Операция Танатос.

Пролог. Последняя связь

ФОНД «КРАЦИС» — АРХИВ АНОМАЛЬНЫХ ОБЪЕКТОВ

Объект №: К-019

Кодовое имя: «ОСТРОВ ТАНАТОС»

Класс: Фанатифорос (переквалифицирован с Апровлептос решением Совета, дело № 019/114)

Уровень доступа: 6/К-019. Несанкционированное ознакомление карается переводом в категорию «раб» без суда.

Протокол содержания: постоянный. Остров не может быть изолирован от океана и перемещается по планете по собственной воле. Допускается только надзор на дистанции. Всякая посадка — только по решению уровня 6 и выше, оперативными группами с изоляцией связи. Строительство постоянных поселений запрещено.

Описание: К-019 представляет собой живой организм островного типа площадью от 460 до 1900 квадратных километров (замеры расходятся, поскольку объект меняет береговую линию). По структуре тканей соответствует рептилии мезозойской эры; по поведению — ничему не соответствует. Объект меняет рельеф, внутреннюю географию и, по ряду подтверждённых отчётов, своё положение в мире. Изменения коррелируют с состоянием, которое наблюдатели назвали «настроением». Причина переквалификации: инцидент 019/114, в ходе которого объект изменил внутреннюю структуру тюрьмы «Танатос», уничтожил контрольный периметр и обеспечил условия для одновременного нарушения содержания одиннадцати объектов.

Примечание смотрителя архива: К-019 — последний известный нам представитель своей линии. Когда-то таких называли «черепахами, что держат мир». Мы не исправили древних. Мы построили на их спине тюрьму.

— Скажи честно, — сказал Сова, глядя в темноту за окном контейнера, — тебе не кажется, что остров дышит?

Я не сразу ответил. В такие минуты лучше не отвечать быстро: Сова не любил пустых успокоений, а я не любил врать людям, с которыми собирался жить бок о бок. Хотя вторую половину мысли я, конечно, вслух не произносил. Командирам положено врать красиво и по расписанию.

— Ветер, — сказал я.

— Ветер у нас с моря. А звук — от скал. Со стороны карьера.

— Ветер отражается от скалы. Природа.

Сова пожал плечами и ушёл к своей аппаратной. Я остался у окна и слушал. Он был прав, и я это знал. Звук шёл от скалы, и это был не звук, а гул — глубокий, медленный, как будто под камнем кто-то огромный повернулся и улёгся поудобнее на другом боку. За три недели на Танатосе я привык ко многому: к тому, что компас здесь врёт ровно на два градуса в сторону моря; к тому, что кофе в столовой комплекса всегда оказывается чуть теплее, чем должен быть; к тому, что часовые на вышках перестают напевать под нос на третий день. Но к этому звуку я не привык. К такому не привыкают.

Нас было шестеро. Оперативная группа «Орион», средний срок службы в Фонде — девять лет, средний возраст — тридцать четыре. Нам выдали этот остров как учебную карту: здесь случился побег, объекты ушли из блоков, нужно было восстановить герметичность, вернуть беглецов или подтвердить их уничтожение, и уехать. Обычная работа. Мы делали её в вшестером уже девятый раз за пять лет.

Побег случился за две недели до нашего прилёта. Из камер ушли трое: объект 072, объект 041 и тот, чей номер я не имел права записывать даже в личный блокнот. Первых двоих мы нашли на четвёртый день: 072 вернулась в свою камеру сама, аккуратно, как будто только выходила покурить; 041 мы обнаружили в вентиляционной шахте над столовой — он сидел там, сложенный в три раза, как складной метр, и ждал, когда мы его заметим. Третий не нашёлся. В документах его отсутствие оформили формулировкой «принят за утраченный», и эта формулировка не давала мне спать. Утраченный объект — это объект, местонахождение которого неизвестно. То есть он мог быть где угодно. В том числе здесь, рядом, и всё это время.

Была на острове ещё одна дверь, которую мы не открывали. Белый коридор в третьем ярусе, в его конце — блок 001. Табличка на створке, единственная во всём комплексе не синяя, а белая, гласила: «НЕ БЕСПОКОИТЬ». Инструктаж был коротким: объект 001 не классифицирован, мероприятий по нему не предусмотрено, блок в мероприятиях не участвует. Мы не беспокоили. Теперь я думаю, что зря. Думаю, что если бы мы постучали, всё пошло бы по-другому. Может быть, лучше. Может быть, хуже. С этим островом разницы почти нет.

Вечером перед той ночью мы играли с Кротом в шахматы. Он проигрывал третью партию подряд и злился не на себя, а на доску: фигуры здесь вели себя странно, слон дважды за вечер оказывался на клетке, где его быть не могло, и мы оба делали вид, что это усталость. Сова чистил оружие, напевая что-то себе под нос, — впервые за три недели он снова начал напевать, и я успел решить, что мы справились. Что страшное позади, что остров принял нас и обмяк, что через неделю мы поднимемся на борт и забудем этот клочок камня до следующего рапорта.

— А дочка у тебя уже читает? — спросил меня Крот, не глядя на доску.

— По слогам. Про кота и цепь.

— Зачитается, — кивнул он с такой уверенностью, с какой говорят только о чужих детях.

Перед сном я, как всегда по средам, вышел на домашний канал. Дочка проспала, жена шептала из коридора: «Она спрашивала, когда ты прилетишь». Я сказал: скажи, что через неделю. Я соврал ей с той лёгкостью, с какой врут только в двух случаях — детям и себе. Я был уверен, что между нами — только воздух и расстояние. Я ошибался в меньшей из этих двух вещей.

Днём всё шло по плану. Мы закрыли пробоину в западном секторе, заварили гермодверь четвёртого яруса, поставили новые метки на объекте 072 — она весь день стояла у решётки и тихо плакала голосом моей дочери. Я доложил в центр: состояние удовлетворительное, работа идёт по графику. Связь была чистой, как стекло. Каждый вечер в девятнадцать ноль-ноль я выходил в эфир, передавал рапорт, и голос на другом конце — вежливый, выученный, без единой живой нотки — отвечал: принято, «Орион», хорошего вечера.

А ночью остров менялся.

В ту ночь меня разбудил не звук. Тишина. Я проснулся от того, что звука не стало — вентиляция, гул генераторов, шорох смены в коридоре — всё это куда-то делось, словно я оглох в своей каюте. Я лежал в темноте и слушал собственное сердце, и, казалось, моё сердце было единственным, что работало во всём мире.

Потом тишина кончилась, и сразу началось всё остальное.

Аварийный свет в коридоре был красный. По этому свету я понял всё раньше, чем добежал до аппаратной: красный включается не от перегрузки и не от пожара. Его включает комплекс сам, когда теряет контроль над тем, что держит. За девять лет в Фонде я видел красный свет дважды. Оба раза мы потом молчали о происшедшем до конца командировки.

В аппаратной сидел Крот — наш радист, парень, который мог разобрать голос человека из шума двигателя вертолёта. Он не обернулся, когда я вошёл. Он смотрел на экран развёртки, и лицо у него было такое, какое бывает у людей, которые увидели то, за что им не платили.

— Не отвечает четвёртый ярус, — сказал он. — И третий. И... тут чего-то не хватает.

— Чего?

— Острова.

Он развернул стул к столу и положил передо мной распечатку. Я смотрел на неё секунд десять, прежде чем понял, что именно читаю. Сейсмодатчики с внешнего периметра фиксировали береговую линию. Береговая линия была не там, где была вчера. Не «сместилась на пару метров» — её не было на прежнем месте вообще. Карту не с чем было сверять: маяк на северном мысу, по которому мы калибровали всё три недели, показывал координаты, которых не существовало ни в одном справочнике, которым нас снабдили.

— Связь с центром? — спросил я.

— Не пробовал. Начну — и сразу доложу, если что.

— Не начинай. Сначала собери людей. Всех. В центральный узел.

Он посмотрел на меня. Мы работали вместе шесть лет, и он ни разу не слышал от меня такого голоса. Я и сам его раньше не слышал.

Пока я шёл по коридору четвёртого яруса к жилому блоку, коридор начал меняться. Я это увидел. Понимаешь? Я своими глазами видел, как стена в конце перехода тихо, без скрипа, выгнулась внутрь, как перегораживается проход там, где час назад висела таблица эвакуации, как из пола поднялся и ушёл в потолок новый отросток — гладкий, тёплый на вид, цвета сырого мяса, если бы мясо год сушили в соли. Я стоял и смотрел, как тюрьма, которую мы три недели чинили, перестраивает сама себя, как будто кто-то снаружи двигает детали, схемы которых я не понимал.

Потом пришёл звук. Оттуда, из-за новых стен, из глубины, куда не было хода. Сначала — низкий, на грани слышимости, как гудение провода под напряжением. Потом он начал складываться. В слова.

Голос был мой. Голос был Совы. Голос был Крота. Они звучали вместе, вразнобой, как хор в репетиционной комнате, и говорили они — я это отчётливо слышал — «нам срочно нужна помощь».

Я не помню, как добежал до жилого блока. Помню только, что дверь в отсек «Б» была открыта настежь, а за ней не было отсека «Б». Там были коридоры, каких не рисовали в наших картах: широкие, тёплые, жёлтые — стены, пол, потолок одного цвета выцветшей горчицы, и лампы под потолком гудели ровно, безостановочно, на одной ноте. Это были не наши лампы. Наши мигали.

Я закричал. Я звал своих людей по позывным, я кричал в рацию до хрипа, я слышал эхо своего голоса в жёлтых коридорах, и эхо возвращалось мне моим же голосом, но с изменёнными словами. Оно говорило мне: «Оставайся». Оно говорило: «Они уже здесь». Оно говорило голосом моей жены: «Найди меня».

Я знаю, что должен был отступить. Протокол ясен: при потере ориентирования в изменённом секторе — отход к контрольной точке, изоляция, доклад. Но я не знал, где контрольная точка, когда сама земля под ногами поправляет твои карты. И я не мог отступить, потому что где-то в этом жёлтом лабиринте были мои люди.

Одного я нашёл. Сова стоял в конце коридора спиной ко мне, в полном снаряжении, и я обрадовался — до сих пор помню эту глупую, животную радость. Я окликнул его. Он не обернулся. Я подошёл ближе, и тогда он обернулся, и это был он, весь он, до последней морщинки у глаз, до шрама над бровью, который он получил в песках под Каспием. Он улыбнулся мне и сказал моим собственным голосом:

— Здравствуй. Нам срочно нужна помощь.

Я убежал. Доложу честно, я убежал, и не буду этого стыдиться. Потому что человек, который не убежал от такого, не приходит потом в архив и не пишет этот отчёт. По дороге я распахнул одну попавшуюся дверь — инерция, желание спрятаться, хоть какая-то логика. За дверью была не комната. За дверью была наша каюта: та самая, моя, с моей койкой, с расстёгнутым воротником обмундирования на спинке стула. Я стоял на пороге и видел собственный сон: в койке, накрытый по пояс, лежал я и спал. Дышал. Грудь поднималась ровно, спокойно, как у человека, которому ничего не грозит. Спящий открыл глаза, посмотрел на меня с жалостью и сказал моим голосом: «Ты уже дома. Ты просто ещё не понял».

Я захлопнул дверь. Или она захлопнулась сама. Я не стал выяснять, что из этого правда, потому что понимал: здесь, внизу, вопрос «что из этого правда» не имеет ответа. Здесь правда была расходным материалом.

Я бежал через жёлтые коридоры, и они меняли ширину под мои шаги — сужались позади, расширялись впереди, как будто дорога была не местом, а животным, которое ведёт меня. Лампы гудели всё громче, и в гудении уже не было ни слов, ни голосов — только ровное, сытное урчание, чему-то очень довольное.

Я вышел к узлу связи. Не помню как. Дверь шлюза была цела, аппаратная — цела, Крота не было. На пульте горела лампа прямого канала с центром. Канал был открыт. Канал был открыт всё это время, я вдруг это понял, и всё, что я кричал в жёлтых коридорах, они слышали там, дома, в тёплых кабинетах.

Я встал к пульту. Руки у меня были твёрдые. Странно, что я это помню — руки были совершенно твёрдые, и голос, когда я заговорил, был ровный, командирский, как на утреннем построении:

— Центр, я «Орион-один». Приём.

Ответ пришёл через несколько секунд — тот самый вежливый, выученный голос без живых ноток:

— «Орион-один», центр на связи. Докладывайте обстановку.

— Обстановка следующая, — сказал я. — Тюрьма четвёртого и третьего яруса не существует. Береговая линия перемещена. Мои люди разделены и, полагаю, уже не в живых. Объект ноль-девятнадцать активен в полном объёме. — Я вдохнул. — Нам срочно нужна помощь. Повторяю, нам срочно нуж—

Дальше было то, из-за чего этот отчёт хранится в закрытом разделе архива. Канал не оборвался — он продолжал работать ещё сорок минут. Просто через четыре секунды после моего «нуж—» в эфир вошёл ещё один голос. Он был выше моего, мягкий, почти нежный, и он пел. Он пел без слов, на одной ноте, и нота эта поднималась, и поднималась, и не заканчивалась, и последнее, что расслышал дежурный офицер в центре, было не моё «нуж—».

Был крик. Мой.

Что звучало в эфире дальше, я узнал позже — из протокола дежурной смены, который мне показали в архиве, когда я уже не был человеком, обязанным спать по ночам. Канал стоял открытым ещё сорок минут. Три минуты из них — тишина, из которой изредка торчало дыхание: ровное, глубокое, ничем не напоминающее дыхание человека в ужасе. Потом — шаги. Их было много, они шли не торопясь, со скрипом, как идёт по палубе команда, у которой весь день впереди. Потом — голоса моих людей. Они разговаривали между собой спокойно, обсуждали еду, смену, возвращение домой; они хохотали, и хохот был их собственный, до последней интонации знакомый дежурному офицеру, который шесть лет слышал их в эфире.

В конце сороковой минуты Сова — или то, что было им — подошёл, судя по звуку, вплотную к микрофону и сказал вежливо и почти ласково:

— Передайте там... Основателю. Спина сухая. Греться начали.

Дежурный офицер записал эту фразу в протокол слово в слово. Он также записал, что не понял её. Через двенадцать часов её расшифровали в Совете — и в тот же день Совет закрыл остров для любых посадок. Фраза стала предметом девяти служебных записок и одной нерассекреченной паники. Я знаю её значение. Но его знает не этот отчёт.

Заключение смотрителя архива: оперативная группа «Орион» в составе шести человек числится утраченной. Прямого подтверждения гибели нет — тела не обнаружены. Сообщение капитана группы «Орион» прервано на полуслове и является последним зафиксированным выходом в эфир с территории К-019. Решением Совета № 114 контакт с островом приостановлен на срок, необходимый для подготовки оперативной группы нового образца. Срок признан неопределённым.

Примечание смотрителя архива, внесённое позже и не подлежащее удалению: настоящий отчёт поступил в архив по внутреннему каналу за три дня до инцидента 019/114, без сопроводительного листа и без подписи в графе «отправитель». На момент поступления капитан группы «Орион» числился живым и находился в составе своей группы на территории К-019. Комиссия по объяснению причин этого расхождения работала четыре месяца. Результат работы комиссии: закрытый лист формата А4, на котором от руки написано одно слово — «прослушано». Подписи нет.

Тишина в эфире длилась четырнадцать недель. Её никто не называл тишиной. В документах она проходила как «пауза, согласованная Советом».

Четырнадцать недель — столько потребовалось Совету, чтобы перестать думать о нас как о людях и начать думать о нас как о расходном материале. На пятнадцатой в архив легли первые листы нового дела: списки, справки, психопрофили людей, которых я никогда не видел. Я знаю, о чём говорят такие бумаги. Я сам когда-то писал их, в другой жизни, когда вербовал таких же, как я. Читал — и верил, что язык документов способен удержать то, что живёт на этом острове. Пусть у них получится лучше. У нас не получилось.