, сам скривившись после глотка “Колы”. — Полагаю в это время всё таки больше натуральных компонентов добавляли, а в нашем, как раз начали химичить пытаясь удешевить производство, за счёт падения качества.

Появилось и советское баночное пиво “Золотое кольцо” объёмом 0,33 литра, в очень ограниченном количестве, стоившее сорок шесть копеек — цена по тем временам немалая, но народ, соскучившийся по новизне, охотно платил, лишь бы попробовать. Впрочем, партия быстро разошлась, и уже через месяц прилавки снова заполнило проверенное временем “Жигулёвское” в обычных поллитровых бутылках.

Особое внимание власти уделили тому, чтобы витрина товарного изобилия не потускнела раньше времени от нашествия иногородних. По области и по всем прилегающим к столице шоссе выставили усиленные посты ГАИ и милиции, проверяющие документы у каждого автобуса и электрички: въезд в Москву разрешался теперь только по специальным пропускам либо по прописке. Тем самым власти рассчитывали перекрыть привычный поток так называемых “мешочников” — жителей окрестных областей, годами ездивших в столицу за дефицитной колбасой, мясом, сгущёнкой и прочим продовольствием, каким провинция похвастать не могла. На вокзалах — Курском, Ленинградском, Казанском — усилили патрули, а электрички из области, прежде набитые до отказа сумками и авоськами, теперь ходили полупустыми: провинциальным “челнокам” ясно дали понять, что в олимпийское лето порожняком приезжать в Москву не стоит.

— Вот те раз, — хмыкнул как-то Валера, глядя на пустой вагон электрички, в котором ещё месяц назад было не протолкнуться от мешков с продуктами. — Прямо чувствуется забота о людях. Правда, забота — чтобы иностранцы не видели, как наши за колбасой в столицу ездят.

— Тут ты прав, — вздохнул Глеб. — Показуха, конечно. Но, с другой стороны, хоть месяц Москва отдохнёт от очередей.

Лозунги и транспаранты покрыли город сплошным слоем: “О спорт, ты — мир!”, “Москва — столица дружбы и спорта!”, “Миру — мир, спорту — Олимпиаду!”, “Добро пожаловать, друзья!” — на русском и сразу на нескольких языках. У гостиниц “Россия”, “Космос” и “Интурист” толпились иностранцы с фотоаппаратами “Olympus”, “Canon” и “Nikon”, щёлкая затворами буквально на каждом шагу — на них самих, впрочем, тоже глазели с не меньшим любопытством: советские люди, отвыкшие от иностранных лиц, останавливались поглазеть на них так, будто на улицу вышел цирк.

Жанна, воспользовавшись случаем, притащила однажды домой целую сумку олимпийских трофеев — не спортивных, а гастрономических: банку джема “Валио”, кусок сыра “Виола” в блестящей фольге, пачку жевательной резинки “Ригли Сперминт” и даже баночку растворимого кофе “Нескафе”, за которой в очереди у “Гастронома” на Кутузовском простояла почти два часа.

— Ты представляешь, — рассказывала она вечером, торжественно выкладывая добычу на стол, — там перед нами один товарищ купил сразу пять банок сгущённого молока венгерского, две палки сырокопчёной колбасы и десять пачек индийского чая со слоном — и хоть бы что, никто слова не сказал! А в обычное время за такое сразу бы спросили, не для спекуляции ли берёт.

— Олимпийское изобилие, — усмехнулся Глеб, распечатывая пачку жвачки и с интересом разглядывая непривычную яркую обёртку. — Пока весь мир смотрит — сорить не стыдно, а как гости разъедутся — опять затянем пояса.

Так оно, впрочем, и вышло: с прилавков одно за другим исчезали и бананы, и финское масло, и баночное пиво, — но пока Олимпиада шла, город старательно поддерживал иллюзию сытого, благополучного изобилия, и приезжие иностранные журналисты, наведываясь в образцовые гастрономы у гостиниц, послушно фотографировали полные прилавки, не подозревая, что в соседнем районе, подальше от туристических маршрутов, всё было куда скромнее.

Однажды, возвращаясь с Валерой поздним вечером со студии, они стали свидетелями сцены на выезде из города — гаишный пост у Каширского шоссе остановил рейсовый автобус из Тулы, доверху набитый людьми с сумками и корзинами.

— Кто в Москву, покажите пропуска или прописку! — требовал молоденький сержант, обходя салон с фонариком. — Без документов — разворачивайтесь, у нас распоряжение.

Несколько пассажиров, не сумевших предъявить нужных бумаг, покорно, с ворчанием, выгружались обратно на обочину — кто-то из них специально ехал за той самой финской колбасой и заграничным пивом, о которых уже вовсю судачили в области, но так и остался стоять на пустой ночной дороге с пустыми же сумками.

— Вот тебе и вся дружба народов, — вполголоса заметил Валера, глядя в окно проезжающей мимо машины. — Одним — Олимпиада и Кока-Кола, другим — постой на обочине с чемоданом.

— Такое время, — вздохнул Глеб. — Через месяц всё обратно вернётся: и колбасные электрички, и очереди. Просто сейчас декорация не для тех, кто рядом живёт, а для тех, кто издалека смотрит.

Кое-где у гостиниц и обменных пунктов крутились личности иного рода — валютчики, спекулянты, предлагавшие иностранцам обменять доллары, купить жвачку и джинсы, а заодно и фарцовщики, скупавшие у гостей столицы всё, от сигарет до пластинок. Милиция гоняла их старательно, но искоренить полностью так и не смогла — слишком уж велик был соблазн с обеих сторон.

19 июля 1980 года, в тот самый солнечный, безоблачный день, о котором Глеб с Валерой ещё смутно помнили по детским воспоминаниям и старым телевизионным записям, они, вместе с жёнами, оказались в Лужниках — обладателями драгоценных пригласительных на церемонию открытия и закрытия Олимпиады, доставшихся благодаря знакомству Жанны с помощником главного редактора студии, курировавшим культурную программу Игр.

Стадион гудел, как растревоженный улей. Поток людей тёк со всех сторон к трибунам — женщины в лёгких летних платьях, мужчины в костюмах, несмотря на жару, иностранцы с непременными фотоаппаратами на груди. На трибунах колыхалось море флагов и цветов, где-то в отдалении оркестр репетировал торжественный марш, и звуки эти долетали обрывками, придавая всему происходящему ощущение приближающегося чуда.

Когда диктор объявил торжественным, чуть дрожащим от волнения голосом: “Товарищи! Открываются Двадцать вторые Олимпийские игры!” — стадион взорвался овацией такой силы, что, казалось, содрогнулся воздух. В небо разом взмыли десятки голубей, а следом заиграла та самая величавая, торжественная мелодия, от которой у Глеба, как он потом признавался, мороз прошёл по коже, а у Жанны выступили слёзы.

Девушка в белом, пробежав круг почёта с факелом, передала олимпийский огонь последнему бегуну; когда пламя взметнулось над огромной чашей, тысячи голосов слились в единое протяжное “ура”, а трибуны, будто одно живое существо, задышали в унисон.

— Ты понимаешь, — прошептал тогда Валера, наклонившись к другу, — мы это видим не по телевизору. Мы стоим здесь. Мы часть истории.

Глеб только кивнул — говорить не было сил. Прошлое и будущее в этот миг словно сомкнулись в одну ослепительную точку, и он впервые за долгое время почувствовал не тоску по оставленному дому, а какое-то новое, тревожно-радостное чувство сопричастности.

Следующие две недели прошли в непрерывном праздничном мареве. На студии в эти дни работы почти не было — снимали лишь короткие сюжеты для программы “Время” да документальные зарисовки об Олимпиаде, и Глеб с Валерой, пользуясь затишьем, вместе с жёнами успели побывать на нескольких соревнованиях: смотрели лёгкую атлетику, заглянули на волейбол, а Жанна, оказавшаяся неожиданной поклонницей гимнастики, уговорила всех отсидеть полтора часа на трибуне, восхищаясь выступлениями советских гимнасток.

Город в эти дни выглядел непривычно чистым, просторным, почти вылизанным: ни очередей, ни пробок, ни привычной толкотни в метро — многие москвичи, наслушавшись слухов о возможных провокациях и “нежелательных элементах”, предпочли на время Олимпиады отправить детей на дачи, а сами старались лишний раз не выходить на улицу без надобности. Зато возле спортивных объектов и гостиниц не протолкнуться было от нарядной, праздничной толпы — казалось, будто это две разные страны существуют одновременно, в одном и том же городе.

Третьего августа, в день закрытия Игр,

вечер выдался тёплый, чуть подёрнутый лёгкой дымкой, солнце медленно клонилось к закату, окрашивая купола и крыши в тёплый медный цвет. Возле Лужников уже с обеда собирались толпы: кто-то с цветами, кто-то с маленькими бумажными флажками, иностранцы фотографировали решительно всё — от бронзовой скульптуры Мишки у главного входа до улыбающихся милиционеров в белых перчатках, охотно позировавших для снимков.

Пробираясь сквозь людской поток с бейджами “Cultural Delegation” на груди, Глеб с Жанной и Валера с Дашей заняли места на трибуне. В воздухе висело странное, двойственное настроение — весёлое возбуждение вперемешку с едва уловимой грустью, как будто весь город уже знал, что через несколько часов закончится не просто спортивный праздник, а целая яркая полоса жизни, к которой Москва так долго готовилась.

Церемония началась вальсом. По полю двинулись живые картины — участники с флагами, с цветами, танцевальные и гимнастические коллективы в национальных костюмах сменяли друг друга безостановочно, складываясь в причудливые, слаженные до автоматизма фигуры. Отдельную нишу трибун занимали специально обученные люди с разноцветными флажками, которые в доли секунды меняли цвет и положение, создавая на трибуне гигантские движущиеся картины и орнаменты — зрелище, от которого захватывало дух даже у тех, кто, как Глеб с Валерой, помнил эту церемонию по старым телевизионным записям: одно дело видеть на плоском экране, и совсем другое — ощущать это вживую, среди тысяч дышащих, ликующих людей.

И вот настал тот самый момент. Из технического люка на поле вышли восемь мужчин в одинаковой коричневой униформе, держа толстые канаты, прикреплённые к огромной фигуре улыбающегося олимпийского Мишки, к лапам которого были привязаны десятки разноцветных гелиевых шаров. Трибуны разом стихли — сначала заиграл ксилофон, будто призывая к тишине, а следом поплыли первые аккорды песни “До свидания, наш ласковый Миша” в исполнении Льва Лещенко и Татьяны Анциферовой. Стадион замер, ловя каждое слово.

Мишку отпустили, и он величественно, медленно поплыл вверх — его подвижные лапы в какой-то момент даже качнулись, будто прощаясь. Чем выше поднимался медвежонок, тем громче становилась мелодия, и вот уже тысячи людей, поднявшись на ноги, провожали его взглядом, у многих на глазах блестели слёзы, кто-то кричал сорванным от волнения голосом:

— До свидания, Миша!

Глеб, крепко держа Жанну за руку, чувствовал, как к горлу подступает ком — большой добрый медвежонок медленно таял в вечернем небе Москвы, будто уносил с собой не просто символ Игр, а что-то куда более важное: последний по-настоящему масштабный, искренний, ещё не тронутый цинизмом будущих десятилетий всплеск общей радости великой страны. Прожектора ещё долго держали в перекрестье лучей удаляющийся силуэт, и толпа продолжала махать руками вслед, пока фигура не растворилась в темноте окончательно. А затем небо расчертил грандиозный праздничный салют, и церемония закрытия была завершена.

— Всё, — тихо сказал Валера, глядя вслед исчезнувшему Мишке. — Кончилась сказка.

— Да, — ответил Глеб. — Теперь снова жизнь.

И жизнь действительно вернулась в привычное русло — но уже другую, куда более насыщенную, чем прежде. Как только последние иностранные делегации разъехались по домам, город словно выдохнул: сняли транспаранты, убрали флаги, из витрин исчезли редкие импортные товары, и Москва снова стала прежней — с очередями, серыми дворами и разговорами на кухнях о том, “как хорошо было при Олимпиаде и как быстро всё закончилось”. Но для Глеба с Валерой это время стало разгоном перед настоящим взлётом.

Осенью восьмидесятого “Спортлото-80” и “Любовь и голуби” одна за другой вышли на широкий экран — и обе картины ждал невероятный, ошеломительный успех. У касс кинотеатров “Россия”, “Октябрь”, “Художественный” выстраивались длинные очереди, билеты на вечерние сеансы разлетались за считанные часы, а после премьеры “Любови и голубей” в фойе кинотеатра “Мир” зрители не расходились ещё минут двадцать, обсуждая полюбившихся героев так, будто это были их собственные соседи.

Кинокритики терялись в догадках. В “Советском экране” вышла статья, где сценарий “Спортлото-80” называли “неожиданно точным попаданием в народный дух”, а редакция “Искусства кино”, устроила целый круглый стол, посвящённый феномену “новой волны бытовой комедии”, толком не понимая, что за этим феноменом стоят два бывших разнорабочих, ещё год назад таскавших ящики с реквизитом.

Именно тогда в кулуарах студии зашептались особенно активно. Опытные, заслуженные сценаристы, десятилетиями пробивавшие свои замыслы через сито худсоветов, недоумевали вслух, откуда у “этих двоих” — так их за глаза называл всё тот же неугомонный Стеблов — взялась такая безошибочная интуиция на зрительский вкус, такое чувство диалога, такая точность бытовых деталей, которую, казалось, можно было получить только прожив с этим материалом всю жизнь.

— Тут дело нечисто, — бурчал он в курилке, стряхивая пепел мимо пепельницы. — Не могут двое без роду и племени, за год так насобачиться. Или у них там кто-то пишет за спиной, или…

— Или у них просто талант, Аркадий Феликсович, — оборвала его Кожевникова, проходя мимо с очередной стопкой сценариев подмышкой. — Такое, знаете ли, тоже случается — редко, но случается. Учитесь принимать это спокойно.

Однажды в студийном буфете к их столику подсел сам Эльдар Рязанов — заглянул на “Мосфильм” по своим делам, услышал краем уха разговор соседей за столиком о “тех самых ребятах, что Гайдаю с Меньшовым сценарии написали”, и не удержался от любопытства.

— Значит, это вы у нас — новое поколение? — спросил он с прищуром, разглядывая обоих поверх очков. — Наслышан, наслышан. Признаться, любопытно было бы понять, откуда у вас это чутьё на характеры. Обычно оно годами нарабатывается, а тут — раз, и сразу попадание в яблочко.

— Так мы же из жизни берём, Эльдар Александрович, — не моргнув глазом ответил Валера. — Насмотрелись всякого, вот и пишем, что знаем.

— Ну-ну, — покачал головой Рязанов с доброй усмешкой, явно не до конца поверив, но и не став настаивать на разгадке. — Если вдруг надумаете что-нибудь и мне предложить — милости прошу, дверь моя всегда открыта для талантливых людей, откуда бы они ни взялись.

Он поднялся, попрощался коротким кивком и ушёл, а Глеб подмигнул Валере намекая, что “Вокзал для двоих" у них уже в разработке и как только утвердят можно предложить его Рязанову.

Успех принёс не только славу, но и вполне ощутимые, материальные перемены. За удачные картины Глебу с Валерой не только выплатили полный постановочный гонорар, но и подняли оклад — сразу на двадцать рублей каждому, до двухсот, — а весной восемьдесят первого выделили то, о чём ещё год назад они не могли и мечтать: две отдельные двухкомнатные квартиры в новом кооперативном доме на улице Коштоянца, в двух шагах от студии, полученные по льготной студийной очереди как " перспективным молодым авторам”.

Переезд стал настоящим праздником. Жанна с восторгом расставляла на новых полках хрусталь и книги, Глеб, не удержавшись, приобрёл радиоприёмник "Рига-103” с зелёным светящимся глазком настройки и вечерами ловил на нём “Маяк”, а в соседней квартире Валера с Дашей спорили, куда лучше поставить только что купленный цветной телевизор “Электрон” — у окна, чтобы свет не бликовал на экране, или у стены, чтобы вечером собираться, если что перед ним компанией.

По вечерам, стоило кому-то из них закончить работу пораньше, непременно собирались в одной из двух квартир — то у Глеба с Жанной, то у Валеры с Дашей. Пили чай, иногда что-то покрепче, спорили о новых сюжетах.

Валера, вооружившись гитарой, купленной по случаю на Тишинском рынке, порой наигрывал что-то из Высоцкого — неумело, но с чувством, — а Даша, успевшая перейти из монтажной в ассистенты режиссёра.

Особую радость приносили праздники и дни рождения — теперь их непременно отмечали у телевизора, потому что почти на каждый праздник по одной из центральных программ показывали то “Спортлото-80”, то “Любовь и голуби”, а иногда обе картины крутили в один и тот же выходной по двум разным каналам. Собравшись у экрана “Электрона”, компания замирала в предвкушении того самого момента, когда на титрах, после надписи “сценарий”, медленно проступали две фамилии: “Г. Измайлов, В. Семицветов”. Жанна каждый раз, не сговариваясь, тихонько сжимала мужу руку, а Даша, глядя на Валеру с гордостью, толкала его в бок и шептала:

— Вот они, наши кинозвёзды, только за кадром.

— Так даже лучше, — усмехался в ответ Валера. — Известность без толпы поклонников под окнами — самая приятная известность.

Иногда, впрочем, известность всё же настигала их и вживую. Как-то раз в очереди за билетами в кассу кинотеатра “Ленинград” Глеб случайно услышал, как две женщины, разбирая программку, спорили, кто же на самом деле придумал историю про Василия и Раису из “Любови и голубей”.

— Говорят, эти сценаристы сами из деревни родом, потому и вышло так похоже на правду, — авторитетно заявляла одна.

— А мне сказали, что они у режиссёра просто записывали за соседями своими, а потом уже причесали, — не соглашалась другая.

Глеб, стоявший в паре шагов позади, только улыбнулся про себя и промолчал — ни одна из версий не была даже близко к истине, а настоящую он бы всё равно не смог произнести вслух, не рискуя оказаться в лучшем случае в психиатрической лечебнице, а в худшем — на Лубянке.

Новый, 1981 год встречали уже вчетвером, в квартире Глеба на Коштоянца, с настоящим убранным по-праздничному столом, шампанским “Советское”, салатом “Оливье”, где докторская колбаса была не в дефиците, а лежала в холодильнике заранее припасённая, и с бобинным магнитофоном “Маяк-205”, из которого лилось модное зарубежное диско вперемешку с советской эстрадой.

За окном падал редкий, ленивый снег, улицы внизу были непривычно тихими, будто сам город, вымотанный бурным олимпийским годом, наконец позволил себе отдохнуть.

— Ну что, — поднял бокал Глеб, — за сценарий, который никто уже не перепишет.

— За жизнь, которую не вырежут монтажом, — подхватил Валера, и все дружно рассмеялись, чокаясь бокалами.

Они долго ещё стояли у окна, глядя, как под жёлтым светом фонарей тает на крышах соседних домов снег, а во дворе внизу носится, несмотря на поздний час, шумная стайка детворы, запускающая последние в этом году бенгальские огни.

Глеб вдруг, неожиданно для самого себя, подумал о Людмиле, о детях — Сашке и Маринке, — о нелюбимой тёще Алевтине Николаевне, из-за которой, если разобраться, всё это и завертелось. Он исчез из той жизни навсегда — из жизни, где, как ему теперь казалось, он никогда по-настоящему не чувствовал себя нужным. Валера, будто прочитав его мысли, так же задумчиво посмотрел в темноту двора и тихо произнёс:

— Не грусти о будущем, дружище. Давай жить настоящим — оно ведь и вправду настоящее, не искусственное.

И Глеб вдруг почувствовал, что всё вокруг — как хорошо снятая сцена: освещённая, но живая, невыдуманная. Что у него теперь действительно есть всё, ради чего стоит жить: любимая женщина, верный друг, дело, которое получается, и, самое главное, ощущение, что он живёт в своей — а не чужой, навязанной кем-то другим — реальности.

А где-то далеко, в другом времени, которое для них теперь превратилось в почти невозможную, ускользающую абстракцию, их прежние семьи — Людмила и Нина — тоже, наверное, встречали Новый год. Может быть, вслух вспоминали пропавших без вести мужей, которых искала полиция ещё несколько месяцев после того злополучного дня рождения тёщи, а потом наверняка дело потихоньку сдали в архив, а их объявили пропавшими без вести. Может быть, дети — Сашка и Маринка, — уже смирившиеся с тем, что их отец исчезли бесследно, ставили новогодние тарелки на стол уже не задумываясь о пустующем месте. А по телевизору в ту новогоднюю ночь наверняка, как всегда, показывали старые добрые советские комедии — и никто, ни один человек в той далёкой, невозможной уже квартире, даже мельком не обращал внимания на титры, где мелькали, теряясь среди десятков других фамилий, имена сценаристов: Г. Измайлов и В. Семицветов — два имени, два маленьких, случайных следа, оставленных на киноплёнке двумя людьми, которые технически ещё не родились и, если верить всем законам этого мира, не должны были существовать вовсе.

Может быть, где-то там, в оставленном времени, эти фильмы даже никогда толком не заканчивали сниматься — потому что тех, кто должен был их написать по-настоящему, уже не было среди живых, а были только двое пропавших без вести, чьи фотографии месяц провисели на стенде в отделении полиции, а потом были сняты за ненадобностью. А может быть, никакого противоречия и не было вовсе, и обе реальности — та, оставленная, и эта, обретённая, — просто текли себе параллельно, никогда не пересекаясь, как два состава на разных путях одной и той же станции: один увозит в прошлое, другой — в будущее, а перрон, с которого они когда-то отправились, остаётся ждать неизвестно кого ещё столько лет, сколько потребуется.

Глеб этого не знал. И, наверное, к лучшему — потому что иначе радость этого тихого новогоднего вечера, снега за окном, тепла любимой руки в своей ладони оказалась бы отравлена вопросом, на который у него всё равно не нашлось бы ответа.

— С Новым годом, — сказал он вслух, поднимая бокал в последний раз.

— С новым счастьем, — эхом откликнулась Жанна, и где-то за окном, в холодном декабрьском небе, зажёгся одинокий, запоздалый салют — то ли чей-то домашний, дворовый, то ли просто отражение уличного фонаря в подмёрзшем стекле, — и трудно было сказать наверняка, что это было на самом деле.

Электричка, опоздать на которую они когда-то так боялись, давно ушла — вместе со всем прежним миром, оставшимся на другом перроне. Но, кажется, впервые за долгое время оба они не жалели о том, что не успели тогда добежать.