Опер КГБ СССР. Зона категории "90"

Глава 1 «Изотопы страха»

Дождь не просто шел — он давил. Ледяные капли монотонно и зло секли по жесткой прорезиненной ткани плащей ОЗК, превращая ночную тайгу в бесконечное серое месиво. Казалось, эта вода проникает не только под воротник гимнастерки, но и в самую душу, вымывая из нее остатки тепла.

Сержант внутренних войск Хромов тяжело переставлял ноги, с громким, тошнотворным чавканьем выдирая кирзовые сапоги из вязкой глины. Каждый шаг давался с трудом. Защитный плащ на холоде стоял колом, натирая шею, брезентовая сумка с противогазом, бестолково болтающаяся на длинном ремне, методично и раздражающе била по бедру. Ремень автомата врезался в плечо.

За ним, тяжело дыша и спотыкаясь о скрытые под жижей корни, тащился рядовой Летов. Молодой, призванный всего полгода назад, он уже успел возненавидеть эту тайгу, этот бесконечный дождь и этот проклятый маршрут.

Впереди них, натягивая брезентовый поводок, мерно вышагивал Буран — крупная, почти черная восточно-европейская овчарка. Пес шел опустив голову, недовольно отфыркиваясь от попадающей в нос воды.

Они двигались вдоль «колючки» третьего периметра. За периметром — сплошная, непроглядная стена леса, скрывающая объект «Кедр-14». Закрытая зона. Место, о котором в казармах говорили только шепотом.

Хромов остановился. Повернулся спиной к ветру и, распахнув полы плаща, чтобы создать хоть какое-то укрытие от дождя, достал из внутреннего кармана измятую пачку «Примы».

— Стой, Летов. Перекур, — глухо бросил сержант, чиркая спичкой. Сера зашипела, вспыхнула желтым. Сержант глубоко затянулся, лицо его на секунду выхватило из мрака неровным светом. Закопченные, усталые глаза, резкие тени на скулах.

Летов оперся на ствол автомата, словно на посох. Его гофрированная трубка противогаза торчала из приоткрытой сумки, как хобот мертвого слона.

— Товарищ сержант... а правда, что дозики в прошлом месяце на пятом квадрате фонящую лужу нашли? Такую, что прибор зашкалило? — голос молодого дрожал то ли от холода, то ли от нервного напряжения.

Хромов сплюнул горькую слюну прямо в лужу.

— Меньше трепись в курилке, Летов. И меньше думай. Наше дело — периметр топтать да следы смотреть.

— А мы тут... кого мы тут охраняем? От кого? Тут на пятьдесят километров ни одной живой души.

— Разговорчики, — беззлобно оборвал его Хромов, выпуская струю сизого дыма, которую тут же разорвал порыв ветра. — Приказано охранять — значит, есть что.

Сержант машинально поправил футляр дозиметра ДП-5В, висевший на ремне через плечо. Зонд был закреплен на длинной ручке-удлинителе, а наушник Хромов носил сдвинутым на висок — чтобы слышать фон, но не глохнуть от него.

*Щелк... щелк...*

Редкие, ленивые щелчки. Обычное дело для этого периметра.

Хромов бросил окурок в грязь, растер сапогом.

— Пошли. До пятого пикета еще два километра месить.

Они двинулись дальше. Буран снова натянул поводок, но вдруг, буквально через десять шагов, резко встал как вкопанный.

Хромов по инерции дернул брезентовую ленту, но пес не сдвинулся с места. Овчарка, элита питомника, зверь, натасканный рвать нарушителей без страха и сомнений, повела себя абсолютно противоестественно.

Буран не зарычал. Он припал на передние лапы, вжал уши в голову и издал тонкий, жалобный, почти щенячий писк. Шерсть на его загривке поднялась дыбом, несмотря на то, что была насквозь мокрой. Пес начал пятиться, упираясь всеми четырьмя лапами в скользкую глину, пытаясь вырвать голову из строгого ошейника.

— Буран! Рядом! — рявкнул Хромов, но голос сорвался.

В этот момент ритм в наушнике сержанта изменился.

*Щелк-щелк-щелк-щелк.*

Звук уплотнился. Стал быстрее. Тревожнее.

Летов за спиной лязгнул затвором, досылая патрон в патронник. Звук металла в лесу показался оглушительно громким.

— Товарищ сержант... что там? — прошептал Летов.

Хромов не ответил. Он вскинул автомат одной рукой, левой выхватывая с пояса армейский фонарь и нажимая тугую кнопку. Мощный луч с трудом пробил стену дождя, выхватив из мрака переплетение мокрых веток по ту сторону «колючки».

*Треск-треск-треск.* Дозиметр на груди начал срываться на мелкую дробь.

Хромов повел лучом правее. Что-то массивное медленно раздвигало кусты. Не кралось, не ломилось в панике, как испуганный зверь, а шло напролом, равнодушно ломая ветки.

В круг света шагнуло существо.

У Летова за спиной со свистом вырвался воздух сквозь стиснутые зубы. Буран забился в истерике, захлебываясь лаем пополам со скулежом, путаясь в поводке вокруг ног сержанта.

Это был кабан. Таежный секач громадных размеров. Но то, что с ним сделала эта земля, заставляло желудок сжаться в ледяной комок. Животное было чудовищно асимметричным. Правая сторона его массивной, покрытой жесткой щетиной туши казалась раздутой, с буграми неестественных наростов. А левая половина морды словно оплыла, как расплавленный на огне пластик. Кожа там лопнула, обнажив почерневшие десны и кривые, торчащие в разные стороны клыки. Правого глаза не было вообще — на его месте зияла влажная, пульсирующая впадина, затянутая гнойной белесой пленкой. Шерсть вылезла огромными плешивыми кусками, открывая серую, покрытую мокнущими язвами кожу, по которой стекали потоки дождя.

Но самым страшным было не уродство. Самым жутким было его поведение. Любой дикий зверь, ослепленный лучом фонаря, оглушенный истеричным лаем собаки, бросился бы бежать или атаковал. Этот — нет.

Он просто стоял в грязи за колючей проволокой. Его единственный, заплывший кровью левый глаз смотрел прямо на людей. В этом взгляде не было ни ярости, ни страха, ни животного инстинкта. В нем была абсолютная, мертвая пустота. Кабан тяжело и хрипло дышал, из его порванной пасти на землю капала черная слюна, но он даже не пытался сдвинуться с места. Он просто стоял и смотрел на них сквозь проволоку, словно ожидая чего-то.

*Тр-р-р-р-р!*

Карболитовый наушник Хромова взвизгнул, превратив щелчки в непрерывный, режущий барабанные перепонки скрежет. Стрелка на шкале ДП-5В дернулась, с сухим стуком ударилась об ограничитель и намертво залипла в крайнем правом положении.

Воздух вдруг стал плотным. В нос ударил резкий, до рези в глазах, неестественный запах грозы. Концентрированный озон, словно молния ударила прямо им под ноги.

Хромов сглотнул.

— Твою мать... — прохрипел сержант. Он хотел скомандовать отход, но горло перехватило спазмом.

И тут началось то, что сломало психику обоим. Прямо в воздухе, прямо перед глазами Хромова, начали лопаться ослепительно-белые искры. Словно кто-то бил его по затылку, вызывая оптические галлюцинации. Искры гасли, оставляя после себя черные, плавающие пятна.

Он заморгал, пытаясь смахнуть наваждение, но стало только хуже. Лужи под ногами урода-кабана вдруг начали едва заметно светиться. Это было мертвое, тошнотворно-синее, призрачное свечение, исходящее прямо из грязной воды.

Пространство за колючей проволокой дрогнуло. Сквозь пелену дождя и искрящиеся помехи в глазах, Летов закричал. Протяжно, срывая связки.

Там, в глубине леса, среди синеватого тумана, двигались силуэты. Высокие, вытянутые, абсолютно неестественные тени. Они не имели четких контуров, они ломались, изгибались под немыслимыми углами, игнорируя законы физики. Они скользили между деревьями, отделяясь от темноты, и текли... прямо к ним. Бесшумно. Неотвратимо.

Одна из теней метнулась вперед, растягиваясь длинным черным щупальцем прямо к покосившемуся столбу ограждения. Стальное кольцо на ошейнике не выдержало рывка и лопнуло с металлическим лязгом. Буран, издав последний полузадушенный визг, развернулся и рванул во тьму, бросив хозяев, врезаясь в кусты и не разбирая дороги.

Дисциплина, устав, выслуга лет — все это испарилось за долю секунды. Животный, первобытный ужас ударил по нервам кувалдой. Мозг отказался воспринимать реальность.

— Бежим! Сука, бежим!!! — заорал Хромов не своим голосом, бросая луч фонаря вниз и разворачиваясь.

Он толкнул остолбеневшего Летова в плечо так сильно, что тот покатился по глине. Рядовой вскочил, роняя автомат в лужу. Он даже не попытался его поднять. Оружие здесь было бесполезно.

Они рванули назад, прочь от периметра, прочь от синего свечения и танцующих теней. Плащи мешали, путались в ногах. Летов споткнулся о корень, рухнул грудью в грязь, изодрав руки в кровь, но тут же вскочил, подгоняемый волной липкого панического страха. Противогазная сумка отлетела в сторону, лямка больно хлестнула по лицу.

Хромов бежал первым, хрипя простуженными легкими. Фонарь выскользнул из его мокрых пальцев и упал в траву. Перед тем как скрыться за поворотом просеки, сержант обернулся. Луч брошенного на землю фонаря бил снизу вверх. В его косом, дрожащем свете сквозь пелену дождя было видно, как кабан все так же неподвижно стоит у проволоки. А прямо над ним, переваливаясь через ржавую «колючку», текла, извиваясь, абсолютно черная тень.

В ушах Хромова продолжал биться сводящий с ума непрерывный треск дозиметра, сливаясь с шумом дождя и стуком собственного сердца.

Резкий, дребезжащий звонок телефонного аппарата разорвал тишину квартиры, как пулеметная очередь. Я мгновенно открыл глаза. Привычка, въевшаяся на уровне спинного мозга: просыпаться до того, как рука дотянется до трубки. Рывком сел на кровати, нащупал эбонитовую трубку и прижал к уху.

— Слушаю, — хрипло сказал я. Горло пересохло. Часы на тумбочке показывали половину третьего ночи.

— Спишь, Ланцев? Отменяется. — Голос подполковника Батурина звучал сухо, по-протокольному четко, без малейших признаков заспанности.

Казалось, новый начальник направления по Зоне категории «90» вообще никогда не спал.

— Ноги в руки и бегом в изолятор.

— Что стряслось, Анатолий Сергеевич?

— ЧП на третьем периметре «Кедра-14». Два бойца из роты охраны ВВ оставили маршрут, побросали оружие и драпанули в тайгу. Оба невменяемые, несут какой-то бред про светящиеся лужи и черные тени. И фонят, как рентгеновские аппараты. Сейчас их везут в изолятор. Проведешь первичный опрос.

Я потер лицо свободной рукой, пытаясь запустить в мозгу оперативную логику.

— Понял. Машина за мной выслана или своим ходом добираться?

— Ты забываешься, лейтенант, — металлом лязгнуло в трубке.

Голос Батурина даже не повысился, но от него повеяло таким холодом, что я окончательно проснулся.

— Ты забыл, где находишься? Думаешь, ты всё ещё на Лубянке свои порядки диктуешь?

Я стиснул зубы.

— Никак нет, товарищ подполковник.

— Ни хрена ты не помнишь, — отрезал Батурин. — Тебя сюда отправили не умничать. Зуев дал мне четкие инструкции на твой счет. Сказал не щадить. Ты здесь в статусе чернорабочего, Ланцев, и это надолго. Твое дело — землю рыть. Ясно излагаю?

Возражать Батурину было бессмысленно. Деспотичный, безжалостный аппаратчик, он был поставлен руководить этим особым направлением именно за умение выжимать людей досуха, ломать их об колено ради результата.

— Так точно. Ясно, — ровно ответил я, подавив глухую ярость.

— Утром доложишь. — В трубке раздались короткие гудки.

Я положил трубку на рычаг. Несколько секунд посидел в темноте, слушая шум ледяного дождя за окном. Взял с тумбочки сигарету, но прикуривать не стал. Бесшумно встал, прошел в прихожую. Быстрые, вбитые в мышечную память движения: брюки, свитер, пиджак. Плащ.

Допросная ИВС встретила меня спертым запахом хлорки, старой краски и чужого животного страха. Тусклая лампа в металлической сетке отбрасывала на обшарпанные стены резкие, ломаные тени.

Рядового Летова завели первым. Конвойный усадил его на прикрученный к полу табурет. Парень был абсолютно невменяем. Он сидел, сгорбившись, мелко и безостановочно дрожал, уставившись в одну точку стеклянным взглядом. Губы беззвучно шевелились.

Я молча посмотрел на его расширенные зрачки, на неестественную бледность с проступающими красными пятнами — первой весточкой лучевого поражения.

— Уведите, — глухо бросил я конвойному. — В медблок его.

Следом завели сержанта Хромова. Этот держался, но на одном лишь голом упрямстве. Лицо серое, под глазами залегли черные круги, руки ходили ходуном. Когда я молча пододвинул ему открытую пачку сигарет, он долго не мог выцепить сигарету непослушными пальцами, а потом жадно, в три затяжки, спалил половину сигареты.

И Хромов заговорил. Сбивчиво, перескакивая с одного на другое, вывалил всё: про воющую собаку, про изуродованного кабана, у которого напрочь отсутствовал инстинкт самосохранения, про синее мертвое свечение воды и черные силуэты, текущие сквозь дождь.

— Они прямо из леса шли... Тени. Длинные такие, извиваются. И тишина, только дозик в наушнике орет так, что череп трещит. Это не люди были. И не звери...

Я слушал, не перебивая и ничего не записывая. За годы оперативной работы повидал достаточно перепуганных людей.

Поднявшись, я открыл металлическую дверь и кивнул дежурному:

— Зови старшего смены и дежурного врача. Живо.

Через минуту в коридоре вытянулся заспанный прапорщик и хмурый капитан медицинской службы.

— Слушайте, — сказал я тихо, но так, что оба подобрались. — Обоих срочно в спецмедблок, в санпропускник. Полная дезактивация. Утром я приду и буду с ними работать, так что до утра они должны быть в сознании.

Выйдя из здания ИВС, я поежился от сырого, пронизывающего ветра. Возвращаться домой не было никакого смысла — на часах половина пятого, скоро рассвет. Батурин требует доклад с самого утра.

Оперативный опыт Черепа говорил: никаких привидений в уральской тайге не бывает. Как не бывает и диких зверей, внезапно и по своей воле лишенных базового инстинкта самосохранения. Любой мистике, любой чертовщине всегда есть либо физическое, либо уголовное объяснение. Третьего не дано.

Идти к Батурину с докладом, в котором фигурируют «черные извивающиеся тени» и «светящиеся лужи», — это прямой путь на психиатрическую экспертизу. Мне нужны были факты. Железная, неоспоримая физика процесса, способная перевести бред перепуганных караульных на сухой язык протокола.

Поэтому из изолятора я поехал не в отдел. Сел в холодную, пропахшую бензином и сыростью служебную «Волгу», до упора вытянул подсос, заводя остывший двигатель, и направился прямиком к Громову.

Александр Николаевич вставал рано — старая, неискоренимая привычка человека, отдавшего жизнь утренним сменам на реакторах, где цена ошибки измерялась периодами полураспада. Когда я въехал во двор его ведомственной пятиэтажки, город еще спал.

Я поднялся на третий этаж и коротко нажал на кнопку звонка. Дверь открылась почти сразу, словно хозяин ждал меня. Громов, в накинутой поверх фланелевой рубашки плотной шерстяной кофте, молча впустил меня в прихожую. Он оценивающе мазнул взглядом по моему мятому, влажному плащу, по серому от бессонницы лицу, и, не задавая лишних вопросов, кивнул в сторону кухни.

Там пахло старым деревом, крепким табаком и озоном — на подоконнике тихо гудел ионизатор. Пока на плите закипал пузатый эмалированный чайник, я сел за стол, закурил и коротко, без эмоций, выложил ему картину ночного происшествия на третьем периметре «Кедра-14». Я передал всё: от асимметричной морды кабана до синего свечения и танцующих теней, заставивших бойцов побросать оружие.

Громов слушал внимательно, не перебивая. Его узловатые, покрытые пигментными пятнами пальцы механически протирали стекла роговых очков куском мягкой ткани.

— Никакой мистики, Виктор, — скрипучим, абсолютно спокойным голосом произнес он, когда я замолчал. Он водрузил очки на переносицу и посмотрел на меня так, словно читал лекцию первокурснику. — Чистая, незамутненная радиобиология и физика высоких энергий. Твой кабан — не мистическое чудовище и не оживший мертвец. Это классическое, терминальное поражение центральной нервной системы изотопами или мощным направленным нейтронным потоком.

Ученый снял чайник с огня и плеснул крутой кипяток в заварочный чайник, где уже лежала щедрая горсть крупнолистового черного чая.

— Радиация в таких дозах буквально выжигает миндалевидное тело мозга, — продолжил Громов. — Это та самая зона, которая отвечает за формирование эмоций, страха и агрессии. Животное превращается в биологический автомат. Двигательные функции остаются, сердце бьется, а инстинкты полностью стерты. Он не чувствует боли, не чувствует опасности. Асимметрия морды, вылезшая шерсть, слепота — прямое следствие локального некроза тканей от запредельных доз. Этот зверь уже мертв, просто его тело об этом еще не знает.

— А свечение? — я стряхнул пепел в массивную хрустальную пепельницу. — Бойцы клянутся матерью, что лужи под ногами зверя светились синим, а в воздухе над периметром летали черные тени. И дозиметры не просто трещали, они срывались в сплошной визг.

— Эффект Вавилова-Черенкова, — Громов разлил по чашкам крепчайший, черный как деготь чай и придвинул одну ко мне. — Базовая физика. Это свечение возникает, когда заряженные частицы движутся сквозь прозрачную среду — в данном случае воду в лужах или плотную взвесь дождя — со скоростью, превышающей фазовую скорость света в этой среде. Это верный маркер того, что там, на периметре, произошел колоссальный по своей мощности локальный выброс активности.

Громов сделал глоток, не морщась от кипятка.

— А что касается теней… — ученый усмехнулся одними губами, и в этой усмешке не было ни капли веселья. — Ионизирующие частицы, прошивая пространство, воздействуют напрямую на стекловидное тело глаза и зрительный нерв. Возникают так называемые фосфены — мощные визуальные искажения, вспышки, слепые пятна. Плюс сильнейшая ионизация влажного воздуха, отсюда резкий запах озона и привкус меди во рту, о которых ты упомянул. Мозг твоих перепуганных срочников запаниковал. Он взял эти оптические помехи, помножил их на первобытный ужас и дорисовал монстров.

Картина сложилась. Мистика испарилась, оставив после себя лишь голую физику, колоссальный фон на грунте и зияющую прореху в периметре.

Поблагодарив Александра Николаевича, я вышел на улицу. Воздух казался ледяным. Я сел в «Волгу» и вдавил педаль газа, направляясь в отдел КГБ.

Для тех, кто присоединился к истории только сейчас: это третья книга цикла «Опер КГБ СССР». Чтобы сюжетные повороты и мотивация героев были понятны, рекомендую начать с первой части — https://author.today/work/545634

Глава 2 «Инспекция МАГАТЭ»

Я прошел в свой кабинет, плотно закрыл дверь, сел за стол и придвинул к себе печатную машинку. Никаких эмоций. Никаких домыслов. Только сухая, безжалостная констатация фактов. Психологический барьер был пройден — ночной кошмар превращался в номенклатурную проблему.

Спустя сорок минут выверенной, методичной работы на стол Батурина лег готовый документ:

«СЕКРЕТНО. Экз. № 1.

Начальнику особого направления отдела КГБ СССР по Зоне категории «90» подполковнику Батурину А.С.

РАПОРТ.

Докладываю, что 19 марта 1983 года в 02:15 на третьем периметре законсервированного Объекта «Кедр-14» зафиксирован инцидент с участием наряда роты охраны ВВ МВД. Военнослужащие самовольно покинули маршрут патрулирования, бросив табельное оружие. При первичном медицинском осмотре в ИВС у обоих бойцов выявлены клинические признаки лучевой болезни начальной стадии, а также психоэмоциональное расстройство.

На основании анализа первичных оперативных данных (жалобы личного состава на визуальные аномалии (вспышки), резкая ионизация воздуха, а также наличие особи таежной фауны с внешними признаками терминального лучевого поражения), констатирую факт нештатного, локального выхода ионизирующего излучения высокой мощности за пределы охраняемого периметра объекта.

В целях локализации угрозы и недопущения распространения панических слухов, полагаю целесообразным:

1. Сформировать межведомственную техническую группу.

2. Провести скрытую рекогносцировку и инструментальный замер радиационного фона в квадрате инцидента.

Оперуполномоченный ОН отдела КГБ СССР лейтенант Ланцев В.С.»

Кабинет Батурина напоминал бункер. Массивные дубовые панели поглощали звуки, шторы на окнах были плотно задернуты, несмотря на утро. Сам подполковник сидел за Т-образным столом, неподвижный и тяжелый, как гранитный валун.

Он читал рапорт медленно, водя толстым, прокуренным ногтем по машинописным строчкам. Его массивное, изрытое оспинами лицо оставалось абсолютно непроницаемым. Закончив чтение, он небрежно бросил лист на зеленое сукно стола, достал из пачки папиросу «Казбек» и размял мундштук. Чиркнул спичкой, глубоко затянулся и откинулся в высоком кожаном кресле.

— Выезд утверждаю. Бери лучших дозиметристов, спецоборудование, средства индивидуальной защиты по высшему классу — и дуй на «Кедр». Но есть один нюанс, лейтенант. Времени у тебя в обрез.

Батурин наклонился вперед, опираясь кулаками о стол. Его глаза, холодные и бесцветные, впились в меня.

— В рамках международных договоренностей о контроле над ядерной безопасностью, через десять дней в Свердловскую область прибывает расширенная инспекционная группа МАГАТЭ. И они едут не просто бумажки проверять.

Подполковник сделал паузу, давая мне осознать масштаб проблемы.

— Они едут инспектировать последствия взрыва. Иностранцы поселятся недалеко от ЗАТО, на продолжительный период. Это будет не беглый осмотр. Они будут шерстить смежные квадраты, брать пробы грунта, воды, воздуха. Их маршруты пролегают в близости от этого самого «Кедра-14».

Батурин понизил голос.

— Если их датчики зафиксируют неучтенный, аномальный выброс радиоактивности со стороны заброшенного объекта, разразится международный скандал беспрецедентного масштаба. Нас обвинят в сокрытии расщепляющихся материалов, в утаивании новых аварий или, что еще хуже, в проведении тайных испытаний в обход всех конвенций. Это политическая катастрофа для страны.

Он поднялся из кресла и навис над столом.

— Твоя задача, Ланцев — вывернуть этот квадрат наизнанку, понять, что там фонит, и доложить мне. В кратчайшие сроки. Свободен. Выполнять.

Территория объекта «Кедр-14». Визуально это был просто заброшенный промышленный объект: ржавая колючая проволока, провисшая между покосившимися бетонными столбами, серые коробки цехов с выбитыми стеклами, сквозь которые проросла буйная, неестественно темная зелень. Но стоило пересечь невидимую черту периметра, как воздух становился другим. Тягучим. С привкусом озона и старой, слежавшейся пыли.

Я шел первым, держа сектор перед собой. В руках — проверенный АКМС с прибором бесшумной стрельбы ПБС-1. Лес вокруг стоял мертвый: ни пения птиц, ни шороха мелкого зверья. Только хруст битого кирпича и сухого мха под ботинками.

Других бойцов я брать не стал. В таких местах дополнительные люди — это лишний шум и глаза. За моей спиной двигалось ядро группы — четверо гражданских. Надежные, проверенные специалисты. Биолог, радиохимик и два физика-дозиметриста. Перед тем как посадить их в крытый грузовик, я провел с каждым индивидуальную беседу, в том числе по вопросам неразглашения. Они всё понимали, и сейчас пыхтели в прорезиненных костюмах Л-1 и панорамных противогазах, обвешанные кофрами с аппаратурой. Я сам шел в таком же глухом скафандре, чувствуя, как пот заливает глаза.

Мы подошли к главному корпусу «Кедра». Массивные двери были вырваны с петлями. Внутри царил полумрак, рассеиваемый лишь лучами наших тактических фонарей.

— Разворачивайте аппаратуру, — скомандовал я, занимая позицию у входа так, чтобы контролировать лестничный пролет и длинный коридор.

Старший группы ученых, грузный мужчина по фамилии Лебедев, опустился на одно колено и извлек из кейса поисковый сцинтилляционный дозиметр. В абсолютной тишине заброшенного здания раздался сухой, трескучий звук. Прибор ожил. Сначала это были редкие щелчки, но по мере того, как Лебедев продвигался вглубь холла, треск слился в сплошное, зудящее стаккато.

— Растет, — глухо донесся голос физика из-под маски. — МЭД скачет по экспоненте.

— Цифры? — коротко спросил я, не отрывая взгляда от темного зева коридора.

— Двадцать миллирентген в час. Пятьдесят. Уже сто двадцать.

— Ищите источник, — приказал я. — Контейнер, разгерметизированная капсула, кусок руды.

Остальные трое ученых присоединились к поиску. Они двигались по холлу, водя выносными блоками детектирования по стенам и полу. Треск приборов стоял со всех сторон, создавая давящую нервозную атмосферу. Тень под потолочным перекрытием, там, где проходили массивные вентиляционные короба, вдруг «сломалась». Скрежет металла о металл, сухой, резкий, утонул в грохоте падающей туши. Масса рухнула вниз без единого рычания — просто мгновенная, хищная гравитация.

Целью тварь выбрала замыкающего специалиста — биолога, возившегося с пробирками. Удар был страшной кинетической силы. Биолога буквально впечатало в бетонный пол. В луче упавшего фонаря я увидел нападавшего.

Это был волк. Вернее, то, что когда-то было волком до того, как Зона перекроила его генетику. Огромная, неестественно гипертрофированная тварь размером с крупного теленка. Облезлая, покрытая струпьями и роговыми наростами шкура плотно обтягивала бугристые мышцы. Передние лапы удлинились, а когти превратились в настоящие костяные серпы. В воздухе мгновенно повис резкий, бьющий по обонянию запах псины, гнилого мяса и перегретого железа.

Мутировавший волк не пытался кусать. Его костяные лезвия с пулеметной скоростью начали вскрывать спецжилет скрытого ношения из арамидной ткани СВМ. Биолог даже не кричал — из его легких вырывался лишь хрип.

Время перешло в вязкий режим. Я вскинул АКМС, вжимая приклад в плечо, и поймал в прицел переплетенный клубок из тел. Нажатие на спуск — доля секунды. Но линия огня перекрыта. Волк постоянно смещался, вгрызаясь в жертву, а биолог бился в агонии, закрывая собой зону поражения. Дистанция — двенадцать метров. Дозвуковая пуля может непредсказуемо срикошетить от костяных наростов твари и гарантированно войти в ученого. В голове мелькнула мысль: «Убью своего же...». Я замешкался. Пальцы намертво свело на рукояти.

И тут включился Череп. Сознание мигнуло. Мой собственный страх, сомнения и ступор мгновенно отошли на задний план, вытесненные ледяным, машинным спокойствием профессионала. Тело перестало принадлежать мне.

Никаких эмоций. Только сухая геометрия боя. Череп чуть довернул корпус, меняя угол обстрела, и сделал короткий шаг в сторону, открывая окно в слепой зоне волка — участок затылка размером с яблоко. Он не думал о риске задеть ученого, он просто знал траекторию.

Хлопнул выстрел. Короткий, сухой звук, приглушенный ПБС. Пуля вошла точно в основание черепа мутанта, в район продолговатого мозга. Физика раневой баллистики неумолима: попадание в ЦНС — это мгновенный гидродинамический удар и смерть. Но физиология «Кедра» отменила этот закон. Получив пулю, которая снесла ему часть затылка, существо замерло всего на секунду, а затем, с отвратительным хрустом позвонков, медленно повернуло голову в мою сторону.

Движение было дерганым, механическим. Из рваного выходного отверстия не ударил фонтан крови. Оттуда густо поползла черная, маслянистая слизь, которая на глазах сворачивалась на воздухе. Болевого шока не было.

Мутант издал низкий, клокочущий рык, оперся на свои серповидные лапы и сделал резкий, бросковый выпад в мою сторону. Он успел преодолеть ровно метр. А затем просто рухнул на бетон. Без конвульсий, без предсмертной агонии. Смерть наступила не от кровопотери и не от разрушения мозга. Тварь просто «выключилась», как сложный механизм, у которого внезапно перебили кабель питания. Инерция протащила ее тушу по полу, оставив черный след.

В цеху повисла мертвая тишина, нарушаемая только сиплым хрипом раненого биолога и безумным треском дозиметров.

Началась жесткая работа по эвакуации. Ученые оттащили биолога. Вкололи промедол, наложили окклюзионную повязку на раны. Жить будет.

Радиохимик трясущимися руками собирал образцы черной крови мутанта.

Саму тушу мутанта, весившую добрых полтора центнера, мы с нечеловеческим трудом завалили на импровизированные волокуши из сорванного листа жести. Бросать такой образец было преступлением, даже если от натуги лопались сосуды в глазах.

Отход был быстрым и молчаливым. Уже в кузове грузовика я посмотрел на Лебедева. Ученый сидел на металлической скамье, сжимая кофр. Его лицо под маской было серым.

Экспедиция была выполнена. У нас был раненый сотрудник, уникальные пробы грунта и туша мутанта, лежащая в центре кузова. Но главная цель не была достигнута. Загадка «Кедра» осталась неразрешенной. Ученые возвращались с данными, доказывающими, что они ничего не понимают: радиация была, а источника не было.

Зона отдала нам свои трофеи, но сохранила секрет. И я понимал, что мы сюда еще вернемся.

Отдельный этаж отдела КГБ в ЗАТО Свердловск-46. Здесь не было случайных людей. Направление, созданное для оперативного обеспечения Зоны категории «90», изолировали от остального отдела. Чтобы не было лишних глаз, лишних вопросов в курилке и случайных утечек в буфете. Мы варились в собственном соку. Сборная солянка из оперов, выдернутых из разных управлений по всей стране. У каждого в личном деле имелась своя, не всегда удобная для огласки, сноска.

Я прошел по гулкому коридору и толкнул обитую дерматином дверь с табличкой без фамилии, только с номером. Кабинет подполковника Батурина.

Внутри уже собрались почти все. Воздух сизо висел от табачного дыма, хотя форточка была приоткрыта — за ней виднелась глухая стена соседнего корпуса. Я молча кивнул присутствующим и опустился на свободный стул с края длинного приставного стола. Машинально достал из внутреннего кармана пиджака блокнот, положил перед собой.

Напротив меня сидел майор Тарасов. Он методично разминал в узловатых пальцах папиросу «Беломор». По слухам, в своем родном областном управлении он своей прямолинейностью и принципиальностью стал неудобным, под давлением руководства положил рапорт на стол генералу с просьбой перевести на другое место службы и оказался во вновь создаваемом направлении.

Чуть поодаль, вальяжно откинувшись на спинку стула и поигрывая дорогой зажигалкой, расположился капитан Савченко. Идеально выглаженная рубашка, импортный галстук, на запястье поблескивают часы, явно купленные не на голую зарплату. Савченко не строил иллюзий и не искал справедливости. У него не сложились отношения с начальством из-за любви к красивой жизни, но опер он был от бога, с феноменальной агентурной хваткой. Сюда он приехал за северными надбавками, тройным окладом за радиационный риск и выслугой год за три.

Ну и я. Виктор Ланцев. Залётчик. Меня прислали в эту радиоактивную дыру не за орденами, а чтобы я кровью, потом и облучением смыл пятно с репутации и восстановил свое доброе имя. Если, конечно, доживу. Мы все были разные, с разными мотивами, но сейчас нас стянули стальным обручем общей задачи.

Дверь из комнаты отдыха открылась, и в кабинет стремительным шагом вошел Батурин. Подполковник выглядел так, словно только что сошел с плаката о бдительности: подтянут, гладко выбрит, ни единой лишней эмоции на лице. Для него Зона категории «90» и руководство новым направлением были не ссылкой, а прямым, скоростным карьерным лифтом. И он собирался выжать из ситуации всё.

Батурин бросил на стол пухлую картонную папку с красной полосой по диагонали, сел во главе стола и обвел нас взглядом. Разговоры стихли мгновенно.

— Товарищи офицеры, — голос подполковника был сухим и ровным, без командирских интонаций, чисто рабочим. — Совещание экстренное. Вводная с самого верха. Директива с Лубянки, согласованная с ЦК.

Батурин выдержал паузу, достал из папки лист с гербом и положил перед собой.

— На базе ведомственного санатория, ровно в пятидесяти километрах от Зоны, будет размещена делегация МАГАТЭ. Руководство СССР официально согласовало их въезд.

Тарасов хмыкнул, сломав папиросу пополам. Савченко перестал крутить зажигалку. В кабинете повисла плотная тишина.

— Задача партии и Комитета предельно ясна, — чеканя каждое слово, продолжил Батурин. — Мы должны доказать комиссии, что в тайге произошел банальный взрыв в результате тепловой аварии реактора в ходе испытаний мирного атома. Никакого новейшего ядерного, сейсмического или иного вооружения Советский Союз здесь не испытывал. Что, к счастью для нас, является абсолютной правдой.

— Пусть дозиметрами пощелкают и уезжают, — подал голос Савченко. — В чем загвоздка, товарищ подполковник?

— Загвоздка в том, капитан, что они не дураки, — отрезал Батурин. — Делегация должна убедиться в легенде лично, получить данные, и уехать успокоенной. Но у нас есть несколько критических угроз, которые могут не просто сказаться на репутации страны, но и вызвать международный скандал беспрецедентного масштаба.

Подполковник загнул один палец.

— Первое. Местный контингент. Так называемые искатели приключений. Начитались Стругацких, насмотрелись Тарковского, и теперь лезут в Зону в поисках «артефактов». По сути — тащат из-за периметра радиоактивные трофеи. Вчера на железнодорожном вокзале в Свердловске взяли двоих несунов. В рюкзаках — оплавленные куски породы и какие-то детали от аппаратуры, фонящие так, что стрелки на ДП-5 зашкаливали. Продают это дерьмо среди подпольных коллекционеров. Если хоть один такой «сталкер» попадется на глаза инспекторам МАГАТЭ или, не дай бог, попытается им что-то загнать за валюту…

— Периметр дырявый, — глухо произнес Тарасов. — Войска ВВ стоят только на основных направлениях. Тайгу на сотни километров колючкой не обнесешь. Нужно подключать агентуру из местных браконьеров и криминала. Пусть сдают тех, кто ходит в Зону, еще на этапе подготовки.

— Займешься этим, Тарасов. Лично, — кивнул Батурин. — Вторая угроза. Реактор БН-800.

Подполковник понизил голос, хотя нас и так никто не мог услышать.

— Строительные работы по восстановлению разрушенного третьего контура. Ведутся форсированными темпами. Идут эшелоны со спецбетоном, тяжелая техника, люди. Ни одна живая душа из МАГАТЭ не должна даже заподозрить о том, что нам удалось построить реактор на быстрых нейтронах. Делегация пусть думает, что полыхнул старый опытный «самовар».

— А как мы спрячем от них вереницу бетономешалок и пыль столбом? — прищурился Савченко. — Они же не слепые.

— Маршруты движения колонн Спецстроя уже перекраивают, — Батурин переложил бумагу. — Повезут в объезд, в темное время суток. Наша задача — обеспечить режим полного радиомолчания в эфире по этой теме и пресекать любые визуальные контакты. В санатории они будут под полным нашим колпаком. Вся обслуга — наши люди. Микрофоны везде, вплоть до пепельниц. Наружка будет пасти их круглосуточно, насколько это возможно в условиях санатория.

Батурин закрыл первую папку и пододвинул к себе вторую — тонкую, из серого картона. Я сразу узнал гриф секретности и косую надпись от руки в углу. Мой рапорт. Внутри неприятно екнуло.

— И самое главное. Новая вводная, — Батурин поднял на нас глаза. — Зачитываю отчет, подготовленный по результатам вчерашнего выезда оперативника Ланцева со специалистами-физиками на объект «Кедр-14».

Взгляды коллег скрестились на мне. Я продолжал смотреть на карандаш в своих руках, сохраняя абсолютно спокойное, каменное выражение лица. Ни один мускул не дрогнул.

— «...по прибытии в квадрат, — монотонно зачитал Батурин, — зафиксирована необъяснимая аномалия пространственного характера. Дозиметрический контроль показал скачкообразные изменения радиационного фона от естественного до смертельно опасного в радиусе двух метров. Визуально наблюдается искажение светового потока. Специалистами зафиксированы необратимые изменения в биологических образцах флоры, находящихся в эпицентре...»

Пока он читал эти сухие, протокольные строчки, у меня перед глазами снова встал вчерашний выезд. Полумрак мертвого цеха. Запах гнилого мяса и перегретого железа. Грузный дозиметрист Лебедев, который смотрел на зашкаливающие приборы, стоя над лужей черной, сворачивающейся крови волка-мутанта, и растерянно бормотал: «Этого не может быть... Радиация есть, а источника нет. Законы физики так не работают». Но Зона плевала на их законы.

Батурин захлопнул серую папку.

— Непонятная, запредельная аномалия. И мы пока не знаем её природы. Товарищи офицеры. Пусть делегаты МАГАТЭ смотрят на развалины старых котельных, пусть берут пробы воды из реки, пусть пьют водку в санатории и меряют фон на дорогах. Но в район «Кедра» их допускать категорически нельзя. Ни под каким предлогом.

Батурин подался вперед, опираясь кулаками о стол.

— Если информация о том, что происходит на «Кедре», просочится за кордон, Запад моментально сгустит краски. Нас обвинят не просто в аварии. Нас обвинят в испытаниях биологического оружия, в намеренной мутации биосферы и создании биологической катастрофы планетарного масштаба. Это не просто политика, это повод для прямого силового вмешательства.

Подполковник выпрямился.

— Резюмирую. Необходимо обеспечить тотальный, железобетонный контроль за работой делегации. Мы должны провести их по заранее подготовленному маршруту, как слепых котят, показать им ровно то, что они должны увидеть, и не допустить ни единого, даже самого мелкого происшествия в период их визита. Ланцев.

— Я, — коротко отозвался я, поднимая взгляд.

— На тебе координация взаимодействия с научным блоком и допуск на «Кедр». Ни одна мышь туда не проскочит без твоей визы и моего личного утверждения. Савченко, берешь на себя санаторий. Оборудование, обслуга, наружка. Тарасов — лес, сталкеры, местный криминал. Вычистить всё живое на подступах к маршруту делегации. Вопросы?

Вопросов не было. Была только работа, которую нужно было сделать чисто, без права на ошибку.

Глава 3 «Оперативная игра»

Я поднял телефонную трубку. В ней щелкало, шуршало, пробивались какие-то далекие чужие голоса, а потом сквозь этот эфирный мусор прорвался знакомый, родной голос.

— Витя? Витя, ты?

— Я, Ленусь. Здравствуй.

— Господи, наконец-то! Я уже думала, телефонистка сбросит. Как ты там? Голос уставший.

Даже сквозь треск линии и сотни километров кабеля её голос действовал на меня как обезболивающее. Напряжение последних дней, накачка у Батурина, холодный пот от воспоминаний о «Кедре» — всё это на секунду отступило на задний план.

— Нормально, — я прикрыл глаза. — Служба идет. Как ты себя чувствуешь?

Лена тихо и тепло рассмеялась.

— Токсикоз почти отпустил, только на вареную колбасу смотреть не могу. Вить, я врачей прошла, все анализы в норме. Я, собственно, почему так ждала звонка... Я приехать хочу.

Накопившаяся усталость слетела с меня в долю секунды.

— В смысле — приехать? Куда?

— К тебе, в Свердловск-46! — в её голосе зазвучали упрямые, деятельные нотки, которые я так хорошо знал. — Витя, ну что я тут в Москве сижу, как клуша? Бумажки перебираю? Я же с ума сойду от скуки. Рапорт напишу, переведусь обратно. У вас там сейчас, говорят, отдельное направление формируют, рабочие руки нужны. И я с тобой буду. На первых месяцах вполне можно работать!

Она говорила быстро, убежденно, приводя логичные, правильные доводы. А у меня перед глазами в этот момент стоял мертвый, вывернутый наизнанку лес на объекте «Кедр». Серая, безжизненная пыль, оседающая на сапогах химзащиты. И треск дозиметра. Этот сухой, пулеметный треск, отсчитывающий полученные рентгены.

У меня похолодело внутри от одной мысли, что эта радиоактивная дрянь может оказаться с ней рядом.

— Отставить, Лена, — мой голос прозвучал резче, чем я планировал.

Я глубоко вдохнул, заставляя себя говорить спокойнее.

— Никаких переводов. Никаких приездов.

— Витя, но почему? Я же...

— Потому что здесь не до семейной жизни, Лен, — я начал выдавать заранее заготовленную легенду, стараясь, чтобы ложь звучала максимально достоверно. — Батурин формирует направление, это правда. Но мы тут на казарменном положении. Спим по четыре часа, жрем сухпайки. Меня в общежитие сунули, тут ни воды горячей толком, ни условий. Ты куда приедешь? В койку с панцирной сеткой?

— Я не боюсь трудностей, ты же знаешь, — упрямо парировала она.

— Знаю. А я боюсь за вас обоих. Лена, послушай меня внимательно, — я перехватил трубку другой рукой. — У нас на носу важный визит. Все стоят на ушах, режим секретности взвинтили так, что мы сами от своей тени шарахаемся. Сиди в Москве. Там лучшие врачи, там спокойствие, там нормальное питание. Мне так будет спокойнее, понимаешь? Если я буду знать, что ты в безопасности.

В трубке повисла долгая пауза. Только шуршали помехи. Лена была умной женщиной и, кажется, уловила в моем голосе то, что я не сказал вслух. Настоящую, неподдельную тревогу.

— Ладно, — наконец тихо, но покорно сказала она. — Как скажешь, товарищ лейтенант. Убедил. Но ты же понимаешь, что мы не можем вечно жить на два города? Тем более... статус нужно оформлять.

— Вот об этом я и хотел поговорить, — я с облегчением выдохнул, переводя разговор на безопасные, мирные рельсы. — В Москву меня Батурин сейчас не отпустит, даже на три дня. Это исключено. Значит, расписываемся и играем свадьбу здесь, в Свердловске-46. Я свяжусь с местным ЗАГСом, нас как спецсотрудников распишут без месячного ожидания.

— В закрытом городе? — Лена хмыкнула. — Дальних родственников не позовешь, их через КПП не пропустят.

— Позовем самых близких, оформим разовые спецпропуска по линии Комитета. Батурин подпишет, никуда не денется. Зато с остальным проблем не будет.

Мы начали обсуждать то, что возвращало нас в нормальную, человеческую реальность из этого мира секретов и мутаций. Советская свадьба — это всегда спецоперация по снабжению.

— Справка для салона новобрачных у тебя на руках? — спросил я деловым тоном. — Мы же в Москве заявление так и не успели подать.

— Я через девчонок в нашем старом отделе сделала, — Лена хмыкнула. — С круглой печатью, всё как положено.

— Отлично. Значит так, платье, фату и туфли ищешь в Москве. С этой справкой пойдешь в салон для новобрачных, там вроде выбор есть. Если что, подключи девчонок из отдела, у них связи в ГУМе остались. Кольца тоже бери там. Золото лучше в столице брать, здесь с размерами беда.

— Хорошо, кольца и наряд на мне, — согласилась Лена, и я услышал, как она зашуршала бумагой, видимо, делая пометки. — А что с банкетом? Вить, только не столовая с алюминиевыми вилками.

— Обижаешь. Свердловск-46 — город закрытый, снабжение по высшей, московской категории. Я через ОРС договорюсь, накроем столы в ведомственном ресторане «Урал». Закажу икру, балык, коньяк нормальный армянский достану через спецраспределитель. Все будет по высшему разряду, Ленусь. Никакой алюминиевой посуды. Хрусталь и белые скатерти.

Я говорил это, и сам начинал верить в эту светлую, мирную картинку. Ресторан, музыка, Лена в белом платье. Жизнь, которая должна продолжаться несмотря ни на какие аномалии и директивы.

— Звучит... как план, — её голос потеплел, в нем снова появилась радость. — Я уже скучаю, Вить. Очень.

— Я тоже, родная. Береги себя. Гуляй на свежем воздухе, спи побольше. И ни о чем не волнуйся. Я здесь всё подготовлю.

— Целую тебя. Заканчивай там быстрее со своими визитами.

— Работаем над этим. Сиди в Москве и готовься к статусу жены. Обнимаю. Конец связи.

Я положил трубку на рычаги.

Мой рабочий стол в новом кабинете на изолированном этаже стремительно превращался в братскую могилу бюрократии. Настоящая оперативная работа процентов на восемьдесят состоит из перекладывания бумаг. Тот, кто думает иначе, просто никогда не служил в Комитете. Я сидел под желтоватым светом настольной лампы, механически затягиваясь сигаретой, и методично просеивал расписанную на меня Батуриным входящую почту. Сводки мероприятий — ничего интересного. Согласования схем движения для колонн Спецстроя, идущих в обход будущего маршрута МАГАТЭ. Заявки в ОРС на усиленное питание для прикомандированных. Справки, докладные, почтовая переписка. Скучная, нудная, выматывающая серая рутина, от которой начинало ломить глаза.

Я отложил в сторону очередной рапорт по линии хозяйственного обеспечения и потянулся к последнему документу в стопке. Это был плотный пакет из крафт-бумаги. На лицевой стороне — красная диагональная полоса и оттиск штампа: «Совершенно секретно. Только лично». В левом верхнем углу размашистый росчерк Батурина и моя фамилия.

Я затушил сигарету в переполненной пепельнице, аккуратно вскрыл пакет и извлек несколько листов плотной бумаги с наклеенными на них узкими полосками текста. Расшифровка шифротелеграммы. Отправитель — Управление «К» Первого главного управления КГБ СССР. Внешняя контрразведка.

Текст касался утвержденного поименного состава делегации МАГАТЭ, которая должна была прибыть в наш санаторий.

Я начал вчитываться в сухие строчки характеристик. Никаких сюрпризов поначалу не предвиделось. В основном это были классические «ботаники» от мировой науки. Настоящие, заслуженные ядерщики. Доктор физики из Массачусетского технологического, профессор из Мюнхена, эксперт по дозиметрии из МАГАТЭ со штаб-квартирой в Вене. Их профили были расписаны скупо: ученые степени, публикации, количество браков, отсутствие компрометирующих связей со спецслужбами противника. Эта публика приедет щелкать дозиметрами, брать пробы грунта и писать умные отчеты о том, что советский «самовар» просто не выдержал тепловой нагрузки.

Но на третьем листе ритм текста резко изменился. Один член группы был расписан так подробно, словно ПГУ вело его не один год.

«Романчук Питер (Петро). Год рождения: 1938. Место рождения: Украинская ССР, Станиславская (Ивано-Франковская) область. В 1944 году вывезен родителями на территорию Польши в ходе отступления немецких войск. С 1945 по 1949 год находился в лагере для перемещенных лиц (Ди-Пи) в американской зоне оккупации Германии. В 1949 году семья эмигрировала в США».

Я провел пальцем по строчкам. Идеальная стартовая площадка для формирования стойкого антисоветского мировоззрения. Мальчик вырос в среде жесткой эмиграции, впитав ненависть к Союзу с молоком матери.

«...В 1963 году поступил на службу в Вооруженные силы США. Проходил службу в подразделениях войсковой разведки. Принимал участие в боевых действиях во Вьетнаме. Отмечен правительственными наградами США. С 1974 года — кадровый сотрудник Разведывательного управления Министерства обороны США (РУМО). Специализация: агентурная разведка, сбор данных о советских ядерных и военных объектах».

РУМО. Военная разведка Пентагона. Не ЦРУ с их политическими играми и вербовкой дипломатов, а жесткие военные прагматики. Американские генералы не поверили в нашу легенду об аварии на гражданском объекте и прислали своего лучшего пса в овечьей шкуре инспектора МАГАТЭ.

Я читал дальше, и внутри меня, отодвигая на задний план уставшего опера Ланцева, начал просыпаться Череп. Мой старый позывной, моя вторая, въевшаяся под кожу натура.

«...В совершенстве владеет русским и украинским языками (воспитывался в жесткой языковой среде эмигрантов). Глубоко знаком с современным советским менталитетом, спецификой быта и неформальных отношений. Данные навыки отработаны в рамках программы "глубокого погружения" РУМО и закреплены за годы оперативной работы с советским контингентом в Восточной Германии. Прошел спецподготовку по методам ухода от наружного наблюдения, контрнаблюдению и моментальной вербовке. Выводы: является самым опасным участником группы. Требует максимального, беспрерывного контроля. При организации мероприятий учитывать, что объект полностью осведомлен о методах работы советских спецслужб и алгоритмах проведения оперативных игр».

Я отложил листок, откинулся на спинку стула и сцепил пальцы в замок.

Питер Романчук. Умный, мотивированный, подготовленный противник. Он не станет, как дешевый шпион из кино, перелезать ночью через забор санатория или прятать микропленку в каблуке. Он будет действовать тоньше. Он будет слушать, как матерится сантехник в коридоре. Он попытается найти слабину в ком-то из настоящих, штатских ученых, которых мы прикомандируем к делегации для создания массовки.

Если мы приставим к нему плотную наружку, он это срисует в первые же десять минут и поймет, что мы чего-то панически боимся. Если мы дадим ему свободу действий — он докопается до «Кедра» или до БН-800.

Череп внутри меня холодно и расчетливо анализировал расклад. С таким противником нельзя играть в прятки. Он все равно найдет то, что спрятано плохо. Значит, нужно сделать так, чтобы он нашел то, что мы позволим ему найти.

В оперативной игре с таким противником старое правило «держи врага ближе, чем друга» было не красивой метафорой, а единственным шансом на победу.

Утренняя планерка у Батурина началась с мажорной ноты. Майор Тарасов — хваткий, жилистый опер, которому поручили контролировать периметр и пресекать вылазки «сталкеров», — докладывал с плохо скрываемым самодовольством.

— ...в результате грамотно спланированных агентурно-оперативных мероприятий, сегодня ночью на участке «север-три» взята с поличным группа лиц из числа местных жителей. Пытались преодолеть инженерные заграждения с помощью спецножниц. При себе имели пустые рюкзаки, дозиметры кустарного производства и схемы местности с пометками.

Тарасов сделал эффектную паузу, оглядывая стол.

— Клиенты уже в изоляторе, дают показания. Оформим через следователей прокуратуры грамотный букет: покушение на хищение государственного имущества по 89-й статье, плюс Указ Президиума по незаконному проникновению на особо режимный объект. Пойдут по этапу лет на пять минимум. И другим неповадно будет лезть в Зону за «артефактами».

— Добро, — Батурин удовлетворенно кивнул, делая пометку в своем блокноте. — Отличная реализация, Тарасов. Вот что значит правильная работа с негласным аппаратом. Всем брать в пример. Первый конкретный, осязаемый результат нашего направления.

Остальные одобрительно загудели.

Я сидел, молча рисуя ручкой геометрические фигуры на листе бумаги. Череп смотрел на эту сцену с холодной, прагматичной усмешкой. Посадить двух-трех идиотов с кусачками — это, конечно, красиво. Жирная, сочная «палка» в отчет, которая прямо сейчас полетит победной шифровкой на Лубянку. Но в преддверии визита спецов вроде Питера Романчука разбрасываться таким материалом было непростительной глупостью.

— На этом всё. За работу, товарищи офицеры, — скомандовал Батурин.

Стулья заскрипели. Опера потянулись к выходу, на ходу обсуждая текучку. Я отложил ручку, но со своего места не поднялся.

— Разрешите, товарищ подполковник? Вопрос не для протокола.

— Слушаю, Ланцев. Только коротко. У меня доклад в Москву.

— Я хочу поработать с задержанными, прошу пока не передавать их следователям.

Батурин нахмурился. Радость от первого успеха мгновенно слетела с его лица, сменившись жестким, чиновничьим недоумением.

— Ты в своем уме, лейтенант? Это стопроцентная реализация. Готовое дело. Мне нужно показывать руководству, что созданное направление работает, а не штаны просиживает.

— Вы показываете им синицу в руках, — спокойно возразил я. — А я предлагаю поймать журавля. Товарищ подполковник, давайте смотреть на шаг вперед. Делегация МАГАТЭ — это не только официальные экскурсии по нашему расписанию. Вы читали справку ПГУ. Такие волки, как Романчук, не верят официальным бумагам и правильным докладам. Они обязательно попытаются собрать информацию через неофициальные источники. Пойдут в народ, попытаются наладить контакты с обслугой, будут искать тех, кто реально лазил за периметр.

Батурин молчал, барабаня пальцами по столешнице. Он умел слушать, когда дело касалось серьезных раскладов и его личной карьеры.

— Сталкеры — это золотая жила для западников, — продолжил я, усиливая нажим. — И Романчук со стопроцентной вероятностью попытается нащупать этот контингент в городе. А теперь представьте, что мы этих ночных ходоков сейчас торжественно сажаем. Канал закрыт. Иностранцы будут искать выходы на других, неконтролируемых нами людей, и рано или поздно найдут.

— И что ты предлагаешь? — прищурился Батурин.

— Завербовать. Подвесить на глухой крюк той самой 89-й статьи, с перспективой реального срока. Объяснить популярно: либо они едут валить лес, либо возвращаются в город и очень убедительно играют свою обычную роль. Мы внедрим их обратно в среду. Позиции в этой среде нам сейчас жизненно необходимы. И когда люди из МАГАТЭ начнут аккуратно искать подходы, они выйдут прямо на наших подопечных.

В кабинете повисла вязкая тишина. Батурин боролся с собой. Карьерист в нем требовал немедленного рапорта наверх о блестяще проведенном задержании. Но опытный чекист понимал, что моя схема дает в руки отделу куда более мощный инструмент влияния на саму делегацию.

— Тарасов будет рвать и метать, — наконец медленно произнес Батурин, глядя мне в глаза. — Это его разработка. Он ночами в засадах сидел.

— Тарасову выпишем премию и благодарность за грамотную вербовку исключительно ценной агентуры, — парировал я. — Это ценится ничуть не меньше, чем посадка.

Подполковник тяжело вздохнул и захлопнул свой блокнот, перечеркивая так и не состоявшийся победный доклад.

— Умеешь ты, Ланцев, испортить праздник. Забирай материал. Работай с ними по твоей схеме. Но учти: если эти деятели сорвутся с крючка или начнут двойную игру, головы полетят у нас обоих.

— Не сорвутся, — твердо ответил я, поднимаясь. — Подвесим так, что дернуться побоятся.

Глава 4 «Прямой контакт»

Изолятор временного содержания УВД Свердловска-46. Дежурный прапорщик молча лязгнул ключами, отпирая массивную, обитую железом дверь допросной, и остался в коридоре.

Я шагнул внутрь. Кабинет представлял собой бетонный квадрат с единственным зарешеченным окном под самым потолком. В центре — стол, намертво прикрученный к полу, и два табурета.

На одном из них сидел Дмитрий.

Я изучал его дело перед тем, как спуститься сюда. Тарасов дал абсолютно точную наводку. По паспорту Дмитрию было тридцать шесть, но жесткие складки у губ и выцветшие, ничего не выражающие глаза накидывали ему еще лет десять. На нем было застиранное до белизны армейское х/б без знаков различия и потертые джинсы. Вся его поза выражала вымороженное спокойствие. Он сидел, вальяжно откинувшись назад, и смотрел на меня без привычного для задержанных заискивания или затравленности.

Я бросил на стол серую картонную папку, выдвинул свой табурет и сел напротив. Достал из кармана пачку столичной «Явы», неспеша прикурил. Молча пододвинул сигареты и коробок спичек по столешнице к нему.

Дмитрий криво усмехнулся. Взял сигарету, чиркнул спичкой. Затянулся глубоко, с жадностью.

— Знаешь, что тебе светит? — ровным, лишенным эмоций голосом спросил я. — Статья 89, хищение государственного имущества. Плюс Указ Президиума по режимному объекту. Прокурор запросит лет пять. Поедешь на лесоповал.

Дмитрий выпустил дым в потолок и перевел на меня скучающий взгляд.

— Ты бы страшилки оставил свои.

Голос у него был хриплый, прокуренный.

— Я в Кандагаре под минометными обстрелами сидел. Думаешь, меня твоя тайга с пилой испугает? Мне ваша тюрьма — что профилакторий. Кормят, спать укладывают.

Череп удовлетворенно констатировал: клиент прочитан верно. Идеальное попадание. Адреналиновый наркоман, выжженный войной. Ему до одури скучно на гражданке. Он лезет за колючую проволоку не столько ради денег, сколько ради того забытого чувства, когда кровь стучит в висках от опасности. Угрожать такому кодексом — пустая трата времени.

Я молча закрыл папку с его делом и отодвинул её на край стола. Жест получился резким и окончательным.

— Я пришел не пугать, — я подался вперед, опираясь локтями о стол. — Я пришел предложить сделку.

Дмитрий чуть прищурился. В его глазах впервые промелькнул живой интерес.

— Скоро в нашем периметре начнется серьезная игра, — произнес я тихо, глядя ему прямо в глаза. — Появится очень сильный соперник. Не местный. Он будет искать выходы на таких, как ты. На тех, кто знает тропы и таскает вещи из Зоны. И мне нужен человек в ваших кругах, который сможет с ним... пообщаться, когда придет время.

Дмитрий хмыкнул, стряхивая пепел.

— В сексоты меня вербуешь? Своих сдавать не буду, начальник. Ищи дураков.

— Мне не нужны твои подельники, — жестко отрезал я. — Оставь их себе. Мне нужен лично ты. Твой опыт.

— И какой мне резон подставлять голову под ваши игры?

Я выдержал паузу, позволяя тишине повиснуть в камере.

— Резона два. Первый — я покажу тебе особую точку на карте Зоны. Место, о котором не знает никто из ваших. Там, где физика перестает работать по правилам. То, ради чего стоит рисковать.

Я увидел, как у него расширились зрачки. Для такого фаталиста неизвестность и смертельный риск были лучшей наживкой.

— А второй? — хрипло спросил сталкер.

— Второй — ты выйдешь отсюда на своих двоих, — спокойно ответил я. — Суд будет. И приговор будет. Но с учетом твоих боевых заслуг и правильной работы адвоката, мы организуем тебе условный срок. Выйдешь с судимостью, но на свободу. Для корешей останешься фартовым мужиком, который грамотно соскочил с этапа. Никто ничего зазорного не подумает.

Дмитрий затушил окурок о край пепельницы. Было видно, как в его голове крутятся шестеренки. Он оценивал расклад: свобода, сохранение авторитета на улице и обещание настоящей, смертельно опасной тайны взамен на услугу какому-то оперу из Конторы.

— Условка... — задумчиво протянул он. — Красиво стелешь.

Он посмотрел на меня своим немигающим взглядом.

— Допустим, я согласен. Что дальше?

— Дальше ты возвращаешься в камеру, — я поднялся и взял со стола папку. — Ждешь суда, получаешь свою условку. Ведешь свой обычный образ жизни. А когда придет время и появится нужный человек — я тебя найду.

Я не стал протягивать ему руку — в этих стенах такое не принято, да и ни к чему это панибратство. Я просто развернулся и пошел к двери.

— Жди, когда позовут, — бросил я через плечо и глухо постучал в железо, вызывая конвойного.

Салон служебной «Волги», припаркованной в глухом тупике за котельной санатория, медленно остывал. Я заглушил двигатель двадцать минут назад, чтобы не привлекать внимания выхлопом, и теперь тянул из крышки термоса обжигающе крепкий чай, глядя на темные силуэты сосен.

Пассажирская дверь негромко щелкнула, впуская внутрь клуб морозного пара и человека в неприметном сером пуховике. Майор Миронов, прикомандированный к делегации под легендой сотрудника Госкомгидромета, стянул вязаную шапку и с наслаждением приложил озябшие ладони к решетке печки, которая еще отдавала остатки тепла.

— Замерз, Илья? — я протянул ему крышку с чаем.

— Есть немного. Они же, физики эти, как дети. Пока каждый сугроб не сфотографировали, в корпус не зашли. — Миронов сделал жадный глоток. — Нормально добрались. Разместил всех, как по нотам.

— Что по группе?

— Массовка стандартная, — Миронов пожал плечами. — Профессура. Интеллектуал на интеллектуале, в быту совершенно беспомощные. У немца из Мюнхена вообще с желудком проблемы начались от нашей воды. Будут сидеть на семинарах, щелкать приборами там, где мы им пальцем покажем, и восхищаться уральским гостеприимством.

— А Романчук?

Миронов замолчал, задумчиво крутя в руках пустую карболитовую крышку.

— А вот Романчук — это проблема, Витя. И дело даже не в том, что он кадровый офицер их военной разведки. Он... не иностранец.

Я вопросительно поднял бровь.

— Понимаешь, когда работаешь с американцами или европейцами, они всегда на своей волне. У них другой язык тела, другая дистанция, они нашего быта не понимают. А этот... — Миронов покачал головой. — Мы когда ехали, он в окно смотрел не как турист. Он на эту тайгу, на бараки вдоль дороги смотрел так тяжело, по-нашему. Словно и не уезжал никуда. На стоянке бабка-уборщица ведро с водой уронила, так он первый дернулся помочь. На автомате, Витя. Американец так не сделает. В нем эта славянская генетика сидит намертво, ее ни одним сытым вашингтонским пайком не вытравишь.

— Пытался с тобой контактировать?

— В том-то и дело, что нет. Вежлив, улыбается своей этой голливудской улыбкой, но дистанцию держит идеально. Свой багаж таскает сам. Причем рюкзак старый, армейский. Никому в руки не дает, но делает это так естественно, без суеты, что и не придерешься. Мол, привычка такая.

— Что было утром? — спросил я, доставая сигарету, но прикуривать не стал — в закрытой машине дым въестся в одежду Миронова, а ему еще возвращаться к делегации.

— Вышел в шесть тридцать. В спортивном костюме, курточка легкая. Мороз минус двенадцать, а ему хоть бы хны. Дышит ровно. Пробежал кружка три по парку, потом пошел на старую площадку, где у нас турники ржавые со времен постройки санатория торчат.

— Показушничал?

— Если бы, — усмехнулся Миронов. — Никаких этих цирковых выходов силой или резких движений. Подошел, взялся за перекладину, четко отработал подтягивания, потом сразу перешел на брусья. Спокойно, монотонно, с идеальной техникой. Глухая армейская база. Я сам так в училище занимался. Знаешь, это работа не на показуху, чисто функционал. Это привычка человека, который просто поддерживает свой рабочий инструмент в порядке. Тело для него — инструмент. Он не красуется, он просто так живет.

Я кивнул, анализируя услышанное. Череп складывал детали в четкую, неприятную картину.

Романчук был опасен именно своей нормальностью. Иностранец в советских реалиях всегда немного нелеп, он бросается в глаза, он делает ошибки в мелочах. А этот растворится в толпе. Он поймет интонацию пьяного сантехника, он безошибочно прочитает страх в глазах горничной, он уловит ту самую фальшь, которую мы так старательно выстраиваем вокруг МАГАТЭ. Он чувствует этот мир, потому что слеплен из того же теста, просто закален в другой печи.

Оставлять такого человека под присмотром одной лишь наружки и микрофонов было нельзя. Он их переиграет на нюансах.

— Добро, Илья, — я забрал у него кружку и накрутил ее на термос. — Возвращайся к подопечным. Работай по плану, не провоцируй его и не лезь в душу. Пусть думает, что ты просто приставленный к ним гид.

— А ты что надумал? — Миронов взялся за ручку двери.

— Мне нужно быть к нему ближе. Гораздо ближе, чем объектив фотоаппарата из кустов.

Проводив взглядом растворившегося в темноте Миронова, я завел двигатель. Доехал до административного корпуса санатория и поднялся на второй этаж, в кабинет директора.

Степан Ильич, грузный мужчина с седой шевелюрой, сидел над кипой накладных. Увидев меня, он вздохнул — присутствие кураторов из Комитета радости ему не доставляло.

— Виктор Сергеевич, вечер на дворе, — начал он, снимая очки. — У меня все размещены, питание организовано, белье выдано. Что еще?

— На каком этаже живет Романчук? Американец.

— В третьем блоке, на третьем этаже. Номер триста двенадцать. Угловой.

— Кто живет над ним? В четыреста двенадцатом?

Степан Ильич нахмурился, сверяясь с каким-то своим журналом.

— Никто там не живет. Мы четвертый этаж над иностранцами отсекли по требованию ваших технарей. Там два номера опечатаны.

— Печать технарей с четыреста двенадцатого снимете под мою ответственность. Я туда заезжаю. Прямо сейчас.

— Да там же пылища, кровать скрипит, условия не для...

— Степан Ильич, — я устало перебил его, опираясь руками о стол. — Мне плевать на скрип кровати. Поставьте туда нормальный матрас, принесите чайник и настольную лампу.

Директор понял всё по моему тону. Спорить не стал, только коротко кивнул.

Я буду жить у него над головой. Я буду слышать его шаги, скрип его половиц, шум воды в трубах. Мы будем случайно сталкиваться на лестнице, пересекаться на тех самых утренних турниках. Мне нужно навязать ему свое присутствие, стать постоянным фоном, частью его уральской реальности. Чтобы понять, как мыслит человек с американским паспортом и славянской душой, нужно дышать с ним одним воздухом.

Весна на Северном Урале — это небо, которое давит на плечи, пронизывающая сырость и мелкий, холодный дождь, превращающий землю в скользкое месиво.

Я вышел из корпуса в шесть утра. На мне был плотный шерстяной спортивный костюм и старая ветровка. Воздух пах прелой хвоей, мокрым асфальтом и дымом от далекой котельной.

Мой путь лежал к старой спортивной площадке на краю санаторного парка. Я давно вычеркнул из своей подготовки тяжелое железо. Любой толковый инструктор по рукопашному бою скажет: для оперативника сорванная на становой тяге спина или выбитое штангой плечо — это профессиональный приговор. Нам не нужны дутые объемы. Мне требовалась плотная, рабочая мышечная масса и абсолютный контроль над собственным телом, но без критического риска травм, который всегда несет работа со свободными весами. Поэтому мой выбор уже много лет оставался неизменным: турник и брусья. Базовая, жесткая гимнастика, дающая функциональную мощь и выносливость.

Площадка скрывалась за стеной мокрых елей. Ржавые, вваренные в бетонные тумбы советские турники и брусья блестели от измороси.

Я был здесь не один.

Питер Романчук уже заканчивал разминку. На нем были простые темно-синие штаны и серая толстовка с капюшоном, намокшая от мелкого дождя. Я не стал прятаться или замедлять шаг. Подошел к брусьям, в трех метрах от его перекладины, стянул ветровку, бросив ее на деревянную скамейку, и начал спокойно разминать кисти и плечевые суставы.

Американец не обернулся, но я кожей почувствовал, как он зафиксировал мое появление. Спина Романчука напряглась, под серой тканью толстовки бугристыми канатами перекатились мышцы. Он запрыгнул на перекладину.

Я начал свою серию на брусьях. Вверх-вниз. Глубокая амплитуда, контроль дыхания. Краем глаза я считывал его работу. Миронов был абсолютно прав: это не физкультура. Романчук работал короткими, взрывными сериями. Он подтягивался не к подбородку, а до груди, с резким выдохом, имитируя рывок при преодолении высокого препятствия. Никакой раскачки, чистая биомеханика профессионала, заточенного на выживание.

Минут пятнадцать на площадке царила абсолютная тишина, нарушаемая только нашим ритмичным дыханием и скрипом влажных кроссовок по старому асфальту. Два хищника у одного водопоя, делающие вид, что не замечают друг друга.

Романчук закончил подход, легко спрыгнул на землю и повернулся ко мне.

— Доброе утро, — произнес он.

Его русский был безупречен. Никакого комичного акцента, никакого растягивания гласных. На его лице играла приветливая, открытая улыбка, но глаза — серые, холодные льдинки — оставались абсолютно цепкими и сканирующими.

— Доброе, — я спрыгнул с брусьев, вытирая руки о штаны. — Погода не для легких прогулок. Не мерзнете?

— Прохладно, — он пожал плечами, доставая из кармана толстовки полотенце и вытирая шею. — Но воздух отличный. Я смотрю, персонал санатория тоже держит себя в форме?

Он сделал акцент на слове «персонал», и в его глазах мелькнула легкая, почти издевательская искра. Он прочитал меня так же легко, как я его. Моя осанка, спокойный, оценивающий взгляд, привычка контролировать периметр — я не был похож ни на массажиста, ни на администратора, ни, тем более, на партийного функционера. Романчук сразу дал понять: он знает, что его охраняют люди из КГБ, и знает, кто стоит перед ним.

Я не стал играть в оскорбленную невинность или лепить горбатого про должность замдиректора по хозчасти. С сильным противником ложь работает только тогда, когда она похожа на правду. В остальных случаях лучше бить прямой искренностью.

— Принимающая сторона должна соответствовать уровню визитеров. А рядом с такими крепкими гостями и нам расслабляться нельзя, — я ответил ему спокойным, прямым взглядом, позволив себе легкую усмешку. — У вас отличная база на перекладине. Морская пехота? Или что-то более специализированное?

Улыбка на губах американца на секунду застыла, а затем стала более искренней. Он оценил то, что я не стал прятаться за легендой и принял вызов в открытую.

— Армейская школа, — коротко ответил он, аккуратно складывая полотенце. — Привычка, от которой трудно избавиться. Железо закрепощает, а свой вес оставляет тебя быстрым. Вижу, вы разделяете эту философию.

— Разделяю. Но турник — это только половина дела. Здесь, на мокром асфальте, суставы стынут быстро, — я сделал паузу, оценивая его реакцию. — Если есть желание по-настоящему размяться и согреть кровь, вечером я буду в крытом спортзале во втором корпусе. Там отличный борцовский ковер. Можно поработать в паре. Легкий спарринг.

Романчук чуть прищурился. В его зрачках мелькнул тот самый первобытный, мужской азарт, который невозможно подделать. Офицер американской разведки получил прямое приглашение на физическую дуэль от офицера КГБ. Отказаться — значит показать слабину. Согласиться — значит вступить в чужую игру на чужой территории.

Но в нем говорила та самая славянская кровь, замешанная на американской самоуверенности. Он не мог отступить.

— Борцовский ковер? Звучит заманчиво, — Питер кивнул. — Во сколько?

— В девятнадцать ноль-ноль. Зал будет пуст.

— Я буду. Спасибо за приглашение...

— Виктор, — представился я.

— Питер, — он протянул руку.

Наше рукопожатие было сухим и коротким. Мы не пытались сдавить друг другу пальцы, меряясь силой, как подростки. Это был просто контакт двух хищников, фиксирующих статус готовности к броску.

Глава 5 «Переход границы»

Спортзал второго корпуса пропитан запахом старой парусины, магнезии и застоявшегося воздуха. Помещение было небольшим — стандартный зал для ЛФК, центральную часть которого занимал потертый, но добротный борцовский ковер из плотных матов. Свет из зарешеченных окон под потолком уже не падал, горели только тусклые люминесцентные лампы.

Мы переоделись молча. На Питере были легкие спортивные шорты и плотная армейская майка, облегающая торс. Я остался в свободных штанах для самбо и борцовках. Мы не использовали перчатки — только обмотали кисти эластичными бинтами, негласно договорившись работать без акцентированных ударов в лицо, чтобы не портить друг другу физиномии перед начальством. Открытые ладони, корпус, броски и партер.

Мы вышли на ковер. Никаких гонгов и рефери.

— Готов? — спросил Романчук, занимая правостороннюю стойку.

— Начали, — я мягко перенес вес на носки, опуская руки чуть ниже подбородка, в классическую позицию оперативного самбо.

Первые две минуты мы просто танцевали, прощупывая дистанцию. Питер двигался легко, пружиня на ногах, как классический боксер. Он бросил два коротких, хлестких джеба левой — я ушел скольжением, даже не пытаясь блокировать. Скорость у американца была феноменальной.

А затем он взорвался.

Романчук разорвал дистанцию стремительным рывком, показав удар в корпус, и тут же перевел атаку в жесткий лоу-кик по моему бедру. Я успел подставить жесткий блок коленом — звук удара кости о кость гулко разнесся по пустому залу. Не дав мне опомниться, Питер вошел в ближний бой, обрушив серию ударов открытой ладонью мне по ребрам и ключицам. Американская школа рукопашного боя: агрессия, подавление, град ударов и доминирование.

Я ушел в глухую защиту, принимая удары по касательной на предплечья. Череп хладнокровно анализировал тайминг противника. Романчук бил сильно, но в его ярости был определенный ритм.

На четвертом ударе я поймал этот ритм.

Когда его правая рука пошла вниз после удара по корпусу, я не стал отступать. Я шагнул навстречу, прямо в зону его поражения, жестко блокировал его предплечье левой рукой, а правой сделал резкий захват за ткань его футболки на плече. Моя нога пошла на подсечку под его опорную голень, одновременно я скрутил корпус, используя кинетическую энергию его же атаки.

Классическая «передняя подножка». Советская школа дзюдо и самбо.

Романчук понял, что летит на ковер, в ту же долю секунды. Американец не стал сопротивляться броску — это привело бы к травме спины. Он сгруппировался в воздухе, принял удар матов на плечо и мгновенно, как пружина, перекатился назад, вскакивая на ноги.

В его серых глазах вспыхнул неподдельный восторг. Игра перестала быть разминкой.

— Хороший баланс, — выдохнул он, утирая пот со лба.

Мы сошлись снова. Воздух в зале стал густым от нашего тяжелого дыхания. Спарринг перешел в фазу вязкой, изматывающей рубки. Романчук пытался навязать мне ударную дистанцию, работая сериями и постоянно меняя углы атаки. Я вязал ему руки, сбивал темп постоянными угрозами прохода в ноги и короткими тычками в нервные узлы на плечах.

Мы были равны. Его американская армейская агрессия разбивалась о мою вязкую, экономную советскую базу. Мы говорили на одном языке — языке рефлексов, тайминга и жесткой базы, и никто из нас не мог взять верх.

Кульминация наступила на пятнадцатой минуте.

Питер пробил ложный фронт-кик в живот, заставив меня опустить руки, и тут же выбросил мощный боковой в челюсть. Я успел нырнуть под бьющую руку, входя в плотный клинч. Мои руки сомкнулись у него на талии для амплитудного броска прогибом. Но Романчук мгновенно отреагировал: его правая рука мертвой хваткой легла мне на шею, готовясь провести удушающий «гильотину» в падении, а колено уперлось мне в живот, блокируя бросок.

Мы замерли. Сцепившись в жестком, напряженном узле. Мой бросок сломал бы ему ребра, но его захват пережал бы мне сонную артерию еще до того, как мы коснулись бы матов. Патовая ситуация. Ничья.

Мы стояли так несколько секунд, тяжело дыша, чувствуя, как под кожей бьется адреналин, а пот заливает глаза.

Питер первым расслабил хватку на моей шее. Я тут же убрал руки с его талии и отступил на шаг.

— Снято, — хрипло произнес я, опуская руки.

— Согласен, — Романчук выдохнул, упираясь руками в колени. На его губах снова появилась улыбка, но теперь в ней не было ни капли фальши или вежливой прохлады. Это была улыбка человека, который нашел достойного соперника и получил от этого искреннее удовольствие.

Мы сели прямо на ковер, привалившись спинами к холодной крашеной стене спортзала. Физическое напряжение спало, уступив место странному чувству товарищества, которое возникает только у тех, кто пролил пот на одном татами. Оперативная дуэль перешла на новый уровень. Американец понял, что перед ним профи, с которым нельзя играть по-детски, а я нащупал его границы.

— Отличная школа, Питер, — я стянул влажные бинты с кистей. — Давно не встречал такой плотной работы в клинче.

— У вас тоже, Виктор. Чертовски неудобный стиль. Словно пытаешься ударить воду, а она превращается в лед, — он покачал головой, разминая шею. — Вы здесь явно не лечебной физкультурой занимаетесь.

— Мы заботимся о здоровье нации, — в тон ему ответил я.

Мы помолчали, слушая гул люминесцентных ламп. Контакт был установлен, плацдарм подготовлен. Пора было делать следующий ход.

— Знаешь, Питер, после хорошей рубки в этих широтах принято снимать мышечное напряжение не только минералкой, — я посмотрел на него. — В субботу вечером я свободен. Предлагаю выпить. Посидим, поговорим без протоколов.

Романчук посмотрел на меня своим цепким, сканирующим взглядом. Он понимал, что приглашение выпить от сотрудника КГБ — это всегда продолжение оперативной игры. Но азарт игрока уже взял в нем верх над осторожностью.

— С удовольствием, Виктор, — кивнул он. — Послезавтра вечером.

Кабинет начальника отдела, Заварзина, дышал монументальной, тяжеловесной советской властью. Полковник сидел во главе стола. Совещание шло уже сорок минут. Докладывали руководители направлений, обеспечивающих операцию «Гости». Пока всё складывалось в идеальную, гладкую картинку, которую не стыдно было отправить наверх.

— ...таким образом, товарищ полковник, наружное наблюдение контролирует объекты в круглосуточном режиме, — монотонно бубнил оперработник, перелистывая страницы своего отчета. — Делегация МАГАТЭ перемещается строго по утвержденным маршрутам. Вчера произведен вывоз группы на квадраты 41 и 42 для отбора проб грунта и воды.

— Что показали их приборы? — уронил Заварзин.

— Фон в пределах заявленной нами легенды. Фиксируются остаточные следы теплового выброса. Иностранные специалисты, включая Мюллера и Смита, констатировали факт аварии на гражданском реакторе. Никаких изотопов, указывающих на оружейный плутоний или испытания новейших систем, ими не выявлено. Попыток отклониться от маршрута или проникнуть в закрытые зоны не зафиксировано. Все идет по плану.

По столу прошел одобрительный шепоток. Батурин, сидевший напротив меня, едва заметно расслабил плечи. Пока его голова была в безопасности.

Заварзин потушил папиросу, аккуратно раздавив ее в пепельнице, и сцепил пальцы в замок.

— То, что они ковыряют правильную землю в правильных местах — это хорошо, — произнес полковник. — Но есть новая вводная. Глава делегации через официальные каналы МИДа запросил расширенную культурную программу в столице Урала.

В кабинете повисла настороженная тишина. Свердловск — город, полностью закрытый для иностранцев. Привезти туда делегацию такого калибра, да еще и с кадровым разведчиком США в составе — это не просто головная боль для Комитета. Это беспрецедентный риск.

— Сидеть в санатории им наскучило, — продолжил Заварзин, открывая тонкую папку. — Они хотят посмотреть «настоящий Урал». МИД и Лубянка дали добро. Планируется свозить их на пару дней в Свердловск.

По столу прошел глухой, нервный ропот. Город официально закрыт для посещения иностранными гражданами.

— Отставить панику, — жестко прервал Заварзин. — Решение политическое. Программа должна быть масштабной и показать мощь мирного атома и промышленности. Граница Европа — Азия — это обязательный пункт для галочки. Далее: Уральский геологический музей, посещение гражданского сектора Уралмашзавода по вычищенному маршруту, вечером — Оперный театр, дают «Лебединое озеро». Плюс официальный ужин в ресторане «Космос» с горисполкомом.

Я слушал этот перечень, и Череп мгновенно перешел в режим просчета угроз.

Свердловск — это город-миллионник. Одно дело — пасти иностранцев в лесу, на периметре санатория, где каждая белка имеет звание прапорщика. И совершенно другое — вывезти их в бурлящий мегаполис. Геологический музей с его лабиринтами залов, темный зрительный зал Оперного театра, толпы людей на проспекте Ленина, суета в ресторане. Для такого человека, как Питер Романчук — это идеальная, заботливо подготовленная нами же сцена. Именно там, в толпе или в полумраке театральных кулуаров, он сделает свой ход. Он оторвется от «топтунов». Обязательно оторвется.

— На этом все, товарищи офицеры, — подытожил Заварзин, обводя нас взглядом. — Батурин, готовите развернутый промежуточный отчет на Лубянку. Свободны.

Когда мы вышли в гулкий коридор, Батурин коротко кивнул мне на свою дверь.

— Ланцев. Зайди.

Его кабинет встретил меня привычным запахом табака и нервозности. Батурин скинул пиджак на спинку стула, оставшись в рубашке, подошел к сейфу и достал графин с водой. Налил себе полный стакан, выпил залпом. Было видно, что доклад Заварзина его не успокоил.

— Что по «Кедру-14»? — бросил он, не садясь. — Коротко и по существу.

— Территория законсервирована и надежно охраняется силами сводной роты ВВ, — так же сухо, по-уставному доложил я. — Инцидент с патрулем локализован, бойцы в госпитале. Научная группа Громова анализирует пробы. Никто из посторонних об аномалии не знает.

— Делегаты?

— Интереса к сектору «Кедра» не проявляют. Маршруты их перемещений пролегают в двадцати километрах западнее.

Батурин сел за стол, массируя виски.

— А этот... американец? Из военной разведки? Романчук.

— Пока никак себя не показал, — я выдержал паузу, позволив тишине повиснуть в кабинете. — Но, товарищ подполковник, еще не вечер.

Батурин поднял на меня взгляд.

— К чему ты клонишь, Ланцев?

— К тому, что пасти его из кустов — ошибка. В Свердловске, на этой культурной программе, он уйдет от наружного наблюдения. Театр, музей, толпа. У него спецподготовка, он сбросит хвост за три минуты, и мы даже не поймем, куда он делся и с кем встречался.

— И что ты предлагаешь? Привязать его наручниками к батарее? — огрызнулся Батурин. — У нас дипломатический протокол!

— Предлагаю держать его на расстоянии вытянутой руки. Точнее, я уже держу.

Я сделал шаг к его столу и произнес слова, которые сейчас взорвут этот кабинет:

— Вчера я вступил с Романчуком в прямой личный контакт. Сначала на спортивной площадке, затем мы провели спарринг на ковре в спортзале. А на завтра у нас запланирован совместный ужин.

Стакан в руке Батурина дрогнул, вода плеснула на зеленое сукно стола. Лицо подполковника на мгновение окаменело, а затем пошло красными пятнами. Карьерист в нем столкнулся с первобытным, чиновничьим страхом.

— Ты... что ты сделал? — его голос сорвался на хриплый шепот, словно он боялся, что нас услышат даже сквозь дубовые двери.

— Установил контакт, — невозмутимо ответил я.

— Без санкции?! Без утвержденного плана разработки?! — Батурин вскочил, грохнув кулаком по столу. — Ты в своем уме, Ланцев?! Ты вошел в контакт с кадровым офицером РУМО США!

Он поднялся, упершись пудовыми кулаками в столешницу, словно готовый раздавить меня на месте.

— Успокойтесь, Анатолий Сергеевич, — мой голос прозвучал намеренно холодно, как ледяной душ. — Я преподнес это как случайное стечение обстоятельств. Мы вместе тренировались на турниках. Завтра мы договорились вместе поужинать.

Если бы я сейчас достал гранату и выдернул чеку, реакция Батурина была бы более спокойной. Он смотрел на меня расширенными глазами, в которых читалась абсолютная паника аппаратчика, чью отлаженную бумажную реальность только что взорвали динамитом оперативной инициативы.

— С американским шпионом... — пробормотал он. — Пиши рапорт. Немедленно. Поминутно. Всё, что ты ему сказал, всё, что он ответил. Я пущу это по инстанциям, чтобы прикрыть свою задницу от твоего самоуправства! Тебя отстранят сегодня же!

— Рапорт будет на вашем столе через час, — я остался стоять ровно, невозмутимо выдерживая его взгляд. — Но прежде чем отстранять меня, Анатолий Сергеевич, доложите Зуеву. Инициатива исходила от меня, ответственность полностью моя. Но Москва эту комбинацию оценит.

Батурин решительно придвинул к себе желтый аппарат без диска номеронабирателя. ВЧ-связь. Прямой канал на Лубянку.

— Подполковник Батурин, — сухо бросил он в трубку. — Соедините с полковником Зуевым. Срочно.

Потянулись долгие минуты ожидания. В кабинете было слышно только тиканье настенных часов. Батурин нервно барабанил пальцами по столу, я стоял у окна, скрестив руки на груди, глядя на серый, промокший внутренний двор Управления.

Наконец, в трубке раздался щелчок. Батурин вытянулся в кресле, словно невидимый московский куратор стоял прямо перед ним.

— Здравия желаю, товарищ полковник. Докладывает Батурин. У нас внештатная ситуация по Романчуку.

Дальше последовал сжатый, сухой доклад. Батурин не стал меня выгораживать, он вывалил всё как есть: случайный контакт на спортплощадке, договоренность о спарринге и завтрашней выпивке. Подполковник говорил так, чтобы в случае чего вся вина пала на зарвавшегося оперативника Ланцева.

Он замолчал, слушая ответ Зуева. Его лицо постепенно меняло выражение — от панического напряжения к напряженному недоумению.

— Так точно. Понял вас... Да. Жду на линии.

Батурин прикрыл трубку ладонью и зло зыркнул на меня:

— Полковник связывается по параллельной линии со Вторым Главком. Молись, Ланцев. Если они решат, что ты перешел черту...

Прошло еще около пяти минут. Для Батурина они тянулись как часы. Наконец, он снова приложил трубку к уху.

— Слушаю, товарищ полковник... Вас понял. Санкция получена. Есть!

Батурин медленно положил эбонитовую трубку на рычаг. Достал носовой платок, вытер крупную испарину со лба и посмотрел на меня взглядом, в котором смешались ненависть и вынужденная безысходность.

— У тебя ангел-хранитель на Лубянке, лейтенант, — хрипло сказал он. — Или ты просто родился в рубашке. Зуев согласовал игру. Считают, что плотный личный контакт с офицером РУМО даст нам преимущество.

Я коротко кивнул. Череп внутри меня торжествовал. Мы получили легальный плацдарм для работы.

— Но, — голос Батурина лязгнул металлом. Он снова стал начальником, почувствовав твердую почву под ногами. — Зуев передал жесточайшие инструкции по твоему поведению. Слушай и запоминай, повторять не буду.

Он поднялся из-за стола, заложив руки за спину.

— Пить ты имеешь право, но напиваться — нет. В разговорах — строжайшее табу на любую конкретику. Никаких упоминаний «Кедра», никаких разговоров о реакторе БН-800. О политике не спорить. Тему Афганистана, если он ее поднимет, глушить на корню — сводить всё к общим фразам о сложном геополитическом положении. На провокации по поводу диссидентов и прав человека не вестись.

Батурин подошел вплотную ко мне.

— Твоя задача, Ланцев — быть гостеприимным русским мужиком. Слушать больше, чем говорить. Фиксировать каждую его фразу, каждую реакцию.

— Я всё понял, Анатолий Сергеевич, — спокойно ответил я, выдерживая его взгляд. — Инструкции ясны.

Я развернулся и вышел из кабинета, оставив Батурина наедине с его графином воды и валидолом. Машина Комитета со скрипом, но дала добро на ту игру, которую я навязал. Завтрашний вечер покажет, кто из нас умнее.

Гостиница в Свердловске-46 не отличалась от тысяч таких же по всему Союзу. Типовая мебель, пропахшие пылью шторы, гудящий пузатый холодильник «ЗИЛ» в углу и графин с мутной водой на тумбочке.

Подполковник Серов, прибывший в краткосрочную командировку из Москвы утренним рейсом, бросил на узкую кровать свой кожаный портфель и устало потер лицо руками.

— Держи, — Серов достал из внутреннего кармана плаща нераспечатанную пачку настоящего американского «Мальборо» и бросил мне на стол. — Конфискат, но курить можно.

Я кивнул, распечатал пачку и щелкнул зажигалкой. Мы закурили в приоткрытую форточку, глядя сквозь мокрое стекло на серые, залитые дождем улицы секретного города.

— Юрий Петрович, как там дела на Лубянке? — спросил я, стряхивая пепел за окно. — Что нового в Центре?

Серов вздохнул, присел на скрипучий стул и расстегнул воротник рубашки.

— На Лубянке сейчас дурно пахнет, Витя. ЧП всесоюзного масштаба, генералы на ушах стоят. Ты полковника Щукина помнишь? Из Первого главного управления?

— Научно-техническая разведка, — кивнул я, вспоминая холеного офицера в хорошем костюме. — Добыча западных технологий, промышленный шпионаж. Элита.

— Вот эта самая элита месяц назад устроила форменную резню на пустыре под Москвой, — Серов скривился с нескрываемой брезгливостью. — Банальная, грязная бытовуха, в которую даже поверить сложно. Сидел Щукин в машине со своей любовницей, она тоже из нашего аппарата. Что-то они там не поделили, разругались. Щукин сорвался с катушек, достал нож и начал ее резать.

Я недоверчиво поднял бровь. Поножовщина в «Жигулях»?

— Она вырвалась, закричала, — монотонно продолжал Серов. — Мимо шел какой-то мужик, бросился на помощь. Так этот интеллигентный полковник ПГУ заколол случайного свидетеля насмерть. Взяла его милиция по горячим следам. Сейчас Щукин задержан, идет следствие.

— М-да, — я покачал головой. — Допился? Или нервный срыв?

— Если бы. Когда начали шерстить квартиру этой самой недорезанной любовницы, всплыли очень интересные вещи. Швейцарские часы с бриллиантами. Импортные шубы. Золото. Подарки Щукина.

— Красиво жить не запретишь, — усмехнулся я. — Запустил лапу в оперативный бюджет?

Серов сделал затяжку.

— Пусть следователи разбираются, куда он там лапу запустил, — Серов махнул рукой, отгоняя московские проблемы. — Черт с ним, с Щукиным. У вас-то тут как дела? Что иностранцы?

— Пока тихо-мирно, — я отошел от окна. — Группа МАГАТЭ полностью под нашим контролем. Поселили в санатории, возим по утвержденным маршрутам. Собирают образцы почвы, воды, катаются по периметру. Полностью проглотили нашу легенду. Констатируют аварию на гражданской АЭС из-за теплового перегрева. Всё идет по плану.

— А этот американец? Романчук из военной разведки? — прищурился Серов.

— Ведет себя абсолютно спокойно, — я отошел от окна. — Никуда не лезет, лишних вопросов не задает. И именно это напрягает больше всего. Юра, он кадровый волкодав из военной разведки. Пентагон не стал бы присылать такого спеца просто посмотреть на старую воронку. У них и так есть все спутниковые снимки взрыва.

Серов покрутил в пальцах тлеющую сигарету и нахмурился.

— Думаешь, у него другая цель?

— Ему абсолютно плевать на последствия старой аварии, — я посмотрел Серову прямо в глаза. — Ему нужен БН-800. Военную разведку всегда интересует то, что будет работать завтра, а не то, что сгорело вчера. Они хотят пощупать, сломали они нам хребет той диверсией, или мы снова на ногах.

Серов обдумал мои слова и кивнул.

Мы затушили сигареты. Московские новости остались московскими новостями, а у меня впереди был ужин с Питером Романчуком.

Глава 6 «Заготовка для эндшпиля»

Изолятор временного содержания УВД Свердловска-46. Конвойный прапорщик, не проронив ни слова, провел меня по узкому, крашеному в казенный зеленый цвет коридору, где пахло хлоркой, кислым потом и страхом. Лязгнул засов, и я шагнул в допросную, где время, казалось, застыло еще в пятидесятых.

Дмитрий сидел за привинченным к полу столом под тусклой, зарешеченной лампочкой. За то время, что Тарасов прессовал его группу, ветеран-сталкер заметно сдал, но не сломался. Серое армейское х/б висело на нем мешком, под глазами залегли глубокие тени, но взгляд выцветших глаз оставался жестким, немигающим. Усталый тигр в клетке, который ждет своего часа, а не затравленная мышь.

Я прошел к столу, выдвинул табурет и сел напротив. Череп хладнокровно фиксировал мельчайшие реакции объекта: напряжение плеч, судорожный сглот, чуть расширенные зрачки. Он ждал очередного раунда допроса, угроз, давления.

— Как кормят, солдат? — спросил я ровным, лишенным эмоций голосом, доставая из кармана пачку красного «Мальборо» — конфискат от Серова сегодня пришелся как нельзя кстати.

Дмитрий дернул углом рта, криво усмехаясь. Голос его прозвучал хрипло, прокуренно, но без тени заискивания.

— Тюремная пайка — не сухпаек в «зелёнке», начальник. Жрать можно, если желудок луженый. Но Тарасов твой, сука, курить не дает. Третьи сутки уши пухнут.

Я, не спеша, распечатал пачку, достал сигарету и щелкнул зажигалкой. Глубоко затянулся, позволяя ароматному дыму заполнить пространство между нами. Это был жестокий, но необходимый психологический прием доминирования. Я видел, как у Дмитрия дернулся кадык. Молча пододвинул пачку и зажигалку по столешнице к нему.

Ветеран не заставил себя ждать. Схватил сигарету трясущимися пальцами, прикурил, затягиваясь с такой жадностью, словно это был последний глоток воздуха. Зал наполнился дымом. Мы помолчали пару минут, слушая гул люминесцентной лампы и отдаленные крики из коридора. Спешка сейчас была моим главным врагом.

— Тарасов готовит материалы в прокуратуру, Дима, — наконец произнес я, стряхивая пепел на бетонный пол. — Статья тяжелая. Покушение на хищение государственного имущества по 89-й, плюс Указ по режиму. С твоим «афганским» прошлым и репутацией сталкера — это семь лет лесоповала минимум. Адвокат тут не поможет, только разорит семью. Подельники твои поплыли, валят всё на тебя как на организатора.

Дмитрий выпустил струю дыма в потолок и перевел на меня скучающий взгляд. Он был фаталистом. Армейская школа научила его принимать неизбежное.

— Я в Кандагаре под минометными обстрелами сидел, начальник. Думаешь, меня твоя тайга испугает? В тюрьме хотя бы не стреляют. Мне что здесь сидеть, что на лесоповале дрова пилить — один хрен. Отставить страшилки. Мы с тобой уже договорились. Я на связи, жду сигнала. Какого хера я здесь парюсь?

— Сегодня вы с парнями выходите на волю под подписку о невыезде и надлежащем поведении. Понял? Суд будет, но приговор — условный срок и штраф. Считай, легко отделались.

Дмитрий задумчиво затушил окурок. Он оценивал расклад. Свобода, сохранение авторитета на улице — он снова становился «фартовым мужиком».

— Подписка... Допустим. И какова цена вопроса? Что я должен за это сделать?

Я не стал отвечать сразу. Медленно залез во внутренний карман ветровки и достал толстую пачку денег. Советские десяти- и двадцатипятирублевые купюры, туго перевязанные банковской резинкой. Сумма была значительной — восемьсот рублей. Кинул пачку на стол. Глухой звук удара денег о дерево гулко разнесся по камере.

Дмитрий посмотрел на деньги, затем на меня. В его взгляде смешались недоумение, подозрение и алчность. Он был циником, он знал, что бесплатный сыр бывает только в мышеловке, но сумма была слишком большой, чтобы ее игнорировать.

— Это что? Аванс за «хабар» из Зоны? — хрипло спросил сталкер.

— Это тебе на банкет, Дима, — спокойно ответил я. — Слушай внимательно и запоминай, повторять не буду. Сегодня вечером вы выходите. Завтра. Суббота. Девятнадцать ноль-ноль. Ты собираешь своих парней, всю группу. Вы едете в Среднеуральск, в ресторан «Тайга». Заказываете стол, водку рекой, икру, балык. Всё по высшему разряду. Деньги я тебе дал.

Я сделал паузу, давая информации уложиться у него в голове.

— Ваша задача — нажраться. Громко. Отметить освобождение. Рассказать всем, кто будет слушать, какой ты крутой мужик. Чтобы весь город знал: Дима — солдат удачи. Все понятно?

Дмитрий молчал, барабаня пальцами по столешнице. В его голове крутились шестеренки, он пытался просчитать мою игру.

— В Среднеуральск? В «Тайгу»? — задумчиво протянул он. — С чего такая щедрость, начальник? И к чему этот цирк в ресторане? Это не мой стиль. Я привык тихо ходить, тихо хабар таскать, тихо деньги тратить. А тут — шоу на весь район. Палево сплошное. Для чего это всё? Какова боевая задача?

Череп хладнокровно анализировал его подозрения. Старый армеец и опытный сталкер, он чуял подвох. Нельзя было рассказывать ему про Романчука и игру с РУМО. Это было не его ума дело.

— Твое дело — не задавать вопросов, Дима, а выполнять приказ, — мой голос лязгнул металлом, отсекая любые дискуссии. — Я не благотворительный фонд. Я покупаю твою репутацию фартового мужика. Почему именно «Тайга» и именно в девятнадцать? Потому что я так сказал.

Дмитрий сглотнул. Он понял всё по моему тону. Азарт игрока, получившего второй шанс, перевесил осторожность. Он медленно протянул руку и забрал пачку денег со стола, пряча ее под армейское х/б. Это был момент подписания контракта.

Я поднялся, поправил ветровку и постучал в дверь, вызывая конвойного.

— Не подведи, солдат, — бросил я через плечо.

Я вышел из камеры, не оборачиваясь. Дверь допросной с грохотом закрылась за мной, отрезая от Дмитрия.

Ресторан «Тайга» в соседнем Среднеуральске, куда мы с Романчуком вырвались на стареньком такси, жил своей привычной, густой советской жизнью. Бархатные портьеры, впитавшие табачный дым десятилетий. Запах жареного мяса, чеснока и дешевого парфюма. На эстраде в углу ресторанные лабухи в мятых пиджаках старательно, с надрывом выводили какой-то цыганский романс, заглушая звон посуды.

Это был обычный открытый город рабочих и инженеров. Никаких тройных периметров, никаких пропусков. Идеальная декорация для того, чтобы человек расслабился и снял маску.

Мы сидели за угловым столиком, накрытым жесткой, накрахмаленной скатертью. Между нами стоял уже второй запотевший графин водки. Питер пил не по-американски. Он не цедил алкоголь через губу, разбавляя его льдом. Он пил по-нашему — опрокидывая стопку в горло, резко и жестко, словно гася внутри какой-то пожар.

И под воздействием этого алкоголя безупречный офицер военной разведки Питер Романчук начал таять, обнажая свой истинный, спрятанный под дорогой оболочкой каркас. Он превращался в Петро.

Его фирменная, приклеенная к лицу американская улыбка — этот обязательный атрибут успешного гражданина свободного мира — сползла. Лицо отяжелело, черты заострились, а в серых глазах появилась та самая глухая, беспросветная славянская тоска, которую невозможно подделать ни в одной разведшколе мира.

— Ты не понимаешь, Витя, — его голос стал глуше, мелодика речи неуловимо изменилась. — Вы здесь живете бедно, серо, в очередях стоите. Но вы — живые. У вас кровь горячая. А там... Там всё из пластика. Улыбки из пластика, отношения из пластика. Общество дантистов и адвокатов. Там не с кем просто сесть и вот так, до дна, поговорить. Чтобы душу вывернуть.

Он крутил в пальцах пустую рюмку, глядя куда-то сквозь меня.

Я работал с ледяной, математической точностью, перебирая версии. Что это? Блестящая оперативная игра? Подстраивается под меня, использует классическую технику отзеркаливания и «разговора по душам», чтобы вызвать эмпатию и втереться в доверие? РУМО учит мимикрировать под любую среду. Я взял эту исповедь на карандаш. Нужно было проверить его рефлексы. Слова можно контролировать, спинной мозг — нет.

Я молча наполнил наши рюмки до краев.

— За то, чтобы всегда оставаться человеком, — коротко произнес я, поднимая стекло.

— Давай.

Питер чокнулся со мной. Он резко выдохнул воздух в сторону — характерным, рубленым движением, чтобы не обжечь гортань спиртовыми парами. Опрокинул водку в рот. А затем сделал то, что окончательно расставило всё по местам.

Он не потянулся к вилке с маринованным грибом или куску селедки. Его рука на автомате, повинуясь глубочайшему, вбитому в подкорку генетическому коду, взяла с тарелки кусок черного бородинского хлеба. Романчук уткнулся в него носом, глубоко, с закрытыми глазами вдыхая густой, кисловатый запах дрожжей и ржаной муки, и только после этого откусил половину.

Череп мысленно поставил жирную галочку. Это память поколений. Это послевоенное детство в лагерях для перемещенных лиц, где запах настоящего черного хлеба был запахом жизни. Передо мной сидел не американец. Передо мной сидел наш человек, надевший чужую форму и давший присягу чужому флагу. И это делало его опаснее в десять раз.

В этот момент в другом конце зала, у самых колонок, грохнул смех и звон разбитого стекла.

Я повернул голову. За сдвинутыми столами гуляла шумная компания. В центре, вальяжно откинувшись на спинку стула и обнимая за талию какую-то ярко накрашенную девицу, сидел Дмитрий. Мой сталкер. На нем была все та же выцветшая песчаная «мабута», грудь распахнута, на столе перед ним батарея бутылок и небрежно брошенная пачка крупных купюр. Он играл свою роль загулявшего солдата удачи идеально.

Питер тоже перевел взгляд на шумный стол. Его брови слегка сошлись на переносице.

— Местный колорит? — усмехнулся он, кивая в сторону Дмитрия. — Бандиты?

Я как бы невзначай усмехнулся, подливая нам еще по чуть-чуть. Пришло время вкидывать наживку.

— Хуже. Местная головная боль. Сталкеры. Стругацких читал? «Пикник на обочине»?

— Слышал, — Питер чуть подобрался, хотя его поза оставалась расслабленной.

— Вот эти идиоты начитались, — я пренебрежительно махнул рукой в сторону Дмитрия. — Лезут в закрытые зоны, за периметр. Туда, куда их не просят. У нас тут хватает промышленных могильников, старых полигонов, отвалов. Ищут какой-то радиоактивный хлам, фонящие куски металла, оплавленную породу. Думают, что это артефакты. Тащат всё это дерьмо в город, продают подпольным коллекционерам за бешеные деньги. Романтика, мать их.

Я отпил из стакана с минералкой и краем глаза посмотрел на американца.

Питер Романчук сидел, подперев подбородок рукой, и смотрел на стол Дмитрия. На его лице всё еще блуждала пьяная, сентиментальная улыбка, но глаза... Глаза протрезвели мгновенно. В них исчезла влага ностальгии. Это был взгляд хищника, который увидел брешь в заборе. На долю секунды зрачки американца сузились, словно диафрагма объектива, намертво фиксируя лицо Димы, его одежду и тех, кто с ним сидит.

Клюнул. Заглотил по самые жабры. Он искал неформальный выход на зону аварии — и я ему его дал.

— Дикий край, — Питер отвернулся от чужого стола и поднял свою рюмку, снова натягивая маску захмелевшего собеседника. — Давайте выпьем, Виктор. За порядок.

Из ресторана мы вышли далеко за полночь. Уральский дождь сменился колючим, мелким снегом. Такси — дребезжащая «Волга» с шашечками — довезло нас до главных ворот санатория.

Мы молча прошли через вахту и поднялись на третий этаж, к номеру Питера.

— Зайдешь? — Романчук остановился у своей двери, позвякивая ключами.

В его голосе не было и следа ресторанной меланхолии.

— У меня есть бутылка отличного бурбона. Настоящего, из Кентукки. Проведем сравнительный анализ с вашей водкой.

В голове мгновенно всплыл ледяной голос Батурина: «Никакой самодеятельности! Шаг влево — расстрел». И жесткие инструкции полковника Зуева из Москвы. Моя задача на сегодня была выполнена — наживка вброшена, контакт установлен. Дальше нужно было уходить.

Но мой внутренний Череп, въевшийся в кровь оперативный инстинкт, требовал обратного. Отказываться сейчас — значит разрушить ту хрупкую, пьяную связь, которую мы выстроили в ресторане. Разведка не работает по графику с девяти до шести.

— Сравнительный анализ — дело научное, — я усмехнулся. — Наливай.

Мы зашли в номер. Обычный люкс советского санатория. Никаких следов секретной аппаратуры на виду, вещи аккуратно сложены.

Питер подошел к тумбочке, даже не сняв куртку. Достал из своего знаменитого армейского рюкзака пузатую бутылку «Мейкерс Марк» и поставил на стол два гостиничных стакана.

— Закуски нормальной нет, — он развел руками. — Только фрукты, которые администрация заботливо оставляет на подносе.

Он взял крупное зеленое яблоко, пошарил в тумбочке и извлек небольшой складной нож. Раскрыл лезвие с негромким щелчком.

И тут Питер Романчук совершил действие, которое окончательно, железобетонно выдало его нутро. То, что невозможно симулировать.

Любой европеец или американец, чтобы разрезать яблоко или отрезать кусок колбасы, положит его на доску или тарелку, и будет резать лезвием от себя, упираясь в стол. Это базовый бытовой навык западного человека.

Питер не стал искать тарелку. Он зажал яблоко в ладони, поднес к нему нож и начал быстро, профессионально срезать дольки лезвием на себя, направляя острый клинок прямо к подушечке своего большого пальца. Срезал кусок — и ловким движением с ножа отправил его в рот.

Так резали сало и картошку в окопах. Так резали закуску мужики в гаражах и на заводах по всему Союзу. Это была крестьянская, окопная, чисто наша привычка — резать на весу, доверяя своему пальцу больше, чем разделочной доске.

Я молча смотрел на эту картину, принимая из его рук стакан с янтарной жидкостью.

Американец мог носить костюмы за тысячу долларов, мог цитировать Томаса Джефферсона и служить в элите Пентагона. Но внутри он навсегда остался нашим. Сложнейшим, умным, смертельно опасным врагом, с которым мы говорили на одном языке.

Утром с хмельной головой я ехал в горотдел КГБ. Сигнал я заметил, когда служебная «Волга» притормозила у железнодорожного переезда рядом с промзоной. На красном, облупленном металле пожарного щита, висевшего на глухой кирпичной стене трансформаторной будки, появился четкий, жирный крест, нарисованный белым мелом.

Мой внутренний оперативник мгновенно перешел в рабочий режим, отсекая сонливость и воспоминания о вчерашней водке. Это был экстренный канал связи. Система, старая как само ведомство, но работающая безотказно. Меловой крест означал одно: ситуация получила развитие. Я не зря сунул ему в ИВС вместе с деньгами бумажку с инструкцией по экстренной связи. Требуется немедленная личная встреча на запасной точке.

Я ударил по тормозам, развернулся через сплошную и погнал машину к стадиону «Труд».

Место явки я выбирал сам, строго по учебникам оперативной работы. Открытая, продуваемая всеми ветрами бетонная чаша стадиона. На верхних ярусах трибун обзор составляет все триста шестьдесят градусов. Срисовать «хвост» здесь проще простого, а плотный весенний ветер надежно глушит любые разговоры.

Припарковав машину за два квартала, я поднялся по влажным, выщербленным ступеням на самый верхний сектор.

Дмитрий уже ждал. Сталкер сидел на облезлой деревянной скамейке, подняв воротник своей выцветшей «афганки», и неторопливо курил. Заметив меня, он не стал вскакивать или суетиться. Он просто сплюнул табачную крошку и проводил меня цепким, оценивающим взглядом. В его позе не было ни капли вчерашней кабацкой расслабленности, но не было и страха. Передо мной сидел собранный, включившийся в работу ветеран, который только что понюхал порох и теперь прикидывал сектора обстрела.

— Погода дрянь… — я остановился в метре от него, засунув руки в карманы плаща.

Дмитрий криво усмехнулся, стряхивая пепел.

— Ты мне вчера кого подкинул? Сказал, серьезный соперник будет, а сам под танк меня бросил. Причем под тяжелый.

— Не по зубам оказался? — я спокойно выдержал его взгляд.

— По зубам, не по зубам — вскрытие покажет, — хмыкнул сталкер. — Но мужик этот твой... из другой лиги. Я таких не встречал.

— Рассказывай, — коротко приказал я.

— Пошел я, значит, отлить, — Дмитрий затянулся, вспоминая детали. — В туалете никого. Умываюсь. Заходит этот твой дружок. Спокойно так, без суеты задвигает щеколду на двери. Подходит к соседней раковине, включает воду. Никаких наездов, никаких бычьих взглядов. Просто моет руки и смотрит на меня через зеркало.

Дмитрий чуть подался вперед, и в его глазах я увидел тот самый знакомый, нездоровый блеск человека, поймавшего дозу адреналина.

— И говорит мне, тихо так, вежливо: «Есть работа. Плачу хорошо. Если готов работать — приходи».

— Дата? Место? — я чеканил слова, фиксируя фактуру.

— Четырнадцатое число. Ровно в девятнадцать ноль-ноль. Свердловск, центр города, на Плотинке, — Дмитрий скомкал пустую пачку из-под сигарет. — Сказал, будет ждать ровно пять минут.

Четырнадцатое апреля. Семь вечера. Именно в этот день делегация МАГАТЭ в рамках культурной программы должна была приехать в Свердловский государственный академический театр оперы и балета на «Лебединое озеро».

Питер Романчук отработал блестяще. Никаких угроз, никакого физического давления на незнакомой территории. Только деловое предложение, бьющее точно в цель — в жадность и авантюризм уральского контрабандиста. Он спланировал свой отрыв от нашей наружки прямо в центре мегаполиса, в театральной сутолоке. Он думал, что переиграл систему. Он не знал, что весь его побег был срежиссирован мной еще вчера вечером за рюмкой водки.

— И что ты ему ответил? — спросил я.

— Сказал, что подумаю, — сталкер пожал плечами. — Он кивнул, вытер руки и вышел. Никаких «не придешь — урою». Но знаешь... У него глаза как прицел у снайпера. Одно неверное движение с моей стороны на этой встрече, одна попытка кинуть — и он меня просто выключит. Сломает кадык и пойдет дальше.

Дмитрий замолчал, глядя на мокрый бетон стадиона.

— Включаешь заднюю? — я чуть прищурился, прощупывая его настрой.

Я знал ответ. Пугать его тюрьмой было не нужно. Ему нужно было дать то, ради чего он вообще жил. Игру со смертью.

Дмитрий поднял на меня взгляд и вдруг широко, искренне оскалился.

— Обижаешь. Я с самого Афгана так не заводился. Тут у вас на гражданке с тоски сдохнуть можно — водка, бабы, да менты на проходной. А этот твой дружок... с ним интересно. Ставки настоящие.

— Ставки будут еще выше, Дима, — я тоже позволил себе легкую, холодную усмешку. — Ты пойдешь на эту встречу. Сыграешь с ним в его игру.

Сталкер с шумом втянул в себя холодный воздух. Выбор между скучной отсидкой и игрой на грани фола для него даже не стоял.

— Заметано! Четырнадцатого я буду в Свердловске.

Я коротко кивнул, развернулся и пошел вниз по ступеням.

Ветер на стадионе усилился, разгоняя утренний туман. Партия стремительно приближалась к эндшпилю. Питер Романчук сделал свой ход.

Глава 7 «Слепая зона»

Кабинет директора атомной электростанции Игоря Константиновича Белозерова располагался на самом верхнем этаже административного корпуса. Из его широких панорамных окон открывался индустриальный, давящий своей мощью вид: гигантские бетонные конусы градирен, изрыгающие в уральское небо густые столбы белого пара, бесконечная паутина ЛЭП и строгие, холодные геометрические формы реакторных блоков.

Я коротко постучал и вошел, не дожидаясь ответа.

Белозеров сидел за массивным Т-образным столом, заваленным синьками инженерных схем и графиками выработки электроэнергии. Директор выглядел так, словно не спал как минимум неделю, а то и две. Галстук был небрежно ослаблен на вороте помятой рубашки, а в массивной хрустальной пепельнице дотлевала забытая сигарета, отравляя воздух едким дымом.

Перед ним, точно бомба с часовым механизмом, лежала тонкая папка из плотного серого картона со штампом «Совершенно секретно».

— Присаживайся, Виктор Сергеевич, — глухо, надтреснутым голосом произнес директор, даже не подняв на меня воспаленных глаз.

Он постучал по серой картонке указательным пальцем, на котором желтело никотиновое пятно.

— Научная группа закончила предварительный анализ аномалии на «Кедре-14». И то, что они там накопали... Это не лезет ни в какие ворота.

Я молча отодвинул стул, сел напротив директора и выжидательно посмотрел на него. Эмоции в нашей работе — лишний балласт.

— Помнишь бойцов патруля, которых мы вывезли оттуда в перепуганном состоянии? — Белозеров открыл папку, и я заметил, как дрожат его пальцы. — Мы имеем дело с радиационным феноменом, природу которого наши физики до конца объяснить не могут.

— Игорь Константинович, давайте без лирики, — спокойно попросил я, доставая из внутреннего кармана пиджака рабочий блокнот. — Оставьте эмоции писателям-фантастам. Только сухие факты. Что именно находится в подвале?

Белозеров глубоко затянулся новой сигаретой, судорожно закашлялся и смял ее в пепельнице.

— В подвале законсервированного здания складировались экспериментальные бериллиево-графитовые сборки. Отражатели нейтронов повышенной плотности. Они ждали своей очереди для технической утилизации. Когда произошла та самая диверсия... — директор инстинктивно понизил голос, — Произошел мощнейший скачок напряжения и колоссальный выброс нейтронного потока.

Он перелистнул страницу отчета, испещренную сложными формулами и графиками спектрального анализа.

— Эти графитовые сборки сработали как губка. Они подверглись аномальному, запредельному нейтронному облучению. Структура материала необратимо изменилась на атомарном уровне. Теперь они не просто «фонят», как обычные отходы. Они генерируют жесткое, пульсирующее гамма-излучение. Специалисты пишут, что радиационное поле там нестабильно, оно накатывает невидимыми волнами, как прилив.

— И каков механизм воздействия на человека? — я подобрался.

Мой внутренний аналитик мгновенно перевел эту информацию из категории абстрактной физики в категорию конкретной оперативной угрозы.

— Как удар кувалдой по центральной нервной системе, — мрачно ответил Белозеров, глядя на меня исподлобья. — Излучение такой плотности мгновенно ионизирует воздух в замкнутом пространстве подвала, превращая его в токсичный озоновый коктейль. При приближении к источнику на дистанцию менее десяти метров человек получает тяжелейший радиационный шок нервных окончаний. Происходит резкое падение артериального давления, спазм сосудов головного мозга и мгновенная потеря сознания. Глубокий обморок. Вы просто выключаетесь, как перегоревшая лампочка.

Директор с силой захлопнул папку. В его взгляде читался неприкрытый, животный ужас ученого-технократа, столкнувшегося с неподконтрольной и смертоносной стихией.

— Если человек пролежит в этом поле без сознания больше пяти минут — это гарантированная смерть от острой лучевой болезни. Внутренние органы просто сварятся в собственном соку, ткани начнут распадаться. Подвал «Кедра-14» — это невидимая смертельная ловушка, Виктор.

Я молча переваривал услышанное, машинально крутя в пальцах карандаш.

— Я звонил в министерство по спецсвязи, — голос Белозерова вырвал меня из раздумий, он нервно забарабанил пальцами по столу. — Я требую тотального усиления охраны периметра! Если об этом узнают иностранцы... Если этот ваш Романчук или комиссия МАГАТЭ сунут свои носы и дозиметры в этот сектор, разразится международный скандал, какого Советский Союз еще не знал!

Директор вскочил с места, начав тяжело, как медведь в клетке, мерить шагами просторный кабинет.

— Нас обвинят в разработке незаконного радиационного оружия! Скажут, что мы нарушаем все конвенции, а авария на АЭС — это лишь ширма для тайных испытаний! Американцы сгноят нас санкциями! Мне нужны железобетонные гарантии безопасности. Необходимо немедленно выставить вокруг «Кедра-14» тройное кольцо оцепления! Нагнать туда бронетехнику, БТРы. Поставить вышки с прожекторами и крупнокалиберными пулеметами. Заминировать подходы, в конце концов! Там бродят эти недобитые мародеры, сталкеры, они же рано или поздно вскроют наш хлипкий периметр!

Я дал ему выговориться. Дал выплеснуть накопившийся страх. Когда он снова оперся руками о стол, я заговорил. Мой голос звучал ровно, холодно, резко контрастируя с его административной истерикой.

— Никаких вышек, Игорь Константинович. Никаких БТРов, никаких пулеметов, собак и минных полей.

— Вы с ума сошли?! — Белозеров задохнулся от возмущения, его лицо пошло красными пятнами. — Я пишу официальную бумагу на имя Заварзина! Я дойду до Москвы, до ЦК!

— Теперь выслушайте меня. У нас на территории сейчас находится официальная комиссия МАГАТЭ, — чеканя каждое слово, произнес я. — Иностранцы свободно перемещаются по согласованным маршрутам. А теперь представьте картину: они видят, как вокруг полуразрушенного, неприметного блока «Кедра-14», который по всем нашим официальным документам проходит как обычный склад списанного хозяйственного инвентаря, внезапно вырастают бетонные надолбы, сторожевые вышки и рота солдат Внутренних войск при полной боевой выкладке.

Я выдержал театральную паузу, позволяя ему самому дорисовать картину.

— Вы сами, своими собственными руками, повесите над этим подвалом гигантскую вывеску для Пентагона: «Главный секрет Советов находится именно здесь! Идите сюда!». Это красная тряпка для любой разведки мира. И для сталкеров, кстати, тоже. Местный криминал не лезет туда, где скучно и тихо. Они лезут туда, где стоит жесткая охрана. Для них охрана означает высочайшую ценность артефакта.

Белозеров медленно, как подкошенный, опустился в свое кресло. Его лицо снова приобрело землистый оттенок. Он был умным мужиком и понимал, что моя логика безупречна.

— Золотое правило нашего ведомства, Игорь Константинович, — уже мягче, убавляя металл в голосе, добавил я. — Если хочешь что-то надежно спрятать — не привлекай к этому внимания.

— И что вы предлагаете? — глухо спросил он, массируя пульсирующие виски. — Оставить смертельную радиационную аномалию открытой всем ветрам? Надеяться на русский авось?

— Никак нет. Периметр будет под абсолютным, герметичным контролем. Но этот контроль будет невидимым. Визуально блок «Кедр-14» должен выглядеть точно так же, как и месяц назад — заброшенной, никому не нужной свалкой строительного мусора.

Я застегнул пуговицу пиджака, всем своим видом показывая, что дискуссия окончена и решение принято окончательно.

— За безопасность объекта отвечаю я. Ваша задача — продолжать работать с делегацией МАГАТЭ так, словно никакого отчета группы вы в глаза не видели. Улыбайтесь, поите их уральским чаем, возите на безопасные участки. А если Романчук или местные сталкеры попытаются сунуться в зону «Кедра», это моя забота.

Белозеров долго молчал, глядя на серую папку с грифом секретности. Затем он медленно, обреченно кивнул.

— Хорошо, Виктор Сергеевич. Я принимаю ваши аргументы. Но письмо Заварзину я все равно напишу. Сегодня же.

— Это ваше законное право, — кивнул я.

Над Свердловском висело серое небо. Царили ледяной ветер и привычная суета закрытого, но огромного промышленного мегаполиса. После тишины ведомственного санатория город казался бурлящим котлом. Идеальная среда для того, чтобы раствориться.

На массивных настенных часах было двадцать два ноль-ноль. Просторный зал заседаний областного Управления КГБ на улице Вайнера пах мастикой, крепким табаком и поздним нервным напряжением. Во главе длинного полированного стола сидел полковник Зуев, прибывший из Москвы для личного контроля за острой фазой операции «Гости». Его лицо, изрезанное глубокими морщинами, оставалось непроницаемым.

Докладывал начальник местной контрразведки — тучный, краснолицый подполковник, чья линия ответственности покрывала весь Свердловск. Он стоял у трибуны, опираясь на нее массивными руками, и бодро чеканил слова вечернего оперативного доклада.

— ...Таким образом, товарищ полковник, первый этап культурной программы прошел без нештатных ситуаций. Объекты были вывезены на границу Европы и Азии. Продемонстрировали живой интерес, активно фотографировались у стелы. Контакт с негласными сотрудниками из числа сопровождающих шел в рамках легенды.

Контрразведчик сглотнул, переходя к следующему пункту.

— Далее по маршруту — Уральский геологический музей. Здесь объекты задержались дольше положенного, изучая образцы минералов, но попыток оторваться от группы не зафиксировано. Иностранцы вели себя как типичные туристы.

Зуев сухо кивнул, не отрывая взгляда от докладчика.

— Переходите к вечерней программе, подполковник. Меня интересует четырнадцатое число. Театр.

Тучный офицер едва заметно напрягся, но голос его остался столь же бодрым:

— Вечером четырнадцатого числа делегация должна была посетить Свердловский государственный академический театр оперы и балета. Давали «Лебединое озеро». Посещение состоялось. Однако состав группы был неполным.

В зале повисла тишина.

— Поясните, — бросил Зуев.

— Романчук Питер, — контрразведчик заглянул в свои бумаги. — За два часа до выезда из гостиницы объект связался с администратором и сообщил о резком ухудшении самочувствия. Сослался на пищевое отравление. От вызова врача категорически отказался. Принял решение остаться в своем номере на вечер.

Зуев медленно сцепил пальцы в замок и подался вперед.

— И вы, разумеется, обеспечили плотный контроль за больным? В центре города-миллионника? Напомню, что Романчук — кадровый офицер военной разведки.

— Так точно! — подполковник вытянулся по стойке смирно, обиженно выпятив грудь. — Контроль был абсолютным! Мы пасли его непрерывно. На обоих выходах с парадной лестницы и у лифтов дежурила «наружка». Под окнами фасада находилась машина наблюдения. Мы гарантируем, что Романчук свой номер не покидал!

— Парадной лестницы? Фасада? — голос Зуева стал тихим и оттого еще более страшным. — А пожарная лестница в торце коридора? А служебный выход через кухню ресторана во внутренний двор?

Подполковник побледнел.

— Там... был пост на улице...

Зуев перевел немигающий взгляд на меня. Мы оба понимали: пока местные топтуны караулили запертую дверь номера, Романчук технично ушел черными ходами и провел встречу с моим источником.

— Доклад принят, подполковник. Все свободны, кроме лейтенанта Ланцева, — сухо бросил полковник.

Я сделал небольшую паузу, дождавшись, пока шаги за дверью утихнут.

— Моя явка со сталкером запланирована на завтра, сразу после того, как делегация убудет обратно в санаторий.

Зуев молчал несколько секунд, обдумывая расклад.

— Жду от тебя немедленного доклада по результатам. Местная контрразведка уверена, что Романчук не покидал гостиничного номера.

Уральские контрразведчики стерегли Романчука как зеницу ока. Но я не сомневался в сотруднике РУМО. Американец не стал бы ломать комедию с пищевым отравлением просто так. Он технично ушел у них из-под носа, провернув классический отрыв в чужом городе. Вопрос был лишь в том — как именно, и состоялся ли его контакт с Димой на Плотинке. Никакой паники не было. Только холодный, расчетливый азарт. Вскрытие покажет, кто кого переиграл.

На следующее утро, выйдя на улицу, я с наслаждением вдохнул уральский воздух. Делегация МАГАТЭ паковала чемоданы перед отъездом обратно в санаторий, а мне оставалось только ждать. Чтобы сбросить нервное напряжение перед плановым сеансом связи с Димой, я решил прогуляться по городу и физически ощутить тот рельеф, на котором вчера развернулась активная фаза игры.

Свердловск тысяча девятьсот восемьдесят третьего года не пытался казаться приветливым. Это был суровый, стальной хребет империи, город заводов-гигантов и закрытых оборонных НИИ, ковавший ядерный щит страны.

Я поднял воротник плаща и неспешно зашагал по Вайнера. В апреле Урал закипает медленно, неохотно отдавая зимние позиции. Под ногами хлюпала грязная снежная каша, перемешанная с песком и угольной пылью, а с потемневших карнизов купеческих особняков, зажатых между безликими советскими коробками, тяжело срывалась талая вода. Улица гудела. Мимо торопливо шли люди с одинаково озабоченными, серыми от долгой зимы лицами: инженеры с пухлыми портфелями, рабочие в куртках из грубого кожзама, женщины в драповых пальто, рефлекторно сжимающие в руках авоськи на случай внезапного «выброса» дефицита в ЦУМе или «Пассаже».

В воздухе висел стойкий запах сырости, дешевого бензина и жареных беляшей, которые продавала дородная тетка в белом халате из помятой алюминиевой тележки на углу. Я растворился в этой толпе, став невидимой, но неотъемлемой частью системы. Череп работал в фоновом режиме, сканируя лица, выхватывая обрывки разговоров, считывая ритм мегаполиса.

Обогнув ЦУМ, я вышел на площадь Пятого года. Простор ударил по глазам, заставив прищуриться от резкого порыва ветра. Площадь была вымощена брусчаткой — неровной, исторической, помнящей еще конные экипажи, а теперь дрожащей под тяжестью красных и желтых чешских «Татр». Трамваи с лязгом и скрежетом разрезали площадь, высекая синие искры из мокрых проводов.

Над всем этим индустриальным муравейником доминировала монументальная громада Горсовета. Серое здание с колоннами и острым шпилем с рубиновой звездой давило своим бескомпромиссным масштабом. Башенные часы на здании гулко отбивали время, отмеряя эпоху. Чуть в стороне, на гранитном постаменте, возвышался Ильич, указывая рукой куда-то вдаль, поверх крыш, в светлое будущее, до которого империя так и не дотянет.

Стоя здесь, на брусчатке, чувствуя вибрацию трамвайных путей, я как никогда остро ощущал колоссальную, слепую инерцию этой государственной машины. Машины, которую такие люди, как Питер Романчук, уже начали аккуратно прощупывать на предмет усталости металла.

Я спустился вниз по проспекту Ленина к реке. Плотинка. Историческое сердце Свердловска, перетянутое плотиной Исети. Слева — городской пруд, скованный ноздреватым, посеревшим апрельским льдом, на котором чернели одинокие фигурки рыбаков. Справа — сброс воды, где река с глухим ревом вырывалась из бетонных шлюзов, разбиваясь в грязную белую пену. Исторический сквер встретил меня влажным холодом и запахом прелой прошлогодней листвы. Вдоль аллей лежали массивные красноватые глыбы родонита и старинные заводские механизмы — огромные ржавые шестерни и ковочные валы демидовских времен, выставленные напоказ как памятники уральской мощи.

Я остановился у массивной чугунной ограды, глядя на бурлящую внизу воду. Идеальное место для тайной встречи. Здесь всегда шумно из-за водоброса, что гарантированно исключает направленную микрофонную прослушку. Здесь много открытого пространства для визуального контроля, но достаточно парапетов, лестниц и тенистых аллей для моментального отрыва. Романчук выбрал эту точку не из-за любви к уральским красотам. Он рассчитал логистику с холодным прагматизмом разведчика. От гостиницы сюда — минут десять-пятнадцать быстрым шагом по проспекту Ленина. Затеряться в толпе, нырнуть в проходной двор и сбросить «наружку» — для профи это дело техники. А здесь, у гудящей воды, вчера вечером он планировал за пять минут перевербовать моего сталкера и раствориться в лабиринтах города.

Я достал сигарету, прикрывая огонек ладонью от ветра, и глубоко затянулся. Осмотр территории был завершен. Капкан захлопнулся еще вчера. У Романчука был свой идеальный план, а у меня — свой. И через пару часов я узнаю, чей сработал лучше. Я щелкнул окурком в бетонную урну, бросил последний взгляд на небо и зашагал прочь от Плотинки.

Глава 8 «Тайная встреча»

Центральный парк культуры и отдыха имени Маяковского. Весна на Урале всегда приходит с опозданием. В будний день, под готовым пролиться ледяным дождем небом, людей здесь было немного. Редкие прохожие кутались в шарфы и торопливо шагали по асфальтированным аллеям, стараясь быстрее миновать открытые пространства.

Над верхушками вековых сосен медленно, с металлическим скрежетом вращалось гигантское колесо обозрения — новая гордость парка. Его пустые разноцветные кабинки раскачивались на ветру, словно маятники гигантских часов, отсчитывающих время до какой-то катастрофы.

Я подошел к одинокому ларьку у входа на центральную аллею. Кутающаяся в пуховую шаль продавщица налила мне два граненых стакана обжигающе горячего, сладкого чая из огромного гудящего титана и бросила на картонку два жареных пирожка с повидлом.

Дмитрий появился из серой массы прохожих абсолютно бесшумно, словно материализовался из холодного тумана. Он был одет в неприметную куртку рабочего покроя и надвинутую на самые брови кепку. Никакой вызывающей афганки или развязной походки. На конспиративной встрече он работал как профессионал.

Я молча кивнул на второй стакан. Мы встали у высокого столика-грибка. Сталкер обхватил горячее стекло озябшими пальцами. Со стороны мы выглядели как двое старых знакомых, выбравшихся перекусить в обеденный перерыв.

— Ну? — негромко спросил я, глядя прямо перед собой. — Как дела?

Дмитрий сделал жадный глоток чая и криво усмехнулся. В его глазах плясали искры того самого нездорового, адреналинового азарта.

— Твой дружок — это что-то с чем-то. Мы встретились секунда в секунду. Он сказал, что ему нужен проводник.

Я напрягся. Моя наживка не просто сработала — Романчук перепрыгнул через промежуточный этап и пошел ва-банк.

— Куда именно?

— На «Кедр-14», — Дмитрий понизил голос, хотя ближайший к нам человек находился метрах в двадцати. — Ему не просто какая-то радиация нужна, Витя. Он назвал объект прямо. Сказал, что знает про аномалии, про то, что после взрыва там физика пошла по одному месту. И сразу предупредил: если я попробую развести его и сводить на обычную фонящую свалку на окраине, он это по своим приборам моментально вычислит. Ему нужен сам эпицентр. И он готов щедро платить тому, кто проведет его мимо постов.

— Откуда у него эта информация? — я резко остановился, выбросив недоеденный пирожок в урну. — Дима, откуда американец, сидящий под колпаком в санатории, вообще знает название «Кедр» и про эпицентр? Ты ему сказал?

— Обижаешь! — сталкер зло сверкнул глазами. — Я свою легенду держу крепко. Но ты думаешь, что Зона на замке? Ты думаешь, ваши автоматчики и колючая проволока всё скрывают?

Он махнул рукой в сторону мрачных заводских труб, дымящих на горизонте.

— Среди нашего брата-сталкера кого только нет. Бывшие срочники Внутренних войск, вохровцы, менты уволенные. У ребят целая сеть. Информацию добывают любую, если знать, кому налить стакан или сунуть пачку рублей. А у твоего Питера, видимо, советских рублей полные карманы. И мозги работают как надо. Он сам купил эти слухи.

Я слушал его, и хладнокровно констатировал: система протекает. Белозеров может сколько угодно требовать БТРы и пулеметы, но человеческий фактор пробьет любую броню. Волкодав из РУМО нащупал эту брешь и использовал ее.

— Что ты ему ответил? — спросил я, возобновляя шаг.

— Сказал, что среди наших ходят слухи про особый объект. Но туда соваться — верная смерть, и мне нужны гарантии, — Дмитрий допил чай, со стуком поставил пустой стакан на жестяную столешницу, и мы не спеша зашагали по аллее. — А теперь ты мне скажи, Виктор Сергеевич, как мы будем действовать дальше?

В его голосе не было паники, был только холодный расчет человека, прикидывающего риски перед боевым выходом.

— Мы пустим его туда, Дима, — жестко ответил я.

Сталкер присвистнул.

— Ты рехнулся. Если он там маяк поставит или образцы возьмет?

— Не возьмет. Мы захлопнем капкан прямо внутри периметра, — я наклонился к нему ближе.

Дмитрий задумчиво потер небритый подбородок.

— Вам решать. Какая у меня задача? И когда идем?

— Конкретные инструкции, окна в графике патрулей и маршрут безопасного коридора я дам тебе на следующей встрече, — отрезал я. — Подготовлю «окно» на периметре.

Мы вышли на берег замерзающего паркового пруда. Ветер здесь был еще злее, поднимая на воде мелкую, колючую рябь.

— Я вот только одного не пойму, — я внимательно посмотрел на сталкера. — Дима, ты же не дурак. Ты понимаешь, что идешь по лезвию ножа. Американец может свернуть тебе шею при малейшем подозрении. Патруль может пристрелить тебя при задержании, если что-то пойдет не так. Зачем тебе это?

Дмитрий отвернулся, глядя на воду. Его плечи расправились.

— Скучно мне. Понимаешь? После Кандагара здесь на гражданке всё пресное, как больничная каша. А твой американец... с ним ставки реальные. Одно неверное движение — и башка с плеч. Кровь снова по жилам бежит.

Он повернулся ко мне, и в его глазах загорелся фанатичный, почти безумный огонь.

— Но главное даже не он. Главное — это сама аномальная Зона. Туда никто не ходит, Витя, — сталкер понизил голос до хриплого шепота. — Вообще никто. Мелкие отвалы мы давно выпотрошили, а этот объект обходят за десять километров. Среди наших такие байки ходят — кровь стынет.

— Байки? — я криво усмехнулся.

— Говорят, что после того взрыва там не только радиация. Там земля отравлена по-другому. Ребята, которые пытались к подвалу подобраться, рассказывали жуткие вещи. Воздух гудит. А в лесу... в лесу следы. Собаки размером с теленка, абсолютно лысые. И тени какие-то мелькают. Один дурак пробрался почти к самому зданию. Вернулся через сутки. Седой как лунь, глаза пустые, харкал кровью. Твердил про невидимый огонь, который сжигает мозг. Там мутанты, Витя. Зона живет своей жизнью. И мне до одури хочется посмотреть, что там на самом деле.

Я слушал этот сталкерский фольклор и не перебивал. Я-то знал правду из секретного доклада Белозерова. Никаких монстров и телепатов там не было. Было невидимое, жесткое пульсирующее гамма-излучение и ионизированный воздух, вызывающий мгновенный радиационный шок нервной системы и разрушение сосудов головного мозга.

Но разубеждать Дмитрия я не собирался. Пусть верит в собак-мутантов. Страх перед неведомым заставит его быть осторожнее и строго следовать моему маршруту, не отклоняясь ни на шаг.

— Ты посмотришь, Дима, — тихо ответил я. — Ты поведешь его прямо на этот объект. Жди сигнала.

Мы разошлись в разные стороны. Колесо обозрения продолжало со скрипом вращаться над весенним Свердловском, отмеряя последние морозные дни.

Временный кабинет полковника Зуева в здании Свердловского управления КГБ казался отсеченным от остального мира невидимой, но непроницаемой стеной. Сюда не долетал шум проспекта Ленина, здесь не было суеты, присущей местным оперативным отделам. Здесь вершилась высшая математика государственной безопасности, не терпящая эмоций и оправданий.

Когда за последним участником расширенного совещания закрылась дубовая дверь, в кабинете остались только мы двое. Зуев ослабил узел галстука, подошел к окну и молча закурил, глядя на небо промышленного гиганта. Я стоял у стола, ожидая, когда он заговорит первым.

— Значит, упустили, — голос полковника прозвучал глухо, без вопросительной интонации, это была констатация факта.

Я не стал отвечать, критиковать коллег мне не хотелось, сейчас важно было другое.

Зуев медленно обернулся. В его глазах не было гнева, только ледяная, сосредоточенная усталость.

— Что ему нужно, Ланцев? Твой источник с ним встретился. О чем они договорились?

— Романчуку известен факт существования объекта «Кедр-14». И он знает, что там находятся не просто остаточные следы тепловой аварии, а настоящие аномалии. — Я выдержал короткую паузу, подчеркивая вес следующих слов. — Американец ищет проводника. Он просит Дмитрия провести его непосредственно к объекту.

Зуев прошел к столу и опустился в кресло. Он сцепил пальцы в замок, превратившись в каменное изваяние.

— Образцы почвы. Соскобы со стен. Графит. И если ему это удастся, американцы одним ударом убивают двух зайцев. Первое: как только их физики положат эти образцы под спектрометр, они мгновенно поймут, что взрыв на Урале произошел не на обычной АЭС. Специфический изотопный состав докажет им применение технологий на быстрых нейтронах. Они поймут масштаб нашей программы БН-800.

— А второе? — я прищурился.

— Второе — это компромат абсолютного уровня. У них на руках окажутся физические доказательства того, что Советский Союз скрывает радиационную катастрофу невиданных масштабов или, что еще хуже для нас, проводит тайные испытания принципиально нового ядерного оружия. С этими пробами они выйдут на трибуну ООН. Они инициируют жесточайший международный скандал, потребуют допустить комиссию МАГАТЭ в святая святых Минсредмаша — в наши закрытые города. Это будет ультиматум. Политический шантаж, который мы не сможем отбить просто нотами протеста.

Тишина в кабинете стала почти осязаемой. Часы на стене отмеряли секунды.

— Каков у нас замысел? — голос Зуева стал сухим и режущим.

— Высылка ничего не даст. Они пришлют другого. Нам нужно не просто избавиться от Романчука, нам нужно дискредитировать саму попытку американцев лезть в эту зону. И мы сделаем это их же руками.

Я подошел ближе к столу.

— Дмитрий согласится на предложение Романчука. Он станет его проводником. Они пройдут через периметр — я лично обеспечу им безопасный коридор в обход патрулей Внутренних войск. Американец зайдет в Зону. Он достанет свои дозиметры, щипцы, контейнеры для проб. И вот в этот самый момент, когда он будет упаковывать фонящий кусок земли с «Кедра-14»... мы его берем.

Я посмотрел полковнику прямо в глаза.

— С поличным. Прямо на закрытом объекте. Со спецсредствами разведки. Это стопроцентный, железобетонный шпионаж, Николай Иванович. Мы возьмем кадрового офицера РУМО США за руку.

Зуев долго смотрел на меня.

— Замысел хорош, — наконец медленно произнес он. — Жесткий. Красивый. Но у него есть одно фатальное слабое звено.

Полковник указал на меня пальцем.

— Твой проводник. Сталкер. Дмитрий. Кто он такой, Ланцев? Уголовник? Контрабандист? Человек, который ради пачки долларов продаст и тебя, и Романчука, и всю эту Зону вместе взятую? Если он на периметре сыграет в свою игру, если он переметнется к американцу или запаникует?

— Дмитрий не подведет, — твердо ответил я, не отводя взгляда. — Я чувствую его. Я знаю его мотивы. Ему не нужны деньги Романчука. Доллары для него — просто резаная бумага. Дима — ветеран Афгана, человек с искалеченной психикой, подсевший на адреналин. На гражданке он задыхается от тоски. Ему забавно играть со смертью. Возможность участвовать в прямой дуэли между КГБ и американской разведкой для него — это высшая доза. Он будет делать то, что я скажу, потому что я даю ему смысл существования.

Лицо Зуева внезапно потемнело. Он с силой впечатал ладонь в столешницу, и звук удара хлестнул по нервам.

— Я это уже слышал, Виктор! — голос полковника зазвенел металлом, от которого мороз прошел по коже. — Я слышал эту самую песню в своем кабинете на Лубянке. От тебя!

Зуев поднялся, нависая над столом. Тень прошлого провала легла между нами незримой, удушливой пеленой.

— Ты точно так же стоял передо мной и ручался за Илью Нудельмана. Ты пел мне про то, что он гений. Что ему плевать на блага, квартиры и премии. Что он живет в мире чистой математики и формул, и поэтому он абсолютно надежен. И чем закончилась твоя тонкая психология, Ланцев?!

Я стиснул зубы так, что заболели желваки. Имя Нудельмана полоснуло по открытой ране. Я вспомнил ту пустую квартиру, смазанные расчеты на меловой доске и холодный ужас осознания того, что мой «бессребреник» сел в самолет до Парижа и сдал американцам всю архитектуру проекта ОГАС. Из-за его паники, из-за моей ошибки в оценке его трусости мы едва не получили второй Чернобыль на четыре года раньше срока. Я помнил, как нас спасло только чудо и эгоизм другого человека.

— В этот раз агентурная ошибка недопустима, — чеканил Зуев, не сводя с меня взгляда. — Если твой адреналиновый наркоман сорвется…

— Нудельман был трусом, товарищ полковник, — жестко, с расстановкой произнес я, загоняя чувство вины в самый темный угол сознания. — Он испугался самого себя. Дмитрий не боится. И он на моем поводке.

— Слова к делу не пришьешь, лейтенант, — отрезал Зуев, возвращаясь в кресло.

Прагматик внутри него вновь взял верх над эмоциями.

— Я не верю на слово. И тебе не советую. Твоего сталкера нужно перепроверить. Жестко.

— Поставить проверочную задачу? — уточнил я.

— Именно. Разработай операцию. Дай ему задание, сопряженное с максимальным риском разоблачения, но на нейтральной территории. Устрой прессинг. Если он дрогнет, попытается сбежать, сбросить хвост или нарушит инструкции, то тогда план захвата Романчука мы будем перестраивать с нуля.

— Приказ понял. Задачу разработаю и реализую в течение пары дней, — кивнул я.

— Хорошо, — Зуев свернул мою папку и отложил ее в сторону. Его тон снова стал сухим и деловым. — Дальше. Замысел с задержанием на «Кедре-14» я буду согласовывать с руководством на самом верху.

Полковник достал из сейфа бланк спецсвязи.

— Захват кадрового офицера военной разведки США на радиоактивном объекте — это не работа для местной опергруппы. Я снова командирую сюда Серова, — продолжил Зуев. — Он привезет с собой сотрудников группы «А». Именно они будут брать Романчука в подвале. Без шума, без пыли, с гарантией. Эти парни не дадут американцу ни единого шанса дернуться.

— А Батурин? Заварзин? — спросил я, понимая, что уральские начальники будут в бешенстве от моего прямого взаимодействия с Лубянкой.

— Они обеспечат внешний периметр закрытой зоны и организуют коридор, — равнодушно махнул рукой Зуев. — Окажут вам с Серовым максимальное содействие. Соответствующее указание я направлю им лично.

— Товарищ полковник, разрешите обратиться? — я сделал шаг вперед. — Если можно, я бы хотел проинформировать местное руководство лично.

Зуев вопросительно поднял бровь.

— Если директива упадет им на стол напрямую из Центра, Батурин и Заварзин посчитают меня столичным выскочкой, который работает через их головы, — прямо ответил я. — Мне здесь еще служить. Не хочу начинать с конфликта на пустом месте.

Зуев долго смотрел на меня, а затем его жесткий, пронизывающий взгляд немного потеплел.

— Учишься думать на два шага вперед, Виктор. Это правильно, — полковник устало потер переносицу. — Запомни: на местах всегда свои порядки. Ссориться с хозяевами тайги без крайней оперативной нужды — дело гиблое. Острые углы надо сглаживать. Добро. Иди к Батурину, докладывай лично. Но помни: участие «Альфы» обсуждению не подлежит.

Зуев посмотрел на часы, закрыл сейф и щелкнул замком. Разговор был окончен. Механизм государственной машины начал раскручиваться, перемалывая сомнения и страхи.

— Выполняйте, Ланцев. Готовьте проверку сталкера. От этого зависит всё.

— Есть, — я развернулся через левое плечо.

— И, Виктор... — голос Зуева догнал меня уже у самой двери. — Там, в приемной, топчется начальник местной контрразведки. Который нам так красиво рассказывал про нерушимый контроль за гостиничным номером Романчука. Пригласи-ка его ко мне.

Я обернулся. В глазах полковника Зуева не было ничего хорошего. Там была ледяная, уничтожающая ярость руководителя, которому подчиненные попытались продать красивый доклад.

— Пора объяснить товарищу подполковнику, как именно нужно охранять иностранных гостей в советском городе, — тихо, но с угрожающим металлическим лязгом закончил Зуев.

Я вышел в приемную. Тучный подполковник вскочил с дивана, нервно отирая пот со лба.

— Товарищ полковник ждет вас, — сказал я, глядя сквозь него.

Контрразведчик сглотнул, поправил пиджак и обреченно шагнул в распахнутую дверь, как на эшафот. А я направился к выходу, прокручивая в голове варианты самой жесткой, самой безжалостной проверки, которую мне предстояло устроить сталкеру Дмитрию. Тень Нудельмана больше не имела права вмешаться в мои планы.

Ледяной ветер выстудил из головы кабинетную духоту. Мой въевшийся в подкорку оперативный опыт методично отсекал банальные схемы. Сталкер раскусит фальшивку мгновенно. Ему нужен осязаемый риск. Я раздавил окурок каблуком. План был готов.

Глава 9 «Проверка на излом»

Лязгнул сбитый кувалдой засов, и стальная дверь, скрытая за фальшивым стеллажом, с грохотом ввалилась внутрь, сорванная с петель.

Мы вошли в подвал следом за штурмовой группой.

Резкий запах озона, свинца и паяльной кислоты ударил в ноздри. Тайная лавка Фадея, главного скупщика радиоактивной дряни из Зоны, представляла собой нечто среднее между кустарной лабораторией и воровской малиной. Тусклый свет ламп в проволочных плафонах выхватывал из полумрака массивные верстаки, обитые потускневшими свинцовыми листами. На столах — точные аналитические весы, армейские дозиметры ДП-5В, стопки контейнеров, экранированные ящики, мотки изоленты и небрежно брошенные пачки советских рублей.

В центре комнаты застыли четыре фигуры. Сам Фадей — кряжистый, с бычьей шеей — как раз перекладывал длинным пинцетом в контейнер кусок оплавленного, фонящего графита. Напротив него стояли трое сталкеров-продавцов, только что притащивших свежий хабар из Зоны и ожидавших расчета.

Фадей среагировал на голом животном чутье. Едва дверь содрогнулась от первого удара, он двинул коленом под столешницу, вышибая скрытый тумблер. Подвал провалился в абсолютную, черную слепоту за секунду до того, как внутрь ворвалась штурмовая группа. Темноту хаотично распороли желтые лучи фонарей, намертво примотанных синей изолентой к цевьям автоматов.

— Работает КГБ! Лицом в пол! — рявкнул командир сквозь грохот сапог.

Сталкеры отреагировали на голом инстинкте выживания, покорно подняв руки вверх.

— Уходит! — крикнул я, заметив, как грузная тень хозяина скользнула за массивный короб вентиляции.

Я рванул следом. В тот же миг Фадей дернул страховочный трос, и стеллаж с аппаратурой рухнул поперек прохода, намертво блокируя путь для бойцов штурмовой группы. Я оказался единственным, кто успел проскользнуть в сужающуюся щель. За коробом зияла черная дыра запасного хода.

Уральский дождь хлестнул по лицу. Впереди, метрах в двадцати, месил грязь сапогами темный силуэт.

Началась погоня.

Фадей шел по своей территории. Он петлял между ржавыми остовами списанной техники, перепрыгивал через трубы теплотрассы, нырял в узкие, заваленные мусором щели между кирпичными гаражами. Земля под ногами скользила мазутом, глина налипала на ботинки пудовыми гирями. Вода заливала глаза. Я не доставал табельное — стрелять на поражение в темноте по ключевому фигуранту было нельзя, он нужен был нам живым.

Легкие обжигало холодом, сапоги вязли в раскисшей глине, но дистанция неумолимо сокращалась. Вязкая, изматывающая работа на результат. Никаких мыслей, только жесткий ритм погони и дыхание. Пятнадцать метров. Десять.

Мы выскочили на тупиковый участок заброшенного завода. Фадей понял, что оторваться не выйдет. Он резко затормозил в узком проходе между двумя глухими кирпичными стенами и развернулся. Грудь его ходила ходуном, он хрипел, жадно глотая холодный воздух.

Я сбавил скорость, переходя на пружинистый шаг борца. До него оставалось три метра.

— Стоять! — рявкнул я.

— Пошел ты... — выдохнул он, медленно поднимая пустые ладони в примирительном жесте.

Инстинкты Черепа сработали раньше сознания, я мгновенно считал биомеханику врага. Плечи барыги сжались, как пружина, центр тяжести сместился на опорную ногу для рывка. Его рука молниеносно выхватила из кармана штормовки открытый стеклянный флакон и плеснула мне в лицо остатками едкой паяльной кислоты. Я едва успел отшатнуться. Фадей попытался использовать момент, чтобы ускользнуть от меня.

Левой рукой я намертво перехватил запястье барыги, блокируя ему проход, а правой нанес короткий, жесткий удар основанием ладони снизу вверх, точно в челюсть.

Клацнули зубы. Голова торговца дернулась назад. Не давая ему опомниться, я провел подсечку под опорную ногу и скрутил его корпус. Мы вместе рухнули на залитый дождем и грязью асфальт.

Я оказался сверху. Колено с хрустом впечаталось в спину Фадея, выбивая из легких остатки кислорода. Руку я заломил далеко за спину, доводя плечевой сустав до болевого предела. Свободной рукой я выдернул из-под штормовки стальные браслеты.

Щелк. Щелк.

Наручники стянули запястья Фадея за спиной. Он дернулся в последней попытке освободиться, сплюнул кровь в грязь и обмяк, со свистом втягивая носом воздух.

Я поднялся на ноги, вытирая рукавом залитое дождем и грязью лицо. Позади, в лабиринте гаражей, уже замелькали лучи фонарей и послышался топот тяжелых ботинок группы захвата. Я сплюнул горькую слюну, глядя на Фадея. Он хрипел подо мной, пуская кровавые пузыри из разбитых губ. Главный канал сбыта был перекрыт.

Гостиница в безымянном промышленном городке под Североуральском мало чем отличалась от тысяч таких же казенных приютов, раскиданных по всему Союзу. Выцветшие обои с нелепым узором, запах хлорки и старой пыли, въевшийся в шторы. За мутным стеклом окна моросил нудный, бесконечный весенний дождь.

Я придвинул к окну шаткий журнальный столик. Мой оперативный план строился на классическом приеме — резком перепаде давления. Сначала расслабить объект, дать ему почувствовать себя победителем, а затем ударить в самую болевую точку. Я выложил на стол то, что должно было развязать нам языки в этой последней дуэли перед Зоной.

На поцарапанной полировке появилась пузатая бутылка армянского «Арарата», привезенная мной из офицерского спецраспределителя. Рядом легли нарезанная толстыми ломтями «Любительская» колбаса, вскрытая консервным ножом банка рижских шпрот в золотистом масле и половина буханки черного хлеба. Классический, фактурный советский натюрморт, за которым в этой стране решались вопросы жизни и смерти.

Дмитрий сидел на краю узкой кровати, небрежно закинув ногу на ногу. Он наблюдал за моими действиями с легким, почти плотоядным прищуром.

— Фадей всё. Лавочка закрыта, — ровно произнес я, откупоривая коньяк и разливая густую янтарную жидкость по двум граненым стаканам. — Спецназ сегодня ночью упаковал его вместе с товаром.

Я пододвинул один стакан на край стола, ближе к сталкеру.

— Конкурентов у тебя больше нет, Дима. Романчуку не у кого покупать готовый хабар. Американец теперь только твой.

Дмитрий взял стакан, повертел его в пальцах, любуясь игрой света на гранях, и криво усмехнулся.

— Туда ему и дорога, — хмыкнул сталкер, и в его голосе проскользнула жесткая, звериная удовлетворенность. — Оборзел барыга в край. Думал, самый хитрый — перехватить моего клиента на готовеньком. Решил, что раз у американца зелени куры не клюют, то можно меня из цепочки выкинуть и напрямую всё провернуть. Ну-ну. Пусть теперь за полярным кругом снег лобзиком пилит.

Мы не чокаясь выпили. Коньяк обжег горло, расходясь по телу теплом. Дмитрий зацепил пальцами шпротину, отправил в рот и с хрустом откусил черного хлеба.

Я смотрел на него, не отрывая взгляда. Оперативный опыт Черепа работал на максимальных оборотах, фиксируя каждую микрореакцию. Сталкер проглотил мою наживку целиком и даже не поперхнулся. Он свято верил, что убрал конкурента в борьбе за американца.

— Ты технично его слил, — произнес я, нарезая колбасу. — Дал точные координаты, время. Ни одной ошибки. Возникает резонный, профессиональный вопрос, Дима.

Я поднял на него глаза.

— Где гарантии, что там, за колючей проволокой, когда мы останемся на разных концах радиоактивного болота... ты так же технично не сольешь меня? У Романчука дипломат набит валютой. Он может предложить тебе столько, сколько ты за десять жизней не заработаешь. Что тебе мешает вывести его, забрать деньги и раствориться?

В номере повисла тишина, нарушаемая лишь барабанной дробью дождя по карнизу. Дмитрий перестал жевать. Его рука, тянувшаяся к сигаретам, замерла. Он медленно поднял взгляд, и вся его кабацкая расслабленность слетела в одно мгновение.

— Ты думаешь, я за эти бумажки зеленые туда лезу? — его голос стал тихим, но в нем зазвенел такой металл, что мне стало не по себе.

Он резко чиркнул спичкой, закурил, выпустив струю сизого дыма прямо в тусклую лампочку под потолком. Алкоголь снял с него внутренние предохранители, убрал ту шелуху, которой он прикрывался в городе.

— Да плевать мне на твои гарантии, — хрипло, с накипевшей, черной злостью бросил он. — Ты думаешь, меня можно напугать тюрьмой после того, как я из-под Кандагара пацанов по частям в мешки собирал?

Его глаза потемнели. Это говорил не вор и не контрабандист. Это говорил человек с выжженной душой, простой русский мужик образца восемьдесят третьего года, у которого внутри всё кровоточило.

— Вы там, в своих кабинетах с коврами, думаете, вы всё контролируете? — Дмитрий рубанул ладонью по воздуху, едва не опрокинув стакан. — Я из-за речки полгода как вернулся. Там всё понятно: вот духи, вот свои. А здесь? Вижу, как мужики на заводах спиваются, потому что в магазинах шаром покати, а по телеку — сплошные съезды да ордена. Вранье одно! Мы же сами себя изнутри жрем, понимаешь ты это?!

Я слушал его, и по моей спине пробежал ледяной озноб. Дмитрий, обычный уральский мужик, не имевший доступа к аналитике Центробанка или закрытым докладам ПГУ, сейчас бил наотмашь страшной, неприкрытой правдой. Правдой, которая пугающе, до дрожи совпадала с моим «послезнанием». Он чувствовал надвигающуюся катастрофу нутром.

— И раз всё так паршиво, — я чуть подался вперед, провоцируя его до конца, — зачем ты мне помогаешь? Мог бы забрать бабки у Романчука и попытаться свалить за бугор. Или просто лечь на дно.

Дмитрий замер. Он посмотрел на меня так, словно я только что плюнул ему в лицо. В этот момент его стальной, негнущийся стержень обнажился полностью.

— Ты не путай, Виктор, — процедил он сквозь зубы. — То, что меня тошнит от наших тыловых гнид, не значит, что я продам свою землю. Это моя страна. Понимаешь? Моя. И если она болеет, если она кашляет кровью — это наши внутренние разборки.

Он наклонился через стол.

— А этот твой американец... Он пришел сюда, как хозяин. Он думает, что мы здесь уже сдохли. Что нас можно за доллары купить, об колено сломать и наши секреты по карманам рассовать. Хозяева жизни, мать их, решили, что могут покушаться на то, что мои деды строили. Так вот хрен им по всей их сытой американской морде.

Дмитрий сжал кулаки так, что побелели костяшки.

— Я знаю, что такое «Кедр-14». И я прекрасно понимаю, с кем иду. — Сталкер усмехнулся страшной, волчьей улыбкой. — Я знаю, что как только я доведу его до радиоактивного подвала, этот американец может попытаться свернуть мне шею. Или тупо спихнет в болото. Ему не нужны свидетели. Он профи, обученный убивать без шума.

— И понимая это, ты всё равно пойдешь с ним один на один? — тихо спросил я.

— Пойду, — твердо, как приговор, ответил Дмитрий. — И знаешь почему? Потому что мне проще сдохнуть там, в грязи, чем сидеть здесь и смотреть, как они вытирают о нас ноги. Я помогу КГБ. Не из страха. А потому, что вы сейчас — единственный щит, который остался. И я хочу, чтобы эта заокеанская гнида обломала зубы о нашу землю.

Он откинулся на спинку скрипучей кровати и посмотрел на недопитую бутылку «Арарата».

— Так что заканчивай свои игры в психолога. Готовь своих людей. Я доведу американца до точки. А дальше — ваша работа. Не промажьте.

Я молча взял бутылку и долил ему коньяка до краев.

Череп удовлетворенно закрыл внутреннее досье. Передо мной сидел не предатель и не пешка. Передо мной сидел настоящий мужик с искореженной судьбой, но кристально чистым пониманием долга. Человек, готовый рискнуть жизнью ради глубинного, кровного чувства справедливости.

Проверка была пройдена.

— Мы не промажем, Дима, — ответил я, поднимая стакан.

За окном продолжал хлестать холодный дождь. Мы допивали коньяк в молчании людей, которые всё друг про друга поняли без лишних слов.

Кабинет Батурина был пропитан запахом крепкого табака и концентрированным напряжением аппаратной работы. В просторном помещении, помимо меня и подполковника, находился майор Тарасов — старший оперуполномоченный, курирующий линию борьбы с хищениями радиоактивных материалов и местным сталкерским подпольем.

Тарасов стоял у Т-образного стола, выглядел уставшим после ночной работы по допросу и оформлению задержанных, но на его лице читалось нескрываемое профессиональное удовлетворение. Перед подполковником лежал лист с его шифротелеграммой.

— ...Таким образом, канал сбыта ликвидирован полностью, — чеканил Тарасов, докладывая результаты. — Фадей и трое активных продавцов находятся в изоляторе, дают признательные показания. Изъято четырнадцать свинцовых контейнеров с фонящим хабаром, наличность, черная бухгалтерия. Прошу утвердить шифровку в Главк о пресечении деятельности организованной преступной группы.

Батурин пробежал глазами текст, удовлетворенно кивнул и размашисто черканул визу в углу документа.

— Хорошая работа, майор. Грамотная реализация, — подполковник отодвинул бумагу Тарасова в сторону и посмотрел на меня. — Но ваш успех, Тарасов, это лишь побочный эффект. Верхушка айсберга. А теперь давайте посмотрим на главное блюдо.

Батурин взял второй лист, лежавший на столе — черновик моей шифротелеграммы на имя полковника Зуева.

Тарасов чуть нахмурился, переведя взгляд на меня. Он еще не знал, откуда именно пришла та сверхточная наводка на подвал Фадея, благодаря которой он сегодня праздновал победу.

Батурин начал медленно зачитывать мой текст вслух, намеренно чеканя слова:

— «...Мною была доведена до источника «Дикобраз» оперативная легенда о том, что объект «Старатель» намерен отказаться от его услуг проводника. В качестве причины указано наличие у объекта более безопасного канала приобретения радиоактивных образцов через местного торговца артефактами. В связи с этим источнику было отработано проверочное задание: собрать исчерпывающие сведения в отношении указанного торговца...»

Я заметил, как изменилось лицо майора Тарасова. До местного опера начало доходить, что вся его блестящая, триумфальная операция по захвату Фадея была спланирована исключительно как тест на вшивость для одного-единственного агента.

— «...Источник, используя личные связи, выяснил всю необходимую информацию, что позволило местному отделу установить и задержать так называемого Фадея, — продолжал читать Батурин. — Оперативная логика диктует следующее: если бы «Дикобраз» вел двойную игру и находился в сговоре со «Старателем», он имел возможность проверить информацию у самого американца. В таком случае он ни при каких обстоятельствах не стал бы сдавать собственную сеть сбыта и подставлять подельников. Действия источника свидетельствуют об отсутствии двойной игры под контролем РУМО...»

Подполковник оторвал взгляд от бумаги.

— Правильно мыслишь, Ланцев.

Он перевел взгляд на последний абзац документа. Тот самый, который окончательно отстранял местное управление от силовой фазы.

— Запрашиваете санкцию на реализацию замысла? — сухо спросил Батурин.

— Так точно. Время пришло. Романчук готов к выходу. Я прошу Центр дать добро на захват объекта «Старатель» с поличным на территории «Кедра-14».

— И для силового обеспечения, согласно директиве Зуева, Центр присылает Серова с «Альфой»? — в голосе Батурина лязгнула тщательно скрываемая обида. — Местным кадрам Лубянка уже не доверяет?

Тарасов рядом со мной напрягся, понимая, что его парней к американцу на пушечный выстрел не подпустят.

— Считаете, местный спецназ не справится?

— Я считаю, что мы не имеем права на ошибку, товарищ подполковник, — жестко, без тени извинения ответил я. — «Старатель» — элита военной разведки США. Зона «Кедра-14» — радиационный капкан. Там не будет возможности для долгих маневров. Нужна хирургическая точность, которую обеспечит только Альфа. Внешнее кольцо оцепления остается за нашим отделом.

Батурин долго смотрел на меня. В его взгляде уязвленное самолюбие «хозяина территории» боролось с прагматизмом старого чекиста. Он прекрасно понимал: если операция сорвется, погоны полетят со всех.

Подполковник вздохнул, пододвинул к себе чернильный прибор и размашисто подписал телеграмму.

— Отправляйте обе шифровки, — Батурин посмотрел сначала на Тарасова, затем на меня. — Вашу, майор, — как отчет о закрытом уголовном деле. Вашу, лейтенант, — как запрос на начало операции государственной важности. Готовьтесь встречать гостей из Москвы.

Я забрал подписанный документ. Маховик государственной машины провернулся, переходя в боевой режим. Теперь между Питером Романчуком и крахом его карьеры стояли только уральский дождь, радиация и молчаливые парни из группы «А».

Глава 10 «Время Ч»

Мы стояли на заросшем мелким кустарником холме, с которого открывался панорамный вид на низину. Холодный уральский ветер рвал из рук плотную бумагу топографической карты, расстеленной прямо на мокром капоте моего служебного УАЗа. Края пришлось прижать армейским фонарем и камнем, но сейчас бумага служила лишь вспомогательным ориентиром.

В полутора километрах от нас сквозь серую пелену моросящего дождя проступали контуры «Кедра-14». Ржавые мачты освещения, ряды колючей проволоки и мрачный, давящий силуэт полуразрушенного технического блока.

Я поднял бинокль и передал его Дмитрию.

— Карта картой, Дима, но смотреть будем глазками, — мой голос звучал глухо, едва пробиваясь сквозь шум ветра. — Бери ориентир на вторую вышку, затем триста метров левее, к оврагу. Видишь?

Сталкер припал к окулярам, молча подстраивая резкость.

— Вижу, — наконец коротко бросил он. — Оползень. Грунт поехал, утащил за собой бетонные столбы. Проволока провисла до самой земли.

— Именно. Это наш коридор. Проход выглядит абсолютно естественно. Никаких услужливо перекусанных спиралей Бруно, которые за версту пахнут подставой. Обычное армейское разгильдяйство и эрозия почвы. Патруль проходит этот участок раз в сорок минут, фонарями с вышки туда не добить — слепая зона. Романчук — тертый волк, фальшь он почует мгновенно. А вот в просчет системы безопасности, в эту самую «дырку», он поверит.

Дмитрий опустил бинокль. Его лицо оставалось непроницаемым, но в глазах читалась предельная концентрация. Он запоминал местность, впитывал ее.

— Дальше, — я ткнул пальцем сначала в карту, а затем указал рукой на кромку мертвого, почерневшего леса, подступающего к самому периметру. — Мы не поведем его к самому объекту. Это слишком глубоко и непредсказуемо. Задерживать будем на внешнем радиусе, вот в том квадрате. Там земля уже фонит так, что дозиметры трещат.

Я повернулся к сталкеру, глядя ему прямо в глаза.

— Как только вы пройдете овраг, Романчук достанет аппаратуру. Ему нужны образцы. В тот момент, когда он откроет контейнер и начнет снимать грунт — он стопроцентный, задокументированный шпион. В этот момент ты подаешь сигнал — два долгих нажатия тангенты рации в кармане. Группа захвата будет лежать в «зеленке» метрах в тридцати. Возьмем его тепленьким.

Дмитрий задумчиво потер небритый подбородок. Ветер трепал воротник его куртки.

— Грамотно, — кивнул он. — Всё правильно делаешь. Если я потащу этого разведчика через весь периметр, прямо к главному зданию, я стану для него отработанным материалом. Как только я покажу ему тропу и он поймет систему охраны — проводник ему больше не нужен. А свидетели тем более. Он мне там же шею и свернет. А так — интерес у него будет гореть, он будет занят делом на самом старте.

— И всё же, ситуация может выйти из-под контроля, — я сунул руку в глубокий карман своей штормовки. — Романчук — профессионал. Он обыщет тебя. Обычный пистолет или ракетницу он срисует мгновенно.

Я достал из кармана узкий, длинный футляр из темного металла, похожий на массивную перьевую ручку с насечкой. Я накрутил на торец футляра маленькую латунную капсулу с красным ободком.

— Это компактный сигнальный прибор. Спецзаказ. — Я вложил устройство в его жесткую ладонь. — Засунь в рукав, примотай эластичным бинтом к запястью или зажми в кулаке. Если американец пойдет не по плану... Если заподозрит засаду, попытается сменить маршрут или возникнет прямая угроза твоей жизни — не думай. Просто дергай за пусковой шпенек и пускай красную ракету вверх. Мы будем рядом. «Альфа» сработает за секунды. Успеем.

Сталкер молча взял металлический стержень. Взвесил его в руке, проверяя баланс, и кивнул. Он промолчал, но в его прищуренных глазах блеснуло острое, холодное сомнение. Он был солдатом и знал цену обещаниям «успеем». Иногда между жизнью и смертью проходит доля секунды, за которую ни один спецназ мира не преодолеет и пяти метров.

— И последнее, Дима, — мой голос стал предельно жестким.

Я снова указал на мрачный бетонный куб технического блока в центре Зоны.

— Туда соваться нельзя ни при каких обстоятельствах. Там нет мифических мутантов. Там лежит кое-что похуже. Источник колоссального гамма-излучения.

Дмитрий напрягся, подавшись вперед.

— Радиация там такой плотности, что ионизирует воздух, — чеканя слова, пояснил я. — Если вы зайдете в подвал, излучение нанесет удар прямо по центральной нервной системе. Произойдет спазм сосудов. В течение минуты — полный паралич и потеря сознания. Через пять минут — гарантированная смерть от острой лучевой болезни. Твой мозг просто сварится.

Я достал из внутреннего кармана жесткий пластиковый пенал, щелкнул защелкой и извлек серый ребристый шприц-тюбик с желтым колпачком.

— Экспериментальный препарат на базе Б-190. Жидкая форма для моментального усвоения, спецразработка нашего ведомства, — я покрутил тюбик в пальцах. — Мощнейший адреномиметик. Колешь прямо через одежду в бедро. Учти: препарат вызовет мгновенный спазм сосудов. Сердце пойдет на взлет, в глазах может потемнеть — это ткани на время лишатся кислорода. Нам нужна искусственная гипоксия, чтобы радиации было сложнее разрушать клетки.

Я вложил шприц-тюбик в его жесткую ладонь.

— Это твой последний шанс, если выкатитесь прямо на фонящий реактор. Препарат вызовет мгновенный спазм сосудов. Сердце забьется как бешеное, в глазах потемнеет, ткани на время лишатся кислорода — зато радиация их не сожжет. Будет казаться, что поймал инфаркт, но это даст тебе двадцать минут, чтобы не потерять сознание от лучевого удара и уйти живым. Запомнил?

— Укол в бедро. Через одежду. Понял, — Дима спрятал шприц в нагрудный карман, застегнув пуговицу.

Я свернул намокшую карту и убрал ее в планшет.

— Операция назначена через двое суток, — сказал я, глядя на тучи, ползущие над горизонтом. — Ночью с пятницы на субботу. Синоптики обещают сильный штормовой ветер и ливень. Легенда будет идеальной — из-за плохой погоды часть караулов Внутренних войск снимут с внешнего радиуса, оставив только вышки. Романчук мониторит ротацию охраны, он обязательно купится на это окно.

— Я буду готов, — коротко ответил Дмитрий.

Он еще раз бросил взгляд на низину, где в пелене дождя скрывался «Кедр-14», и развернулся к машине.

План был выверен до миллиметра. Ловушка расставлена, пути отхода просчитаны, роли распределены. Но здесь, на продуваемом всеми ветрами холме, в воздухе отчетливо висела тревога. Я смотрел на удаляющуюся спину сталкера и понимал, что как только они с американцем шагнут за колючую проволоку, теория закончится.

Транспортные борта всегда садятся с особым, надрывным гулом, от которого вибрирует бетон взлетно-посадочной полосы. Когда по откинутой аппарели Ан-12 на уральскую землю спустились крепкие, неразговорчивые парни в неприметных штормовках, с объемистыми баулами и длинными брезентовыми чехлами, градус оперативного напряжения в местном управлении подскочил до предела.

Прибыла группа «А» Седьмого управления КГБ СССР. Тяжелая кавалерия Лубянки. А вместе с ней прилетел человек, которому Центр поручил организовать и проконтролировать финальную фазу захвата — подполковник Серов.

Мы встретились у трапа. Крепкое, долгое мужское рукопожатие старых товарищей, понимающих друг друга без лишних слов. Глаза Серова покраснели от недосыпа, на скулах пролегли жесткие тени, но хватка оставалась железной.

Спустя час мы уже сидели в кабинете начальника особого направления по Зоне категории «90». Подполковник Батурин, хозяин кабинета, заметно нервничал. Он то и дело перекладывал на столе карандаши, курил одну сигарету за другой и хмуро смотрел на москвичей. Ситуация для него была двойственной: с одной стороны, на его территории разворачивалась игра геополитического масштаба, и в случае провала головы полетят у всех. С другой — если «Альфа» возьмет американского разведчика с поличным, часть славы и наград неминуемо осядет на погонах местного руководства. Я слишком хорошо знал эту породу аппаратчиков: Батурин до одури боялся провала, но уже мысленно сверлил дырочку для нового ордена на случай нашего успеха.

— Операция санкционирована на самом верху, — ровным, сухим голосом констатировал Серов, глядя на Батурина.

Он положил на сукно стола тонкую папку с красной полосой.

— Добро получено лично от Председателя. Права на ошибку у нас нет. С этой минуты все силовые решения замыкаются на мне. Ваша задача, товарищ подполковник — обеспечить глухое оцепление внешнего периметра «Кедра-14» силами проверенных офицеров. Ни один случайный патруль, ни один грибник или местный милиционер не должны оказаться в радиусе двух километров от зоны захвата.

— Сделаем, — глухо отозвался Батурин, туша окурок в хрустальной пепельнице. — Мои люди будут на позициях. Внутрь мы не лезем.

— Вот и отлично, — Серов коротко кивнул, обозначая, что официальная часть брифинга окончена.

Спустя полчаса мы с Серовым остались вдвоем в выделенном мне тесном кабинете на третьем этаже отдела. Только здесь, за закрытыми дверями, где не нужно было держать фасон перед местным начальством, мы позволили себе выдохнуть.

Серов расстегнул ворот рубашки, опустился на скрипучий стул и с наслаждением принял из моих рук кружку с обжигающе горячим черным как деготь чаем.

— Выглядишь так, будто сам пешком из Москвы фуру с аппаратурой тянул, — усмехнулся я, присаживаясь напротив и щелкая зажигалкой.

— Почти, Витя. Почти, — Серов сделал большой глоток и благодарно прикрыл глаза. — На Лубянке сейчас как в растревоженном улье. Но есть и хорошие новости.

Он наклонился вперед, понизив голос.

— По БН-800 всё идет строго по графику. Реактор готовят к пуску. Ситуация стабилизируется. А главное — ОГАС.

Серов довольно усмехнулся.

— Вычислительный центр Академии наук дорабатывает систему своими силами. Наши математики ночуют на работе, но пишут чистый код. Без американских «наворотов» и импортных закладок, которые нам пытались впарить. Медленнее, да. Зато это наше. Полностью контролируемое ядро.

Я мысленно выдохнул. Череп внутри меня удовлетворенно поставил галочку. Угроза технологического порабощения страны через цифровую инфраструктуру, о которой я знал из своего «послезнания», была купирована в зародыше. Страна выправляла курс.

— А что по Илье? — спросил я, выпуская струю дыма в приоткрытую форточку.

Лицо Серова помрачнело.

— ПГУ докладывает, что Нудельман окончательно обосновался в Израиле. Получил гражданство, легализовался. Сидит тихо, как мышь под веником. Достать его там сейчас — задача со звездочкой, сам понимаешь. Политический скандал нам не нужен. Но Денисов нащупал одну интересную деталь.

Подполковник потер переносицу.

— Илья болезненно привязан к матери. Зависим от нее патологически. Перевезти ее он не успел, да и не смог бы сейчас — она тяжело больна, лежит в больнице. Денисов обложил ее палату так, что муха не пролетит. На всех пограничных пунктах, во всех аэропортах стоят жесткие «сторожки» на его фамилию. Ждем.

— Думаешь, сунется? — с сомнением спросил я.

— Вряд ли, — покачал головой Серов. — Предатели такого пошиба свою шкуру ценят больше всего. Он трус, Витя. Из-за мамки под расстрельную статью в Союз не полезет. Но крючок заброшен, пусть висит.

Серов замолчал, допивая чай. Я видел, что его гложет что-то еще. Что-то масштабное, выходящее за рамки дела Нудельмана.

— Кстати, про ПГУ слышал... — он поставил пустую кружку на стол и посмотрел на меня немигающим взглядом. — Не нравится мне то, что происходит в разведке.

— Что там?

— Идет тихий, методичный отстрел, — мрачно произнес подполковник. — Один за одним валятся наши агенты и нелегалы по линии «Х». Техническая разведка. Ребята, которые добывают чертежи, схемы, образцы сплавов на Западе. За последние два месяца — три провала.

— Может, случайность? Ошибки в конспирации? Обычная контрразведывательная работа противника?

— В том-то и дело, что выглядит всё пугающе естественно, — Серов сжал кулаки. — Одному подбросили скомпрометированный микрофильм. Второго взяли на закладке тайника. Третий просто пропал с радаров в Западном Берлине. Случайности бывают, Витя. Но когда горят лучшие кадры научно-технической разведки, моя чуйка воет дурниной. У меня стойкое ощущение, что где-то завелась серьезная гнида. Крот, который сливает списки агентов и нелегалов.

Я промолчал. Интуиция Серова редко давала сбои. Если он чувствовал утечку, значит, в недрах Первого главного управления действительно зреет катастрофа. Но сейчас это была не наша война. Наша война ждала нас здесь, на Урале.

— Вернемся к Романчуку, — я раздавил окурок и придвинул к себе блокнот. — Дима встретился с Петро сегодня утром. Легенду довел.

— Как реакция? — Серов мгновенно переключился в боевой режим.

— Заглотнул по самые жабры. Американец уверен, что охрану снимут из-за штормового предупреждения. Дима пообещал провести его через промоину у оврага, прямо к подвалам.

— Время «Ч»?

— Завтра ночью. Ждать еще больше суток, — я постучал пальцем по обложке блокнота.

В кабинете повисла долгая, вязкая тишина. Мы оба смотрели друг на друга, и я понимал, что у Серова в голове крутится та же самая мысль, что не давала покоя мне с самого утра.

— Тебе не кажется, Витя, что всё идет слишком гладко? — медленно, разделяя слова, спросил подполковник.

— Кажется, — честно признался я. — Как по нотам. Барыгу устранили, маршрут подготовили, американец поверил в сказку про дыру в заборе. Идеальная оперативная комбинация. А идеальных комбинаций в нашей работе не бывает.

Профессиональная паранойя — лучший друг контрразведчика. Если тебе кажется, что противник послушно идет в расставленный капкан, значит, скорее всего, ты не замечаешь, как сам шагаешь в чужой. Романчук был элитой РУМО. Опытным, хитрым и смертоносно опасным зверем. Ждать от него покорного следования нашему сценарию было глупо.

— Смысла валяться в радиоактивной грязи лишние сутки на первый взгляд нет, — произнес я, вставая. — Но и в тепле и комфорте просто так сидеть не могу, тревожно как-то…

Серов посмотрел на меня. В его уставших глазах загорелся жесткий, холодный огонь охотника.

— Собирай своих. Я поднимаю Альфу, — скомандовал подполковник. — Выдвигайтесь в Зону прямо сейчас.

Решение было принято. Уютная кабинетная тишина осталась в прошлом. До кульминации оставались не сутки, а лишь время, необходимое для того, чтобы добраться до периметра. Игра перешла в активную фазу.

Романтика оперативной работы существует только в кино. Там шпионов берут в ярко освещенных ресторанах, под звон хрустальных бокалов и щелканье затворов фотокамер. В реальности контрразведка — это грязь, сырость, стертые в кровь ноги и бесконечное, выматывающее ожидание, от которого начинает звенеть в ушах.

Мы заходили на позицию глубокой ночью, под аккомпанемент мерзкого, ледяного уральского дождя, который не лил, а словно висел в воздухе густой, пронизывающей до костей взвесью. Нас было трое: я и два офицера из группы «А» Седьмого управления КГБ СССР. Два молчаливых, неестественно широких в плечах парня, чьих имен я не знал — только позывные.

Мы пересекли внешний периметр именно там, где завтра Дмитрий должен был повести Романчука. Промоина у оврага зияла черным провалом. Оползень действительно утащил за собой бетонный столб, и колючая проволока сиротливо болталась в грязи.

Место для засады я выбрал не по карте, а ногами, еще во время рекогносцировки. С точки зрения вражеского разведчика — это была идеальная точка для сбора грунта. Склон оврага обнажал глубокие слои почвы, вода вымывала сюда частицы с территории «Кедра-14», и фонило здесь знатно. Сгребай образцы в контейнер и уходи.

С точки зрения контрразведки место было еще лучше. Буквально в десяти метрах от открытого участка начиналась плотная, непролазная «зеленка» — массивные заросли ивняка и колючего кустарника, сплетенные в сплошную стену. Именно там мы и растворились.

Опытные бойцы действовали с автоматической эффективностью. Ни одного лишнего движения. Быстро и бесшумно подготовили «лежку». Прямо на сырую землю легли толстые туристические коврики из пенополиуретана — карематы, поверх них натянули кусок маскировочной сети, размывающей силуэты.

Я лежал на животе, чувствуя, как влага медленно, но верно пропитывает плотную ткань штормовки. Погода стояла отвратительная. Пасмурная ночь давила на плечи.

Краем глаза я наблюдал за «тяжелыми». По их измазанным маскировочным гримом лицам было прекрасно видно, что они совершенно не в восторге от перспективы лежать в этой сырой яме целые сутки до начала операции. Это была элита, заточенная на взрыв, на молниеносный бросок, на жесткий огневой контакт и рукопашную. Динамика их работы — это секунды, спрессованные в один яростный рывок. Задержание всегда краткосрочно и эпизодично. Всё остальное время — это томительное, высасывающее душу ожидание.

Я видел по их глазам, что им физически тошно валяться в грязи лишние сутки из-за паранойи какого-то оперработника. Но они были солдатами системы. Они прекрасно знали, что означает короткое, железное слово «надо». Если старший опергруппы решил, что засада выставляется за двадцать четыре часа до времени «Ч» — значит, они будут лежать в этой жиже, сливаться с корнями деревьев и не зададут ни единого вопроса. Дисциплина, вбитая на подкорку.

Один из спецназовцев, не издав ни звука, достал из тактического рюкзака армейский термос в брезентовом чехле и кулек обычных подсолнечных семечек.

Это была старая, проверенная снайперская привычка — монотонное лузганье семечек помогало бороться со сном в многочасовых засадах. Но делал он это с поразительным педантизмом. Я с мрачным уважением наблюдал, как огромный, смертоносный боец аккуратно расщелкивал семечку пальцами, отправлял ядро в рот, а шелуху методично, до единой скорлупки, складывал в специальный холщовый мешочек. Никаких плевков на землю. Ни малейшего следа пребывания человека. Лес должен остаться девственно чистым.

Мне же семечки не помогали. В отличие от спокойных, как гранитные изваяния, бойцов «Альфы», меня сжирали внутренние демоны. Череп перебирал тысячи вероятностей, и ни одна из них мне не нравилась.

Курить хотелось до зубного скрежета. Рука рефлекторно тянулась к карману штормовки, где лежала смятая пачка сигарет и коробок спичек. Сигарета сейчас была бы спасением — горький табачный дым успокоил бы истерзанные нервы, помог бы убить тягучее время. Но курить было категорически нельзя. Строжайший запрет. Во влажном воздухе запах табака стелется низом и разносится на километры. Романчук почует его еще на подходе к оврагу и уйдет навсегда. Приходилось терпеть, стискивая зубы до скрежета.

Волнение накатывало ледяными волнами. В голове крутились самые паршивые, негативные расклады.

Вдруг американец не придет? Вдруг его агентурная чуйка сработала в последний момент, и он решил залечь на дно?

Что, если сдадут нервы у Димы? Что, если Романчук уловит фальшь в поведении сталкера и просто сломает ему шею на подходе?

Мысли скакали, как заведенные. Всплыл в памяти тот самый пресловутый принцип самоубийства при провале. Я вспомнил ампулы с ядом, вшитые в воротники агентов ЦРУ. Что если Романчук, поняв, что оказался в капкане, раскусит капсулу? Мертвый шпион лишит нас политического триумфа.

Но Череп, холодный аналитик внутри меня, тут же отмел этот бред. Романчук не такой. Он не фанатик с промытыми мозгами, он элитный кадровый офицер РУМО, работающий под прикрытием. Глотать цианид ему нет никакого резона — это не тот случай. Как иностранного гражданина, взятого с поличным, его ждет жесткий допрос, объявление персоной нон-грата и позорная высылка из страны. Максимум — обмен на кого-то из наших провалившихся нелегалов. Умирать за щепотку радиоактивной грязи он точно не станет.

Часы на запястье отсчитывали минуты, превращая их в часы. Дождь то затихал, то начинал моросить с новой силой. Капли падали на маскировочную сеть, разбиваясь с тихим шелестом.

Постепенно адреналин, державший меня на взводе весь день, начал отступать. Его место занял отходняк. Холод заползал под куртку, мышцы ныли от неудобной позы. Нервная система, не выдержав запредельного напряжения и отсутствия табачного допинга, включила защитный механизм.

Глаза начали слипаться. Я посмотрел на бойцов. Один из них неподвижно лежал, прильнув к окуляру ночного прицела своего бесшумного автомата, контролируя сектор оврага. Второй лежал рядом, прикрыв глаза, но я знал, что он дремлет в полной боевой готовности — как сторожевой пес. У них был свой, невидимый график дежурств.

— Спи, командир, — едва слышно, одним дыханием произнес боец с автоматом, не отрываясь от прицела. — Мы держим периметр.

Спорить не было сил. Я уткнулся лицом в жесткий воротник штормовки, вдыхая запах мокрого брезента и прелой земли, и позволил темноте поглотить меня. Завтра нам понадобятся все силы.

Я выключился. Сон накатил непроницаемой волной, смыв и липкую грязь уральской Зоны, и въевшийся под кожу холод, и бесконечную изматывающую паранойю контрразведчика.

Тьма расступилась, сменившись мягким, золотистым светом залитой солнцем московской квартиры. Лето. Открытое настежь окно, в которое врывается теплый, прогретый асфальтом ветер, лениво шевелящий прозрачную занавеску. Запах свежемолотого кофе, выпечки и чего-то неуловимо родного — запах Елены.

Она стояла у плиты спиной ко мне, поправляя выбившуюся из прически непослушную темную прядь. На ней было простое, легкое домашнее платье, обрисовывающее до боли знакомый силуэт. Я сидел за столом, чувствуя, как уходит напряжение из сведенных судорогой мышц, как разжимаются кулаки, привыкшие постоянно ждать удара. В этом моменте не было ни коварных шпионов, ни радиоактивных могильников, ни геополитических игр на выживание. Только абсолютный, звенящий, исцеляющий покой.

Она обернулась. На ее губах играла та самая теплая улыбка, ради которой хотелось возвращаться из любых, даже самых гиблых командировок.

— Витя... — ее голос звучал тихо, словно шелест листьев.

Она сделала шаг ко мне, протягивая руку. Я потянулся навстречу, желая лишь одного — коснуться ее пальцев, почувствовать их тепло.

Но ее рука вдруг оказалась неестественно тяжелой. Жесткой. Ледяной.

Грубые пальцы впились в мое плечо мертвой хваткой, сжимая мышцы и ключицу.

Мир дрогнул. Золотистый свет померк, мгновенно сменившись удушливым мраком. Теплый летний ветер превратился в обжигающий холодом сквозняк, пахнущий мокрой глиной, гниющей листвой и оружейным маслом.

Иллюзия безопасности разбилась вдребезги.

Меня грубо, с нечеловеческой силой тряхнули за плечо.

Пробуждение было жестким, как удар обухом по затылку. Я вынырнул из небытия мгновенно, захлебываясь ледяным воздухом. Рефлексы Черепа сработали быстрее сознания — правая рука рванулась к кобуре под штормовкой, но ее тут же намертво перехватила тяжелая, мокрая ладонь в тактической перчатке.

Надо мной, едва различимый во мраке под маскировочной сетью, нависал массивный силуэт бойца «Альфы». Дождь с шумом барабанил по его капюшону.

— Командир, подъем, — голос спецназовца, обычно невозмутимый и пугающе безликий, сейчас сорвался на сдавленный, хриплый рык. — Витя, мать твою! Сигнальная ракета!

Густая, пульсирующая кроваво-красная вспышка разрывала кромешную тьму, зловеще освещая ржавые вышки «Кедра-14», покосившиеся столбы и мертвые верхушки деревьев.

Сигнал ракеты из пускового устройства. Последний довод сталкера. Индикатор катастрофы.

Уважаемые читатели!

Бесплатная часть книги завершена. Впереди — силовая фаза операции на «Кедре-14», развязка шпионской игры и раскрытие главного предателя. Благодарю за ваше внимание к тексту. Буду рад видеть вас в платной части.