Операция "Берег"

Пролог

Автор благодарит:

Юрия Паневина – за помощь и советы;

Александра Борсука (Мobibos) – за технические документы и интересные бытовые детали.

И шторм смывает все следы

Кёнигсберг. Королевский замок.

26 августа 1944 года

17:44

Задрав головы, господа офицеры неспешно озирали масштабную достопримечательность: стены и башни замка были серыми, черепичные крыши и высоченная Часовая башня – красноватыми, в тон заходящего солнца.

— Впечатляет, – признал рыжий обер-лейтенант, его петлицы были черно-техническими, тыловыми, но на груди поблескивали вполне боевые награды.

— М-да, Вальтер, ты прав как никогда, – мрачновато согласился его спутник. Более высокий ростом, тоже обер-лейтенант, но чиновничье-административной службы. Очки в тонкой оправе, худощавое, едва тронутое загаром лицо любителя опер Вагнера и хорошего кофе намекало на типичного военного бюрократа, ловкую «тыловую крысу». Но знак «За общие штурмовые действия» и «За ближний бой» говорили об обратном – фронтовик.

Собственно, ситуация выглядела однозначной: двое друзей, оказавшихся в Кёнигсберге благодаря счастливому случаю – отпуску или командировке – урвали у судьбы несколько часов для прогулки по замечательному городу. Можно было не сомневаться, что документы, личные и проездные, у господ офицеров в полном порядке, порядок они ценят и соблюдают, посему глупо терять часы отдыха и не взглянуть на гордость Восточной Пруссии. Бесстрашные офицеры вермахта широко известны своим безупречным воспитанием, чистоплотностью и щепетильностью в выборе культурных объектов для посещения: памятник архитектуры, музей, кинотеатр и бордель обязаны иметь достойную репутацию и приличный вид. Офицеры германской армии куда попало ходить не будут.

Всё это было почти верно. Ну, за исключением актуальности оценки борделей – посещения столь сомнительных мест в планы конкретно этих господ офицеров не входили – оба обер-лейтенанта были счастливо женаты, да и не предусматривалась оценка местных объектов сексиндустрии планом операции.

— М-да, замок. Что ж, зайдем. Хотя музей уже закрыт, – пробурчал молодой штабист.

Господа офицеры оглянулись на мирно позванивающий трамвай – кёнигсбергский небольшой вагончик-трамвайчик шустро катил от Мюнцплац[1], видимо, тоже твердо придерживаясь графика движения – и прошли за ворота, внутрь замка. Полицейский, присматривающий за порядком, с достоинством козырнул припозднившимся посетителям.

— М-да, – в третий раз пробурчал очкастый обер-лейтенант, оценивая просторный замковый двор, многочисленные окна архивов и Прусского музея, Рыцарскую галерею, центральную круглую клумбу с древним колодцем.

— Пустое, дружище, не стоит переживать. Чему быть, того не миновать, – утешил друга жестокосердечный техник.

Господа офицеры переговорили с служителем: музей, как и следовало ожидать, был уже закрыт для посещений, но на башню-колокольню подняться разрешалось.

Вид с высоты птичьего полета открывался чудесный. Башня-колокольня имела вертикаль в 82 метра, естественно, любознательные обер-лейтенанты любовались с чуть меньшей высоты, но все равно панорама старого города впечатляла. Мнимая теснота черепичных крыш, глубокие провалы улиц, шпили Кафедрального собора и кирх, темная вода ближнего пруда, изгиб набережной Прегеля[2]… Чудный вечер исхода августа неспешно сгущал теплую дымку.

Офицеры молчали.

— Черт, теперь и мне тошно стало, – наконец признался суровый техник.

Штабист только вздохнул и принялся протирать линзы очков.

Оба офицера знали, что этот город больше не увидят. В смысле, на улицах Кёнигсберга придется побывать еще не раз, что там побывать – плотно и тяжело поработать – но это будет уже иной город.

— Грустно, – сказал техник, имевший безукоризненные документы на имя обер-лейтенанта Вальтера Робина.

— Именно. Имеет смысл сосредоточиться на деле, – пробурчал очкарик.

Офицеры действительно пребывали в официальной командировке и находились при исполнении служебных обязанностей. Теоретически агентурную разведку можно признать «командировкой», они и оформляются слегка похоже. Но к вермахту гости Кёнигсберга никакого отношения не имели, поскольку были офицерами Министерства обороны Российской Федерации. День для товарищей офицеров выдался планово длинный, утомительный, с утра было сделано много. Результат следовало расценивать как отрицательный, что тоже было вполне предсказуемо.

— Что же за головоломка такая? Ведь не иголка, серьезный объект.

От созерцания живописных крыш и островерхих кирх товарищи разведчики отвлеклись, сосредоточившись на мощных дымовых трубах и мачтах-опорах. В промышленном Кёнигсберге их насчитывалось изрядно, видны с высоты вполне отчетливо, но что толку? Наблюдатели и так прекрасно знали большинство серьезных объектов городской инфраструктуры.

Проблема была в энергетике. Разыскиваемый объект относительно компактен, но должен быть серьезно запитан от электрических мощностей города, поскольку потребляет энергии краткосрочно, можно сказать импульсно, но в жутких количествах. По сути, в момент включения объекта в его интересах должна работать полноценная электростанция. Пока было абсолютно непонятно, как немцы этот фокус проворачивают – все усилия Отдела «К» просчитать местонахождение объекта – теоретические, а теперь и агентурно-практические – не давали результата. Построение компьютерной модели, привлечение гражданских специалистов не очень-то помогли. Проблема была в том, что подробных сведений о сетях энергосистемы Кёнигсберга и области было не слишком много, по понятным, но все равно крайне огорчительным причинам.

Внешне ситуация выглядела относительно просто. Сам город питался от электростанции Косе постройки 1907 года – сооружения достаточно известного, сохранившегося[3] и доступного для подробного изучения по старой технической документации. Надежная электростанция, выдававшая четырьмя генераторами более 40 МВт. В январе 45-го ее турбины накроют защитными железобетонными колпаками, электричество будет исправно подаваться практически до последних дней нашего штурма.

Еще есть ГЭС на реке Лава в Фридланде[4] – введена в строй в 1926 году, но имеет скромную мощность в 11 МВт, использовалась как вспомогательная и резервная, к тому же будет повреждена во время военных действий.

Наиболее мощная ГРЭС располагалась в Пайзе[5], проектная мощность более 100 МВт, хотя достроить ее в годы Третьего рейха так не успеют, но и частичных мощностей с избытком хватит на кратковременное питание объекта. Проблемой оставалось все то же – невозможно незаметно и абсолютно тайно подключить столь затратный объект. Прокладка мощных кабелей, установка линейного оборудования, периодический отбор гигантской мощности – такие вещи крайне трудно скрыть. Нужно учитывать, что объект функционирует втайне от официальной верхушки Рейха – круг осведомленных лиц крайне узок, по сути, это заговор, и в случае утечки информации лица, организовавшие крайне опасную авантюру, будут гарантированно казнены. Понятно, что объект строился под прикрытием, как нечто совершенно иного назначения – много тут всего секретного и хитрого возвели гитлеровцы – но все равно, сохранить полную секретность почти невозможная задача. И все же как-то реализованная.

Не за что ухватиться. Объект где-то здесь – в пределах досягаемости, к нему ведут автомобильные дороги, наверняка существует специальная железнодорожная ветка, возможно, где-то рядом портовые сооружения. Эта гадость функционирует, дает результат – есть множество подтверждений. Но где он конкретно? Предположения имелись самые фантастические, вот доказательств – никаких.

Разведчики двинулись вниз по довольно-таки утомительной лестнице. Операция началась утром, километров по городу намеряли изрядно. Это бы ничего, товарищи офицеры были достаточно подготовлены физически, имели опыт агентурной работы. Но результат откровенно огорчал. Операция двигалась к своему завершению, оставался один запланированный визит в городе.

— В кабак заворачиваем или нет? – поинтересовался рыжеватый обер-лейтенант Робин.

— Нужно заглянуть. Иначе неестественно – «Блютгерихт»[6] – обязательная отметка посещения для всех приличных гостей города, – напомнил очкастый штабной напарник. – И иначе мы раньше времени в гости заявимся, придется у дома торчать.

В действительности, а не по нынешним документам, пунктуального любителя кабаков звали Евгений Земляков. Невзирая на дивное знание немецких диалектов, был он человеком по происхождению чисто русским, москвичом, выполнял обязанности основного переводчика и оперативного работника Отдела «К».

Вход в ресторан «Блютгерихт» – действительно одной из самых знаменитых достопримечательностей Кёнигсберга – располагался в замковом дворе, под Рыцарской галереей. Винный подвал – вернее, подвальный комплекс – занимал помещения воистину исторические, с мрачной славой. Здесь был залы «Тюрьма», «Испанская игла», «Камера стыда», «Перцовая заглушка», где в тесной дружеской обстановке предпочитали пить весьма состоятельные кёнигсбергцы и их гости. Сумрачные интерьеры, сводчатые потолки, старинные резные бочки, приглушенное освещение, макеты ганзейских судов, прохлада и отрешенная тишина… обстановка считалась бы модной и в будущие прогрессивные времена. Атмосфера подлинная, рыцарская, крайне мало новодельных предметов мебели и посуды. Судя по виду, скамьи и стулья могли быть знакомы с задницами вполне реальных орденских магистров и тружеников-палачей. Впрочем, разведчики оценивали стулья как полезный предмет, способный дать отдых ногам.

— Сидят, бухают, словно и нет никакой войны, – проворчал Робин, жуя поджаренную колбаску, запивая прохладным вином и поглядывая на немногочисленных посетителей.

— Ну, это им недолго осталось, – заметил Земляков. – В целом даже хорошо, что без суеты обходимся. Мешала бы.

— Это верно. Жаль, авто нет. «Кюбеля» бы нам, да надежного водителя. Куда больше можно было бы успеть.

— Да, с Янисом было бы и ногам спокойнее, да и вообще. А насчет «успеть» - так мы и так успеем. Поскольку уже практически иссякли. Как-то не предполагал я, что энергетика настолько неуловимая вещь.

— Это потому что ты гуманитарий. Для вас мощные электролинии найти – это к розетке подключиться – «щелк» и готово, – заворчал расстроенный Робин. – Впрочем, я тоже не особо энергетик. Не хватает нам профильных специалистов.

Земляков пожал плечами и сделал глоток вина. Оперативникам всегда многого не хватало. Специфика. По сути, одних документов и пропусков в избытке – навострились печатать, образцов хватает, хоть целый агентурный батальон обеспечивай. Но личного состава на батальон у Отдела нет, да с остальным тоже не гладко. Одежда при Прыжке надежность теряет, пуговицы того и гляди отскакивать начнут, сапоги вид держат, но готовы протереться. Снаряжения ноль – утром пришлось в магазинчик заходить, купить разные мелочи и наручные часы-штамповку. Продавец не скрыл некоторого удивления – приличные офицеры, и вдруг... Пришлось врать про обещание солдату-земляку. Но это бы ладно – импровизировать Земляков вполне умел. Кстати, и часы можно было бы взять дорогие, в хорошем магазине, рейхсмарками опергруппа обеспечена. Вот только в приличном магазине вероятность запомниться и «засветиться» гораздо выше, да и бессмысленно дорогие часы брать на один день. Впрочем, больше нервирует иное – в кобурах обер-лейтенантов пистолеты чисто условные – шматок незаряженного и ненадежного металла, поскольку стрелять из оружия после Прыжка крайне стремно. У Землякова от одной мысли о таком варианте начинало ломить лоб, где имелся неочевидный, но памятный шрам после неприятного случая. Нет, в огневые контакты разведгруппа категорически не собиралась вступать, но все же с надежными «стволами» гулять было бы намного проще. Мысли бы не отвлекались.

— Ладно, двигаемся дальше.

Господа обер-лейтенанты вышли из подвальчика, герр Земляков нес под мышкой сверток с бутылкой «Блютгерихта №7» – торчало горлышко с фирменной фарфоровой пробкой – прикупил с собой в качестве сувенира, как поступает большинство посетителей ресторана. И для достоверности полезно, да и вообще хорошее вино никому не мешало.

— Так, у нас здесь еще маленькое дельце, – Земляков покосился на маячившего у дверей служителя-привратника музея и полез во внутренний карман.

— Самодеятельностью занимаешься, – с некоторым сомнением отметил Робин.

— Вряд ли повредит, – проворчал герр переводчик и двинулся к музейному аборигену.

Краткий разговор – в просьбе передать господину директору частное письмо «от дяди, старого поклонника нашего дорогого и знаменитого доктора Роде[7]» музейный работник ничего особенного не увидел. Доктор Роде – действительно достаточно известный и уважаемый человек, ему пишут со всех концов Германии.

Господа офицеры вышли из замка. После прохладного подвала и освежающего вина тепло нагретых за день городских камней чувствовалось намного острее. Разведгруппа миновала внушительный памятник Вильгельму I. Несмотря на приближающийся комендантский час, прохожих на улицах было еще изрядно – кёнигсбергцы наслаждались ясными теплыми вечерами уходящего лета. Можно было временно забыть о нарастающих бытовых трудностях, о неблестящем положении на фронтах. Лето есть лето, здесь глубокий тыл, прусская нерушимая цитадель империи – один из самых безопасных городов Третьего рейха.

Оперативники, естественно, поддаваться иллюзиям не имели привычки. Робин глянул на часы:

— Вот сейчас будем трамвай ждать, а времени уже в обрез.

— Черт возьми, Вальтер, что за пессимизм?! Мы в Пруссии, а не на нервной 16-й станции Фонтана. Тут трамваи четче твоих ужасных швейцарских часов ходят.

Постукивал по рельсам аккуратненький трамвай, любезничал с блондинистой кондукторшей куртуазный очкастый обер-лейтенант, сгущались первые сумерки на улице.

Офицеры вышли у Густавштрассе[8], любезно помогли выгрузить из вагона детскую коляску. Молодая фрау – мать рыжего улыбчивого младенца – очень мило поблагодарила. И тут герр Робин совершил очевидную ошибку:

— Чудесный малыш. Могу я посоветовать молодой и очаровательной фрау быть в ближайшие дни более осторожной? Если говорить строго между нами, возможны серьезные воздушные налеты врагов рейха.

Молодая фрау изумленно вскинула изящно выщипанные брови:

— Господин обер-лейтенант намерен поддерживать панические слухи?! Как неожиданно. Стыдитесь, вы же офицер, фронтовик, член партии. Мой муж никогда бы не сказал ничего подобного!

— Этого всего лишь дружеское предупреждение, – пробормотал Робин, вполне очевидно краснея.

— Это вопиющая глупость! – сурово отрезала молодая мать. – Мы – кёнигсбергцы – прекрасно знаем, как надежно защищены, мы не боимся большевиков. Наше ПВО собьет любой самолет, даже если врагу удастся прокрасться к городу.

— В надежности нашей ПВО нет никакого сомнения, – подтвердил очкастый обер-лейтенант. – Мой друг всего лишь хотел поболтать с симпатичной фрау. Несколько неуклюжая попытка, нужно признать.

— Неуклюжая?! Передайте своему другу, что он болван! – отрезала непоколебимая мамочка и резко развернула коляску. Рыжеголовый малый насупился и крайне неодобрительно смотрел на господ офицеров.

Разведчики смотрели вслед суровым горожанам.

— И кто меня за язык тянул? – пробормотал Робин.

— Дело понятное. Киндер мастью на твоего Игорька похож. Отдаленно. Хорошо, что его мамашка даже отдаленно на твою «половину» не похожа.

— Вот дура.

— Дура-то дура, а настучать запросто может. Вон как оглядывается. Ладно, пошли, незачем усугублять.

Маршрут опергруппа знала хорошо, до искомого адреса было рукой подать. Но проблемы возникли практически сразу.

— «Хвост» за нами, – без выражения констатировал Земляков, когда разведчики свернули за угол. – Прицепила таки твоя розовощекая красавица.

Напарник хотел прокомментировать ситуацию неподобающим образом и лексикой, но сдержался, лишь выразил надежду:

— Может, показалось?

— Вряд ли.

За угол свернули двое: полицейский в форме, с ним человек в штатском, но весьма характерного типа. Преследователи явно ускоряли шаг.

— Что делаем? – прошептал Робин. – Сворачиваем и Прыгаем?

— До места рандеву буквально три минуты прогулочным шагом. Обидно. Попытаемся сбросить хвост. Или отсечь грубым хирургическим путем.

— Мы «голые». Как?

— Да «каком кверху», – пояснил Земляков. – Вальтер, мы же не первый день замужем.

Остановился очкастый обер-лейтенант абсолютно внезапно – его напарник по инерции проскочил пару шагов, преследователи тоже сбились с быстрого шага, и теперь приближались гораздо осторожнее. Замерший Земляков, не глядя, предупреждающе вскинул руку – его взгляд был прикован к приоткрытой кованой калитке, за ней теснился уже темноватый вечерний, заставленный непонятными ящиками двор, видимо, нежилой. Впрочем, обер-лейтенант смотрел не туда, а на мостовую в проходе калитки. Что не помешало ему нетерпеливо помахать рукой, подзывая чересчур осторожных преследователей.

—Господа офицеры, попрошу предъявить документы, – не очень уверенно потребовал полицейский.

— Несомненно, роттен-вахмистр[9], – Земляков, не отрывая взгляда от земли, расстегнул карман мундира. – Вы вовремя. Вальтер, предъяви документы и давайте вместе подумаем, что разумнее предпринять. Насколько быстро мы сможем оцепить квартал?

— Э… квартал? – полицейский взял документы, но смотрел исключительно на предъявленный вслед за офицерским удостоверением жетон гестапо.

— Здесь номер не городского управления СД, – напряженно сказал тип в штатском. Оружие он не достал, но и приближаться не спешил, откровенно держа правую руку под пиджаком.

— Естественно. Управление Берлина, это легко проверить. На Литцманнштрассе[10] предупреждены о нашем прибытии. Но сейчас давайте сохраним улики. Есть у кого-то чистый лист бумаги? – Земляков требовательно протянул руку.

Больше всего полицейских сбивало, что наглый «берлинский» обер-лейтенант вообще не смотрел на собеседников, полностью поглощенный созерцанием довольно грязноватого пространства у калитки. Теперь этот клочок кенигсбергской мостовой невольно приковывал взгляды всех присутствующих.

— У меня бумаги нет. Я оставил портфель в номере, – виновато признался Робин.

— У меня тоже нет, – сообщил штатский, пытаясь разглядеть таинственную улику. Упоминание городского управления СД слегка поубавило его подозрительности.

— Плохо. Вальтер, дружище, ты таскаешься со своим обожаемым портфелем даже в сортир, а в нужный момент оставляешь его в гостинице. Я уже говорил, что ты напрочь лишен интуиции? Господин роттен-вахмистр, вся надежда на вас.

— У меня есть записная книжка, но я не уверен… – пробормотал полицейский.

— Давайте сюда немедленно. Мы возместим все канцелярские издержки, – едко пообещал Земляков. – И подержите эту проклятую бутылку, она мне руки занимает. Только не разбейте, это подарок начальству…

Штатский машинально шагнул ближе, взял сверток с ценной «Блютгерихт № 7». Освободившийся Земляков цепко прихватил типа за рукав, рванул мимо себя, одновременно подставив ногу. Соприкосновение тайно-полицейского лба и каменного столба ограды оказалось крайне жестким. Свидетель-полицейский с опозданием ахнул, но колено Робина, дважды врезавшееся в живот полицая, вбило все звуки обратно.

— Того втаскивай! – зарычал Земляков, прихватывая за шиворот обмякшего и пытающегося вдохнуть воздух полицейского и заталкивая его в калитку.

Робин подхватил под мышки бесчувственного гестаповца, озираясь, втянул во дворик – порядком стоптанные каблуки жертвы цепляли-скребли мостовую.

— Вроде никого.

— Тем лучше, – Земляков уже поднимался со спины полицейского – тот лежал абсолютно неподвижно, ноги в сапогах расслаблены.

Узкий клинок перочинного ножа, зажатого в кулаке очкастого обер-лейтенанта, был почти незаметен.

— Глянь на улицу, только не высовывайся, – буркнул Земляков.

Робин осторожно выглянул – Густавштрассе была пуста, только вдали угадывались уходящие фигуры. За спиной чуть слышно хрустнуло…

Земляков вытер короткий клинок о рубашку лежащего гестаповца, вернул-одернул на место пиджак покойника. Показал приобретенный пистолет:

— Хрень какая-то. Вообще не попадался подобный девайс.

— «Шварцлозе-98»[11], кажется, – пробормотал Робин. – Раритет, повезло безумно. Жека, ты абсолютно отмороженный переводчик.

— А куда деваться? Специфика, – поморщился интеллигентный обер-лейтенант.

— Нет, ну ты бы хоть предупредил, что «прямо сщас».

— Когда? Двор с калиткой сразу подвернулся, дальше-то вроде стена глухая, а потом дом жилой. Собственно, ты не сообразил, что ли? Нормально. Убираем.

Тела были спрятаны между ящиков, можно было надеяться, что если в ближайшие минуты не найдут, то и вообще не найдут. Господа офицеры вновь шли по улице. Действительно, тянулась кирпичная стена, далее приличный трехэтажный дом, патефонная музыка за приоткрытыми окнами.

— Удивляюсь, когда ты обстановку заметить-то мог, – вздохнул Робин.

— Что в стенах хитрого? Это же не энергетика.

— Ладно. А что в калитке валялось-то? Окурок, что ли? Я так и не разглядел.

— Что там могло валяться? Харкнул кто-то. Слухи о воспитанности кёнигсбергцев, на мой взгляд, сильно преувеличены.

— Выглядело очень достоверно. Блин, ну ты вообще…

— Опыт, сын ошибок трудных. Ну, хоть стволы у нас напоследок появились.

Пистолеты действительно теперь имелись: сомнительный «шварцлоз» Робин, как человек с изрядным техническим образованием, забрал себе, небольшой «маузер» полицейского теперь оттягивал карман господина переводчика.

Искомый дом в конце Густавштрассе был четырехэтажным, гордо вытянувшимся между более скромными соседними строениями. Разведчикам было известно фото – вполне сохранилось. Островерхая крыша, верхний этаж «полу-мансардный», но искомый жилец квартирует этажом ниже, и квартира должна быть неплохой – хозяин человек обеспеченный. Вот о самой личности инженера Баума известно было куда меньше. Отличный специалист по энергосетям – видимо, лучший в городе. Сгинул в конце войны, судьба неизвестна. Уцелело два фото: групповых, на них мелкая физиономия герра Баума различима довольно смутно. Носит очки, судя по адресной книге – холост. Известно изрядное количество его подписей на проектной документации, но даже год рождения инженера не совсем определен: то ли 1891, то ли 1901 – источники расходятся. Год рождения – это важно. Баум член НСДАП[12], но при каких обстоятельствах и из каких побуждений вступил в партию - сложно сказать. Возможно, идейный наци, а возможно, партийность – следствие карьерных соображений.

— Главное, чтоб герр Баум вообще оказался дома, – прошептал Робин, распахивая высокую дверь подъезда. – Вечер чудный, романтичный, застрял инженер с какой-нибудь симпатичной секретаршей… жди его.

Земляков покачал головой:

— Нет, ждать некогда. Меньше двух часов на общение осталось, только-только для обстоятельного разговора. Но я уверен – герр Баум – человек серьезный, трудоголик, после службы сразу домой, легкий ужин, чашечка эрзац-кофе, и в кабинет, размышлять над интересными техническими задачами. Не надо нам секретарш.

В подъезде действительно пахло кофе, правда, не эрзацем, а вполне натуральным. Ладно, главное, не секретаршами. Оперативники, оценивая дубовые перила и кованую ажурную листву опор лестничного ограждения, поднялись к искомой квартире.

— Что ж, надеюсь, инженер Баум действительно окажется интеллигентным и воспитанным человеком, приятным собеседником, возможно, даже антифашистом в глубине своей образованной души, – вздохнул Земляков, крутя «бабочку» звонка.

— Это уж непременно, – закивал Робин, уже извлекший тонкоствольный «шварцлозе».

Вести тонкую вербовочную игру особого времени не было. Оперативники собирались действовать откровенно, если не сказать, грубо.

За дверью послышались шаги.

— Господин инженер, прошу извинить за поздний визит, мы из военной комендатуры, – вежливо, но напористо известил фальшивый обер-лейтенант.

Лязгнул замок…

Собственно, легкий вход в квартиру объекта и оказался единственным успехом опергруппы. Далее дело пошло гораздо сложнее, можно сказать, вообще не пошло. Упоротым индивидом оказался инженер Баум…

…Беседовали в кабинете хозяина. Ветвистая оленья голова неодобрительно смотрела со стены на собирающего бумаги и чертежи Землякова. К моменту прихода гостей инженерский сейф оказался открыт, что чуть облегчило бумажную часть визита.

…— Слушайте, Баум, это же чисто технический вопрос. Силовые кабеля не являются строжайшей военной тайной. В конце концов, это всего лишь часть повседневного коммунального хозяйства города, – напирал Робин.

Инженер помалкивал, лишь трогал языком шатающиеся зубы. Разбитые рукояткой «шварцлозе» губы уже порядком распухли. Выглядел упрямый инженер так себе: треснувшие и покосившиеся очки интеллигентности ничуть не прибавляли. Во время короткой борьбы схлопотал и по почкам, оттого сидел в «вольтеровском» кресле кособоко, слегка провисая на связанных за спинкой кресла руках.

— Пустой разговор, – резюмировал Земляков, аккуратно сворачивая длинный чертеж. – Наш дорогой хозяин – человек догадливый, и всё уже понял. Но будет молчать по идейным соображениям. Верен рейху, партии и фюреру.

— Да, я верю в будущее моей страны. В немецкое будущее. И в нашего фюрера! – невнятно подтвердил инженера.

— Видимо, смена конкретной физиономии и личности фюрера мало что лично для вас меняет?

— Безусловно. Идея выше личности, – фыркнул розовой слюной инженер. – Вам этого не понять.

Оперативники переглянулись. Инженер был явно предупрежден о возможности визита людей, задающих конкретные и неприятные вопросы. Ничего толкового не скажет. Безусловно, существуют способы допроса, развязывающие языки даже самым молчаливым людям, но гости были специалистами по иной части. Да и не перепроверишь инженера, если припрет, начнет врать правдоподобно. Нет смысла возиться. Возможно, изучение документов даст некоторый результат.

— Нет, так нет, – пожал плечами Земляков, застегивая распухший портфель.

— Бутылку забыл, – напомнил напарник.

— Да, действительно, – фальшивый обер-лейтенант принялся загружать в портфель ценный напиток.

— За меня отомстят, – с ненавистью процедил наблюдавший за сборами инженер.

— Это вряд ли. Ваши заговорщики о собственных задницах будут думать. Вы же их знаете, господин инженер. Вы точно не хотите немного посотрудничать?

— Никогда! – инженер гордо откинул плешивую голову на спинку кресла.

— Что ж, это ваш выбор. Тогда позвольте откланяться…

Во тьме за приоткрытым окном кабинета завыла далекая сирена воздушной тревоги, ей тут же откликнулась другая, третья, ближе и ближе… Одновременно ударили-зазвонили гулкие настенные часы в кабинете…

— Ровно час ночи. В точности авиаторам не откажешь, – заметил Робин. – Пошли, господину инженеру скучно не будет.

Герр Баум вздрогнул.

— Прощайте, – сказал Земляков. – При случае передадим привет вашим коллегам. Возможно, они по достоинству оценят вашу стойкость. И глупость.

— Вы оставите меня в живых? – не поверил инженер.

— А что, вас непременно нужно полотенцем душить? Или стрелять в каменное сердце сквозь подушку? Погибнете на общих основаниях, вместе со своими земляками.

— Как?! Вы организовали авиационный налет? – прошептал потрясенный герр Баум. – Из-за меня?!

— Ну-ну, не стоит себя переоценивать. И нас тоже. К налету мы отношения не имеем. Это, гм, роковое стечение обстоятельств. Невеселый, печальный час – начало конца Кёнигсберга.

— Ложь! Налет отразят!

— Как вам сказать… Он не станет роковым. Но сюда идет 180 «ланкастеров»[13], через считанные минуты от восточных районов города мало что останется. Вашему дому гарантировано прямое попадание. У вас еще есть минута-полторы для осознания этого факта и принятия правильного решения…

— Ложь!

Дальнейшее оказалось весьма неожиданным для оперативников.

Герр Баум с неожиданной прытью подскочил, рванулся, волоча увесистое кресло. Вовсе не к двери, а напрямую к окну, мощно отбросив плечом заслонившего путь Робина. Захрустела сшибаемая мебель. Чуть опаздывающий Земляков крепко схлопотал по ногам отцепившимся от инженера и отлетевшим «вольтеровским» креслом. В следующую секунду инженер перевалился через подоконник и исчез в неистово ревущей сотнями сирен тьме. Донесся глухой звук падения. Подскочившие к окну оперативники разглядели на мостовой неподвижно лежащее тело. Перед домом никого не было, лишь из соседнего двора доносились голоса спешащих в бомбоубежище немцев.

— Это высокий третий этаж, – пробормотал Робин. – Капут инженеру.

— Проверить нужно, – Земляков захромал к столу, схватил портфель. – Кажется, этот психованный инженер в сговоре с мебельным Вольтером мне ногу сломал....

Нога оказалась всего лишь крепко ушибленной. Фальшивый обер-лейтенант, шепотом ругаясь, заковылял вниз по ступенькам. Отобравший тяжелый портфель Робин выскочил из подъезда первым, склонился над телом:

— Я, конечно, не фельдшер-патологоанатом, но тут того… Череп расколот.

— Сдвинем в сторонку. Наткнется ещё кто-то…

Тело инженера отволокли под стену. Темнела лужица крови, за массивным забором испуганно кричали женщины, плакал ребенок. Зенитные батареи – от заводов, от набережной Гросс Крангассе, от зоопарка – уже открыли заградительную стрельбу, неистово надрывались сирены, нарастал высотный, но густой гул множества самолетов…

Оперативники поспешно освобождались от оружия и всего лишнего. Робин сорвал с руки ремешок с новенькими часами:

— Всё! Активируемся.

Вдали – казалось, очень далеко – громыхнула первая серия бомб. Мостовая дрогнула, зазвенели стекла. Панически надрывались зенитки…

Темнота у кёнигсбергской дворовой стены опустела – осталось лишь мертвое тело с повисшими на одном ухе разбитыми очками. И накатывалась стена грохота, в которой исчезнет Густавштрассе…

В эту ночь от восточных и части северных районов города мало что уцелеет[14]. Тяжелые «ланкастеры» с разных высот, эскадрилья за эскадрильей, выложат сотни тонн бомб – это девять минут бомбометания. Англичане потеряют сбитыми три машины.

По сути это будет пробный, полу-тренировочный налет английских ВВС. Основной удар последует в ночь на 30 августа. Бомбы, экспериментальный напалм, осветительные-«люстры», ленты фольги для отвлечения немецких РЛС – будет всё. Цель – центр города. Из-за особенностей строения – камышовые прослойки в стенах, сухие как порох деревянные балки чердачных перекрытий – застройка старого города выгорит как коробок спичек. Рожденный бомбами огненный вихрь будет уносить крыши зданий вертикально вверх. Королевский замок, Кафедральный собор, Старый и Новый университеты, старинная ратуша, жилые дома, магазины и церкви – практически всё будет разрушено. Огонь будет бушевать трое суток. Бомбоубежища, расположенные в эпицентре катастрофы, не спасут людей – немцы задохнутся от недостатка воздуха. Позже такие события станут называть «огненным штормом».

Безусловно, в августе 1944 года Кёнигсберг являлся вражеским городом и серьезной военно-технической целью. И все же удар по центру города, с учетом полного игнорирования в качестве целей фортов, укреплений, и иных чисто военных целей, является весьма странной операцией британской бомбардировочной авиации. Если не сказать большего. Вполне можно согласиться с неофициальной оценкой специалистов Отдела «К»: «еще та операция, вот же сволочь англичанка, гадила и будет гадить».

***

Москва. Расположение Отдела «К».

Наше время. 5:55

Намазанный обезболивающим гелем ушиб на голени болел поменьше, но синяк будет просто шмондец. Разглаженные инженерные документы ждали разборки, портфель вонял горелой кожей в районе замков, вино уцелело. В целом возвращение прошло благополучно.

Старший лейтенант Земляков еще раз печально осмотрел подбитую ногу, подтянул трусы, доковылял до стола и плюхнулся в рабочее кресло. Требовалось поработать, ибо, как известно, «время не ждет».

В расположении Отдела было тихо. У техников в строю оставалась единственная смена – спецы зафиксировали возвращение, встретили опергруппу и ушли на отдых, оставив двух дежурных. Робин тоже удрал домой, к семье. А вот товарищу Землякову по объективным причинам спешить было некуда. В смысле, с удовольствием бы заспешил, но нет смысла спешить. Вот такая тавтология, да. Впрочем, неудивительная.

Земляков-отец убыл из столицы еще в марте, нашлось ему и его фирме дело на территориях беспокойных, но очень важных. Мама очень ругалась и истерила, от больших нервов занялась волонтерской деятельностью, и теперь довольно внезапным образом стала проводить большую часть времени в Луганской области, по соседству с мужем. В Москву являлась наездами, похудевшая и стремительная, в шикарно-задрипанных штанах-карго и боевой рубахе с уймой патчей. Нет, с нервами у нее стало много лучше, это у охреневших от внезапности перемен сына и снохи теперь дополнительные волнения появились. Впрочем, созвоны регулярны, иной раз дома пересечься удается, как в спокойные старые времена. Опять же личные впечатления от отца привозит маманя. Можно как-то понять и отчасти привыкнуть.

Вот к тому, что с женой видеться приходится урывками, привыкнуть невозможно. Вместе в Отделе пришлось очень недолго проработать – урезали штат, перевели часть технических работников на более необходимые участки службы. Причины понятны. Теперь Ирина Землякова служит недалеко, можно сказать, в соседнем здании. Но там такое здание и степень ответственности, что о корректировке служебных смен можно и не заикаться. Хорошо, что там хоть некая предопределенность графика просчитывается.

Женька посмотрел на часы на компьютере. 6:03. Нужно думать, уже просигналил будильник побудку. Можно звонить. Старший лейтенант взял телефон:

— Проснулась? Это я.

— Что, ты опять выжидаешь? Мог бы сразу позвонить. А еще лучше – провести проверку караула. Я тут верчусь по подушкам, вся нервная и беспокойная.

— Увы, глянул на часы, понял, что не успеваю. Всего полчаса как вернулись, только из душа, едва успел трусы натянуть.

— К чему эти дразнящие подробности?! Ладно, как сходили? – в игривом голосе Иришки мелькнуло настоящее волнение.

— В целом нормально. Успехи посредственные.

— Хрен с ними. Всё равно додавите. Повреждения?

О давнем «пророчестве» жена отлично знала – товарищ Земляков из командировок непременно вернется, но и «сувенир по здоровью» обязательно притащит.

— Ногу слегка зашиб. Ничего страшного. Синяк типа футбольного.

Супруга с облегчением заверила, что подобные травмы не принципиальны, мелькнули намеки, понятные только им двоим. Обездоленный старший лейтенант Земляков застонал:

— Ты через двадцать минут выходишь?

— Могу чуть ускориться. Если ты в парке страстно пересечься хочешь, так там уже прохожих полно. Советами достанут.

— Догадываюсь. Ну, хоть посидим пять минут на свежем воздухе.

— Тогда выскакиваю.

Старший лейтенант счел утро неформальным по форме одежды и ограничился добавлением к трусам столь же спортивных штанов, куртки и кроссовок. Закинул на плечо совершенно не отягощающий рюкзак. Чувствовать себя легким и отчасти гражданским человеком было приятно. Хотя настроение не особо улучшилось.

— На пробежку, а? – удивились на КПП. – Вы же того… только вернулись.

— Не на пробежку, а на проскочку, – проворчал строгий товарищ Земляков. – И ты, Витков, лучше бы не выпячивал свою излишнюю осведомленность. А то тебя выкрадут коварные шпионы и будут нещадно пытать.

Дежурный сержант неуверенно хохотнул и остался бдить.

Проспект, подземный переход с прошлого раза закономерно не изменились, нога расходилась. Евгений двигался сто раз хоженой дорогой, почти не прихрамывая. Эскалатор на мосту функционировал, и это благо цивилизации было кстати – взъехал не напрягаясь.

Утренняя река за остеклением моста исправно влачила свои не очень чистые столичные воды, парк на другом берегу был полупуст. Никакой войны не чувствовалось. Хотя война была.

Ирина Землякова как раз подходила к размашистой скелетной перголе, которую так любят снимать в музыкальных клипах, репортажах и прочей ерунде. Женька в очередной раз подивился идеальности супруги: стройная, в безупречно идущей ей форме, с коротким – практически уставным – хвостом золотисто-рыжих волос. Этакая военно-изысканная. И главное, умная, понимающая и пунктуальная.

Вот вкус поцелуя чуть подкрашенных губ был каждый раз словно новым, внезапным. И это было дивно.

— В следующий раз ты, балбес, сразу по прибытии сигнализируешь-телефонируешь, – потребовала Иришка, отпуская шею мужа. – Вот как будет можно, так и набираешь. Иначе я тебе такую истерику устрою…

— Да! С придыханием, сверканием глаз и разрыванием блузки на груди, – размечтался старший лейтенант.

— Именно. У меня как раз тот дареный тельник случая ждет. Еще будут пинки и оплеухи. Хватит скалиться. Так как сходили?

Иришка не имела привычки выспрашивать о техническо-служебных деталях, но, поскольку была Отделу не чужая, общий ход событий представляла. К тому же профильные подписки и допуски сержанта Земляковой никто не отменял.

Женька рассказывал о городе с черепичными крышами и мощным ПВО, супруги спускались к реке – оставалось времени минут десять посидеть-пообщаться.

Жена выслушала общие впечатления, и кратко, чисто по-армейски, охарактеризовала итоги операции. Настроение у нее было поганым.

— Так. А здесь что? – с нехорошим предчувствием спросил старший лейтенант.

Иришка села на деревянную ступеньку спускающегося к речной воде настила, глядя на раскинувшийся на противоположной стороне набережной громадный комплекс, где, собственно, и служила, и без выражения сказала:

— Вчерашняя ночная сводка. Майор Филиков.

Женька сел рядом, поудобнее вытянул подбитую проклятым прусским креслом ногу. Помолчал.

— А как же это… они технари, вроде не передовая линия.

— Долетело. Видимо, РС-управляемыми. В сводке без подробностей. Но точно бьют, суки. В группе четверо «трехсотых», двое «двухсотых».

Молчали, глядя на реку. Потом жена сказала:

— Ладно, помянем бойцов в нужное время. Ты не расслабляйся, тебе еще работать и работать. Спать домой пойдешь?

— Нахрена? Только время терять. В Оперативной три свободных дивана и не души. Посплю.

— Вот и давай. И бодрее. Отодвинь всё. Меня перед сном можешь вспомнить. Или у вас там интересные фройляйн мелькали?

— Ну их. Совсем идиотки. Толстомясые.

— Так уж все и толстомясые? Ты, Джогнут, слишком устал и на деле зациклен. Сам знаешь – это ограничивает восприятие, сужает область версий и предположений. А вам очень нужно напрячь фантазию. И вообще увидеть картину в целом, слегка расслабиться. Вот ты из Германии. Где трофеи? Где ковры, картины, саксонский сервиз и горжетка любимой девушке? Ты опытный штабной офицер или зашуганный новобранец?

Штабной офицер хмыкнул:

— Это же не тот год. И потом, я не уверен, что горжетка достойно переживет Прыжок. Наверное, на шкурку чумной крысы будет похоже.

— Жалкие, ничтожные оправдания.

— Это не оправдания, а строго научная правдоподобная версия. А трофеи есть, как без них…

Иришка с изумлением посмотрела на появившуюся из рюкзака бутылку «Блютгерихта №7».

— Вот ты даешь… Лучше бы за организмом смотрел, чем фрицевское бухло таскать.

— Инстинкт. И потом, это не «бухло», а немецкая легенда. Давай продегустируем.

— Отличная идея. Утро, служба, сержант Землякова является с дивным немецко-фашистским амбрэ. Начальство будет в восторге.

Женька показал пачку жевательной резинки:

— По глотку.

— Что-то наш разврат и распущенность свернули на очень странные рельсы, – справедливо отметила жена, наблюдая за извлечением красивой пробки.

— Да уж, не жизнь, а откровенная жопа. Ладно, отвлечемся на минуту. Ну, за Победу!

Сделали по глотку, потом еще по одному «не чокаясь».

— Верю, что знаменитое вино, но так… бэ! – констатировала Иришка. – Возможно, на вкусовой букет Прыжок повлиял.

— Может. Но, скорее, настроение не то, – старший лейтенант поставил бутылку с густым, кроваво-насыщенным и душистым дерьмом на доски настила. – Пошли. У тебя время только-только доскакать.

— Муж, ты нас не только вконец изнервируешь, но и разоришь! – рассердилась Иришка. – Коллекционная же бутылка. Закупоривай, твоя мама приедет, она на «Авито» такую редкость живо скинет. У них там в волонтерстве каждый рубль в дело идет, а ты ценностями разбрасываешься.

— Туплю, – признал Евгений, закупоривая антиквариат. – Может, в бутылку воды долить и как подлинник сбагрить?

— Ну, разве что если аутентичной германской воды в следующий раз приволочешь. Вау, ну и мысли же у нас….

Старший лейтенант довел жену до места ее службы. Полноценно поцеловал на глазах завистливого КПП – что самого хорошо взбодрило.

— Маньяк! – не без одобрения прошептала супруга. – Колись, что у вас там еще было? Я по глазам вижу.

— Да ничего особенного. Мимолетный элемент рукопашной. А я эту составляющую не очень люблю.

— Ты там без колебаний. Или мы их, или они нас. А уж ракетой, ножами или лопатками – без разницы. Эту истину даже столь нежное создание как я, осознала. Поскольку война.

Иришка убежала – опаздывать она жутко ненавидела. Собственно, у сержанта Земляковой – создания, безусловно, нежного, изящного и прекрасного – стальной стержень имелся. Боевую награду супруга штабника получила за огневой бой на самой плотной городской дистанции.

Размышляя о жене, недостатке времени, войне и загадках немецкой энергетики, старший лейтенант похромал в Отдел. Мысли были невнятные, что и естественно – требовалось часа три, а лучше четыре, поспать. Война и энергетика, конечно, никуда не денутся. Собственно, а что война? В определенном смысле, для кадрового военнослужащего, война никогда не кончается. Таков порядок мироздания. Единственный способ заставить войну тлеть почти безвредно, не унося многие жизни – однозначная и безоговорочная победа в самых важных, ключевых местах. Беда в том, что определить эти самые ключевые места весьма сложно. А может, и нет разницы? Возможно, Кёнигсберг, Клещевка, Зеленый Гай, Пальмира и Мазурские болота – одинаково важны для общей Победы?

Война была здесь. В голове старшего лейтенанта Землякова, в оперотделах штабов по обе стороны проспекта, на юге и западе, на очень дальнем востоке и бесконечном севере. Где рвалась уханьем гаубичных снарядов, шелестела крыльями беспилотников, а где дожидалась, чтобы коварно рвануть в нежданный час. И лучше, чтобы этот час был все-таки жданным и пусть частично, но подготовленным.

Да, стратегом товарищ Земляков себя не считал, философией тоже не очень увлекался. Посему: диван, а потом уйма неотложных дел. И хари сдохших полицаев и гестаповцев сниться старшему лейтенанту не будут. Может, потом когда-нибудь, а сейчас – фиг им. Побеждать нужно, отвлекаться мы не имеем права.

Кстати, портфель нужно выбросить. Провоняет жженой кожей кабинет. А ведь атмосферная и моральная стойкость – немаловажная слагаемая оперативной работы.

[1] Münzplatz – Монетная площадь. Находилась между северными стенами замка и Замковым прудом.

[2] Это река Преголя, но в повествовании именуется старинным и сумрачным тевтонским названием Прегель.

[3] В послевоенное время и ныне это ТЭЦ-1.

[4] Ныне город Правдинск.

[5] Ныне поселки Комсомольский и Светлый. Объект называется ГРЭС-2. Весьма совершенное сооружение, до ВМВ электростанция считалась второй по мощности в Европе и Германии. Была заминирована немцами, но не взорвана – отдельная таинственная история, к сожалению, не вошедшая в данное повествование.

[6] «Blutgericht» – «Кровавый суд» – знаменитый ресторан в историческом антураже, располагавшийся в подвальных помещениях северного крыла замка.

[7] Альфред Франц Фердинанд Роде – известнейший немецкий искусствовед, специалист по янтарю, автор многих научных исследований. На данный момент доктор Роде директор музейных собраний, расположенных в Королевском замке.

[8] Данная улица не сохранилась. Возможно, ее и не было.

[9] Одно из званий младшего рядового состава охранной, пожарной, водной и прочих полиций Германии 40-х годов.

[10] На улице Генерал-Литцманнштрассе 3-7(ныне Советский проспект, 3-5) располагался Главный отдел гестапо «Кёнигсберг» – основной орган полиции и контрразведки на востоке Германии. Хотя в одном здании гестаповцы уже не помещались.. Еще один крупный отдел сидел по адресу: Штайндамм 176/а (сейчас район пересечения Ленинского проспекта и улицы Театральной), имелись и иные нехорошие адреса.

[11] 7,63-мм семизарядный пистолет системы Шварцлозе образца 1898 года. Оружие вполне прогрессивной конструкции на момент выпуска, но распространения не получившее. Было изготовлено около 1000 экземпляров.[12] Национал-социалистическая немецкая рабочая партия, она же нацистская-гитлеровская.

[13] А-683 «Ланкастер» – четырехмоторный британский бомбардировщик. Дальность полета с 3178 кг бомбовой нагрузки – 4050 км. 7 человек экипажа, 8 пулеметов.

[14] Нет уверенности, что налет начался именно в 1:00 27 августа. Документальные источники дают разное время. Но результаты авиаудара, безусловно, были очень серьезны, хотя точных сведений по районам и кварталам немного. Дальнейшие события смешали детали налетов.

Глава 1

1. Мы ехали шагом,

Мы мчались в боях[1]

19 января 1945 года

6 км южнее городка Ауловёнен[2]. 16:45

В перископе[3] раскачивалось, взлетая и падая, светло-серое и пятнисто-серо-белое – небо и земля. Подробности небес и тверди рассмотреть невозможно – обычное дело, когда танк идет на скорости. Лейтенант Терсков знал, что взвод обходит усадьбу слева, имея поставленной задачей выйти северо-западнее и перерезать дорогу. Но сейчас какие-то отдельные строения почему-то угадывались и с другой стороны, а от взвода, собственно, одна командирская «тридцатьчетверка» и оставалась.

Вспышка! У амбара или конюшни, хрен их там поймет…

— Мех, короткая!

Танк дернулся, остановился – опытен мехвод, живо реагирует.

В прицел вплыл провал в тени строений. Там снова блеснуло, задергалось огнем. Пулемет.… По кому бьет - не понять, машина с бортовым «154» попаданий не получала. Но раз бьет, значит, пехота не отстала. А хрен их там разберет… Хорош палить, фрицы…

Выстрел орудия, удар по ушам, откат… тусклого блеска вылетевшей гильзы лейтенант не видит, пытается рассмотреть-разгадать обстановку снаружи. Не-не, не получается: темнеет с каждой секундой, кроме горящего в усадьбе большого дома, ничего особо не разберешь – еще и клочья дыма мешают. Но стоять машине уж точно нельзя.

— Вперед!

Качнулся вперед всей многотонной массой танк, качнулось небо, под левой гусеницей траншея или водоотводная канава – в месиве снега и земли не разберешь. Оживает пулемет стрелка-радиста – короткая, еще…

— Миха, что там?

— Немец… вроде. Я для порядка.

— «Для порядка» он…. Вызывай батальон.

В ТПУ[4] треск и хрип, по рации настойчивое «Книга», «Книга», ответьте, «Десятый» на связи»… В ответ эфир тоже хрипит и трещит, он полон радиоволн и радистов, но только не тех, что нужно…

Вот – кусты, под ними траншея… определенно она, обитаемая, мелькнула белая каска, исчезла…

— Вперед жми! На кусты!

Бьет курсовой пулемет, «154» подминает непонятное бревно, заросли кустов, стоять нельзя…

Лейтенант Терсков дотягивается подошвой валенка до плеча мехвода – толчок – «тридцатьчетверка» послушно берет правее. Теперь траншея очевидна – тянется бело-черной прорезью, уходит уступом влево. Бьет пулемет стрелка-радиста, кого-то видит Миха, это не связь, с этим у него получше. А танк ерзает, слегка вертясь, обрушивая и зарывая траншею со всем, что там есть или нет...

Толчок валенка в невидимое правое плечо мехвода, «154»-й послушно поворачивает правее. Молодец сержант. Нет, ТПУ работает, но голосом командовать дольше, и валенок понятнее, он без шипения и треска…

Невысокая ограда, за ней… согнутые, серые фигуры… «фауст» в руках или показалось? Да хрен ли там…

Пинок и крик «Короткая!» дублируют команду…

…Очень близко фрицы, орудие до упора «в минус», не достать… Выстрел, и вспышка, кажется, опережает нажатие педали спуска, разлетаются камни ограды и еще что-то…

— Оскол-аряжая! – орет лейтенант Терсков, в спешке захлебываясь почти до невнятности. – Перед!

Его понимают… лязгает, приняв следующий 76-миллиметровый осколочно-фугасный, пушечный замок, танк дергается, рвет напрямую в пробоину ограды, влетает, сшибая камни…

Экипаж сборный, недавний, но опытный. Командир не особо помнит имена заряжающего и мехвода – они из третьей роты. Хорошо знаком лишь Миха-радист, с ним уже довелось гореть. Ничего, опыт у парней есть, у лейтенанта Терскова – тоже.

Олегу Николаевичу Терскову – исполняющему обязанности командира взвода – девятнадцать лет. Ташкентское танковое училище[5], орден «Красной звезды», на фронте с ноября. Много это или мало – да хрен его знает. «154» – третья машина, одну спалили, другую сдали в капитальный ремонт. Экипажи тоже в ремонт – в госпитальный. Убитых в экипажах Терскова нет – считается удачливым командиром. Но это как смотреть – двадцать дней на должности комвзвода, и где тот взвод…

— Поворот… давай, давай! – подошва валенка колотит по плечу мехвода, как будто это может ускорить дело.

«154»-й крутит башней: вон тянется насыпь – не иначе дорога, та, к которой приказано выйти. На ней машины… одна вроде брошена, вторая набирает ход, тикать удумали фрицы.

Такова танковая судьба – чаще всего громкую броневую машину видят все, а в ней сидят подслеповатые тугодумы…

Ничего – снаряд догонит.

Осколочно-фугасный входит в корму здоровенного грузовика, прямо под тент. Всего шесть кэ-гэ масса снаряда. Вспышка – слетает и катится по дороге кабина, взмахивая горящими «крыльями», слетает брезентовый тент, чуть раньше разлетелись остатки… ну, людей, наверное. Живые и несдавшиеся немцы – враги и фашисты, мертвые – уже люди, так, а?

— Вперед-аряжай!

«Тридцатьчетверка», слегка оскальзываясь гусеницами, взлетает на дорогу. Мехвод доворачивает – танк цепляет и опрокидывает стоящий грузовик. Это напрасно, брошена машина – видно, что дверцы распахнуты. Можно было бы ее в трофеи, бригаде бы пригодилась … хотя хрен его…

— Разворот!

«154»-й крутится на мостовой, оба пулемета строчат – куда бьет Миха, неизвестно, а командир лупит из курсового по скоплению на дороге: там машина, еще что-то… вроде легковая лоханка, повозки… рвется прочь из непонятной темной массы, брыкается раненая лошадь.… Эх, жалко лошадок…

Выстрел… попадание вроде и не сметает массу с дороги, наоборот – после разрыва там что-то взгромождается, торчком встает…

— Впереаряжай!

Нельзя на дороге торчать – есть такое чувство. Вообще нельзя стоять, на дороге и совсем уж…

Это не мысли, это хрен его… вспышки чувств, «инстинкт», как говорил Семен Захарыч, умнейший был учитель географии…

«Тридцатьчетверка» скатывается с насыпи, проламывает заросли, приостанавливается, крутя башней – ствол орудия раздвигает сломанные голые ветви.

— Миха, дай связь, – с угрозой бормочет лейтенант Терсков, не отрываясь от наблюдения.

— Так это… не отвечают. Может, с антенной что?

— Во-во, непременно с ней, – рычит командир. – Я тебе ту антенну сейчас знаешь куда пристрою…. Вызывай! А вообще нашу «махру» видел кто?

— Когда к усадьбе подходили, видел, – сказал заряжающий. – Вроде шкандыбали за нами, не особо ложились. Но у меня вид… сами знаете.

— Ну, впереди наших точно не было, – нервно хохотнул мехвод. – Только фрицы. – Лейтенант, ты когда в гущу на шоссе врезал, ох и разлетелись! Ляжка лошадиная прям к нам усвистела, я думал, копытом по люку звезданет. Жирная такая…

— Голодный, что ли? Колбасу же перед атакой жрали, – пробормотал Олег. – Сержант, бери автомат, выглянем.

Люк открывать не очень хотелось. Понятно, нужно обстановку прояснить, но…

Лейтенант Терсков расстегнул танкошлем, приподнял одно ухо теплого и глушащего внешний мир головного убора, уперся в крышку незапертого люка…

Окончательно стемнело. В отдалении на дороге горела машина, слепила глаза. В усадьбе и за ней шел бой – строчили там довольно густо, бахнуло орудие.

— Это не наше, не танк, – прошептал заряжающий, высунувший из люка лишь нос и ствол автомата.

Олег подумал, что сержант и носом похож на ППШ – вздернутый и крупный носяра, вроде как даже с «мушкой».

— Понятно, что не танк – пробормотал лейтенант, пытаясь разгадать, разложить на составляющие звуки близкого боя. Мешали крики с дороги – надрывные, воющие. Вот хрен бы их… ну, кричат раненые, чего им не кричать. Но отвлекает…

По усадьбе ударил миномет, засвистело, казалось, прямо над танком, негромко лопнула мина, вторая…

— Немцы кидают? Значит, зашла наша «махра», зацепилась?

— Да кто же его знает, – прошептал заряжающий. – Фриц сейчас тоже того… запутавшийся. Нельзя на его мнение полагаться.

Олег сдвинул танкошлем посильнее, повернулся левым ухом – когда сидишь слева от орудия, слух глушится и малость односторонним становится. Собственно, особой ясности не прибавилось – стрелковый бой, артиллерия слегка участвует, минометы. Но где-кто, да на какой дистанции – хрен его…

— Товарищ лейтенант, давай возвращаться к батальону? Оно же такая ситуация… — осторожно предложил сержант.

Олег с чувством сплюнул вниз, в кусты.

Пробиться обратно к своим было бы логичным. Задачу выполнили, к дороге прошли. Но как ее удержишь одной машиной и без пехоты? Тьмища – глаз выколи. Подберутся и сожгут ни за что. С другой стороны, а как к своим теперь пройдешь? Слева от усадьбы проскочить – так где-то там два танка взвода и осталось.

Звякнуло по поднятым люкам и по башне – осознали танкисты, что это бьют из автомата, видимо, с близи, уже упав в боевой отделение. Что-то хлопнуло-взорвалось на корме.

— Вперед и левее! – заорал Олег, разворачивая башню.

Заряжающий захлопывал люки. «154» бабахнул в сторону предполагаемых автоматчиков из орудия, застрекотал пулеметом.… Взревев двигателем, уже выламывались из кустов, впереди маячила боковая ограда усадьбы. Никаких мыслей у лейтенанта Терскова уже не было – практически бессилен танк против близкой и невидимой пехоты, тут только драпать, ну, точнее, отходить под защиту своей «махры»…

— Осколочряжая!

Пробили корпусом и гусеницами ограду, лупил пулемет стрелка-радиста. Олег вращал башню, пытаясь нащупать немцев. Да тут хоть стволом орудия фрица нащупывай – сплошная тьма и редкие вспышки. По броне опасно барабанило… да где же они, суки, сидят?!

Невнятно заорал мехвод, танк взял левее, качнулись, угодив гусеницей в ровик, что-то подмяли. Минометная позиция, что ли? Метнулись смутные фигуры в белом в стороны, снова застрочил стрелок-радист. «154»-й задрал нос, взбираясь на неведомую горку. Ой, нехорошо…

Удар был жесток. Сверкнуло прямо в глаза, Олег ударился лбом о прицел, танкошлем выручил, но в глазах после вспышки потемнело. Лейтенант ощупью развернул башню, дернул оба спуска – грохот пушки заглушил вибрацию пулемета. Не попасть, так хоть пугануть…

…Тишина, только звон в ушах. Мотор заглох, пулемет заглох, что-то звякает, и тянет дымом.

— Заводи! Заряжающий, диск!

Лязгнул снимаемый с ДТ[6] опустевший диск, глухо кричал мехвод:

— Ленивец, они…

Олег осознал, что орут в голос – ТПУ не работает, кажется, тангента вылетела. В башке малость прояснилось, в прицеле белела истоптанная земля, правее стена строения. Вот нахрена немцам столько амбаров?

— Заводи!

Гулко кашлянул, завелся двигатель. Хорошо! Потеряли гусеницу или нет, непонятно, но хоть крутануться, выпрямить машину. Сейчас в прицеле, считай, одна земля, почти клюнул орудием землю «154»-й…

Сверкнуло…

***

Очнулся оттого, что из носа капало. Полная тишина, холод… ляжки прямо как деревянные, даже под мышками ледяно. Лейтенант Терсков попробовал шевельнуться – нет, окоченение ограниченное, не совсем трупное, и голова болит как у живого. Оказалось, лежал грудью на казеннике орудия. Затвор открыт. Неправильно это. Собственно, и тишина – тоже неправильно. Оглушило? Холод, да…

Люк открыт… это у мехвода, по ногам сквозит, даже сквозь валенки чуется. Заряжающего нет…

Олег сполз с сиденья, привычно опираясь о замок, присел. В распахнутый люк механика сочился слабый отсвет. Горим? Нет, свет холодный, скорее от снега, и дым в танке уже холодный. Горели, но погасли? Может, немцы рядом? А может уже были? За убитого приняли? Вот – кажется, и второй, совсем нижний, аварийный люк открыт, оттуда тоже дует. Лейтенант Терсков, тихо мыча от боли – голова по-прежнему мучительно болела – пролез к укладке правого борта, пошарил – автомата на месте не было. Тьфу, черт, заряжающий снимал же ППШ…

Сдернули они… драпанул экипаж, бросил командира.

Олег постоял, согнувшись и покачиваясь, лицо было влажным от теплого пота, даже в рот затекало. Голову себе прямо хоть напрочь откручивай – так болит. И стоять тяжело, под ногами пулеметные диски – сорвало боеукладку. Видимо, в борт саданули…

Лейтенант Терсков понял, что сидит. Голова ничего не соображала – у нее сейчас одно дело имелось – болеть. Хорошо хоть двигаться не надо, а то бы вообще хоть вой. Нет, выть нельзя – немцы где-то рядом. Гранаты есть, пулеметы есть, люки задраить… надо что-то делать.

Облизнув влажные губы, Олег глубже вдохнул полный гари воздух, потянулся к пулемету. Наткнулся на спину – Миха скорчился на своем сидении. А, сюда и прилетело.… Отодвинув неестественно откинутую голову стрелка-радиста – похоже, шею перебило – лейтенант дотянулся до пулемета. Снять нужно, сменить диск и выходить. До своих не так далеко. В танке сидеть – тухлое дело. И плохо, что совсем оглох лейтенант. Но шанс есть, есть…

Не снимался пулемет. Тело Михи мешало, скользкие пальцы не слушались лейтенанта, а главное – башка не соображала. Нет, не совладать…

Олег отер руки сначала о ватник стрелка-радиста – оказалось, тоже скользкий. Потом о свои стеганые штаны. Двинулся к нижнему люку, присел, пришлось замереть, поскольку голова перевешивала, словно тоже шею перервало. Из близкого люка мехвода дуло зверски, лицо вымораживало, словно в тундре какой замер «154»-й. А в ушах по-прежнему плотная вата – ни звука. И мысли такие же ватные. Смотришь в упор, а не видишь. Лейтенант Терсков, глядя на открытый нижний люк, гадал, как его сразу не увидел. Значит, мехвод через свой выход тиканул, а заряжающий поосторожничал, через нижний выполз. Повозился, открыть люк не так просто. Так горел танк или заранее экипаж деру дал? Олег переложил «наган» из кобуры за пазуху телогрейки, мыча от головной боли, сунулся в тесный нижний люк. Имелась немалая вероятность, что танк сидит «пузом» на земле, и кроме холода никто низом выйти-войти не мог.… Нет, пустота, даже некоторый простор – прямо над ровиком каким-то встали, что ли?

Протиснулся лейтенант, в глазах потемнело, вывернул непослушное тело, оказался на земле, и тут уперся во что-то грудью. Сосредоточил взгляд – вот… винтовочный ствол. Уперся и не пускает. Удивительно везучая эта усадьба, хрен бы ее.… Это чего, плен, что ли?

Вроде не немец. Винтовкой не пускал свой пехотинец – судя по смутной и грязной морде, пожилой, из второстепенных и нестроевых мобилизационных запасов страны. Но пихает стволом довольно крепко. Что-то сказал, сверкнув стальными зубами. Откатился – неожиданно шустро в тесноте под днищем, развернул «трехлинейку» высунул меж катков, приложился… выстрел, отработал затвором, второй раз пальнул.… Бросив винтовку, перекатился серой колбасой – только полы шинели плеснули. Замер у кормы… э, там вторая винтовка. Приложился… раз, второй, третий… затвор щелкает как полуавтомат, гильзы только порх-порх…

Олег осознал, что выстрелы вполне слышит… словно паровоз к станции подкатывает, первый «бах!» намеком, потом громче, громче… сейчас гудок даст…

Точно… навалилась приглушенная стрельба, щелчки по броне. Бой… вот прямо здесь. Лейтенант Терсков потянул из-за пазухи «наган», тот не поддавался, цеплялся курком. Что за оружие… нормальные офицеры давно уж «вальтеры» или «парабелы» носят, а кто-то так и погибнет с устарелым револьвером выпуска 1928 года… Ладно, может и обойдется, все же пехота наша здесь. Пусть и не слишком гвардейского и механизированного вида…

Пока Олег укрощал «наган», пехотный дедок вновь оказался у первой винтовки, бабахнул, принялся заряжать. Получалось быстро, ничего так мужика в запасном полку натренировали. Дед обернулся, что-то гаркнул, сверкнув стальным блеском зубов.

— А? – лейтенант Терсков вроде и слышал, но доходило не быстро.

Пехотинец сказал краткое, определенно матерное, дважды стрельнул и пополз к другой винтовке. У Олега имелось время сообразить, что сказали и какой в том смысл.

— Кто подходит? Немцы? А наши? Ты чего, один здесь?

Дед опустошил-расстрелял магазин, принялся набивать заново, заодно пояснил обстановку.

Нет, так с офицерами не разговаривают. Понятно, лейтенант Терсков к данному стрелковому подразделению прямого отношения не имеет, зато носит звезды на погонах. Наглеть не надо. Это что за формулировка: «на 3-м Белорусском бойцов дохера, а здесь один дурной, да другой тупой-контуженный. Брось шпалер, винтарь бери…»? Щас прямо, немедля начнем личное оружие разбрасывать.

Впрочем, пехотинец настаивать не собирался, вроде как недосуг ему, опираясь на локти, сунулся между катков по другую сторону. Пальнул… Кто-то закричал совсем рядом с танком, с другой стороны рванула граната, осколок залетел под днище, черкнул, оставил блесткую царапину рядом со шлемофоном лейтенанта Терскова.

Да, вот это кстати. На хрен, на хрен…

— Щас я! – предупредил Олег, протискиваясь назад во тьму танка.

Укладку завалило сбитыми дисками, но сама она никуда не делась. Нетронутая, как положено по штату - ровно двадцать пять Ф-1…

Лейтенант Терсков сдергивал кольца, вышвыривал гранаты в башенные люки. Тут как раз особой работы мысли не требовалось – наработано упражнение до автоматизма, в училище им здорово измучили. Опасный бросок, если зацепишь что и «лимонка» обратно свалится, пиши пропало. Но чего ей – гранате – не туда валиться, если человек метать «лимонки» вполне умеет. Вон – пехота как мгновенно винтовки заряжает, мы хуже, что ли? Кстати, у деда одна винтовка немецкая – затрофеил, стало быть. Значит, немцы совсем рядом.

Осмысливая эту – в общем-то, очевидную – тактическую догадку, Олег зашвырнул десятую гранату – легли, вроде, хорошо, как метил – веером. Добавим по курсу… очередная «лимонка» улетела в люк мехвода, лейтенант задраил люк – с немцев станется тем же ответить, странно, что еще не зашвырнули гранату, наверное, думали, что кончился «154»-й. Щелкнули по броне осколки замыкающей гранаты. Лейтенант Терсков прислушался: вроде как утихла близкая стрельба. И вообще как-то теплее и уютнее стало с закрытыми люками. Вот Миха только.… А дед-то жив? Надо было ему пояснить насчет гранат…

Снизу стукнули:

— Эй, живой, танкист?

— Вроде. Что там?

— Отползли германцы. Ты вылезай, у них там танк. Вернется, засадит издали, как ответработник[7] той банщице.

— Сейчас вылезу.

Спаренный пулемет снимать не хотелось – толку от него куда больше чем от нижнего. Но если «154»-расстреляют, всё вооружение пропадет понапрасну.

Руки уже подсохли, шмыгая носом, Олег возился с пулеметом. Ковыряться пришлось почти ощупью – аварийное освещение не включалось, подвешенный к проводке карманный фонарик светил едва-едва, не батареи, а хрен его знает…. И на руках опять кровь откуда-то, опять скользят.

Лейтенант Терсков нащупал два вроде бы неповрежденных диска, начал спускать в нижний люк увесистые «блины».

— Эй, дед, принять можешь?

— Давай…

Олег передал пулемет, сошки, принялся за гранаты…

— У вас там что, полный ящик бомб? – удивились снизу.

— Не, уже пол-ящика. Ты убери, а то я щас прямо на них…

Нижний плацдарм оказался подготовлен, лейтенант выбрался, подвинул к краю люка еще пару дисков, но доставать не стал – не ровен час, забьются землей.

Дед-пехотинец лежал со своей винтовочкой, наблюдал. Не оборачиваясь, посоветовал:

— Ляг на жопу, да харю снегом протри.

— Так, товарищ боец, может, ты снайпер и вообще герой пехотного фронта, но обращаясь к офицеру танковых войск, соблюдай дисциплину. Что это за «жопа» и ценные указания? С лейтенантом говоришь.

— Так точно, товарищ лейтенант! Виноват, товарищ лейтенант! Разрешите обратиться, товарищ лейтенант бронетанковых войск? У вас из носяры кровь льет, лягте на спину и жопу, остановите кровцу. А то истечете, невзирая на высокое и ответственное звание.

— Твою… а я думаю, откуда кровь? – ахнул Олег. – Вообще не чувствую.

Он лег на спину, набрал горсть снега, приложил к переносице. От снега пахло землей и гарью, довольно неприятно. Наверное, оттого, что земля прусская. И холодно сразу стало.

— Слышь, боец, тебя как зовут? – невнятно спросил Олег.

— Стрелок второго взвода Иванов. Винтовочный автоматчик второй роты автоматчиков.

— Про винтовочных автоматчиков я понял. Ты как здесь один оказался?

— Действовал согласна приказа. Атаковал этот хутор тараканий.

— А остальные чего ж? Взвод?

— А мне откуда знать? Я за них не ответчик. Приказано «бечь, кричать «ура» и атаковать», я то и делал. Я же дисциплинированный, а вовсе не то, что вы, товарищ лейтенант бронетанковых войск, себе удумали.

— Да хорош тебе. Ну, гавкнул сгоряча контуженный танкист, у меня вон и морда в крови, и общая слабость организма и разума. Не говнись, дед.

Стрелок Иванов на миг оглянулся, хмыкнул:

— Ну, разве что слабость. Кровь-то все идет. Давайте заткну понадежнее.

— Пакет перевязочный жалко. Вдруг заденет всерьез.

Дед пренебрежительно фыркнул, живо перекатился к лейтенанту:

— Тута вопрос-то не для прений…

Он живо выдернул из дыры в телогрейке лейтенанта клок ваты, располовинил, скатал в жгутики и весьма решительно упихал в ноздри Олега. Так же быстро отполз и занялся наблюдением.

— Законопатил… а если у меня нос был сломан? – прогундосил лейтенант Терсков.

— Да чего нос? Нос не руки, его ломать можно, – пояснил дед.

— Так себе юмор. Чисто пехотный, – прокряхтел Олег, запрокидывая голову.

— А я кто? Пехота и есть. Блудливый боец Иванов, оказавшийся под танком, вместо того чтоб принимать пищу на ужин под руководством ротного старшины. Обозлятся и запишут меня в дезертиры.

— Какой ты дезертир, если впереди всех оказался?

— Обыкновенный дезертир. Хотел сбечь, заблудился без компаса.

— Хм… — Олег потрогал нос. – Шутишь всё.

— Какие шутки? Нам с вами, товарищ лейтенант, невзирая на страшенную пропасть в званиях и познаниях военных наук, теперь числиться в пропавших без вести.

— Не болтай, дед. Вот мы, вот вверенная мне боевая машина, ты осуществляешь ее пехотное прикрытие. Утром наши в атаку пойдут, выручат.

— Может, пойдут, а может, сменят направление. Пока здесь германцев много больше наших. Да и кто про ваш танк знает? Экипаж-то твой… Механик вон лежит. Дернул быстро, да прямо на немцев.

— А заряжающий? Он через нижний люк вылез.

— Вроде уполз. Я за забором был, видел плохо. Может, и проскочили твои остальные.

— Нет, радист в танке. Убили.

— «Смертью храбрых», значит. Геройское дело, понятное. Не то что мы.

— Да не наводи ты тоску, – возмутился Олег. – Отобьемся. А может и не заметят. Тебя вообще как зовут?

— Так Иванов и кличут.

— Не дури дед. Ты не деревенский. Лежим, мерзнем, так можно и неофициально обращаться. Меня, если вне строя, Олегом зовут.

— Вещий, стало быть? А я – Дмитрий Дмитриевич. Для краткости – Митрич.

— Вот, другое дело. Слышь, Митрич, вас там что – с хозроты и тылов в роту собрали? Ты какого года?

— Старый я. 1907-го года рождения. Но до стратегических тылов вашей бригады меня не допустили. С маршевым пополнением из «запасного». Третьего дня прибыли и сразу к вам.

— Так это хорошо, – сказал Олег, морщась и глядя в днище танка, поскольку в носу еще прихлюпывало, пусть и слабее. – Слышь, Митрич, дай мне пулемет и ту рогатку, она «сошки» называется, прикрутить бы ее надо. Неровен час, полезут фрицы.

— Это верно. Вот сразу видно, учились вы, товарищ лейтенант, всякую тактику и разведку по науке превосходили. Угадали: возятся германцы, удумали себе чего недоброго, – солдат и сам заерзал.

— Пулемет-то подай, – занервничал лейтенант.

— Чего? Привинтил я ваши сошки-вошки, невелика загадка.

Олег скосил глаза – пулемет действительно стоял в сборе, дед примерялся защелкнуть диск.

— Стой! Там с умом нужно, – испугался лейтенант Терсков, дернулся к пулемету.

— Лапы убери! Некогда уставы командовать, – зашипел боец. – Я с пехотным «дегтярем» дружил, разберусь здесь как-нибудь. А ты, лейтенант, по башке стукнутый, едва ворочаешься, меня ж и прострочишь для начала. Во – бомбы кидал годно, оно и хорошо. Повторишь, если прижмет. А пока на ту сторону смотри, если видишь чо и сказать способен.

— Митрич, ты командование на себя принял, что ли? А потянешь? – возмутился Олег, осторожно переворачиваясь на локоть.

— Вот въедливый ты, лейтенант, как та писарская вша. Да командуй на здоровье, но стрелять я буду. Вот – выползают уже фрицы.

— Нет уж, ДТ умения требует, тренировки, – лейтенант Терсков развернулся к пулемету, ухватился.

Митрич упираться не стал, отпустил неуклюжий пулемет, засмеялся:

— Ты партийный, лейтенант, что ли? Ну, коси тогда.

Олег хотел сказать, что в партийности ничего смешного нет, пусть лейтенант пока и не партийный, а только комсомолец. Но забыл – меж катков были видны немцы. Близко. Живые-ползущие и мертвые. Трупов оказалось куда больше, некоторые прямо вплотную лежали, один так вообще за гусеницу «154»-го ухватился, вон ногти синие какие. Да откуда же мертвецов столько?!

— Любоваться будем или стрелять? – уточнил Митрич, скаля свою страшноватую сияющую сталь зубов, и пальнул из «трехлинейки».

Лейтенант подумал, что боец попался психованный, может, тоже контуженный, но даже посильнее. Впрочем, размышлять было некогда…

…Гремел пулемет – Олег старался бить короткими, все же не в танке, тут укладка бэ-ка поскромнее. Стрелять было неудобно – сошки высоковаты. Но удалось приноровиться – очереди резали землю со снегом, цепляли и немцев – живых и мертвых. Фрицы успели подобраться близко, думали без шума взять, но вышло, что дистанция кинжальная, да еще диск попался с бронебойно-трассирующими патронами. Олег с некоторой даже жутью видел, как летят клочки белых курток, шинелей, брызги плоти. Но та жуть прицел не сбивала…

Атаковали немцы странновато, нет бы окружить, отчего-то преимущественно со стороны двора ползли. Начали метать гранаты, долетело, стукнуло о каток, Митрич заорал «бомба!». Переждали разрыв, Олег едва успел поднять голову от пулемета, увидел, как другой фриц замахивается – стукнула винтовка зубастого стрелка – немец дернулся, обмяк. ДТ выпустил остаток диска по дальним фрицам, а ближе безвредно пухнула дымом и снежной пылью «колотушка» убитого немца…

— Отползают! – отметил лейтенант Терсков, торопливо меняя диск.

— Не суетись, – посоветовал старый боец, наблюдая за тыловой стороной под-танкового «укрепрайона». – Щас германца не особо густо.

— Слышь, Митрич, а до этого что было? Откуда столько мертвых фрицев? Неужели ты настрелял?

— А кто? Я ж известный снайпер, «ворошиловский стрелок» и трижды таежный охотник. Одной пулей разом двоих немцев в глаз бью и третьего в очко раню. Вон – так и лежат, троицами. Не чуди, лейтенант, ты же их и положил бомбами. Как начал из люка метать, я думал, и мне конец, вплотную сыплятся, осколки так и секут.

— Надо же, – Олег утер липкое лицо, в глазах плыло: катки, черно-белая поляна с телами немцев и следами гранатных разрывов, гильзы, скрюченные пальцы близкого мертвеца – все туманилось.

— Не три харю, опять сочишь, – сказал Митрич.

Лейтенант лежал на спине, чувствовал, как в нос пихают свежую затычку, подрагивал.

— Знобит? То от кровопускания, – пояснил боец. – Тебе, лейтенант, попить нужно, а лучше пожрать. Есть чего в машине?

— Есть. Только я не хочу.

— Что за хотелки такие? Ужин пропустили, положен завтрак, значит надо. Объясняй где, я слажу.

— Не найдешь. Там темно.

— Я не найду? – удивился Митрич. – Наблюдать можешь?

Боец взял фонарик, забрался в люк, из танка доносились чуть слышные стук и ругательства. Лейтенант слушал, лежал на боку, прижимал затычки носа, заставлял себя поворачиваться, наблюдать, в глазах опять плыло, башка не соображала, стучало в ней что-то, как оборванным шатуном. Олег не сразу понял, что стучит не в башке, а по броне – немецкий пулемет очереди кладет. Мысли были вялые, думалось, куда Митрич пропал, что вообще пехотному человеку в танке столько времени делать? Тянуло в сон…

Наверное, чуть задремал. Толкали, открыл глаза, увидел худое, щетинистое лицо деда. Собственно, чего Митрич – дед? Ему еще и сорока нет.

— Митрич, а ты в «запасной» после штрафной роты или госпиталя попал?

— Вот о самом главном ты, лейтенант, мыслишь, самую суть ухватываешь, – рассердился боец. – На, пей да отдыхай.

Фляга была большая, почти двухлитровая, их нержавейки, правда, помятой. Еще предыдущий мехвод где-то спер, в экипаж притащил. Глотать ледяную воду совсем не хотелось, но Олег начал, и сама как-то потекла, глоталась, только флягу держать было тяжко. Совсем обессилел. И как стрелял-то? ДТ лягаться умеет, слабых рук не любит.

От воды стало как-то легче, но одновременно совсем замерз. Лейтенант Терсков вяло смотрел, как боец занимается хозяйством, комментировать сил не было.

Митрич как-то все успевал: наблюдал во все стороны, из фляги прихлебнул, диски на ветоши разложил, гранаты рядком отодвинул, банку НЗ-тушенки поломанным ножом вскрыл, подцепил кусок, жуя, прополз к гусенице, принялся двигать вдоль катков труп немца – пихал не особо быстро, но упорно. Опять осмотрелся, пихнул в полустальную пасть изрядный кусок тушенки, вновь поволок труп. Чего он над мертвецом издевается-то?

Митрич затащил немца под корму «154»-го, принялся ворочать-пристраивать. Живые немцы видимо, уловили возню – по танку простучала автоматная очередь. Боец выругался, попытался встряхнуть-очистить содранную с трупа куртку-парку.

— Тебе уже без надобности, не пыжься, ганс, – бормотал дед, вертя головой, присматривая за обстановкой.

Олег смотрел, как посверкивают зубы и глаза стрелка. Все же псих. Может, и не на полную голову, но определенно. Собственно, у лейтенанта Терскова с башкой тоже сейчас не особо, чего к людям придираться.

Митрич набил полный рот тушенки, постелил фрицевские шмотки, кусок обгорелого брезента, слетевшего с кормы «154»-го – от лохмотьев остро пахло гарью:

— Вбваггг.

— А?

— Переползай, говорю. Померзнешь, и так трясет, как тот заячий хвост.

Олег не без труда переполз на тряпье. Утепление, конечно, обманчивое, но все же. Митрич торопливо упихал в себя еще ком мяса, жевал, прислушивался. Ближние немцы молчали, далее – за усадьбой – шла пулеметная перестрелка. Совсем уж дальше работала артиллерия и минометы.

— Самое время батальону ударить и выйти к героически захваченному нами плацдарму, – возвестил Митрич, дожевывая. – Всё, твоя половина банки осталась, лейтенант. Ничего тушняк, только лаврового листа не докладывают.

— Не, я не буду. Стошнит.

— Всё разом не вытошнит, что-то задержится в организме, – боец сунул лейтенанту нож, отполз к носу танка. – Что-то с той стороны замышляют, так оно мне чуется. Ты ешь, я же особо уговаривать не умею, не нянька.

Олег ковырнул обломком клинка холодное жирное месиво, к горлу немедля подступило. Нет, нужно попробовать. Калории нужны, это ж топливо, иначе вконец заглохнет организм.

Кое-как жевалось, ползло в горло. Лейтенант Терсков подцепил еще комок, орудовать изуродованным складным ножом с треснутыми костяными накладками было не очень удобно, но где потерял ложку, вспомнить не получалось.

— Слышь, Митрич, твоя правда – лаврового не положили.

— А чего же… у меня чувство вкуса… даже повара завидовали, – прокряхтел боец. Просунув винтовку между катков, он пытался что-то зацепить.

А, еще одного дохлого немца подсекает.

— На что тебе покойник? – с некоторым любопытством поинтересовался Олег, вылавливая в банке желе – оно шло в горло легче.

— Бруствер нарастим, – пояснил, отдуваясь, деятельный дед. – С кормы прикроемся, а с той – носовой стороны бугорчик, оттуда гранаты швырять неудобно, так что выкатятся германцы прямо под твою пулеметку. Точно говорю – с той стороны и сунутся.

— Ну, может быть, – лейтенант Терсков посмотрел по курсу умершего танка – там на неочевидном «бугорчике» лежал мехвод – один валенок слетел, ватные штаны, пропитанные маслом, лоснились даже в темноте. – Митрич, а когда по нам попали, мы горели или нет? Ты видел?

— А как же! Прям как на картинке. Едете, жопа дымится, брезент горит, а тут по вам, бах! – встали, и разом еще – бах! Кажется, с дороги танк по вам влупил. А может, самоходка. Механик выскочил, его застрелили. Потом корма у вас еще чуток погорела, но погасла. Всё.

— Да чего вдруг «всё»? – не согласился Олег, скребя дно банки куцым ножом. – Практически цела машина. Брезент и иное барахло – мелочи, наживем еще. Ленивец – тоже ерунда, отремонтируем в два счета. Ну, если жив буду.

— Если чо, без тебя отремонтируют, – заверил дед.

— Или так. Стой, ты что с пулеметом делаешь?! – испугался Олег.

— Диск ставлю. Тот пустой был. Не ставить, сэкономить? – ехидно уточнил Митрич.

Лейтенант Терсков с опозданием осознал, что под танком теперь два пулемета: один с сошками, другой без – с ним-то дед и возится.

— Ты как его снял-то? – поразился Олег.

— С божьей помощью. Вознес сердечную молитву святому Иоанну, он мне зажимное кольцо послюнил[8]. Товарищ лейтенант, я хоть деревня-деревней, офицерских училищ и академий не кончал, но на заводе вдоволь поработал, не совсем руки кривые.

— Так это хорошо. Только у него – у пулемета есть специфика. Ты на стрелковом «дегтяреве» первым номером был или вторым?

— Старший помощник подносчика патронов, – Митрич по-стальному ухмыльнулся.

— Ты лыбься. А я все равно объясню, оно не помешает, – сказал Олег, придвигая «свой» ДТ.

— Так я разве возражаю? Я вообще ученые лекции люблю, помнится, специально в клуб ходил, умных людей-лекторов послушать.

— А у тебя вообще какое образование? – с некоторым подозрением уточнил лейтенант Терсков.

— Все четыре класса. Потом еще чуток, – несколько туманно пояснил дед.

Провели краткое техническое занятие. Странным образом в голове лейтенанта Терскова прояснилось – наверное, пересказ заученных в училище знаний помог. Вот только холод донимал – Митрич накрыл лектора своей шинелью, поскольку слушая и комментируя, проводил земляные и иные работы и порядком разогрелся. В корме танка теперь возвышался бруствер из двух немецких тел, боец рыл землю крышкой помятого диска, углублял естественную ложбинку, превращая в окопчик. И о наблюдении не забывал ни на секунду – вертел головой, слушал.

— Здоров ты работать, – с уважением прошептал Олег. – Слушай, если не убьют, пойдешь ко мне в экипаж? Ты хоть и в возрасте, но башнером[9] вполне зачислим. Там наука простая – слушай команду, да заряжай побыстрее.

— Прям внезапно лестное предложение, – прокряхтел дед, работая «лопаткой». – В танке я еще не горел, чего не было, того не было. Могу и попробовать. Но тогда, товарищ лейтенант бронетанковых войск, твоему танку придется свершить славный подвиг. Возможно, погибельный.

— Чего это непременно погибельный? Просто победный никак нельзя?

— Нет, я не в смысле упадничества духа. Просто мне так цыганка нагадала. «Покинешь ты эту жизнь небывало, геройски и доблестно. Редкой судьбы ты мужчина» – и смотрит этак пристально, прям в очах черно-жгучих расплавиться можно.

— Гм, это же суеверие. Не то что вредное, но.… Неужели поверил?

— Как не поверить? Не могла она в тот момент врать, никак не могла. Правда, я тогда не особо вдумывался, сгреб ее, стиснул, и это… Мы в тот момент, стыдно сказать, товарищ лейтенант, в кровати были. Уже как бы повторно. Закрепляюще. Это давно случилось, я еще молодым тогда гулял. С тех пор и ищу повод для «геройской и доблестной судьбы». Но всё ерунда какая-то подворачивается.

— Митрич, а ты ведь брехло изрядное. Ну и сочинил, «цыганка, наворожила». Про три карты она тебе ничего не нашептывала?

— Нет, она вовсе не графиней, а дочерью ихнего цыганского барона числилась. Иное происхождение. И внешность. Но жизнь, она странная, товарищ лейтенант. Иной раз и не в такое поверишь…

— Ну… может быть. Я с этой стороны жизнь не очень знаю, – признался Олег.

Митрич утер шапкой разгоряченное лицо, посмотрел внимательно:

— Молод ты, товарищ лейтенант, но не глуп. Молодец. В жизни, может, это самое главное и есть: знать, что не всеведущ, да понимать, что дерьмо и счастье рука об руку ходят. Кто его знает, как обернется, но держи на память подарок.

На шинель шлепнулась угловатая немецкая кобура.

— «Парабеллум», что ли? – Олег нащупал застежку.

— Вроде он. Снял нынче с немца, думал сменять на что толковое, солдату нужное. На спирт к примеру. Но дарю, тебе нужнее, шпалер опять модный.

— Спасибо. Спиртом при случае отдарюсь. Или водкой. Только это… алкоголь до добра не доводит.

— Это верно. Я того и не пью. Не помогает, зачем добро переводить. Я просто так меняться люблю, из интереса, забавное дело, – дед снова заскреб диском мерзлую землю.

Олег смотрел на худое, злое лицо пожилого бойца. Стрижка «под ноль», скулы, нос, уши – всё острое, хищное, почти звериное, даже если щетину не считать. С таким человеком в темном переулке встретишься, до костей проберет. Только ночь под танком – это вообще не городской переулок, тут иное настроение.

Митрич вздрогнул, качнулся к гусенице, в следующий миг по броне прошла автоматная очередь. Закричал немец. Близко-то как.… Снова простучала автоматная очередь.

— Чего они вдруг разорались? – удивился Олег, переворачиваясь на живот и берясь за пулемет.

— Ты немецкий не учил, что ли? Грозятся, плен предлагают. Слышь, лейтенант, нужно на запасную позицию уходить, – прошипел Митрич, поспешно накидывая шинель. – Вон там горка, то не сугроб, а плахи сложил местный кулак-хозяин. Я уже там сидел, нормально.

— Куда?! Зачем?! – изумился лейтенант Терсков.

— Я те говорю! Я – пехота, у меня чуйка. Ползи! – Митрич закинул через спину «трехлинейку», сгреб остальное добро и по-ужиному пополз под корму, мигом перевалил через бруствер мертвецов…

Покидать защиту «154»-го Олегу страшно не хотелось. Броня лучше любого окопа, внутри танка изрядный бэ-ка, и главное, нельзя покидать не горящую, еще способную воевать машину.

Но оставаться одному не хотелось еще больше.

Полз на коленях и локтях, руки заняты, в глазах вновь поплыло, только подметки ботинок бойца впереди смутно мелькали. Где тот сугроб плаховый?

Сугроб оказался не сугробом, а вроде угла сруба, едва заметного: обтесанные бревна расползлись, внутрь залезть можно.

— Жопу придави, жопу! – шипел уже изнутри Митрич.

Олег, задыхаясь, прополз под плахой, внутри снег оказался утоптан, валялось с десяток винтовочных гильз.

— Какого хрена мы сюда…

В танк бахнуло… разрыв был не очень громкий, но донесся отчетливый хруст металла… нет, даже не хруст, но очень отвратительный звук. Из «154»-го поднялось облачко дыма…

Второй выстрел Олег рассмотрел – прилетело в корму, вспышка, подпрыгнули решетки моторного отсека, через секунду заплясали языки пламени.

— «Фаусты» притащили и бьют, – догадался лейтенант Терсков. – Эх, а я у Михи документы не забрал.

— Я забрал, – сказал, озираясь, Митрич. – Бушлат хотел с парня снять, да там кровища сплошная. Лейтенант, ты башку не высовывай, она черная, приметная. Надо тебе нормальную шапку в запасе иметь.

— Непременно заведу, – пообещал Олег.

Дело было совсем плохо. «Тридцатьчетверка» горела, ближе к усадьбе перекликались немцы. А тут – почти на голом месте, да с двумя дисками – долго не высидишь. Имеются, правда, две гранаты, но толку-то… самое время о шапке думать.

— Вон они – германцы, – пробормотал Митрич. – Негусто, но все наши. А меж тем светает. Слышь, лейтенант, ты сдаваться рассчитываешь?

Олег ответил кратко и сугубо отрицательно.

— Да я к тому, что если в плен согласен – то отползай и грабли задирай. Я позицию не сдам, плахи годные. А сам я в плен не иду, у меня зарок, – пояснил боец, скаля свою сталь.

— «Зарок» у него… что за дурацкие предрассудки. А я просто не сдаюсь и всё, – сказал Олег, дыша на замерзшие пальцы.

— Годно. Тогда я стрельну, – решил Митрич. – Вот те трое к нам флангом повернулись. Удобно. Башку не поднимай, слишком чернеется.

— Да я понял, не глухой. Разве что слегка. Ты лучше с винтовки…

Лейтенант Терсков понимал, что стрельба с пулемета ДТ без сошек имеет сомнительную целесообразность – не такое это оружие. Но было уже поздно – Митрич, оперев ствол на плаху, приложился и без особого выцеливания выпустил очередь в десяток патронов – немцев на фоне остатков ограды видно было отлично.

Двух немцев словно сдуло, третий покачался и тоже рухнул – неужели дед всех троих завалил? Или те двое залегли?

Удивиться Олег не успел, стрелять начали с разных сторон, словно сигнала ждали. Ага, вон они…

Сошки пулемета между плахами стояли криво, целить было неудобно. Лейтенант Терсков услышал, как засмеялся держащий иную сторону «плахового редута» дед, выпуская очередь. Точно псих. Но надежный. Пока живой, с того боку фрицев не подпустит.

Несло клубы дыма с горящей «тридцатьчетверки», застилало пеленой едва начавшую светлеть в рассвете усадьбу. Но со зрением у Олега на сей момент было не так плохо, попрояснилось в глазах, а полный диск пулемета ободрял. Опять же, две гранаты в резерве…

[1] Здесь и далее цитируется стихотворение Михаила Светлова «Гренада».

[2] Сейчас поселок Калиновка. С 1938 по 1946 годы именовался Ауленбах.

[3] Строго говоря, это не перископ, а перископический прибор наблюдения. Командир танка Т-34 образца 1943 года имел для наблюдения командирскую башенку с пятью визирными щелями, на люке – перископический прибор наблюдения МК-4, перископический прицел ПТК-4-7, телескопический прицел ТМФД-7, и две дополнительные визирные щели по бортам башни. На разговорно-танковом языке вся эта немыслимая оптическая роскошь именовалась более кратко и неформально.

[4] ТПУ – танковое переговорное устройство.

[5] Вообще оно не очень Ташкентское: образовано в Нижнем Новгороде, в 1938 году переведено в Харьков, в сентябре 41-го эвакуировано в Чирчик. Но именовалось именно Ташкентским.

[6] ДТ – пулемет Дегтярёва танковый образца 1929 года. Основные отличия: трехрядный диск на 63 патрона, подвижный металлический приклад, съемные сошки.

[7] Сокращение от «ответственный работник». Тогда подразумевался не работник, несущий некую ответственность, а чиновник, входящий в местную номенклатуру.

[8] Для снятия пулемета ДТ следовало отсоединить магазин, повернуть рукоятку зажимного кольца, затем, пошатывая тело пулемёта, отцепить зажимные выступы планшайбы. Звучит сложновато, но на самом деле вполне доступная операция. Если знать последовательность.

[9] Башнёр в данном случае – заряжающий, и вообще член экипажа, сидящий в башне танка

Глава 2

2. И «Яблочко»-песню

Держали в зубах.

19 января 1945 года

6 км южнее городка Ауловёнен. 19:03

Давил палец на спуск, содрогался пулемет, прокручивая диск и плюясь пулями и гильзами, смеялся Митрич, ловя стволом движение ползущих немцев. Соскучился по этому делу. Смех, конечно, умалишенный, да как не смеяться? – крутятся диски, крутятся бобины жизни, да опять к тому же самому месту да действу нас выносят.

Звенят мысли и гильзы, колотит в плечо неудобный приклад, слезятся глаза, только руки точны – а, вон еще ползет, сучара…

За спиной коротко ударил пулемет лейтенанта. Экономит патроны бронетанковый вояка, молодец. Война, она их, сопляков, быстрее учит. Страха у лейтенанта ни вполглаза. Работает, как будто всю жизнь на фронте. Сколько же ему годков? Может и не сломается перед смертью. В другое время рос…

А как сам-то рос? Уже и не вспомнить, сколько жизней назад то было.

***

Москва, Кадаши[1], канал рядышком. Половина приземистого дома в лабиринте тесных двориков Замоскворечья. Все там запутано: деревянные домишки с палисадниками и старыми яблонями в крошечных двориках, рядом высоченные доходные дома с лепными мордами львов и сатиров на фасадах, купеческие лавки с душистым чаем, изюмом и булками, «монопольки» с хлебным вином, церкви, неумолчно звонящие колоколами по праздникам. За каналом на Болоте огромный рынок[2], а далее уж и сама Москва-река, за ней Кремль. На крышу дома залезешь, засвистишь соседским голубям, а до высоченного злата куполов колокольни Ивана Великого, кажется, рукой подать.

Кадашевская набережная, наводнение (1919г.)

Отец Иванов был столяром. Хорошим мастером, понятно, не краснодеревщиком, но если кому дверной замок надобно вставить, ящики комода «подлечить», упрямые рамы окон к порядку вернуть-уговорить, то понятно, кого народ звал. Каждый божий день по кругу: то господа «с квартир» кухарку пришлют - «просют прийти, дверь поглядеть», то мальчишка из лавки прибежит - «ой, на ларе крышку скособочило». Кратко уточняет мастер Иванов суть неприятности, берет ящик с инструментом и идет без спешки дело делать – высокий, чуть сутулый, одна кость да жилы в телосложении. Озолотиться теми ремонтами не выйдет, но семью кормить можно. Ценили отца: и аккуратен, и непьющий, и молчун изрядный – дело делает без отвлечений и с гарантией.

Вот мать Иванова – совсем иное дело, даже удивительно. Улыбчивая, смешливая, бойкая на язык, круглолица, гладкощека, с румянцем нежным, дивно здоровым. Прямо даже не скажешь, что двое детей - всё та же красавица, из деревни под Подольском взятая. Дом в порядке, дети – Митька и младшая сестра Райка – сыты, одеты, умыты – всё успевала. Прямо даже с перебором.

Мать с малой дочерью в доме, мужчины Ивановы в мастерской – это во дворе, крепкий сарай с добротными, пусть и узкими окнами. Сколько Митька себя помнил – с утра отец его брал, вел в мастерскую. Сначала малый Иванов просто сидел, чурками и обрезками играл, потом «здесь придержи, там черкни-отметь, стружку подмети, видишь, мешает». Нравилось: и стружка чистая, курчавая, в совок лезть не желающая, и ровный звук ножовки, и запахи струганого дерева, костяных и иных клеев, олифы…. А инструмент? Отлаженный, сложный, красивый. Полуфуганок, клещи конные и столярные, молотки и киянки, хитроумные тиски-американки патента самого американского «Стеффенса», хитро-гнутый коловорот, шипучее и таинственное «шшш-шерхебель»!

Пошел в школу младший Иванов, уже зная, что в шерхебеле[3] ничего таинственного нет, просто очень нужный инструмент, если у тебя руки откуда надо растут. В мастерской как-то незаметно считать научился: на штапиках, да дорогих шурупах само вышло. Буквы знал, слагать мог, но без особой уверенности. Отец в школу отвел, показал учителя и как не заблудиться по пути.

В школе было тоже ничего, понятно, тут многие науки: и чтение с чистописанием, и Закон божий, и сложный счет – это когда за сотню и дальше чисел – умному человеку в жизни такое понадобится. Но дома, в мастерской было интереснее. Бежал Митька с уроков домой, совал на полку учебники, скидывал «чистую-выходную» одежку. Мать все чаще отсутствовала – ходила подрабатывать. Подросшая Райка важно объявляла насчет оставленных щей, вареной картошки или каши. Обед проскакивал в Митькин живот, далее можно бежать в мастерскую. Если отец на месте был, дело делали, если на «заказе», младший Иванов брал сестрицу, чтоб не скучала, и самостоятельно порядок в мастерской наводили. Ну, Райка сидела на верстаке и всякие свои смешные девчачьи мысли пересказывала, а умный брат посмеивался, раскладывая по местам обрезки и подтачивая инструмент. В заточке Митька толк знал – это даже отец как-то подтвердил, хотя на похвалу был скуп.

Конечно, только мастерской дело не ограничивалось – Замоскворечье, это же ого, какое интересное место! Тут старая столица, белокаменная, развлечений не перечесть. Пожалуйте с удочкой к плотине – голавлей удить, а летом в реке или у Малого Каменного на канале купаться. Зимой горка-ледянка, с визгом и синяками бесстрашных катающихся, знаменитые кулачные бои «стенка на стенку», что на льду реки бывали. Проезды всякие – военные или «высокопоставленные» – с толпой зевак и полицией охраняющей. Игры с друзьями-товарищами на пустыре у фабрики – тут в лапту и иное увлекательное. Что скрывать, в урожайную пору и по садам мальчишки лазили, от дворников и хозяев с хворостинами деру давали. Ну и драки, конечно. С недругами, живущими в «голутве» или «полянскими»[4] на кулаках стыкнуться – без этого нельзя. Мать иной раз за порванную рубаху воспитывала крепким подзатыльником, а то и по спине мокрой тряпкой. Отец за те приключения не особо ругал, давал свободу, но чтоб «в меру». Про меру Митька вполне понимал, удирал от сердитой мамки в мастерскую, занимал чем-то полезным руки и мысли. Приходила Райка, тоже ворчала-воспитывала, но делилась половинкой пряника. Нет, жить было можно. Войны-то еще не было.

Отца мобилизовали в пятнадцатом году. Война уже давно шла, непонятная и далекая, с восторженными митингами поначалу, с наступлениями и победами, слухами и торжественными молебнами. Газеты писали много, взахлеб. Мальчишки играли в «штыковые и обход», кавалерийские прорывы, трещали по штакетнику палками – пальбу «пачками» вели. Всё это было жутко интересно, только не доходило, что и отец может на фронт уйти. Старший Иванов вроде бы и мобилизации не подлежал, но как-то оно вдруг обернулось…

Митька отца провожал сам-один. Расстались на Ордынке.

— Дмитрий, ты, нынче, вроде за старшего, – сказал отец, неловко поправляя ручку-лямку старой кошелки с невеликим запасом призывного провианта. – Я непременно вернусь. Меня, вроде как, по специальности берут, не должны убить. Свидимся.

Поверил Митька. Понимал, что в гарнизонах и дивизиях столярных работ уйма, война – вон какая огромная, нужны там знающие головы и руки. Приходили письма – нечасто, но регулярно. Младший Иванов читал вслух матери и сестре, Райка мало что понимала, переспрашивала, а мать кивала, смотрела так, словно не про отца то было, а из газеты статейка непонятная, заумная.

Жить стало хуже. Может, оттого, что Митька уже тогда много понимать стал, только думать не хотел. Мастерская стояла нетопленная, запыленная, хотя регулярно выметал ее младший Иванов, инструменты правильнее перевешивал, но тоскливо там было. И в доме не лучше – щи пустоватые, да и те только через день получались. Матери нет, Райка носом хлюпает, канючит…

Одно хорошо. В то время Митька нашел личный ход в синематограф на Житной, прямиком на фабрику. До этого киноленты видел жутко редко – в кинотеатр на Пятницкую[5] проскочить сложно, удача была нужна. А тут такое везение! Случайно вышло, просто помог у канала молодому очкастому господину, поддержал замысловатую трехногую штуковину, из крепления которой шуруп выскочил. Посоветовал спичку вставить, отверстие забить, потом ножом ввинтили разболтавшийся шуруп на место.

— Спасибо, братец. А не поможешь извозчика поймать? – попросил господин, у которого странного багажа было изрядно.

Так и появилась подработка. В удачные дни оказывался Митька «на подхвате» в съемочном павильоне. Работа была легкая: отнести-принести, того позвать, в гримерку сбегать, реквизит помочь убрать. Далековато от дома, да и уроки приходилось прогуливать, но матери особого дела не было. Собственно, ее и самой почти не бывало – иной раз и не ночевала, все «работу дают, не отказываться же». Черт его знает, что у нее за работы такие были внеурочные, соседи уже поглядывали косо, Митьке даже как-то неловко здороваться с соседями становилось.

Зато обжился Иванов теперь на кинофабрике, хитро называвшейся «Акционерное общество «А. Ханжонков и К°»», смотрел, как снимают фильмы, и даже – страшно сказать, в меру сил участвовал. Платили мало, зато какой интерес: здесь барышни с разбойниками папиросы курят, сцену обсуждают, а в том павильоне уже вовсю рапирами звенят, рупор орет, под стрекот камеры старинных мушкетеров вовсю кроет. И подкармливался недурно – не жадный народ тут работал, культурный: чай и бутерброд всегда перепадал. Приносил кое-что домой, давал Райке, рассказывал. Сестрица лопала белый хлеб с кружалками колбасы, удивлялась:

— Мить, а «часть» это много?

— Иной раз на десять минут проекции выходит, если по часам-хронометру засекать. Вот так-то, такое нынче время, нынче техника вперед идет.

Райка смотрела на ходики на стене:

— А тебе хромеметр дадут, а, Мить?

Вот и поговори с ней, с дурочкой.

Подтягивал Митька цепь с гирьками, исправно тикали ходики, блестели снежные узоры на оконном стекле. А писем от отца уже давно не было, и мать как сгинула. Тьма на улице, мороз. Подкладывал Иванов поленья в печь, посапывала укрытая Райка.

Наконец застучали. Митька отпер дверь, ввалилась мать, буйно стукнула ногой, сбивая с полусапожка снег. Пальто новое нараспашку, пахнет табачным дымом, водочкой и мадерой – запахи знакомые, на студии повидал разного, там господа – люди искусства, сухой закон и приличия не особо уважающие.

Вот не надо было, но сказал Митька:

— Ты чего такая? Откуда? Соседи и так говорят…

— Да что им за дело? Они, что ль, вас кормить будут? Пусть языки попридержат, а то найду управу… – мать так густо дохнула спиртным, что Митька поневоле зажмурился.

— Не дыши, спалишь.

Хрясть! – оплеуха не то что оглушила, но весьма весома оказалась.

— Ты как с матерью говоришь, сопля тощая? Ежели я бы своему отцу указывала, да на «ты» именовала, засек бы враз.

— Помер дед давно, – напомнил покачнувшийся Митька. – А был бы жив, сейчас бы ВАС, мама, отходил вожжами до костей на заду гулящем.

Мать замахнулась, да сын уже не тот, проскочил под рукой, уличную одежку и шапку с вешалки сдернул, и во двор вырвался.

Ночевал тогда в мастерской, замерз зверски, печку-то пока растопишь, да и дров в обрез. Плохо было, хоть плачь. Ждал Митька весны, тепла, писем от отца.

А грянуло еще до весны. Красные флаги, крики газетчиков, народ радостный: царя скинули! свобода, равенство, братство! теперь жизнь иначе пойдет.

Жизнь, без сомнения, пошла иначе, но не сказать, что много счастливее. На реке ледоход затрещал, потом половодье, рыба не ловилась, на кинофабрике съемки неровно шли. По весне мать совсем ошалела: иной раз по трое-четверо суток домой носу не казала. Митька уже знал, где она да что, иной раз ходил, просил, чтобы наружу позвали. Мать обещала прийти домой, давала рубль, а то и пять. Веселая была, прямо во всех отношениях. И удивительно, что шалая жизнь вроде как и на пользу бесстыжей дурище шла: помолодела, похорошела, одета почти по-господски, губы яркие.

Лето кое-как прожили. Райка попривыкла одна дома сидеть, Митька на фабрике часто торчал, снимали «Тени любви» и «Набат», помогал декорации монтировать. Пока доберешься домой с Житной, дорогой насмотришься всякого - прямо тоже кинофильма: на улицах бурление, ор, крик, опять громкоголосые демонстрации и флаги, уже и в переулках Кадашей начали мелькать люди чужие и лихие. Газеты пробовал читать, на кинофабрике их валялась уйма – ничего не понять, один треск словесный, словно ручку съемочной камеры вхолостую крутят. Господа-граждане актеры и художники всё в газетах понимали, спорили до хрипоты, предрекали, как оно будет, что Керенский с Гучковым сделают, что на фронтах случится, да потом удивлялись, что все иначе вышло.

Оказалось, всё это ерунда. Поскольку пришел октябрь.

…Разносились над крышами гулкие вздохи орудийных выстрелов. Укутанная платком Райка вздрагивала.

…— И тогда они поплыли на пирогах вниз по течению. Провизии оставалось мало, порох подмок, – пересказывал Митька интересную книжку.

Давно уж пристрастился читать – что книгу, что исчерканный сценарий – лишь бы интересно и без бабахающих, не особо понятных политических лозунгов.

— На «пирогах», это как? – отвлекалась сестрица.

— Лодки такие. Из специального дерева, оно выдалбливается хорошо.

…Гуххх… – вновь проносилось над Кадашами эхо выстрела-разрыва. В артиллерии Митька разбирался слабо, но соседи говорили, что бьют «шестидюймовыми». Бабахали по Кремлю, а до этого юнкера там целый полк солдат штыками покололи, а до того еще много чего случилось: что правда, а что наоборот, понять трудно…

Райка захныкала, вместе сидели под столом, на старом тулупе. Понятно, стол не форт и даже не окоп, но если стекла выбьет, хоть не порежут.

— Митька, воды подай, – хрипло сказала проснувшаяся мать.

Иванов-младший налил из чайника в стакан, пахнущий сладким вином. Мать выпила, спросила:

— Чего там?

— Стреляют. Из пушек.

— Вот дьяволы. Когда утомятся уж? Дай Райке карамельку, там есть, – мать повернулась, натянула на голову одеяло.

Карамель была хорошая, фунта, наверное, три. И целый мешок одуряюще пахучего кофе. Хлеба не было. На улице постукивало: ружья, пулеметы…

Насчет кофе Митька так и не понял: что за продукт? Как его не заваривай, как в чашке не настаивай, все равно пить невозможно. Обплевались тогда с Райкой.

Жизнь такая и пошла – только обплеваться да и сдохнуть. Октябрьские бои были недолги. Торжественно похоронили погибших, разобрали баррикады на Серпуховской, Арбате, и прочих улицах-площадях, но в лавках и магазинах дешевизны и изобилия не наступило. А вот кинофабрика окончательно закрылась – последние киношники в Ялту уезжали. Дали на прощание Митьке чуток денег, ведро крымских грецких орехов и набор хорошего, но наполовину растерявшегося бельгийского инструмента.

Орехи пришлись кстати: стукнешь молотком по кожуре, слегка надобьешь, Райка потом сидит, долго выколупывает, вроде как при деле. Почти на всю зиму занятия хватило. А зима была… дрянь зима.

Немного поработал Митька у знакомых отца – стекла в окна вставляли. Но заказов было мало, новое стекло поди достань, да и помощи от мальчишки, по правде сказать, не очень много. Не кинофабрика, где сразу сто дел делают, любые руки и ноги сгодятся.

В марте исполнилось Дмитрию Иванову полноценных двенадцать лет. Никто об этом не вспомнил – Райка по малолетству датами вообще не владела, мать уже неделю дома не появлялась, хорошо, что хоть денег оставила. Сходил Митька на Полянский рынок, купил хороших соленых огурцов и шматок сала, сварил картошки. Сестра налопалась, уснула, а новорожденный сидел у печи, грыз огурец. На душе было… словно все кошки Кадашей туда насрали. Достал оставленную матерью початую бутылку водки, налил стопку… Тьфу, прямо как кофе, даже хуже, еще и едкая, падла.

Вроде и нельзя было так жить, но жилось. До лета дожилось, пока Авдей не появился.

…Пришли как-то ночью, гурьбой, человек шесть, мать с ними, да еще одна баба. Пили и говорили негромко, но понял Митька, что накрыли «малину» красногвардейцы, довел шумный притон новую власть. Наутро ушли гости, а Авдей остался.

Вечером плотно прикрывал Митька дверь в малую комнату, отгораживал себя с сестрой, но оно ж все равно слышно.

— Мить, он ее щиплет, а? – шептала Райка.

— Да выпили, смеются.

— Так то разве смех? Зачем нам Авдей? Мить, наша мамка не дура же, а?

Что тут скажешь? И дура, и блядь наша мамка, все верно соседи говорят. Но разве ляпнешь такое малой девчонке? У нее же иной мамки нету.

А Авдей был парнем крепким, здоровым, пожалуй, что и красивым. Говорил мало, деньги всегда имел. Помоложе матери, но кто в доме главный, вопроса не имелось. Улыбался редко и коротко, и та улыбка как лед в углу апрельского двора – холодная и вся в черную точку-крапинку.

Как-то предупредил:

— Ты, щенок, мне в спину не косись. Не терплю.

— А отец вернется, что делать будешь? – спросил Митька.

Сгребли за ворот и к стене притиснули так быстро, что и моргнуть не успел.

— Отец? – шепнул Авдей. – То пустое. Если с германцами не сгинул, тут сгинет. То пустое и простое, Митяйка. Кормлю ж вас, руки должны целовать. А ты вдруг «отец». Вша ты неблагодарная. Понял?

Придушенный Митька даже кивнуть не мог, да оно не особо и требовалось.

Не склонен был к пустословию Авдей. Не болтал, не буянил. Днем спал, в меру выпивши, ночью исчезал, порой на несколько дней. Возвращался с провизией, вещичками, деньгами, на которые уже, правда, особо ничего не купишь. Но не голодали, всё в доме было. А еще два ножа у Авдея имелись: за голенищем носил и в рукаве.

Когда «друг сердца» бывал дома, мать на цыпочках по хозяйству возилась – обед, ужин, пол чистый, рубаха и кальсоны стиранные – все к сроку. Исчезал надолго Авдей, и маманька себе вольный продых давала – заполночь, а то и к утру до дому прибредала.

Догадывался Митька, что вечно такой жизнь не будет - или мать «перо» под ребра за свои гульки получит, или где-нибудь хлопнут ловкого Авдея чекисты. Предпочтительно, конечно, второй поворот. Хотя… Былую нормальную мамку уже и вспомнить не получалось.

Вышло и вовсе иначе.

Возвращался Митька с рынка, где всегда менял книжки с малой доплатой. По нынешним почти сытным, но гадостным временам, сидеть да читать в мастерской было единственным хорошим делом. Уже в переулке окликнул Петька-Черт, бывший одноклассник.

— Слышь, Митяй, ты до дому живей беги. К вам солдат какой-то пошел. Ты глянь, может, батька твой. Вроде похож.

Митька оторопел:

— Когда пришел?

— Так с час назад примерно. Смотри, как бы он твою маманьку…

Митька поглубже сунул за пазуху растрепанных «Царевну» старинного писателя Салиаса[6] и прошлогодний «Миръ приключений», метнулся по переулку.

Во дворе сидела сестра, рыдала навзрыд.

— Ты чего, Райка?

— Он… солдат. А мамка… а он как даст, – сопли у сестры шли пузырями.

Митька взлетел на крыльцо.

Мать была жива, держала у лица мокрое полотенце. Из видимого глаза текли слезы.

— Что? – глухо спросил Митька.

— Сука! Сука он! Какое право спрашивать имеет?! Он где был?! Да, жила как могла. Нос мне сломал, ирод…

Нос у матери сломан не был, только под глазом наливался огромнейший синяк.

— И что еще сказал? – с надеждой спросил Митька.

— Да что?! Что он скажет, нищеброд беспалый?! «Чтоб вы все сдохли» - вот так и сказал, кусочник позорный. Чего его вдруг принесло, урода, штыма полудохлого?!

— Вот ты блядина, – выдохнул Митька.

— Ты кому?! Матери такое?!

Слушать ругань и хлюпанье не стал, ушел во двор, подхватил Райку, отнес в мастерскую, отпоил холодным чаем.

В дом ночевать не пошел, благо август, в мастерской спится хорошо. Но ночью стукнули в дверь:

— Открывай, щенок. Не боись, бить не буду. Но разговор есть, – негромко сказал Авдей.

Митька подумал, решил, что молчать и прятаться смысла нет. Сунул в карман шило, отпер дверь.

Авдей стоял темный, безликий, рук не тянул. Сказал спокойно:

— Вот что, парень. На ногах стоишь, здоровьем здоров, грамоту знаешь. Своим умом проживешь. Лучше тебе исчезнуть.

— Это как?

— Да просто. Кормить тебя не хочу. Чтоб завтра тебя не было.

— Куда же мне?

— Твое дело. Иди, отца ищи. Кончено. Или сам уйдешь, или помогу. Пачкаться не хочу, мне крысенышей резать не в радость. Но раз мешаешь, придется оскоромиться. Не толкай на грех.

— Не убьешь. Люди всё видят.

— Тупой, что ли? Кто вякнет-то? Убежал дурачок отца искать, да и все.

— Не пойду. Мой дом, вот мастерская отцовская.

— Мозги напряги. Ты не уйдешь, сестрица уйдет. Долго ли с крыльца упасть, шею свернуть. Она не злобливая, особо мне не мешает, но раз братец тупой, так всякое может случиться, – пояснил Авдей.

От спокойно-равнодушного тона бандита у Митьки спина похолодела.

— Дошло никак? – понял Авдей. – Ну, прощай. На вот, на первое время.

В его руке были скомканные купюры.

— Не нуждаюсь.

— Как скажешь. Держи тогда поддевку, здесь тряпье без надобности. И чтоб я тебя больше не видел, – Авдей бросил на порог зимний ватный пиджак и пошел к дому.

Ушел утром Митька. Собрал, что пригодиться могло, в мешок, и ушел. Ночевал у рынка, днем крутился. Потом еще раз вернулся – дня через три – через окошко в мастерскую влез, поспал в знакомом месте. Всё казалось, мать придет, в дверь стукнет. Не могла же она не чувствовать, а? Хоть кто-то, но спохватится, искать должен. Ну, хоть Райка…

И понимал умом, что никто малую девчонку в ночь не выпустит, и что мать не выйдет, а все равно так тошно было. Утром вылез в окно, и уже больше не возвращался…

***

— Что там, лейтенант? Возвернутся или нет?

— Немцы-то? Да куда они денутся. Хватит нам фрицев. Но пока думают.

Остывают гильзы, усеявшие снег между бревнами, вяло передергивает плечами лейтенант. Холодно мальчишке.

***

И холодно было тогда Митьке, и голодно. Ночевал где придется, иной раз с беспризорниками, но с теми было уж очень беспокойно – много заполошенных, буйных да придурковатых. Держался бездомный Иванов родного Замоскворечья, но в стороне от Кадашей – стыдно было со знакомыми сталкиваться. Чуть подрабатывал, чуть подворовывал, не без этого. Но старался совсем уж не шелудиветь.

…— А деру не дашь? С виду чистый жиган[7], даром что тощий, – подозрительно щурилась тетка.

— Мадам товарищ гражданка. Ежели со мной честно, так я вдвойне честнее. Да и корзина у вас – это же валунной тяжести багаж. Разве с ним убежишь?

— Смотри мне. Если что, я кричу громко, – предупредила успокоенная кухарка, позволяла взять корзину.

Митька большие корзины ненавидел – прямо адова пытка, а не багаж. Кренят и в сторону норовят увести, хоть как их бери-перехватывай. Разве что на голову поставить для равновесия, так ведь не взгромоздишь.

Кончалось лето восемнадцатого года, пыльное, судорожное, с трудом прожитое не только Митькой Ивановым, но и всей, съезжающей все глубже в гражданскую войну, страной. Но сам бездомный москвич уже догадывался, что лично для него осень будет еще похуже. Не по причине политики, а из-за мокрых погод и холодных ночевок. Про зиму думать так и вообще жутко было.

А повернулось все случайно. Шел с Воробьевых гор – среди бродяг слух прошел, что за Калужской заставой яблоки в садах поспели, а сторожей вообще нету. Яблоки Митька действительно нашел, много, правда, мелкие и несладкие. Набрал за пазуху, грыз неспешно. На Окружной[8] стоял эшелон – ага, военный. Обнадеживающий знак, красноармейцы иной раз щедрыми бывали, как-то почти полбуханки хлеба дали, не пожмотились.

Митька подошел к вагонам, бойцы сидели в распахнутых дверях, из соседнего вагона выглядывали лошадиные морды. Кавалерия, тут даже заранее не предскажешь – пощедрее они или наоборот.

— Товарищи, а хлебца, случаем, нет? – закинул удочку Митька, по-старорежимному – чисто на всякий случай – почтительно снимая картуз.

— Куда тебе, брат, еще? У тебя провианту – вон, брюхо отвисло, – сказал усатый служака, кивая на оттопыренную пазуху мальчишки.

— То уж очень легкий провиант, – вздохнул Митька. – Может, сменяемся?

Кавалеристы засмеялись, были они в новых гимнастерках, все как один наголо стриженные, только обувка поражала превеликим разнообразием: кажись, на свисающих ногах ни единого парного башмака или сапога не найдешь. Ничего, на пустующем пути скучно бойцам, щас разговорятся, что-то на пожрать точно выгорит.

Не, разом возьми да обломайся, гражданин Иванов, рано хлебало распахнул, слюни накопил. Паровоз дал гудок, лязгнули буфера вагонов. Уходит эшелон – на Самару или Кавказ – то, наверняка, военный секрет.

— Ладно, может, хоть вернетесь с хлебом. Бывайте живы, – Митька зачерпнул из рубахи мелковатых яблок ссыпал в ближайшие мозолистые ладони. – Дрянь, конечно, фрукт. Да у нас иные редко растут. Ежели что, лошадям скормите. Им точно понравится.

— Спасибо, малый. Федька, у нас есть что, отдариться?

— Откудова? Не сварили еще, вечером кашу обещают.

— Ну, извини, брат, – развел руками усач, глядя на Митьку. – В следующий раз накормим. Ты сам-то откуда? Дом есть?

— Был. Отец на фронте сгинул, мать пропала, – Митька шел рядом с медленно набирающим ход вагоном. – Возьмите меня в роту, а, товарищи? Я здоровый, и всё могу.

— Мы же, парень, не на парад едем, – вздохнул узколицый, чахоточно бледный боец с наганом на поясе. – Воевать.

— А то я без понятия. Понятно, что фронт. Я, конечно, шашкой не особо могу. Но если починить что, подсобить, так мигом. Обученный. Столяр я.

— Э, столяр без шашки, тебе годков-то сколько? – спросил усач.

— Пятнадцать уже. Я жилистый.

— Что ж ты брешешь-то? Где ж в тебе те пятнадцать?

— Я не брешу, я округляю, – пояснил Митька, рыся рядом с вагоном.

Бойцы захохотали:

— Грамотный. Может, возьмем? Шатается без дела, этак вовсе пропадет.

— Башку остричь дашь? – уточнил худосочный кавалерист.

— А то! Чего ж, армия, порядок должен быть.

— Ну, лезь тогда…

Подхватили за руки, мигом в вагон втащили. Из дальнего вагона что-то орали, командно грозили, видимо, требовали скинуть неположенного пассажира. Но эшелон уже шел по мосту – Митька мельком глянул с высоты на реку-Москву, еще не зная, что долго-долго этих берегов не увидит.

Ехал «Отдельный кавалерийский эскадрон охраны революционного порядка имени К. Маркса»[9] на восток, с поворотом к югу и далее северо-западу – направлению вполне логичному и безошибочному, поскольку билась молодая республика в кольце врагов, и сражаться следовало на всех направлениях.

Обстриженный наголо Дмитрий Иванов нес службу исправно и сознательно, числился то помощником санитара, то посыльным штаба, а то и вовсе запасным сигнальщиком. Собственно, и сам Отдельный эскадрон частенько менял начальство и подчинение штабам, быстро утерял из названия славное «им К. Маркса» и получил номер, дважды его сменил, был переформирован, получил в усиление еще один пулемет и блиндированный грузовик. Ну, грузовик пришлось бросить под Энском, оба пулемета потеряли было при внезапном налете бандитов у Барабановки, но героически отбили, и даже с прибытком – правда, к трофейному «шошу»[10] патронов не имелось. В общем, обычный героический путь красноармейской части того времени. Конечно, не знаменитый конный корпус, в газеты и легенды попасть не довелось, поскольку службу несли в основном по охране и прикрытию тылов – так ведь без этой составляющей стратегических побед и не дождешься.

Вдоволь нагляделся на раздерганную и ошалевшую страну юный красноармеец Иванов, поучился всякому разному, имел карабин и подсумок на четыре обоймы, но по понятным причинам, особо опытным стрелком не стал, щелкать десятками беляков и бандитов не довелось. Откровенно говоря, отдача тяжелого карабина товарища Иванова крепко разворачивала, уж какая там меткость. Из «нагана» получалось лучше, особенно если не самовзводом, и ствол положить-упереть о предплечье левой руки. Но с личным «наганом» тоже как-то не сложилось, поскольку не «по рангу и должности». Да и хрен с ним.

— «Слу – шай от – бой и_ о – гонь прекра-ти!»[11] – виртуозно пела труба в руках Мишки Пагуба.

— Понял? Повтори.

Повторял красноармеец Иванов, выдувал звонкие ноты. Не то чтобы не получалось, но в сравнении выходило бледновато. Мишка был трубачом «от бога», даром что воинствующим атеистом, загибал матом в этаких шестиэтажных «апостолов-архангелов», что позавидуешь. Верно говорят – талантливый человек, он во всем талантливый.

У самого красноармейца Иванова особых музыкальных талантов не проявилось, но ноты читать научился, и в случае чего мог верный и разборчивый сигнал выдуть-просигналить. Заиметь запасного горниста эскадрону вовсе не мешало, хотя по правде говоря, по рвущему душу и нервы сигналу трубы «атака» разворачиваться в кавалерийскую «лаву» и шашками блистать Отдельному эскадрону приходилось не часто. Вместе с хозяйственной ротой и пулеметными расчетами – всего 108 сабель, жидковата «лава».

В общем, трубач получился условный, «военного времени», зато здорово приноровился Митька орудовать машинкой для стрижки – получалось быстро, ловко, без отчаянных воплей остригаемых «чего дерешь, изверг?!». Мог товарищ Иванов в случае необходимости чуб оставить или щегольскую челочку, умел подточить и смазать ценное парикмахерское устройство, да и вообще рука легкая, точная. В эскадроне командование так и говорило: «чего зарос, как баран курдючный? А ну живо к Митьке, пусть в вид приведет».

С командованием Отдельному повезло. Командиры менялись, но комиссар, товарищ Хромов, оставался, дисциплину поддерживал методами спокойными и неуклонными, без дури и рубающих истерик. Когда удавалось и обстановка позволяла, так и занятия по образованию шли – малограмотных, а то и вовсе неграмотных бойцов в Отдельном хватало. Тут Митька оказывал всемерную помощь, поскольку, как ни смешно, со своими несчастными четырьмя неполными классами оказался довольно образованным. Видимо, сказывалась подработка на Кинофабрике – написание сложных слов вроде «коммуна», «артиллерия» и «профурсетка» Митька знал уверенно.

— Ты, Мить, определенно в училище пойдешь, и комдивом станешь, – сопел в усы Кузьмич, выводя буквы на нарезанной «в четвертушки» изнанке обоев. – В Москву на Красные пулеметные курсы[12] тебя отправим.

Промелькнул девятнадцатый год, весь в засадах и разъездах, перестрелках с бандами и борьбе с тифом, в учебе боевой и умственной. Теперь имелась у Дмитрия Иванова своя лошадь, сполна научился конюшенному уходу и обращению, да и карабин в руках уже не так стволом «клевал». Шашкой слабоватую руку тренировал – имелись в эскадроне виртуозы «казачьей» и «кавказской» школ, рубки с «потягом» или «снизочку», показать и научить мальчишку зазорным не считали.

Зимой крепко сцепился Особый с врагом под Игнатовском. Не бандиты наседали, умелые вояки-атаманцы, потрепали на славу. Погиб комиссар Хромов, зарубили спокойного Кузьмича, да что там, считай, половину эскадрона кончили. Раненный трубач Мишка Пагуба потом в больничке от горячки умер.

И лежал в тогдашнем стылом феврале Митька рядом с последним отрядным пулеметчиком, лихорадочно палил из карабина по пролетавшим по улице всадникам. Не слышал стрельбы, очередей, воя налетающих казаков, клал пули, старался сшибить с седел людей…. Это же просто: или ты, или тебя. Еще отстреливались из избы штабные эскадронцы, часто бил маузер комэска, готовили писаря последние бомбы-гранаты, но дело шло к худому…

Захрипел, откинулся на спину пулеметчик, плечо зажимал:

— Мить, порубят, тикай. Или сюда падай, лента ще есть…

От «максима» шибало разгоряченным металлом, а навстречу росло, налетало уже во всю ширь улочки – топот, ржание, крик жуткий, дунуло едким жаром пота разгоряченных, взбешенных страхом и нагайками коней. Поддалась пальцам запасного пулеметчика гашетка: не людей и коней очередь свинца резала, а движение безумное, весь мир сметающее. Орал в ужасе красноармеец Иванов, себя не слыша, дрожал в лихорадке тяжелый «станковый»… Оставшаяся половина ленты – слава богу, без задержек, без перекосов…. Отвернула живая стена, рассыпалась, втискиваясь в ворота дворов отдельными всадниками, сигая через заборы спешившимися беглецами...

Это же так просто: или ты, или тебя.

А вот потом – когда на улицу, заваленную мертвыми и полуживыми, стонущими, плачущими лошадьми и людьми, смотришь – вовсе и не просто. Безумие и страх схлынут, а понимания нет. Зачем? Они зачем? А ты зачем? Вон их сколько – навсегда мертвых и покалеченных.

Дружно захлопали винтовки на фланге – подходила рота 3-го Крестьянско-Пролетарского полка, наконец преодолевшая бесконечное поле между деревнями.

Не-не-не, вовсе не Митька тогда улицу тушами и телами завалил. Большую часть эскадронные пулеметчики положили. А Иванов, чего Иванов… ленту только и докончил. Считай, в упор, правда, но тут какой выбор…

Отрезай, отмерять некогда. Или ты, или тебя.

Пара сапог хороших тогда досталась. Лег среди лихих атаманцев кто-то со ступнями мелковатыми, почти детскими. Не Митька те сапоги снимал, эскадронцы отдали. Отличная обувка, прямо сразу видно – сносу не будет. Нет, хороши. Но вот когда стягиваешь-натягиваешь, чувство этакое… как будто почистить бы надо. Изнутри почистить, что ли. В общем, привычка к таким сапогам нужна.

***

19 января 1945 года

6 км южнее городка Ауловёнен[. 19:11

Привычка ко всему нужна. Умирать, к примеру, без привычки тоже тяжеловато. Вон лейтенант – сопляк сопляком, а уже умеет. Спокоен, как ихний литой танковый трак. Молодец.

— Что там, бронетанковый товарищ командир?

— Да ничего. Отошли вроде. У тебя с патронами как?

— Чуток. На винтарь буду переналаживаться.

— Может и не понадобится. Вроде атакуют наши. Слышишь?

Ерзает слегка лейтенант на холодном снегу. Все ж переживает. За фольварком – или как там правильно здешнее хозяйство именуют – довольно активно палят. Автоматы, пулеметы, винтовочки…. И на невидимой, но недалекой дороге тоже суета – похоже, окончательно отходят германцы. Момент этакий… тонкий. До подбитого танка и остатков экипажа дела уже никому нет. Но засели-то битые танкисты поневоле на проходе, тут запросто зацепят невзначай в атаке или отступлении. Танк лейтенантский, кстати, опять потух – упорные они с командиром, не желают навсегда помирать-детонировать.

На дороге, все так же невидимо, ухает орудие… раз, другой… и еще. Не иначе, та неуловимая фрицевская самоходка отход прикрывает.

— Вот сука! – совершенно не по-комсомольски возмущается лейтенант Терсков.

И тут накрывают: и дорогу, и окраину фольварка, и уже битого «154»-го…

Артналет короток, но плотен. Свист, грохот, взлетает земля, застилает глаза едкий дым…. Танковые пулеметчики получают свое ближе к концу. Кажется, снаряд рвется почти рядом – подпрыгивают, стряхивая остатки снега, тяжелые плахи, сплющивают пустой диск, вминают ствол пулемета…

Митрич старается не мычать в мерзлые комья земли – по ноге словно прикладом двинули, под шинелью горячо, кровь течет. Последний разрыв уже дальний, стихает грохот, слышно, как стонет лейтенант.

— Бронетанковый, тебя куда?

Лейтенант отвечает обиженным, не особо умелым матом: выясняется, что в ягодицу, видимо, не смертельно.

Вот и пакеты первой помощи пригодились. Плаховый гарнизон, неловко ворочаясь, перевязывает друг друга, стараясь не высовываться. По сути, ранения пустяковые, но жопу бинтовать сложно, тут пока комбинезон разрежешь, доберешься…

— Вот что у тебя, Митрич, за нож ущербный? Одно название.

— Хороший нож, он вообще не теряется. Опять же рукоять натуральной слоновой кости. Сточился и поломан слегка, это да. А у тебя и такого нет.

— Моя финка в танке осталась, – лейтенант прилаживает лоскуты вспоротого комбинезона, бинт под ними сияет ярко-розовеющим пятном. – Впрочем, она не финка была, так, добротный инструмент. Слушай, вот как это объяснить – я же головой к разрыву лежал. А попало в зад.

— А ты в голову и хотел? Или в брюхо?

— Да я вообще бы обошелся. У тебя как? Ногу чувствуешь?

— Ляжка, она ляжка и есть. Зарубцуется. Если башку не отстрелят.

— Не скажи. Бедро – опасное дело, не смотри, что в основном мясное. Мне рассказывали. Там сосуды, пробьет, запросто кровью истечешь.

— То вряд ли. Неглубоко осколок, чую, как карябает.

— Ладно, – лейтенант для успокоения духа проверяет уцелевший пулемет.

Холод пробирает, влажной серостью давит на плахи и лежащих бойцов низкое небо Пруссии. Только разговором и можно слегка согреться.

…— Не, я курить давно бросил, – поясняет лейтенант. – У нас один механик само-поджегся. Работал, потом сел на перекур, искра от самокрутки, комбез как полыхнет…. Прямо меж ног всю кожу начисто спалило. Ну его к черту, думаю, обойдусь без табака. Я же в училище только закурил.

— Верно. Я тоже давно бросил.

— Очень правильно. В твоем возрасте за легкими следить надо.

Митрич коротко хохотнул. Лейтенант спохватился:

— Я про возраст к тому, что серьезного человека и без дымления табаком уважают. Слушай, тебе зубы в тюрьме… того? Или ранение?

— Разве похоже? Не, не в тюрьме, это, можно сказать, производственная травма. Дорожное происшествие.

— Гм, ладно. Я не выспрашиваю, просто к слову пришлось. В зубы, конечно, плохо. Не лучше, чем в зад.

— Дался тебе этот зад, лейтенант. Нашел переживание. Не кровит, заживет в два счета.

— Надеюсь. Но все же сходу объяснить штатскому человеку, откуда там шрам… невесть что про меня подумают.

— В бане, что ли?

— Ну, хотя бы в бане. Шуточки начнутся. Скажут: «трус, драпал, да догнало».

— Выпишешь шутнику разок в рыло, да и все. А бабам, когда обнимают, шрамы не мешают. Даже наоборот – вот, настоящий мужик.

— А чего они меня вдруг за зад будут обнимать? – испугался лейтенант.

Э, и танком овладел геройский лейтенант Терсков, и пулемет отлично освоил, а по другим жизненным фронтам опыта – как у пискучего цыпленка.

— Я тебе про баб потом объясню, – пообещал Митрич, готовя винтовку. – Прется кто-то. Раз с относительно тылового направления, может, даже и наши.

Осторожно обходя усадьбу, двигалось несколько автоматчиков – с виду свои, русские. Один в черных штанах, не иначе, тоже танкист.

— Это мой заряжающий, – узнал Терсков. – Вернулся все-таки, бегун херов.

***

Ехали в санбат на бричке. Лейтенант неловко лежал на животе, несчастливое место в испорченном комбинезоне прикрыто пятнистой плащ-палаткой. Ругаться товарищ Терсков уже закончил – в спокойном состоянии это у него получалось чуть поярче, чем лепет сгоряча. Сопровождавший раненых танкист-заряжающий рискнул начать оправдания:

…— Я Миху трогаю – у него шея перебита, готов. Вы, товарищ лейтенант, признаков жизни не подаете, кровь сплошь льет. Чего ж мне думать-то было? По танку так и лупят. Взял автомат, да к своим…

— Ой, заткнись уже, геройский автоматчик, – простонал порядком растрясенный ухабами лейтенант. – Ладно хоть сам жив, и совести вернуться к машине хватило. А то мы бы там померзли, пока чего хорошего дождались

Митрич кивнул. Согреться не получалось, раненая нога немела. И опять все на круг пошло – опять смерть не взяла. А ведь почти сложилось, нормально отбивались, труса не праздновали, так отчего не сбыться нагаданному? Может, из-за лейтенанта? Наверное, еще пожить мальчишке суждено, куда ему торопиться.

Вновь остановился недостреленный диск. Опять не добило Иванова.

[1] Кадаши’ – Кадашёвская слобода, район Замоскворечья, расположенный между Ордынкой, Якиманкой и Водоотводным каналом.

[2] Рынок там действительно был изрядный: мука и мясо, железо и пенька, грибы-ягоды, рогожи и рыба. В 1872 году сюда переместили и заново собрали павильоны Политехнической выставки, так и прослужившие до 20-х годов ХХ века.

[3] Шерхебель, если не считать удивительного названия, не отличается особой загадочностью – по сути, это рубанок с закругленным ножом, применяемый для первичной, грубой, обработки дерева.

[4] Голутвенские переулки и Полянские – близлежащие местности-кварталы, ведшие беспощадные мальчишеские войны «до первой крови».

[5] На улице Пятницкой (дом №2) располагался кинотеатр, открытый Абрамом Гехтманом в 1907 году.

Евгений Андреевич Салиас-де-Турнемир – русский писатель, автор множества романов и повестей на историческую тему. Упомянутая книга полностью называется «Крутоярская царевна» [7] Жиган – у термина сложное и запутанное происхождение. Здесь употребляется в чисто словарном значении «озорник, мошенник, пройдоха».

[8] Подразумевается Московская окружная железная дорога, построенная в 1903-1908г годах. С юга ее кольцо проходит довольно близко к центру города – до Кремля около 5 км.

[9] Документов о боевом пути данного эскадрона не сохранилось. Но такой, или очень похожий эскадрон, наверняка существовал.

[10] Французский ручной пулемет конструкции полковника Луи Шоша. Калибр 8мм, магазин на 20 патронов.

[11] Подробная передача звуковых сигналов в литературном тексте связана с определенными техническими проблемами. Читатели, желающие точнее ознакомиться с нотами и сводом сигналов, могут почитать соответствующую специальную литературу. Там интересно.

[12] Курсы образованы в декабре 1917-го как 1-я Московская революционная пулеметная школа, располагалась в Кремле, известны как кремлевские курсанты.