Опер ФСБ России. Проект "Инкубатор"

Глава 1 «Стрелка на Сортировке»

— Они знают про «Инкубатор». Надо что-то делать!

Источник сорвался на сиплый шепот, нервно дернув воротник драпового пальто.

Я не отрывал взгляда от темной ленты загородного шоссе. Дворники с монотонным скрипом размазывали мокрый снег по лобовому стеклу служебной «Волги».

— Конкретнее, — отрезал я. — Кто и что знает?

Источник открыл рот, но ответить не успел.

Тьму справа нарушил слепящий дальний свет. Из слепой зоны примыкающего проселка, не снижая скорости, вылетел тяжеловоз. Тормозить или уходить от столкновения было поздно.

Скрежет металла ударил по ушам. Правую дверь вмяло внутрь салона. Меня с силой мотнуло вправо. В легкие ворвалась боль, салон затопило вонью бензина. Краем глаза я успел зацепить неестественно вывернутую шею источника. Пространство сузилось до черной точки.

Тьма.

Вдох ударил по легким, как глоток битого стекла.

Я резко дернулся, свесился с края дивана и блеванул. Желудок скрутило тугим спазмом. Во рту осел мерзкий привкус ацетона и запекшейся крови. Голова раскалывалась.

Я замер. Выровнял дыхание. Три коротких вдоха через нос, один длинный выдох через стиснутые зубы. Еще раз. Пульс постепенно ушел с галопа на рваный ритм.

Зрение сфокусировалось не сразу. Внизу — серый затертый ворс ковра. Я оперся дрожащими руками о матрас и заставил себя сесть. Опустил ноги на пол. Взгляд упал вниз.

Чьи-то голые ступни.

Мои ступни.

Поднес руки к лицу. Оглядел ладони.

Чужие.

Пальцы длинные, гладкие. Я с силой провел большим пальцем по основанию ладоней, потом по костяшкам. Кожа мягкая, молодая. Провел ладонями по бедрам, ощупал грудь, плечи. Мышечный корсет дряблый. Тело откровенно слабое, нетренированное.

Чужое.

Я замер, глядя на дрожащие чужие пальцы. Мое собственное тело — тело пятидесятилетнего полковника КГБ Анатолия Крылова — осталось там, в искореженной служебной «Волге».

Поднялся на ноги. Голову повело, комнату качнуло, но я устоял. Прошел в ванную. Под подошвами хрустнул какой-то мусор. Кафель в разводах, на стеклянной полке заляпанное мыльной пеной зеркало.

В отражении на меня смотрел незнакомец. Лет двадцать пять, максимум двадцать семь. Темные круги под глазами и трехдневная щетина. Жесткий «полубокс» — коротко выбрито по бокам, на темени оставлен колючий ежик. Вид как у дембеля-штрафника или уличной шпаны. В глазах — муть похмелья.

Я открыл кран. Из хромированного гусака с фырканьем вырвалась ржавая вода. Подставил руки, умылся. Вода отдавала резким запахом хлорки и железа. Стер капли вафельным полотенцем.

Я жив. Как и почему меня закинуло в чужую шкуру — вопрос десятый. Сейчас надо сориентироваться и не спалиться.

Вернулся в комнату. Прокуренная холостяцкая «однушка». Обои в цветочек, покрытые желтыми пятнами от никотинового дыма. В углу на скрипучей тумбе — пузатый телевизор «Panasonic», под ним плоский блок видеомагнитофона. На столе — хаос. Россыпь окурков в пепельнице, пустая литровая бутылка с цветастой импортной этикеткой «Royal», пара смятых жестяных банок с иностранными надписями. По запаху — пиво. И пустая красно-белая пачка заграничных сигарет «Bond Street».

Подошел к окну. Раздвинул пыльные шторы.

Улица. Серые панельные дома. По кривым рельсам, утопленным в разбитый асфальт, ползет угловатый дребезжащий трамвай. Возле подъезда припаркован массивный иностранный джип с наглухо черными стеклами и незнакомая угловатая легковушка вишневого цвета с задранным задом. На углу дома — железная будка, чем-то похожая на ларек «Союзпечати», но зачем-то наглухо заваренная грубой решеткой. Мимо проходят люди. Одежда другая. Цвета другие. Никакой советской унификации. Спортивные костюмы, бесформенные кожанки, аляповатые мешковатые свитера.

Я вернулся к столу и сдвинул в сторону пепельницу. Под ней обнаружился свернутый пополам номер местной газеты, где взгляд тут же выхватил крупный шрифт передовицы — «Уральский рабочий».

Дата: 14 августа 1995 года. Екатеринбург.

Союза больше нет. Названия городов сменились.

Декорации другие. Правила новые. Но суть оперативной работы не меняется.

Взгляд зацепился за журнальный столик у разобранного дивана. Там, поверх глянцевых журналов, лежала общая тетрадь в плотной темно-синей дерматиновой обложке.

Она лежала ровно по центру. Вызывающе аккуратно.

Подошел. Открыл первую попавшуюся страницу. Рабочий дневник.

Скользнул по строчкам. Почерк дерганый, неровный, торопливый.

«10 августа. Встреча с главным инженером Верх-Исетского завода. Настроения в цехах стабильно плохие, задержка ЗП — три месяца».

Дальше шли списки. Имена, должности, номера домашних телефонов. Контакты на объекте, пометки о лояльности конкретных мастеров, цеховые сплетни.

Я захлопнул тетрадь.

Резкий писк. За ним — мелкая зудящая вибрация, от которой задрожала спинка стула.

Я обернулся. Звук шел от брошенных на стул джинсов. Ткань выварена какими-то дикими пятнами — дешевая кустарная подделка под фирму. На поясе висела пластиковая коробочка с экраном и логотипом «Motorola». Иностранная техника для связи? Снял устройство. Нажал кнопку сбоку. На узком зеленоватом экране высветилась бегущая строка.

«Жду на Сортировке через полтора часа. Гвоздь».

Гвоздь. Уголовная кличка. Времени на раздумья больше нет.

Я начал обыск одежды. Вытряхнул содержимое карманов висящей на стуле черной кожаной куртки прямо на диван.

Красная книжечка. Раскрыл. Удостоверение. Старший лейтенант ФСБ России, Кольцов Алексей Викторович. Значит, аббревиатура Конторы сменилась.

Хозяин тела — куратор завода от госбезопасности. Но выписывать контакты агентуры в открытую и бросать тетрадь на столе? Либо он сказочный идиот, либо это закладка для тех, кто придет с обыском.

Дальше. Помятые бумажки. Деньги. Тысячи, десятки тысяч. Дикая инфляция, судя по количеству нулей на купюрах, но пачка слишком толстая для честного старлея.

Связка ключей с дешевым пластиковым брелоком, на котором выдавлен логотип «Лады».

Я поднял куртку. Тяжелая. Засунул руку во внутренний карман. Сложенный вчетверо плотный тетрадный лист.

Развернул. План-схема какого-то промышленного района. Заводские корпуса, кривые линии улиц, тупики железной дороги. Одно из складских зданий на окраине обведено жирным красным маркером. Рядом тем же маркером нарисован крест.

Я усмехнулся. Карта с крестиком. Как в детской «Зарнице».

Ни один нормальный оперативник не понесет на встречу документальное подтверждение своего маршрута.

Меня либо ведут, либо этот Кольцов играл в свою двойную игру. Но его теперь нет, а я здесь. Разбираться с бумагами — потеря темпа. Еду на встречу.

Я быстро оделся. Натянул джинсы, влез в черную водолазку, накинул тяжелую кожанку. На ногах — массивные ботинки на толстой подошве. Взял со стола ключи от машины. Дневник сунул за пазуху — оставлять его здесь нельзя.

Я вышел в прокуренный коридор, и дверь захлопнулась с глухим металлическим лязгом. Дважды провернув ключ в верхнем замке и один раз в нижнем, я обернулся к полумраку лестничной клетки.

В нос ударил запах. Закисший мусоропровод. Жженые спички. Едкая кошачья моча и застарелая хлорка. Спуститься решил по лестнице. Шаг мягкий, пружинистый, с носка на пятку. Тело Кольцова сопротивлялось, колени неприятно ныли после похмелья, но я заставлял мышцы работать по своим правилам.

Стены выкрашены масляной краской цвета засохшей зеленки. До половины высоты. Выше — грязная побелка, испещренная надписями. Корявые буквы, выведенные черным маркером и выцарапанные ключами.

Матерные аббревиатуры вперемешку с угловатой латиницей — «Nirvana», «Prodigy». Чужие символы нового времени. Чуть в стороне жирно выведено: «Цой жив». Возле лифта — черные язвы от сожженных спичками кнопок.

Лифт проигнорировал. Замкнутая металлическая коробка — готовая мышеловка. Если ждут внизу, ты мишень без вариантов.

Спускаюсь по ступеням. Пролет за пролетом. На подоконнике между вторым и первым этажом — пустой инсулиновый шприц. Рядом почерневшая столовая ложка и закопченный кусок фольги. Героин или ханка. Приметы нового времени.

Массивная подъездная дверь из листового железа. Толкаю плечом. Резкий свет августовского солнца заставляет прищуриться. Воздух жаркий.

Слева деревянная лавка. Две бабки в бесформенных кофтах. При моем появлении они замолкают. Их взгляды — цепкие, фиксирующие каждое движение. Бесплатная наружка. Знают больше участкового. Прохожу мимо, не меняя темпа.

Двор — убитая бетонная коробка. Переполненные ржавые мусорные баки, вокруг которых кружит рой мух. Стайка пацанов лет десяти в одинаковых трениках отбивает палками кусок карбида у лужи.

У подъезда — «копейка» с просевшими рессорами, а рядом сияет черным лаком тяжелый иностранный джип на широкой резине. Наглухо тонированные стекла. На багажнике поблескивают незнакомые хромированные буквы латиницей — «Land Cruiser».

Сунул руку в карман кожанки. Нащупал на связке странный пластиковый брелок с резиновой кнопкой. Миниатюрный радиопульт? Нажал. В десяти метрах правее коротко пискнула и мигнула поворотниками вишневая легковушка. Дистанционный замок. Техника шагнула вперед.

Глухая черная тонировка по кругу. Задняя подвеска неестественно задрана, широкие литые диски.

Подошел к водительской двери. Прежде чем вставить ключ, бросил быстрый взгляд под днище. На арки колес. Профессиональная паранойя. Проводов и кусков изоленты нет. Растяжек на дверях тоже.

Щелчок замка. Дверь открылась с характерным жестяным клацаньем.

Нырнул в салон. Закрыл за собой. Внутри душно. В нос ударил едкий химический запах от зеленого куска картона, болтающегося на зеркале заднего вида. Дешевая хвойная пропитка не справлялась с застарелым запахом табака.

Откинулся на продавленное велюровое сиденье. На центральной консоли зияет черная дыра с торчащими проводами — магнитолу то ли вырвали с корнем, то ли унесли от воров. Быстро проверил бардачок, сунул руку под сиденье. Пусто. Только пара смятых чеков и запасной предохранитель.

Ключ в замок зажигания, который справа от рулевой колонки. Мой мозг помнит тяжелую «Волгу». Плавный ход, тугой руль, запах настоящей кожи. Тело старшего лейтенанта Кольцова помнит эту тесную капсулу. Секундный диссонанс.

Левая нога выжимает сцепление. Педаль жесткая, идет с противным скрипом. Поворот ключа. Стартер натужно воет пару секунд. Двигатель схватывает, захлебывается, а затем начинает неровно, с перебоями тарахтеть. Мелкая вибрация била по рулю, отдаваясь в пальцах. Глушитель пробит — звук выхлопа басовитый, ревущий. Очередной дешевый понт, выдающий машину с потрохами.

Подгоняю салонное зеркало. Поправляю боковые. Зеркала — дрянь. Глухая тонировка съедает обзор, превращая улицу в мутную пленку. Значит, крутить головой придется постоянно.

Рука ложится на рычаг. Втыкаю первую. Плавно отпускаю сцепление, добавляю газ. Педаль легкая, пустая. Сцепление берет в самом конце. Мозг ждет, что мы заглохнем, но левая нога сама, без приказа, плавно ловит нужный момент. Машина дергается, клюет носом, но вытягивает. Мозг ждет, что мы заглохнем, но левая нога сама плавно ловит сцепление. Мышечная память сопляка спасает.

Выкатываюсь со двора. Шины шуршат по разбитому асфальту, переваливаясь через глубокие ямы. Подвеска жесткая.

За лобовым стеклом — Екатеринбург. Серые, облупленные фасады зданий. На перекрестках — россыпи железных коммерческих киосков. Пестрые наклейки на стеклах: «Snickers», «Stimorol», «Hershey's».

На тротуарах — спортивные костюмы с вытянутыми коленями, безразмерные кожанки и мешковатые свитера с аляповатыми узорами.

На светофоре рядом тормозит грязно-белая «шестерка». Водитель — бритый налысо парень в спортивке — бросает на мою тонированную машину быстрый, оценивающий взгляд и тут же отворачивается.

Зеленый. Резко бросаю сцепление. Автомобиль шлифует асфальт и рвет вперед. Проспект. Поток машин рваный, агрессивный. Правила дорожного движения стали условностью. Подрезают, сигналят, лезут по обочинам.

Слежу за зеркалами. Меняю полосы, ускоряюсь, резко оттормаживаюсь перед светофорами. Сзади чисто. Никто не держит дистанцию, никто не повторяет маневры. Меня не ведут. Значит, ждут на месте.

Карта с крестиком впечаталась в память. Маршрут выстроен. Промышленная зона на окраине. Лабиринт старых заводских складов, бетонных заборов и гаражных кооперативов.

Дорога помогает сосредоточиться. Никаких мыслей о том, как меня сюда закинуло. Есть вводные, есть объект. Ситуация в работе, и действовать придется на опережение.

Асфальт становится хуже. Ямы глубже. Городская застройка сменяется мрачными индустриальными пейзажами. Справа тянется бесконечный забор из серых бетонных плит с ромбовидным узором. По верху пущена ржавая колючая проволока. Слева — заброшенные железнодорожные пути, густо поросшие бурьяном.

Людей нет. Машин тоже.

После поворота на грунтовку машину начало нещадно трясти. Пыль из-под колес клубилась в зеркалах заднего вида, густо оседая на вишневом багажнике.

Сбрасываю скорость до минимума. Вторая передача. Двигатель утробно рычит. Впереди показался нужный склад. Ржавые ворота из гофрированного железа, облупившаяся кирпичная кладка. Все как на схеме.

Я торможу за триста метров до точки. Съезжаю на обочину, заросшую пожелтевшей травой, пряча машину за кучей строительного мусора. Глушу мотор.

Осматриваюсь через грязное стекло. Оцениваю местность.

Тупик. Слева — глухая кирпичная стена соседнего цеха. Справа — глубокая дренажная канава. Дорога к воротам склада всего одна, узкая и прямая, простреливаемая насквозь. Пространство перед воротами открытое, засыпанное крупным щебнем. Ни одного укрытия. Ни одного пути отхода.

Взгляд скользит выше. На крышу разрушенной котельной слева. На груду железобетонных плит в тридцати метрах от ворот. И я вспоминаю карту в кармане куртки. Крестик был нарисован не на самом складе. Он был сдвинут левее. На возвышенность.

Вышел из машины, прикрыв дверь до тихого щелчка. Двинулся вдоль стены. Шаг мягкий, перекатом. Подошвы тяжелых ботинок бесшумно сминали сухую траву. Взглянул из-за угла, оценивая расстановку.

В центре площадки стоял еще один массивный иностранный джип, темно-синий. У капота трое.

Двое — силовое прикрытие. Уличная пехота. Широкие плечи, короткие шеи. На обоих спортивные костюмы, поверх — кожаные куртки нараспашку. Правые руки глубоко в карманах. Стволы. Стойка расхлябанная, переминаются с ноги на ногу.

Третий — старший. Судя по всему, тот самый Гвоздь. Лет тридцать пять. Темно-серый двубортный костюм, сидит мешковато. На поясе — такая же черная коробочка связи, как у меня. Лицо скуластое. Курит, стряхивая пепел под ноги.

Сценарий понятен. Они смотрят на единственную дорогу, ведущую к складу. Ждут мою вишневую легковушку.

Я обошел их с фланга, двигаясь в тени бетонного забора. Выверил дистанцию. Десять метров. Я шагнул из тени на освещенный участок, прямо им за спину. Ботинки хрустнули по щебню.

— Кого ждем? — ровно и негромко спросил я.

Охрана дернулась синхронно. Правые руки рванули из карманов, вытягивая оружие.

Рефлексы. Предсказуемо.

— Стоять! — рявкнул Гвоздь.

Боевики замерли. Гвоздь медленно обернулся. Окинул меня цепким взглядом, пытаясь понять, как я их обошел.

— Ты чего пешком, Леха? — процедил Гвоздь.

Голос тихий, с хрипотцой. В нем не было страха, только холодное раздражение от того, что ситуация пошла не по его плану.

— И откуда ты вообще вылез?

— Пешком. Полезно для здоровья, — сделал два шага вперед, вплотную ломая дистанцию.

Гвоздь сузил глаза.

— Здоровье — штука хрупкая. Особенно в наше время, — он бросил окурок и растер его носком туфли. — Когда будет дело? Время вышло.

Значит, дело. Ясно, что уголовное. Я не знаю, какое и на кого. Беру мертвую паузу. Смотрю ему в глаза, не моргая.

— Дела пока нет, — ровно ответил я.

Дальше молчу. Пусть сам заполняет эту пустоту. И делает ошибки.

Один из быков шумно выдохнул и передернул плечами. Гвоздь сделал шаг ко мне. От него пахнуло дорогим парфюмом.

— Ты края попутал, мусор? — голос Гвоздя упал до свистящего шепота. — Мы договаривались. Старый хрыч уперся рогом, советская закалка, мать его. Красного директора из себя строит. Акции не отдает, реестр спрятал. Если до пятницы этот старый коммунист не уедет в СИЗО, то тебя, Леха, мы на куски порежем и в Исети утопим. Ты понял?

Картина сложилась. Старый директор держит оборону завода, а мой предшественник подрядился сшить на старика «уголовку» под заказ криминалитета.

Я чуть склонил голову набок, не разрывая зрительного контакта.

— Ситуация поменялась. Старик оказался хитрее, чем мы думали. У него связи. Если я сейчас сделаю сырой материал, дело развалится.

— Мне плевать! — рыкнул Гвоздь, теряя самообладание. — Мне нужно, чтобы его вывели из кабинета в наручниках!

— Утопишь меня — кто дело сошьет? — Я не отводил взгляд.

Смотрел в упор, не мигая. Гвоздь замер.

— Ты по краю ходишь, Леха, — произнес он медленно, но в голосе уже сквозило сомнение.

— Я работаю. Дело будет, но мне нужно время. Место и время встречи назначу сам. Скину на этот твой аппарат.

Не дожидаясь ответа, я развернулся и пошел прочь. Спиной к бандитам. Мышцы между лопатками свело судорогой. Но покажешь страх — убьют. Я шел ровным шагом.

Скрывшись за бетонным забором, я сбросил темп.

Вдох. Выдох.

Я сел в салон автомобиля. Резко крутанул ключ в замке зажигания. Следующая точка — завод. Пора посмотреть в глаза директору, из-за которого началась вся эта грязная возня.

Глава 2 «Сценарий»

Екатеринбург за окном терял остатки городской цивилизации, превращаясь в сплошной индустриальный лабиринт. Асфальт сменился бетоном, покрытым глубокими колеями от большегрузов.

Справа и слева потянулись бесконечные заборы. Ржавые нити колючей проволоки. Над головой — циклопические эстакады теплотрасс, обмотанные стекловатой. Пахло пережженным мазутом и угольной пылью.

В моем восемьдесят первом эти гиганты работали в три смены. Сейчас они выглядели как полумертвые киты, выброшенные на берег. Цеха стояли, трубы не дымили. Отличная питательная среда для стервятников вроде Гвоздя.

Поворот. Длинная липовая аллея, заросшая бурьяном. Впереди выросла монументальная площадь.

Главная проходная Верх-Исетского завода. Серый бетон, широкие ступени, выцветшие красные буквы на крыше, складывающиеся в лозунг «Слава труду». На парковке перед зданием пусто — пара гнилых «Москвичей» и милицейский УАЗ.

Я заглушил мотор. Расстегнул молнию на куртке. Достал из-за пазухи темно-синюю дерматиновую тетрадь. Дневник Кольцова.

Открыл страницы, посвященные объекту.

«Тарасов Петр Николаевич. Директор завода. 1938 г.р. На должности с 1985 года. Финансы: задолженность по зарплате перед рабочими — 4 месяца. Высокий уровень недовольства в литейном цехе. Снабжение: поставки сырья идут через коммерческие фирмы-прокладки ("УралПром", "ТехСнаб"). Присутствуют признаки вывода средств и уклонения от уплаты налогов. Семья: младший сын, Игорь. Коммерсант. Кооператив по сбыту цветного металла. Имеет крупные карточные долги перед ОПГ "Центровые"».

На этом запись обрывалась.

Я захлопнул тетрадь.

Классический набор для шантажа. Бунтующий цех, левые схемы снабжения и сынок-идиот с долгами. Фирмы-прокладки. В мое время это называлось подставными артелями, и за такое ставили к стенке. Судя по дневнику, теперь это легальный статус. Значит, где-то в новых структурах должен вестись их государственный учет. Надо искать бумажные следы и поднимать учредителей. Тарасова можно взять за горло через них или через сына.

Спрятал дневник за пазуху. Вышел из машины. В будке проходной за столом клевал носом грузный мужик в выцветшей форме ВОХР.

Стукнул костяшками в грязное стекло. Охранник вздрогнул, поднял мутный взгляд. Я молча впечатал в стекло раскрытую красную ксиву.

— К Тарасову. Открывай.

Мужик откинул сон. Пальцы суетливо защелкали тумблерами под столом. Металлическая вертушка разблокировалась.

Я шагнул в полутьму заводоуправления. Коридоры встретили тишиной. Отсутствие привычного гула. Предприятие было в коме.

Поднялся по широкой бетонной лестнице на третий этаж. Длинная ковровая дорожка, стоптанная тысячами ног. В конце коридора — массивные двустворчатые двери из темного дуба. Приемная.

За столом сидела женщина лет пятидесяти, с высокой укладкой и уставшим лицом. Перед ней — молчащий селектор и стопка бумаг. Увидев меня, она попыталась привстать.

— Молодой человек, вы куда? У Петра Николаевича совещание, неприемный…

Я прошел мимо, не сбавляя шага. Распахнул тяжелую дверь кабинета. Массивные петли были смазаны на совесть еще в те времена, когда этот завод бесперебойно гнал продукцию на оборонку всего Союза. Я шагнул в пространство, обшитое темным деревом. Длинный стол для совещаний. На стене — портрет Ельцина в дешевой рамке. Я мысленно хмыкнул: бывший первый секретарь Свердловского обкома висел прямо поверх выцветшего прямоугольника обоев, где десятилетиями полагалось висеть портретам генсеков. Значит, этот все-таки добрался до самого верха. Но сам кабинет, обшитый темным дубом, оставался территорией старой власти.

Во главе стола сидел Тарасов.

Грузный. Широкоплечий. Густая седая шевелюра зачесана назад, обнажая высокий лоб с глубокими бороздами морщин. На нем был строгий темно-серый костюм советского кроя, из тех, что шили на заказ в закрытых номенклатурных ателье. Руки лежат на столешнице. Кисти крупные, с узловатыми пальцами рабочего человека, пробившегося на самый верх по заводской лестнице.

Рядом с ним, вытянувшись по струнке, стояли двое в пиджаках. Замдиректора или главные инженеры. При моем появлении они замолчали, нервно переглянувшись. На их лицах читалась смесь тревоги и раздражения.

Тарасов не вздрогнул. Не изменился в лице. Он сделал короткое, властное движение кистью.

— Свободны.

Двое молча собрали свои папки и потянулись к выходу, обогнув меня по широкой дуге. Дверь за ними закрылась с глухим щелчком.

Мы остались одни.

Я не спешил начинать. Стоял у края длинного стола, держа паузу.

Тарасов смотрел на меня в упор. Взгляд давящий. Но я не старший лейтенант Кольцов, а полковник КГБ. Я расслабил плечи, чуть опустил подбородок и уставился ему ровно в переносицу. Простой фокус допроса. Никаких эмоций. Только давление.

— Стучать разучились, Алексей Викторович? — наконец раздался голос Тарасова, низкий баритон без малейшего намека на страх перед корочкой ФСБ. — Или опять провалы в памяти после бурных выходных?

Фраза зацепила. Сказано ровно, без попытки уколоть за пьянство. Шифр? Или этот Кольцов реально забывал договоренности после бутылки?

Я шагнул вперед, выдвинул тяжелый стул с высокой спинкой и сел напротив директора. Без приглашения. Нарушение субординации на чужой территории — лучший способ проверить реакцию объекта.

Тарасов даже не моргнул. Он принял это как должное.

Мой опыт контрразведчика говорил: передо мной не просто объект, передо мной — игрок.

— С памятью у меня все в порядке, — сухо ответил я. — А вот время уходит. Кольцо сужается.

Я бросил пробный камень. Обтекаемая формулировка, подходящая под любую угрозу. Если он в курсе дел Гвоздя, он сам конкретизирует.

Тарасов медленно сцепил пальцы в замок.

— Давление растет, я это вижу без ваших напоминаний. Уралмашевские стягивают удавку вокруг заводоуправления. Они перекрыли кислород по поставкам сырья. Выжимают нас насухо. Нам нужно удержать завод. Любой ценой.

«Нам».

Слово резануло слух. Опер ФСБ, копающий под директора и продающий его бандитам, не входит в категорию «мы». Так говорят только союзникам.

— У них преимущество в темпе, — я чуть подался вперед, положив предплечья на стол. — Времени до пятницы.

Я наблюдал за реакцией Тарасова.

Ничего.

Директор улыбнулся. Одними губами.

— Пусть попробуют. Я этот завод из руин поднимал, когда эти уличные щенки еще пешком под стол ходили. Главное, Алексей Викторович, чтобы вы свою часть работы выполнили чисто. Без осечек.

Какую еще часть? Я слеп. Но спросишь в лоб — спалишься с потрохами.

— Свою работу я делаю, — я откинулся на спинку стула, убирая руки со стола. — Но ситуация нестабильна. Улица играет без правил. Если произойдет неконтролируемый выброс информации...

— Его не будет, — отрезал Тарасов, уверенно, как человек, который сам держит пальцы на всех вентилях. — Материалы должны сработать в нужный момент. И вы прекрасно знаете, в какой.

Разговор исчерпал себя. Я получил максимум вводных на текущий момент, не раскрыв своих карт.

Тарасов использует ресурсы Конторы в лице старлея Кольцова для защиты своего предприятия от ОПГ. Но как? Кольцов действовал в рамках оперативной игры? Общался с бандитами, чтобы сливать их директору, или наоборот — продал директора бандитам?

Я поднялся. Взялся за замок молнии. Полы кожанки разошлись, и из неглубокого внутреннего кармана показался край синей дерматиновой обложки. Тетрадь была слишком большой и торчала наружу.

Взгляд Тарасова метнулся к этому синему пятну. Секундная заминка. Директор четко опознал вещь.

Он медленно откинулся в кресле. Тяжелый дубовый каркас тихо скрипнул.

— А память нужно тренировать, Алексей Викторович, — произнес директор, голос стал мягче. — Ведение дневников, говорят, отлично помогает восстановить хронологию событий. Если вдруг что-то забылось.

Он знает о дневнике. Знает ли, что внутри?

Я молча кивнул и пошел к выходу. Секретарша в приемной проводила меня настороженным взглядом.

В салоне желудок скрутило болезненным спазмом. Физиология брала свое: выжженный похмельем и утренним адреналином молодой организм Кольцова требовал жрать. Отъехав от проходной завода на пару километров в сторону спальных районов, я бросил машину у обочины, нагло заехав правыми колесами прямо на вытоптанный газон.

Рядом стоял типовой коммерческий общепит нового времени. Бывшая советская пельменная, наскоро переделанная под кооперативное кафе. Фасад обшит дешевым белым пластиком, окна наглухо закатаны темной зеркальной пленкой. Над тяжелой металлической дверью висел гудящий неоновый короб с надписью «Бистро "Урал"» — буква «л» ритмично мигала, издавая треск замыкающей проводки.

На обочине торговали с капота водкой неизвестной марки «Распутин» и тем самым заграничным спиртом «Royal», пустую бутылку из-под которого я видел в квартире Кольцова. А возле самого входа в бистро терся щуплый подросток в безразмерной олимпийке с картонкой на груди: «Куплю доллары, марки, золото». Я сбился с шага. Восемьдесят восьмая статья УК РСФСР. Валютные операции. Расстрельная статья висит на груди сопливого пацана прямо посреди улицы. Никто не прячется. Всем плевать. Я задавил рефлекс. Законы мертвы. Территория другая. Толкнул дверь бистро. В нос ударил многослойный дух. Резкий запах уксуса, пресного вареного теста, подсолнечного масла и въевшегося в стены дешевого табачного дыма от сигарет.

С потолка свисали зеркальные панели, отражающие тусклый свет немногочисленных галогеновых ламп. Зал был уставлен белыми пластиковыми столами с логотипами «Coca-Cola», накрытыми липкими клеенками в цветочек. На каждом столе — граненый стакан с серыми бумажными салфетками и пластиковая перечница.

Из массивного импортного двухкассетника — в мое время такая техника стоила как подержанные «Жигули», а здесь просто стояла на липкой барной стойке — на весь зал надрывалась неизвестная мне певица. Ее хрипловатый голос чеканил слова: «Угнала тебя, угнала, ну и что же тут криминального...»

Криминальное здесь было везде.

За соседним столиком сидели двое хмурых мужиков в замасленных рабочих робах — молча глушили водку из пластиковых стаканчиков, закусывая заветренной копченой колбасой. В углу расположилась компания бритых парней в широких спортивных костюмах «Adidas». Они пили пиво с незнакомыми синими этикетками прямо из горла, громко гоготали и крутили на пальцах брелоки от машин.

Я подошел к стойке, за которой скучала дородная буфетчица с ярко-розовой помадой и начесом, залитым лаком до состояния монолита.

— Двойную пельменей. С бульоном. Хлеб, черный чай.

Расплатился смятой купюрой из кармана кожанки. Забрал пластиковый поднос. Сел в угол, спиной к стене. Чтобы держать вход и окна перед глазами.

Передо мной стояла глубокая фаянсовая тарелка. Серые, слипшиеся пельмени плавали в мутном жирном бульоне. Рядом — бутылка с уксусом, в пластиковой пробке которой была пробита дырка. Я щедро плеснул кислоту в тарелку, обильно засыпал черным перцем из засаленной перечницы.

Первая ложка обожгла нёбо. Вкус резкий, бьющий по рецепторам. Мясной сок, плотное тесто, острота перца и уксусная кислота. Тело с жадностью приняло пищу. Горячий бульон упал в пустой желудок. Тело согрелось, мелкий тремор в пальцах ушел. Мозги прояснились.

Отодвинул в сторону надкусанный кусок серого хлеба. Левой рукой достал из-за пазухи темно-синюю дерматиновую тетрадь. Раскрыл ее на столе, прямо рядом с тарелкой.

Хриплая певица в колонках сменилась ритмичным, синтетическим грохотом, но звуки зала ушли на периферию восприятия. Я погрузился в текст.

Пролистнул списки бандитов, долги Кольцова, пропустил страницу, посвященную директору Тарасову. Меня интересовала фактура по заводу.

Мои глаза скользили по строчкам, выхватывая термины. Описание цехов, сборочных линий, железнодорожных веток. Обычный советский индустриальный гигант. Но чутье контрразведчика начало спотыкаться о технические детали.

Тупиковая зона на северной окраине заводской территории.

В дневнике были выписаны цифры энергопотребления. Заявленный профиль сектора — склады временного хранения и архив технической документации. Но данные по кабельным трассам показывали лимит мощности, превышающий потребности огромного литейного цеха. Трансформаторная подстанция выдавала киловатты, которыми можно было запитать небольшой микрорайон.

Зачем архиву с пыльными папками и старыми поддонами промышленные мощности тока?

Дальше. Инженерные коммуникации. Кольцов скрупулезно переписал данные по вентиляции. Независимый контур очистки воздуха. Мощные промышленные фильтры, не связанные с общей заводской вытяжкой. Вентиляционные стволы, уходящие глубоко под землю.

Охрана. По периметру этой зоны не было сонных заводских ВОХРовцев, которых я видел на главной проходной. Там дежурил отдельный штат. Другие пропуска, другие люди. Автономный, закрытый режим допуска.

Разрозненные цифры начали складываться в единую схему. Изолированный подземный комплекс. Автономная система жизнеобеспечения. Огромное, скрытое от посторонних глаз энергопотребление.

Я знал этот структурный почерк. Я уже видел эти схемы.

Точно такие же параметры были у спецобъекта, который я курировал по линии Второго Главного Управления КГБ до аварии в Москве. Секретная подземная лаборатория. Объект «Инкубатор».

Тот самый. Объект, из-за которого мой источник трясся от страха в служебной машине, прежде чем встречный тяжеловоз поставил крест на моей прошлой жизни.

Сунул руку во внутренний карман кожанки, достал ручку. Хотел сделать пару пометок на полях. Коснулся стержнем бумаги.

Замер.

Мой взгляд сфокусировался на синих чернильных линиях дневника. Не на смысле написанных слов, а на их геометрии.

Привычка контрразведчика — читать не только текст, но и руку. В настоящем личном дневнике почерк всегда «пляшет». Нажим рваный, строчки скачут, окончания слов смазаны — человек пишет для себя, а не для каллиграфического конкурса.

Я всмотрелся в почерк в тетради. Он выглядел неряшливо, коряво. Стилизация под опера была выполнена на отлично. Но это была академическая, выверенная неряшливость.

Здесь нажим оставался равномерным на всех тридцати страницах. Интервалы — точные, наклон — под копирку. Писавший никуда не торопился. Он хладнокровно вырисовывал каждое слово, имитируя неряшливость Кольцова.

Фальшивка.

Это не дневник. Это оперативная закладка. Документ-сценарий.

Я медленно положил ручку на клеенку стола. Кусочки головоломки сошлись. Кто-то подделал почерк старшего лейтенанта. Кто-то составил эту грамотную методичку, расписав болевые точки завода, упомянув проблемного сына директора и аккуратно, ювелирно подсветив между строк технические аномалии закрытого сектора.

Но зачем?

Старлей Кольцов никогда бы не обратил внимания на лимиты электроэнергии и вентиляционные шахты. Для него эти данные — описательная информация по объекту обеспечения. Этот текст изначально был написан не для Кольцова.

Этот текст был написан для того, кто умеет читать технические аномалии. Для того, кто по косвенным признакам способен узнать структуру объекта «Инкубатор». Для меня.

В памяти всплыл кабинет, обшитый дубовыми панелями. Грузная фигура директора Тарасова во главе длинного стола. Его давящий взгляд, скользнувший по оттопыренной кожаной куртке.

«А память нужно тренировать, Алексей Викторович. Ведение дневников отлично помогает восстановить хронологию…»

Тарасов смотрел не на молодого старшего лейтенанта. Он ждал МОЕЙ реакции.

Старик знал, что дневник — подделка, потому что он сам (или его кураторы) и подложил его мне. Тарасов не защищает станки завода от уралмашевских бандитов. Тарасов охраняет что-то более важное. И он подал мне знак.

Мой перенос в тело молодого оперативника ФСБ в август девяносто пятого года — не мистический сбой мироздания. Это не чудо и не случайность.

Это целевая оперативная заброска. Меня выдернули из небытия, поместили в нужную точку пространства и времени, и снабдили инструкцией, хитроумно замаскированной под дневник.

Я допил остывший чай в три глотка.

Они оставили хлебные крошки и ждут, что я послушно пойду по маршруту. Думают, что полковник КГБ станет их слепым орудием в этой возне. Пусть думают.

Глава 3 «Макар»

Нырнул в салон «девятки». Прежде чем заводить мотор, снова открыл фальшивый дневник. Раздел «Контора». Здесь кукловоды выписали детали, которые настоящий опер отродясь бы не доверил бумаге. Зато чужаку вроде меня они нужны, чтобы не спалиться в первый же день.

Кабинет на Вайнера — номер 314.

Родной отдел экономической безопасности, расклад сил.

Начальник отдела, полковник Шилов Геннадий Петрович. Формально готовится к пенсии. По ситуации с заводом давит: требует любой ценой нарыть экономический компромат на директора Тарасова и передать материал в следствие. Официальная легенда для подчиненных — пресечение хищений на стратегическом объекте. Обо всех шагах докладывать строго ему лично.

Я усмехнулся. Для сопливого старлея это выглядит как банальная трусость старого аппаратчика. Но я слишком долго проработал в Системе. Тут явная монополизация оперативной информации.

Идем дальше.

Замначальника, подполковник Дерягин. Матерый карьерист. Спит и видит полковничьи погоны. Ради красивых показателей готов идти по головам.

Старлей Савченко (сосед по кабинету). «Бумажный» опер. Задавлен бытовухой: многодетная семья, задержки зарплаты. Вымотан до предела, поэтому инициативы ноль. В чужие дела не лезет, безопасен.

Ниже — список текущих «висяков» Кольцова и дежурные отмазки для начальства: «встреча с агентурой», «контакт в РУОПе». Последнее, судя по всему, новая аббревиатура смежников из милиции. Идеальная оперативная шпаргалка. Кукловоды продумали все.

Дневник — это поводок. Но чтобы понять, кто держит его другой конец, я должен надеть ошейник и подыграть. Доверять нельзя никому — ни Тарасову, ни этой тетради, ни собственным глазам. Только факты и реакции объектов.

Я спрятал тетрадь за пазуху, повернул ключ зажигания и вырулил на проспект. Точка назначения — местное Управление. В дневнике оно называлось УФСБ России по Свердловской области. Нужно было зайти в Систему.

Здание на улице Вайнера встретило меня бежевым, неприступным фасадом. Я припарковал машину в соседнем квартале. На автомате оценил обстановку: кто трется у входа, какие машины брошены у тротуара.

Шагнул в двери. Прошел через рамку металлоискателя, сунув дежурному прапорщику в стеклянной будке красное удостоверение. Тот скользнул по нему равнодушным взглядом и кивнул.

Я оказался внутри. И сразу почувствовал разницу.

КГБ тысяча девятьсот восемьдесят первого года был монолитом. Коридоры на Лубянке дышали мощью. Выглаженные строгие костюмы, запах дорогой мастики, начищенные ботинки и дисциплина.

Управление девяносто пятого года было другим. Курили прямо на лестничных пролетах, бросая окурки в железные банки из-под томатной пасты. Свет падал из дребезжащих люминесцентных ламп, часть из которых давно перегорела. Линолеум протерт до бетонного основания. Из приоткрытых дверей кисло тянуло растворимым кофе — суррогатом нового времени. Навстречу мне попадались оперативники. Потертые джинсы, растянутые свитера с нелепыми иностранными надписями, мешковатые кожаные куртки. Никакой формы. Никаких галстуков. Зарплаты низкие. Статус упал. Это было видно невооруженным взглядом.

Я поднялся на третий этаж. Дверь с пластиковой табличкой «314». Толкнул ее и шагнул внутрь.

Кабинет на двоих. Узкий пенал с высоким потолком. Два канцелярских стола сдвинуты спинками друг к другу перпендикулярно к окну. По углам — массивные железные сейфы, выкрашенные серой масляной краской. На подоконнике чахлый цветок в горшке, давно используемый как дополнительная пепельница. На моем столе, если судить по расположению стула, возвышалась старая печатная машинка «Ятрань» и криво сваленная стопка картонных папок с тесемками.

За соседним столом сидел старлей Олег Савченко. Мой напарник и сосед по кабинету.

Русые волосы, впалые щеки, под глазами темные мешки от недосыпа. Он был одет в мятую клетчатую рубашку. В воздухе густо пахло оружейным маслом «Глухарь». Олег чистил разобранный табельный ПМ, протирая возвратную пружину грязной ветошью.

— Явился, Леха, — голос Савченко был хриплым, без особых эмоций. — Я думал, ты после выходных до среды в штопор ушел. Выглядишь паршиво.

— Работаю как могу, — я бросил куртку на спинку своего стула.

Я шумно выдохнул, старательно отыгрывая дикое похмелье. Опустился на стул.

Стол Олега был завален бумагами. Оперативные сводки, ориентировки, справки. Взгляд выхватывал заголовки, но ничего связанного с тяжелым машиностроением или Тарасовым там не было. У нас разные линии работы. Отлично. Значит, он не в курсе моих дел с Гвоздем.

— Башка трещит, — я потер виски. — С агентурой ночью пересидел на промзоне.

Олег криво усмехнулся, щелкнул затвором, собирая пистолет.

— С агентурой он пересидел. Скажи это Шилову. Он с утра метал и рвал. Спрашивал, где Кольцов и почему от него нет документов.

Я не стал оправдываться.

— Шеф у себя?

Савченко сунул Макаров в кобуру и потянулся за сигаретами.

— У себя. Только что с совещания от начальника Управления вернулся. Злой как собака. Я бы на твоем месте туда сейчас не совался. Попадешь под горячую руку — лишит премии.

Премия меня интересовала меньше всего.

Шилов — мой прямой начальник. Он знает, какую официальную задачу получил Кольцов. Через него надо прощупать, насколько Контора в доле по заводу и кто заказал Тарасова.

Я выдвинул ящик своего стола. Внутри был хаос: скрепки, линейка, скотч, пустая пачка от сигарет и какой-то блокнот. Задвинул обратно. Встал.

— Пойду сдамся, — коротко бросил я. — Оттягивать бессмысленно.

— Ну давай, камикадзе, — Олег чиркнул спичкой, закуривая, дым поплыл к желтому потолку. — Зайдешь — закрой за собой плотнее. Сквозняк.

Я вышел из кабинета. Впереди, в торце коридора, была дверь, обитая черным дерматином. Кабинет начальника отдела. Теперь предстоит раскачать человека, который привык отдавать мне приказы. И не спалиться.

Подошел двери и нажал ручку. Никаких приемных — просто глухой скрип петель.

Сизый слоистый дым от сигарет висел под потолком. Обстановка — классический советский номенклатурный стандарт, стремительно приходящий в упадок. Массивный стол, потертые стулья, громоздкий сейф. Из примет нового времени — странный пластиковый электрочайник в углу, не требующий плиты, и перекидной календарь с полуголой девицей на фоне иностранного спорткара, пришпиленный кнопкой прямо поверх выцветших обоев. За такое в мое время начальник отдела вылетел бы со службы в тот же день.

Полковник Шилов сидел за столом. Пиджак небрежно брошен на спинку кресла. Рубашка помята, узел галстука стянут вниз. Классический аппаратчик, досиживающий до пенсии. Но рядом с дешевой пепельницей лежала такая же черная коробочка связи и массивная золотая зажигалка с надписью «Zippo».

Я прикрыл за собой дверь. Спину чуть ссутулил, лицо сделал хмурым. Маска уставшего оперативника легла на лицо без усилий.

— Искали, товарищ полковник? — голос я сделал сиплым, лишенным энергии.

Шилов затушил окурок в переполненной стеклянной пепельнице, раздавив его с излишним остервенением.

— Искал, Кольцов. Садись.

Я опустился на скрипучий стул напротив. Шилов сцепил пальцы в замок, положил их на стол.

— Что у нас по ВИЗу? — полковник сверлил меня взглядом. — Где материалы, Кольцов?

Я слушал его, и детали мозаики встали на свои места. Уголовка на директора. Жесткие сроки. Полковник Шилов требовал от меня ровно того же, что и бандит Гвоздь на пустыре. Синхронно, день в день. Сомнений не осталось: начальник отдела и уралмашевский бригадир работали в одной связке и обслуживали одного заказчика.

— Тарасов держится, — ровно ответил я. — Социальное напряжение в цехах растет, зарплаты нет. Но явного криминала за ним пока нет. Дело будет шито белыми нитками. К тому же уралмашевские и так давят на периметр, прессуют поставщиков. Если мы сейчас ударим уголовкой…

При упоминании уралмашевских Шилов чуть дернул желваками.

— Давление улицы — это спор хозяйствующих субъектов, Алексей, — отчеканил полковник заученную, гладкую формулировку. — В их разборки не лезем. Защищать Тарасова от братвы — не твоя забота. Твоя задача — зажать его по нашей экономической линии. Понял меня?

Я чуть приподнял бровь, отыгрывая легкое удивление.

— То есть как не лезем? ОПГ в открытую лезет на стратегический объект. Если они зайдут, от завода останутся только пустые цеха и металлолом. Нас же Москва потом сожрет за то, что подыграли бандитам.

Шилов усмехнулся. Криво, невесело. Он потянулся к пачке, достал новую сигарету, чиркнул зажигалкой. Огонек на секунду высветил его уставшие глаза.

— Не сожрет. Ты, Леша, на земле работаешь, дальше своего носа не видишь. Уралмашевские сейчас — это не просто парни с битами. Они легализуются. И завод забирают не они.

Я молчал. Выдерживал паузу, заставляя его говорить дальше. Шилов затянулся и выпустил дым в потолок.

— Совместное предприятие, Леха. Иностранные инвестиции. Они заводят на завод западных партнеров. То ли немцы, то ли американцы, я в эти коммерческие дебри не лезу. Смысл в другом: инвесторы готовы влить живую валюту. Но у них жесткое условие.

Шилов подался вперед, понизив голос.

— Им нужен полный технический аудит. Доступ ко всей территории предприятия. К каждому цеху, к каждому складу, к каждому подвалу. Тарасов со своей советской паранойей их не пускает, секретностью прикрывается. Значит, будем его менять.

Шилов требовательно постучал костяшками пальцев по столешнице.

— У него рабочие в цехах третий месяц зубы на полку кладут. Копай бухгалтерию. Ищи нецелевое расходование средств, левые проводки, сомнительные договоры. Ищи состав по должностному злоупотреблению. Мне нужна железобетонная фактура, чтобы прокуратура не подкопалась. Твое дело — подготовить такие бумаги, от которых старик не отмоется.

Внутри сработал тревожный сигнал. Западные инвесторы на советском… российском стратегическом заводе? Дикость, немыслимая в мое время, здесь подавалась как обыденность. Полный доступ ко всем складам и подвалам. Мозг контрразведчика сработал мгновенно, сопоставляя новые данные с фальшивым дневником. Закрытый сектор. Аномальное потребление энергии. Изолированная вентиляция. Я не знаю, что конкретно там спрятано, но архитектура кричит о закрытом спецобъекте. Иностранным разведкам не нужны ржавые советские станки и долги по зарплате. Им нужно то, что зарыто в тупиковой зоне. ОПГ «Уралмаш» — это просто слепой таран. Они думают, что захватывают коммерческую недвижимость, а на деле пробивают стену для ЦРУ или МИ-6.

Шилов слеп. Для него это дикий капитализм, смена собственника, инвестиции. Раскрывать перед ним карты опасно. Если я заикнусь о западных спецслужбах, он первый сдаст меня на растерзание, чтобы не оказаться крайним в шпионском скандале.

— Понял, — я покорно кивнул. — Уголовное дело будет. А в дела уралмашевских не вмешиваюсь.

— Именно, — Шилов с облегчением откинулся на спинку кресла. — Делай бумаги и сиди тихо. Не лезь под уралмашевский каток. Если ты кому-то там на мозоль наступишь, я тебя прикрывать не буду. Там сейчас служба безопасности работает так, что наши руоповские волкодавы лишний раз на улицу не выходят.

Я поймал его на микродвижении. Пальцы Шилова с сигаретой едва заметно дрогнули. Он сглотнул. Страх.

— Что за служба безопасности? — спросил я, сохраняя равнодушный тон. — Быки Гвоздя?

Шилов нервно дернул щекой.

— Если бы Гвоздя. Гвоздь — это пехота. Сборщик налогов. У них полгода назад новый начальник СБ появился. Курирует такие вот «сложные» активы.

Полковник стряхнул пепел мимо пепельницы.

— Это не уличная шпана, Леша. Это специалист. Он не стреляет в ресторанах и не взрывает машины во дворах. Люди просто пропадают. Или умирают от острой сердечной недостаточности. Чистая работа. Ни улик, ни свидетелей.

Шилов замолчал, уставившись на тлеющий окурок.

— Имя у специалиста есть? — я подался чуть вперед.

— Имени никто не знает, — глухо ответил полковник. — Только кличка. Макар.

Кличка резанула слух.

Макар.

Чистая работа без следов. Тотальный контроль периметра. В моем прошлом так работали только спецы экстра-класса из смежных управлений. Выпускники закрытых школ КГБ или ГРУ.

— Понял вас, Геннадий Петрович. — Я поднялся со стула. — В чужие игры не лезу.

Шилов коротко кивнул, уже уткнувшись в какие-то бумаги на столе. Разговор был окончен.

Я вышел в коридор. Плотно закрыл за собой тяжелую дверь.

Игра перестала быть криминальной разборкой за завод. Она перестала быть даже просто делом о секретном подвале. На доске появилась фигура равная мне по классу. Или превосходящая.

Я вернулся в свой кабинет. Лязгнул ригель стального замка, Олег Савченко дважды провернул ключ в облупившейся дверце своего сейфа, сунул связку в карман потертых джинсов и тяжело выдохнул.

Рабочий день Управления был официально окончен.

— Сил нет, Леха, — Олег потер впалые щеки ладонями, словно пытаясь стереть накопившуюся за день усталость. — Пойдем, дернем по кружке.

Я задвинул пустой ящик своего стола. Отказываться нельзя. Резкая смена привычек — прямой путь к провалу. Раз Кольцов квасил с напарником после смены, придется пить.

— Пошли, — коротко кивнул я.

Накинул кожаную куртку. Через пятнадцать минут мы спустились в полуподвал на соседней улице. Типичная стоячая пивная нового времени, переделанная из советской кулинарии.

Внутри стоял спертый дух кислого солода, хлорки, которой щедро заливали нечистоты в туалете, и едкого табачного дыма. Помещение освещалось тусклыми желтыми лампами. Вдоль стен жались высокие круглые столики-стойки на одной металлической ноге. Никаких стульев — пей и уходи.

Контингент соответствующий. Хмурые работяги в замасленных куртках, заливающие тоску от неоплаченных счетов. Мелкие торгаши в спортивных костюмах, громко обсуждающие какие-то рыночные махинации. И мы — два офицера госбезопасности, внешне ничем от них не отличающиеся.

Олег принес два мутных пластиковых стакана емкостью по пол-литра. Пиво было щедро разбавлено водой, сверху шапкой пузырилась рыхлая мыльная пена. На пластиковую столешницу легла газета, поверх которой Савченко бросил трех высушенных до состояния камня вобл.

Он жадно, в три больших глотка, ополовинил стакан. Стукнул пластиковым дном по столу.

— Как же все осточертело, Кольцов, — Савченко оторвал рыбью голову и аккуратно, чтобы не уронить ни крошки, вытянул полоску желтой икры. — Второй месяц пошел, как зарплату заморозили. Жена пилит каждый вечер. Пацаны шмотки по очереди носят. Я сегодня у хозушника тысяч сто до получки выпрашивал.

Я отпил из своего стакана. Вкус горький, пустой.

— Прорвемся, — бросил я стандартную фразу утешения, не вкладывая в нее ни капли эмоций.

Олег меня не слышал. Алкоголь снял внутренние блоки.

— Да куда мы прорвемся? Ты посмотри на улицу. Эти уралмашевские быки на «Крузаках» рассекают, в кабаках золотом звенят. А мы сидим в кабинетах, бумажки перекладываем.

«Крузаки». Наверное, так они называют те массивные иностранные джипы. Я смотрел на него поверх стакана. Классическая поза сломанного человека. Плечи опущены, взгляд бегает, ищет сочувствия. Олег не был предателем. Он не был трусом. Он был рядовым винтиком Системы.

— Ладно, — Олег вытер губы рукавом клетчатой рубашки. — Хрен с ним. Возьмем еще по кружке и по домам.

Мы вышли из подвала через час. Савченко, чуть пошатываясь, побрел к трамвайной остановке. Я развернулся и пошел пешком. Мне нужно было проветрить голову и разложить по полкам информацию, собранную за этот бесконечный день.

Вечерний Екатеринбург встречал холодом. Август на Урале быстро сдает позиции. Резкий ветер гнал по разбитому асфальту серую пыль и обрывки газет. Уличные фонари горели через один, оставляя целые кварталы в плотной, тревожной темноте.

Шел ровным шагом, на автомате цепляясь взглядом за темные подворотни. В голове крутились сегодняшние вводные.

Первое: дневник.

Подделка. Оперативная закладка, написанная чужой рукой под маской старшего лейтенанта. Кто ее написал? Тарасов? Слишком очевидно. Его фраза про «тренировку памяти» идеально ложится в схему, но стопроцентной уверенности нет. Директор мог просто заметить знакомую обложку и сыграть на опережение, прощупывая меня. Доверять нельзя никому.

Второе: завод.

Гвоздь и его быки — это ширма. Шилов подтвердил, что на завод заходят «западные инвесторы», требующие полного доступа ко всем секторам. Схема понятна. Иностранная разведка использует коммерческое прикрытие, чтобы проникнуть на закрытый объект, до которого не смогла добраться в советские времена. Бандиты просто делают грязную работу по зачистке территории.

Третье: Макар.

Безопасник ОПГ. Специалист, работающий без следов. Такие люди не берутся из ниоткуда. Это школа. И если он обслуживает интересы «инвесторов», значит, он может быть резидентом или наемником экстра-класса. Рано или поздно мы с ним пересечемся.

По пути к дому я притормозил у освещенного железного киоска «Роспечати». Мне нужна была фактура нового времени, открытые источники для калибровки. Купил толстую деловую газету «Коммерсантъ» с дореволюционным твердым знаком в названии, местный криминальный вестник и какую-то пеструю бульварную дичь под названием «СПИД-инфо», с полуголой девицей на обложке.

В моем восемьдесят первом за распространение такой порнографии давали реальный срок, а здесь она легально лежала на витрине рядом с импортными жвачками. Продавец за толстым оргстеклом сгреб мои скомканные тысячи, даже не взглянув на меня.

Я свернул в свой двор. Девятиэтажная панельная коробка, утопающая в темноте. Возле подъезда — переполненные мусорные баки. Вошел в темный подъезд. Ступени. Один пролет, второй. Поднимался по темным ступеням бесшумно, по старой мышечной памяти. Дверь квартиры темнела впереди. Вставил ключ в замок, провернул тугой механизм.

Шагнул в прихожую, не включая свет. Замер, втягивая носом воздух и вслушиваясь в тишину. Пахло пылью, старым линолеумом и запущенностью. Никакого чужого присутствия. Привычным, отработанным скольжением прошел по квартире. Заглянул в тесный санузел, мазнул взглядом по окнам — шпингалеты задвинуты до упора, пыль на подоконнике не тронута. Чисто. Никто не заходил. Я стянул тяжелые ботинки, бросил куртку на стул.

Тело старлея Кольцова гудело от усталости, требуя сна.

Глава 4 «Обходной маневр»

Я проснулся от сушняка. Во рту пересохло так, словно я жевал бетонную крошку. На языке осел химический привкус вчерашнего разбавленного пива и пересоленной воблы. Я сел на скрипучем диване. Опустил ноги на холодный линолеум. Мышцы ватные, тело не слушается.

Полковник ВГУ КГБ привык контролировать свой инструмент, а это тело сейчас — тупой, ржавый нож. Если я оставлю все как есть, ритм девяностых просто сожрет меня. Здесь выживает тот, кто не теряет фокус.

Нужно менять режим. Без раскачки.

Для начала — восстановить дыхалку. Легкие Кольцова забиты табаком. Решение принято: завтрашнее утро начнется с пробежки. Пять километров кросса.

Я встал и пошел в ванную. Открыл кран. Горячей воды предсказуемо не было. Повернул синий вентиль до упора. Подставил голову под ледяную струю. Холод ударил по сосудам. Спазм вытолкнул остатки сна и алкогольной мути. Мозг заработал.

Вернувшись на кухню, я сел за обшарпанный стол и разложил перед собой стопку купленной с вечера прессы. Мозг контрразведчика быстро, по диагонали, выхватывал из текстов новые термины, формируя актуальный словарь. «Коммерсантъ» пестрел немыслимыми для советской плановой экономики понятиями — АОЗТ, ТОО, ваучеры, приватизация, контрольный пакет акций. Судя по местной хронике, отстрел кооператоров и взрывы автомобилей стали здесь такой же рутиной, как сводки заготовки зерна в мое время. Государство, которому я присягал, рухнуло, а на его обломках правили уличные банды и дикий капитал.

Я брезгливо сдвинул газеты в сторону. Иллюзий больше не было. Мораль отменили, законы продали. Отлично. Значит, я буду использовать их же оружие, но по жестким правилам ВГУ КГБ. Закрытый сектор на Верх-Исетском заводе. Сдавать нельзя. Ни при каких обстоятельствах. ОПГ «Уралмаш» и их мифические западные инвесторы не должны получить доступ к закрытой территории завода. Если это произойдет, я потеряю единственный ключ к пониманию того, зачем меня сюда забросили.

Тарасов? Директор ведет свою многоуровневую партию. Наши векторы пока совпадают — мы оба защищаем завод от внешнего вторжения. Но доверять старику стопроцентно — прямой путь в могилу. Я для него не союзник. Я — расходный материал в его игре.

Главная проблема сейчас — Гвоздь.

Время оставалось мало. В пятницу истекает срок, который бандит дал на пустыре. Он ждет уголовное дело в отношении Тарасова. Если я проигнорирую стрелку, Гвоздь даст команду, и за мной начнется уличная охота. Спрятаться не выйдет.

Решать вопрос нужно радикально. Убрать уралмашевского бригадира с доски.

Официально? Через рапорт начальнику? Не сработает. Полковник Шилов заблокирует любую попытку разработки. Он сидит на прикорме у уралмашевских, боится их безопасника Макара и трясется за свою пенсию. Пойду к нему — он порвет бумагу, чтобы не провоцировать конфликт на своей территории.

Нужен обходной маневр.

Подполковник Дерягин, замначальника отдела. Матерый карьерист, если верить дневнику. Готов идти по головам коллег ради раскрываемости и полковничьих погон. Ему плевать на страхи Шилова. Для него любой громкий успех — это трамплин.

Использовать карьерный голод подполковника. Подкинуть ему цель, мимо которой он не сможет пройти. План сложился. Рискованный, построенный на голых амбициях Дерягина и уличной борзости Гвоздя.

Я закрыл кран. Растерся полотенцем, разгоняя кровь по телу.

Дальше я провел полный обыск квартиры. В ящике стола нашлась помятая брошюра — инструкция к черной коробочке для связи. Он назвался пейджер, импортная фирма «Motorola». Десять минут чтения, и принцип передачи сообщений через оператора стал ясен. Дальше — ревизия быта. Я внимательно осмотрел коробки из-под зарубежной техники, этикетки на упаковках, глянцевые журналы и обрывки газет. Чтобы не спалиться в первом же разговоре, мне нужен был словарь этого времени. Я вчитывался в названия незнакомых вещей, связывая их с предметами и запоминая бренды. Первичная база собрана.

Оделся. Вышел в коридор к дисковому телефону, пластик которого пожелтел от въевшегося никотина. Достал из кармана куртки мятый клочок бумаги с номером уралмашевского бригадира — «Гвоздь аб. 342».

Снял трубку. Мозг контрразведчика бунтовал против передачи оперативной информации открытым текстом через гражданского коммутатора. Но здесь другие правила игры. Палец закрутил диск, набирая номер компании.

— Оператор семнадцать, слушаю вас, — раздался в трубке женский голос.

— Абонент триста сорок два. Текст: «Встречаемся сегодня, одиннадцать ноль-ноль. Место прежнее. Кольцов».

— Повторяю сообщение... — оператор быстро протараторила текст сквозь помехи на линии. — Отправлять?

— Отправляй.

Я положил трубку на рычаг. Вышел из квартиры и направился на место встречи.

Приехал на пятнадцать минут раньше. Выбрал позицию: спиной к глухой стене теплотрассы, чтобы исключить заход с тыла. Линия огня чистая, для отхода — узкая щель между ржавыми ракушками гаражей слева. Руки в карманах куртки, правая кисть свободно лежит на рукояти табельного Макарова.

В одиннадцать ноль-ноль на съезде с трассы показался темный силуэт. Тот самыймассивный темно-синий иностранный джип, с наглухо тонированными стеклами, медленно переваливался через ухабы. Машина хищно хрустнула битым стеклом под широкими покрышками и остановилась в десяти метрах от меня. Двигатель продолжал глухо урчать.

Двери хлопнули почти синхронно.

Из машины грузно вывалились двое быков. Синхронно разошлись в стороны, забирая меня в клещи. Руки держат у пояса. Под куртками явно угадываются стволы.

Следом, с переднего пассажирского сиденья, неспешно вылез Гвоздь.

На нем был длинный черный плащ. Глаза холодные. Он подошел ближе. Остановился в трех шагах — оптимальная дистанция для разговора.

— Что нового? — голос Гвоздя был тихим, но в этой тишине звенела неприкрытая угроза. — Что с делом?

Я не изменил позы. Не отвел взгляда.

— Дела не будет, — спокойно ответил я. — Уголовка — тухляк. Оно не сработает.

Правый «бык» дернулся вперед, инстинктивно реагируя на отказ. Гвоздь остановил его коротким властным жестом.

— Ты рамсы попутал, Кольцов? — Гвоздь шагнул ко мне.

В воздухе запахло сигаретами.

— Нет дела — я с тебя кожу живьем сниму. Ты труп.

— Остынь и включи голову, — я намеренно понизил голос, заставляя его прислушиваться. — Тарасова просто так не убрать с завода. Знаешь, почему он такой борзый? Почему он вас на порог не пускает и ментов не боится?

Гвоздь промолчал. Глаза сузились. Он слушал. Криминал всегда чует силу, а моя интонация не оставляла сомнений: я владею информацией.

— У старика железобетонная крыша, — я начал вбивать в его голову заготовленную легенду. — Областная прокуратура. Я пробил его связи. Тарасов в Афгане служил в одной части с нынешним областным прокурором. Они там из одного котелка жрали. Понял расклад? Боевые товарищи. Дело развалится еще до суда, а я сяду рядом за превышение. Старик вас просто переиграет на правовом поле.

Взгляд Гвоздя застыл. Он переваривал информацию.

Для бандита девяностых годов «афганское братство» и прямой выход на областного прокурора — это не пустые слова. Это красный свет.

— И что ты предлагаешь? — процедил Гвоздь.

Бычья агрессия сдулась, уступив место расчету. Наживка заглочена.

— Бить не по бумагам. Бить по людям, — я сделал короткую паузу. — У старика есть слабое звено. Сын, Игорь. Коммерсант.

— Знаю я его Игоря, — скривился бригадир. — Он «центровым» в карты торчит столько, что ему скоро ноги переломают.

— Вот именно. Сын для Тарасова — единственное слабое место. Директор плевал на себя, но за Игоря отдаст все. Даже завод вашим инвесторам.

Я достал из кармана сигарету. Прикурил, закрывая пламя ладонью от ветра. Выпустил дым в сторону.

— Сдаю маршрут, — сухо продолжил я. — Я знаю точное время и место, где Тарасов будет ехать один. Без заводской охраны, без свидетелей. Глухой сектор. Вы его там принимаете. Объясняете популярно, что если он завтра не подпишет документы о передаче активов инвесторам, то его сыну Игорю кранты.

Гвоздь смотрел на меня в упор. В его глазах мелькнуло понимание. Ему нравился этот план. Силовой накат, пресс, угрозы — это была его стихия. Это было надежнее, чем трясти бумажками в кабинете.

— Ментовская подстава? — недоверчиво бросил он, но по тону я понял: он уже согласился.

— Мне нужны бабки, — я стряхнул пепел. — И выйти из игры. Завод ваш, старик ваш. Я даю наводку, вы делаете свое дело. Дальше мы расходимся, и я вас не знаю.

Бригадир медленно кивнул.

— Добро. Скинешь цифры на пейджер. Адрес, время. И чтобы там было чисто. Если там окажется ОМОН — я найду тебя и выпотрошу.

Он развернулся и пошел к машине. «Быки» двинулись следом.

Пора захлопывать капкан. Нужно гарантировать, что они приедут на встречу упакованные по полной программе.

— Гвоздь, — негромко окликнул я.

Он остановился, повернув голову вполоборота.

— Старик советской закалки. Голыми руками и матом ты его не напугаешь. Надо, чтобы он понял серьезность намерений.

— Не учи работать, легавый, — зло выплюнул Гвоздь. — Мы его так упакуем, что он сам этот завод на нас перепишет. Подбирай адрес и скидывай время.

Он сел в джип. Хлопнули двери. Внедорожник рыкнул мощным мотором, развернулся, поднимая тучу серой пыли, и рванул в сторону трассы.

Капкан взведен. Осталось захлопнуть его чужими руками. Еду в Управление, сразу на доклад к Дерягину.

В отличие от прокуренного, пропахшего безысходностью болота в кабинете полковника Шилова, здесь царил порядок. Никаких дешевых календарей с машинами и пыльных папок. На столе свежие сводки, кожаный ежедневник. В воздухе висел легкий запах хорошего табака и крепкого кофе.

Подполковник Дерягин сидел за столом, вчитываясь в какой-то документ. В отличие от начальника отдела, он был застегнут на все пуговицы. Свежая рубашка, аккуратно повязанный галстук.

Услышав шаги, Дерягин резко поднял голову.

— Кольцов? Ты почему врываешься?

Я подошел к столу вплотную.

— Товарищ подполковник, — голос ровный, без привычных для старшего лейтенанта заискивающих интонаций. — У меня есть верная оперативная информация. Можно реализоваться.

Дерягин отложил дорогую перьевую ручку. Мышцы лица напряглись. Карьерный инстинкт мгновенно подавил гнев от нарушения устава. Он почуял добычу. Но как опытный аппаратный игрок, не спешил бросаться на наживку.

— Реализоваться? — подполковник откинулся на спинку кожаного кресла, скрестив руки на груди.

Оценивающий взгляд прошелся по моей фигуре.

— А с чего вдруг ты, Леша, с этой реализацией ко мне прибежал? Почему прыгаешь через голову? Твой прямой начальник — полковник Шилов. К нему и иди с рапортами.

Проверка на вшивость.

— Геннадий Петрович этот материал в лучшем случае в тумбочку спрячет, а в худшем — сольет в РУОП, — сухо ответил я. — Тема слишком жесткая. Подготовка к похищению, шантаж и возможное покушение на убийство директора завода. Полковнику такие игры поперек горла.

Дерягин медленно кивнул. Его губы тронула легкая усмешка.

— Завод? Какой завод? — Дерягин подался вперед, положив локти на стол.

— ВИЗ. Директор Тарасов.

Подполковник чуть прищурился. Крупная рыба. Градообразующее предприятие, стратегический объект.

— Уралмашевские совсем берега потеряли, — продолжил я. — Бригадир Гвоздь. Выводит свою пехоту на прямой силовой захват. По моей агентурной информации, завтра они планируют перехватить Тарасова в глухом секторе. Будет прессовать, угрожать расправой над семьей, выбивать подписи на отчуждение активов.

Дерягин крутнул на пальце массивное обручальное кольцо.

— Намерения к делу не пришьешь, Кольцов, — парировал он. — Ну, прессанут они его. Скажут, что долги просили вернуть. Где здесь реализация? За хулиганку их привлекать?

— Они будут со стволами. Я знаю уралмашевских. Гвоздь едет ломать красного директора советской закалки. Голыми руками он его не напугает. Оружие будет при них, и оружие нелегальное. Точное время и маршрут у меня на руках.

Я выдержал паузу.

— Расклад простой, товарищ подполковник. Мы берем уралмашевского авторитета с боевым оружием в момент попытки похищения и вымогательства у директора стратегического предприятия. Мы пресекаем захват завода. Москва сейчас рвет и мечет, требует от Управления реальных результатов по защите экономики от криминала. Эта операция — идеальное попадание в повестку. С поличным. С оружием.

Наступила тишина. Было слышно, как в коридоре хлопнула дверь, и приглушенно зазвонил телефон. Дерягин не шелохнулся. Опытный аппаратный волк не ставит погоны на кон из-за красивых слов старшего лейтенанта. Подполковник медленно выдвинул верхний ящик стола, достал тонкий блокнот в кожаной обложке и пролистал пару страниц.

— Утром мой источник из «центровых» шепнул, что Гвоздь собирает своих торпед, — Дерягин поднял на меня оценивающий взгляд. — Без подробностей, но суета идет именно вокруг директора ВИЗа.

В кабинете повисла пауза. Я стоял ровно, выдерживал взгляд Дерягина.

— Твоя информация бьется с моей агентурой, Кольцов, — подполковник захлопнул блокнот.

Слухи с улицы получили конкретные координаты от опера на земле. Глаза Дерягина загорелись хищным азартом.

— Где и когда? — коротко спросил подполковник.

Интонация изменилась. Это был уже не замначальника, отчитывающий подчиненного. Это был боевой командир.

— Точное время и место будет позже.

Дерягин резко встал из-за стола. Энергия била из него ключом.

— Значит так, Кольцов. Берем их мордой в асфальт. Я сейчас иду к руководству Управления, выбиваю группу силовой поддержки. Подключим региональный отдел спецназначения. ОМОН нам не нужен, менты могут слить информацию. Возьмем наших «тяжелых».

Он подошел к сейфу, звякнул ключами.

— Готовь рапорт и схему захвата. И вот еще что, Алексей...

Дерягин обернулся. Взгляд его стал давящим.

— Полковнику Шилову — ни слова. Ни звука. Ты понял меня? Это наша реализация. Ошибешься кабинетом — я тебя лично с дерьмом смешаю. Я сам доложу Геннадию Петровичу по факту.

— Принято, товарищ подполковник, — я коротко кивнул. — Информация не выйдет за пределы этого кабинета.

— Выполнять.

Я развернулся и вышел в коридор. Плотно закрыл за собой чистую, не поцарапанную дверь. Прошел к своему кабинету и сел за стол. Резким движением сдвинул на край бесформенную стопку картонных папок с тесемками, освобождая рабочую плоскость. Оставил перед собой только одну — сводную папку с материалами по заводу.

Я начал мысленно просеивать графики работы Тарасова. Мне нужен был правдоподобный маршрут, который Гвоздь сможет проверить через своих информаторов и поверить в него. Я изучил перемещение Тарасова за последний месяц. Старик осторожен, всегда ездит с заводским конвоем. Но система давала сбой раз в неделю: по средам во второй половине дня директор отпускал бронированную «Волгу» в гараж, садился в личную «Ниву» и ехал проверять резервную насосную станцию в дальнем тупике на границе с Сортировкой. Один. Причуда старого хозяйственника, привыкшего все щупать своими руками.

Подходящее место для бандитской засады. И, как следствие, отличная локация для захвата самих уралмашевских силами спецназа. Маршрут найден.

Выдвинул скрипящий ящик. Достал чистый белый лист формата А4, потертую деревянную линейку, синий и красный карандаши. Сел на расшатанный стул.

У старшего лейтенанта Кольцова не было опыта планирования силовых захватов. Его предел — облава на коммерческий ларек с паленой водкой. Мой опыт по линии ВГУ включал блокирование и захват разведчиков под дипломатическим прикрытием в плотной городской застройке. Разница критическая. Региональный спецназ ФСБ работает ровно так, как опер поставит им задачу.

Грифель коснулся бумаги.

Это был не просто рисунок от руки. Это был тактический план. Я расчертил периметр. Синим карандашом выделил единственный вектор захода цели — синего джипа. Отметил мертвые зоны за кирпичной кладкой теплотрассы, где бандиты могли попытаться укрыться от огня.

Красным начал наносить точки расстановки бойцов регионального отдела специального назначения. Группа блокирования — отсекает пути отхода по разбитой грунтовке, перекрывая выезд «Уралом». Группа захвата — бьет в лоб и с правого фланга.

Я скрупулезно высчитывал сектора. Уралмашевские приедут с нелегальными стволами, они будут на взводе. Спецназ должен накрыть их плотно, получив тактическое преимущество с первых же секунд.

Посмотрел в справочник Кольцова, нашел нужный контакт. Левой рукой потянулся к дисковому телефону, набрал номер оперативного дежурного.

— Кольцов. ОЭБ, — голос прозвучал сухо и властно. — Заявка на две закрытые носимые радиостанции для работы с РОСН. На сегодня. Да, заберу через час.

Бросил трубку. Карандаш продолжил вычерчивать линии блокирования.

Только сейчас я заметил изменение звукового фона. За соседним столом стих лязг печатной машинки. Олег Савченко последние полчаса уныло печатал свой бесконечный рапорт по рыночным челнокам. Сначала его «Ятрань» стучала ритмично, потом с длинными паузами. Теперь замолчала совсем.

Я не поднимал головы, но периферийным зрением отлично контролировал соседа. Олег сидел, замерев, с занесенными над клавиатурой руками. В углу рта дымилась забытая «Прима», пепел длинной серой гусеницей падал прямо на воротник его застиранной клетчатой рубашки. Он смотрел на меня.

В его взгляде читалась смесь удивления, непонимания и зависти. Савченко привык видеть рядом с собой ленивого старшего лейтенанта.

Сейчас перед ним работал другой человек, собранный. Скупые, точные движения. Ничего лишнего. Четкие, рубленые команды в телефонную трубку.

Олег видел настоящую оперативную работу. Ту самую, ради которой он когда-то шел в Контору, и от которой теперь был отодвинут безденежьем, усталостью и бытовухой девяностых. Он выживал, а человек за соседним столом прямо сейчас хладнокровно готовил реальную боевую реализацию.

— Леха... — голос Савченко дрогнул.

Он вытащил сигарету изо рта. Пальцы у него слегка подрагивали.

— Ты чего завелся-то? Какая схема? Кого принимать собрались с «тяжелыми»?

Я провел последнюю, жирную красную линию, отрезая уралмашевским путь к гаражам. Нажим был такой силы, что грифель с сухим, хлестким треском сломался.

Отбросил огрызок карандаша на стол.

— Шилов в курсе вообще? — не унимался Олег. — Он же терпеть не может стрельбу на земле. Вздрючит всех.

Я перевернул лист текстом вниз, скрывая тактический рисунок. Поднял глаза и посмотрел на соседа в упор.

— Не суйся, Олег, — мой голос прозвучал ровно.

Базовое правило ВГУ — никто не знает больше, чем ему положено для выполнения конкретной задачи.

— Да я просто спросил. Мы же в одном кабинете сидим, — Савченко нахмурился, попытавшись сыграть на оперском братстве.

Он дернулся вперед, пытаясь заглянуть на перевернутый лист.

— Твое дело — вещевые рынки. Печатай свой рапорт по челнокам.

Савченко резко отвернулся. С силой, вымещая бессильную злость, ударил по клавишам «Ятрани». Литерная каретка лязгнула, с остервенением впечатывая букву в чернильную ленту.

Я отвернулся к окну. Маховик запущен. Завтра будет жесткий силовой контакт. Нужно привести голову и тело в порядок.

Выйдя из здания Управления, я прогулялся квартал до перекрестка, где у облезлого газетного киоска стояла полуразбитая будка таксофона. Диктовать адрес уралмашевскому бригадиру с рабочего телефона ФСБ — непозволительная глупость. Нащупал в кармане куртки ребристый пластиковый жетон. Щелчок — жетон провалился в нутро аппарата. Палец быстро открутил на металлическом диске номер пейджинговой компании.

— Оператор семнадцать, слушаю вас.

— Абонент триста сорок два, — бросил я в прокуренную трубку. — Текст сообщения: «Среда. Шестнадцать ноль-ноль. Резервная насосная станция ВИЗ. Без опозданий».

— Подтверждаете отправку? — Да.

Я повесил тяжелую эбонитовую трубку на рычаг.

Далее я решил заехать за спортивным инвентарем. Сбросил скорость и припарковал машину у широких стеклянных витрин. Бывший советский универмаг «Спорттовары». Теперь на вывеске криво висел пластиковый баннер: «Коммерческий центр. Одежда и обувь из Европы».

Толкнул дверь. В нос ударил едкий запах дешевого кожзаменителя и токсичного клея. Торговый зал был поделен на тесные закутки сварными решетками. Вместо советского ГОСТа и качественного дефицита на них гроздьями висел пестрый заграничный ширпотреб. Отечественная легкая промышленность, судя по всему, мертва.

Никакой эстетики. Чистая, агрессивная коммерция. На вешалках топорщились «жатые» спортивные костюмы кислотных цветов — малиновые, ядовито-зеленые. Рядом — пирамиды картонных коробок.

Я прошел мимо лотков с цветастыми олимпийками. Меня интересовала обувь и снаряд.

За прилавком скучала продавщица. Женщина неопределенного возраста с залакированным начесом на голове и в пушистом мохеровом свитере. Она меланхолично чистила мандарин, бросая шкурки прямо в пустую коробку из-под обуви.

— Подсказать что-то, мужчина? — лениво протянула она, мазнув по мне взглядом.

Оценила потертую кожаную куртку, поняла, что я не из «новых русских», и потеряла интерес.

— Вон там кроссовки новые завезли. «Adidas» и «Puma». На воздушной подушке. С Лужников только привезли, писк сезона. Кожа-рожа. Пацаны для дискотек берут.

Я скользнул взглядом по витрине. Дутые, яркие кроссовки с неоновыми шнурками и отклеивающимися на стыках логотипами.

— Мне не для дискотек, для игры.

Я проигнорировал этот яркий мусор. Эта обувь разлетится после первого плотного удара, а мягкая пятка не удержит голеностоп. Взгляд зацепился за нижнюю полку. Там, в тени цветастых подделок, стояли темные, добротные замшевые кроссовки. Московская фабрика «Эксис». Старые советские лекала, купленные по лицензии еще к Олимпиаде-80. Надежная, проверенная колодка без ярких бирок. Только функционал.

Взял кроссовок в руки. Включилась оперская прагматика: не верь лейблу, верь физике. С силой согнул подошву пополам. Резина поддалась упруго, с сопротивлением, не побелев на изгибе. Эластичность в норме. Провел большим пальцем по стыку замши и подошвы — клей не выступает, прошито двойной капроновой нитью намертво. Надавил на задник — жесткий, форму держит. То, что нужно для фиксации стопы.

— Сорок третий размер, — коротко бросил я.

Продавщица недовольно цокнула языком, вытерла руки о салфетку и полезла под прилавок. Вытащила серую невзрачную коробку.

Я достал правый кроссовок. Скинул туфлю, сунул ногу, плотно затянул шнурки. Встал, перенеся вес. Стопа сидела как влитая. Подошва цеплялась за грязный кафель пола намертво.

— Мяч еще, — я сел обратно на банкетку, расшнуровывая покупку.

Женщина оживилась.

— О, мячи отличные есть! Италия, дизайн чемпионата мира! — она вытащила из сетки блестящий, невероятно легкий пластиковый шар, раскрашенный в цвета итальянского флага.

Я взял его в руки. Надавил большими пальцами на панели. Дешевый ПВХ. Он порвется при первом попадании в штангу.

— Лучше дай вон тот. С верхней полки.

Она недовольно поджала губы, подставила табуретку и дотянулась до самого верха. В руки мне легла классика. Тридцатидвухпанельный черно-белый мяч. Добротная реплика «Tango».

Я сразу почувствовал его вес. Тяжелый. Это была не клеенка, а плотная синтетическая кожа. Швы жесткие, утопленные внутрь, стянутые толстой суровой нитью так, что панели прилегали друг к другу без зазоров. Ниппель не выпирал. Мяч был накачан не до конца, но даже в таком состоянии он излучал плотность.

— Беру, — я бросил мяч на прилавок рядом с коробкой кроссовок.

Расплатился мятыми тысячными купюрами, которые Кольцов хранил в заначке под подкладкой куртки. Забрал шуршащий пакет. Вышел на улицу. Резкий уральский ветер тут же ударил в лицо.

Подошел к своей вишневой «девятке». Уличный сленг уже намертво въелся в активный словарь. Открыл багажник, бросил пакет внутрь. Захлопнул крышку. Подготовка закончена.

Утро началось в шесть ноль-ноль на пустом школьном стадионе. Никаких надрывов. Жесткий цикл статодинамики для восстановления нейромышечных связей: подтягивания, медленные глубокие приседания до жжения в бедрах, отжимания на брусьях. Затем — мяч. Отработка ударов в глухую кирпичную стену школы и рваный челночный кросс, чтобы выбить из легких Кольцова застарелую никотиновую слизь. К восьми утра мышцы налились свинцом, но отклик тела стал предсказуемым. Мелкий тремор в пальцах ушел. Тело готово к работе.

Глава 5 «Короткий контакт»

Время — пятнадцать пятьдесят восемь.

Глухой сектор старых складских помещений Сортировки. Я сидел на пассажирском сиденье потрепанного микроавтобуса УАЗ, припаркованного в слепой зоне за кирпичным ангаром. Рядом молчал командир группы захвата РОСН. В десантном отсеке за нашей спиной ждали своего часа восемь «тяжелых» — бойцов регионального отдела специального назначения ФСБ в черной униформе, тяжелых бронежилетах и сферических шлемах.

Рация на моей груди коротко хрипнула:

— Семнадцатый, цель в секторе.

Я чуть приподнялся, глядя в грязное боковое стекло УАЗа. По разбитой грунтовке, переваливаясь на ямах, медленно ползла белая директорская «Нива». Тарасов ехал один. Точно по расписанию.

Секундой позже из-за поворота, взметая фонтаны серой пыли и гравия, вылетел тяжелый темно-синий джип. Внедорожник ударил по тормозам, его занесло юзом. Широкий капот с хищным ревом перегородил дорогу «Ниве», заставив Тарасова ударить по педалям. Щебенка захрустела под колесами. Глухой удар бампера в бампер.

Двери внедорожника распахнулись еще до полной остановки.

Уралмашевские сработали слаженно, как волчья стая. Трое. Двое «быков» в кожаных куртках рванули к дверям «Нивы». Один из них, не тратя времени на разговоры, с размаху всадил рукоять тяжелого пистолета в боковое стекло водительской двери. Каленое стекло брызнуло внутрь салона блестящей крошкой.

Через мгновение Тарасова выволокли наружу. Старик пытался сопротивляться, его руки судорожно вцепились в воротник одного из бандитов, но разница в подготовке была заметной. Директора швырнули на капот его же машины.

Из джипа неспешно, по-хозяйски, вышел Гвоздь. Полы его черного плаща развевались на ветру. В правой руке матово блеснул вороненый металл пистолета ТТ.

— Ну что, старый? — голос Гвоздя, усиленный эхом бетонных стен, долетел до нашего укрытия. — Доигрался в неприступную крепость?

Он подошел вплотную. Резким, отработанным движением вогнал ствол пистолета Тарасову под ребра. Директор охнул и согнулся.

— Где подписи, гнида? — заорал Гвоздь, теряя напускное спокойствие, бандитская гордыня требовала немедленного подчинения. — Ты думал, я до тебя не доберусь? Завтра завод будет переписан! Иначе твоего Игоря завтра найдут по частям в мусорных баках на Уралмаше! Слышишь меня?!

Состав преступления сформирован. Демонстрация боевого огнестрельного оружия. Вымогательство в особо крупных размерах. Прямая угроза убийством.

Пора собирать урожай.

Я коротко кивнул командиру.

— Пошли.

АУЗ ревнул форсированным двигателем. Командир бросил сцепление, и тяжелая машина вырвалась из-за ангара.

Бандиты обернулись на шум двигателей, но время для них уже остановилось.

Задние распашные двери УАЗа распахнулись еще в движении. Черная лавина хлынула на асфальт. Спецназ ФСБ не зачитывают права. Они работают на подавление сопротивления в первые секунды контакта.

Удар. Правый «бык» попытался сунуть руку за пазуху. Головной боец РОСН с ходу впечатал его в борт джипа ударом приклада АКСУ в грудь. Бандит рухнул на спину, судорожно глотая воздух. Второй удар прикладом автомата под дых вышиб из него остатки кислорода.

Левого «быка» просто снесли массой. Двое в черном опрокинули его на капот джипа. Раздался хруст выкручиваемого плечевого сустава. Обрез двустволки со звоном покатился по асфальту.

Гвоздь отреагировал инстинктивно — попытался поднять свой ТТ. Это была его главная ошибка.

Тяжелый армейский берц врезался ему под колено. Сустав выгнулся под неестественным углом. Бригадир взвыл, роняя пистолет. В следующую долю секунды чья-то рука в кожаной штурмовой перчатке вцепилась в его волосы и с размаху впечатала лицом в грязную, маслянистую лужу на асфальте.

— Лежать! Руки за голову! — низкий, рокочущий рык командира перекрыл шум.

Щелкнули наручники. Запахло жженой резиной, пролитым антифризом и кровью. Захват занял ровно четыре секунды.

Я открыл пассажирскую дверь и спрыгнул на землю. Не торопясь, обошел смятый капот джипа. Ботинки хрустели по битому стеклу. Пыль медленно оседала, покрывая черную форму бойцов и скрюченные тела бандитов серой пленкой.

Остановился над Гвоздем.

Авторитета держали двое «тяжелых». Его щека была расплющена о мокрый бетон, вместе с пузырями крови на бетон вытекала бандитская борзость. Он тяжело дышал, пытаясь скосить глаза на подошедшего.

Я медленно присел на корточки. Правая рука скользнула во внутренний карман кожаной куртки.

Вытащил бордовую книжечку. Раскрыл ее ровно в десяти сантиметрах от глаз Гвоздя. Щит и меч. Фотография. Должность: оперуполномоченный УФСБ.

Лицо бригадира дернулось. В один момент в его глазах отразилась целая гамма эмоций. Непонимание. Шок. А затем — чистое бешенство человека, осознавшего, что его развели как последнего уличного лоха. Лейтенантик хладнокровно завел его под тяжелую статью и спецназ.

— Ты... — Гвоздь сплюнул кровь, его голос сорвался на хрип. — Сука мусорская... Я тебя сгною... Мои люди тебя на куски...

Его лицо перекосило от ненависти, но договорить он не успел.

Я даже не моргнул. Просто перевел взгляд на бойца, фиксирующего авторитета, и сделал едва заметное движение подбородком.

Короткий замах. Спецназовец без замаха, коротко всадил колено ему в ребра.

Угрозы Гвоздя оборвались жалким, булькающим звуком. Воздух покинул его легкие. Глаза закатились.

— В машину, — ровно скомандовал я.

Уралмашевского бригадира рывком подняли за скованные за спиной руки и, как безвольный кусок мяса, поволокли к подоспевшему ведомственному микроавтобусу. Следом потащили его подельников. Бойцы быстро и методично собирали разбросанное по асфальту оружие в пластиковые пакеты.

Я выпрямился. Спрятал удостоверение обратно в карман.

Вокруг суетились люди, ревели моторы, хлопали двери автозаков.

Пыль, поднятая тяжелыми колесами отъезжающих ведомственных микроавтобусов, медленно оседала на раскрошенный асфальт. Вой сирен отдалялся, растворяясь в лабиринте промзоны Сортировки. Вскоре остался только свист холодного ветра в ржавой арматуре бетонных заборов.

Я стоял в пяти шагах от белой «Нивы». Вокруг — россыпь блестящих осколков каленого стекла, бурые капли крови на грязном бетоне и брошенный в спешке кем-то из оцепления пластиковый жгут.

Директор Тарасов тяжело опирался спиной на смятое крыло своего автомобиля. Адреналиновый шторм начал отпускать, и физиология брала свое. Старик дышал со свистом, жадно хватая воздух ртом. Его правая рука судорожно сжимала бок — там, куда Гвоздь с размаху вогнал ствол ТТ. Серое драповое пальто, еще утром безупречно вычищенное, теперь было покрыто маслянистой грязью и пылью. На скуле наливалась багровым ссадина. Пальцы, судорожно сжимавшие край капота, мелко дрожали.

Обычная реакция гражданского лица, чудом избежавшего пули в живот. Отходняк.

Я шагнул к нему, на ходу формулируя стандартные фразы для потерпевшего. Нужно было закрепить легенду. Старший лейтенант Кольцов только что выполнил свой долг, спас важного человека и теперь готов пожинать плоды доверия. Но когда я подошел вплотную, слова застряли в горле.

Тарасов поднял голову. Его тело было разбито, но глаза... Глаза оставались ледяными. Никакого посттравматического шока. Никакой растерянности. Никакой собачьей благодарности спасенного. Взгляд старого номенклатурщика, который просчитывает партию на пять ходов вперед.

Он достал из кармана пальто клетчатый носовой платок. Тщательно, без суеты промокнул ссадину на скуле. Посмотрел на кровь. Скомкал ткань в кулаке.

— Чистая работа... Анатолий Иванович.

Четыре слова.

«Анатолий Иванович».

Рефлекс сработал быстрее мысли. Привычное сочетание звуков. Мое родное имя. Мое родное отчество. Мозг воспринял это обращение как абсолютно естественное, я едва не кивнул в ответ, а затем осознал происходящее.

Я — старший лейтенант Кольцов. Алексей Викторович. Опер из отдела экономической безопасности. Для этого города, для этого времени, для Управления и для бандитов. Но не для Тарасова. Он знал. Директор каким-то немыслимым образом знал, кто я на самом деле.

Я посмотрел в его глаза. Ни один мускул на моем лице не дрогнул.

Директор завода не отвел взгляд. Лишь усмехнулся — горько, одними уголками губ.

— Здравствуйте, полковник, — тихо сказал Тарасов.

Он отлепился от капота. Обошел машину, хрустя стеклом под подошвами дорогих туфель, и открыл уцелевшую пассажирскую дверь.

— Садись в машину, Анатолий Иванович, — бросил он через плечо. — Нам нужно очень многое обсудить.

Щелчок. Дверь приоткрылась, приглашая внутрь.

Расклад поменялся. Тарасов из объекта оперативной разработки мгновенно превратился в единственный источник информации. Ключ к пониманию того, как и зачем меня сюда перебросили.

Левой рукой нащупал на груди черную тангенту радиостанции. Зажал кнопку.

— База, это семнадцатый.

— На приеме, — сквозь треск помех отозвался дежурный по Управлению.

— Захват завершен. Группа возвращается с объектами. Документируйте изъятие стволов и вымогательство под протокол на месте выгрузки. Дерягин в курсе, докладывайте ему.

— Принято. Ты где?

— Остаюсь на месте. Забираю потерпевшего для снятия первичных показаний по горячим следам. Обеспечиваю безопасность. Буду в конторе позже. Конец связи.

Я отпустил кнопку. Сухая, штатная формулировка отрезала все лишние вопросы. Подошел к пассажирскому сиденью «Нивы». Смахнул рукой россыпь мелкого каленого стекла в дверной проем. Сел на продавленное сиденье.

Тарасов опустился на водительское место. Осколки каленого стекла хрустнули под его туфлями. В выбитое окно ворвался ледяной ветер, но директор даже не поморщился. Захлопнул дверь. «Нива» дернулась, заскрежетав коробкой передач, и покатилась по разбитому асфальту промзоны. Тарасов рулил молча минут пять, глядя на дорогу немигающим взглядом.

Я не торопил. Отсекая эмоции, работал в режиме приема оперативной информации.

— Ноябрь восемьдесят первого, — наконец нарушил тишину Тарасов. — Профессор Зорин. Помнишь?

Слово ударило точно в цель. Зорин. Главный научный консультант закрытого НИИ. Тот самый человек, с которым я ехал в служебной «Волге» по скользкому шоссе в свой последний вечер.

— Помню, — ровно ответил я, глядя в грязное лобовое стекло.

— Он пытался тебя предупредить, Крылов, — директор тяжело вздохнул, уворачиваясь от глубокой ямы. — Но не успел. Ваша автокатастрофа под Москвой не была случайностью. Американцы подготовили эту инсценировку. Им нужно было гарантированно ликвидировать тебя. Ты был куратором проекта «Инкубатор». Главным волкодавом, который отсекал любые попытки ЦРУ подобраться к разработкам. Они просто убрали щит.

Значит, ДТП — это силовая акция. Враг сработал чисто.

— Что было потом? — коротко спросил я.

— После твоей гибели на самом верху началась паника, — Тарасов горько усмехнулся. — Утечка была критической. Руководство решило рубить концы. «Инкубатор» экстренно эвакуировали из нашего московского НИИ глубоко в тыл, на Урал. В старые, еще военных лет, подземелья ВИЗа. А меня — молодого инженера, которого ты лично завербовал — отправили следом.

Старик крепче сжал руль.

— Меня сделали «смотрящим» за Сектором «Д». Комитет обеспечил мне легенду и начал тащить по карьерной лестнице завода... В итоге я стал директором предприятия. Мы охраняли «Инкудатор», Толя, а потом наступил девяносто первый год.

Старик горько усмехнулся.

— Путч. Развал КГБ. Те пара генералов в Москве, что знали о проекте, либо пошли под суд, либо спешно сожгли архивы, чтобы технологии не достались новым демократам. Связь оборвалась навсегда. Я превратился в спящего агента, чей Центр перестал существовать. Контора забыла про бункер, Толя. Мы остались одни.

Машина подпрыгнула на трамвайных путях. Тарасов поморщился, рефлекторно прижав локоть к ушибленным ребрам.

— В девяносто пятом американцы снова вышли на след. ЦРУшники сейчас действуют через деньги и местный криминал. Мифические американские инвесторы и реальная ОПГ «Уралмаш». Им нужен тотальный контроль над территорией завода, чтобы вскрыть Сектор «Д». Я пытался найти защиты. Пытался найти поддержки у Управления ФСБ. Искал нового Крылова. Человека с бульдожьей хваткой, который порвет за завод.

Старик зло ударил узловатой ладонью по оплетке руля.

— А вместо этого получил старлея Кольцова. Бесхребетного куратора, который заглядывал бандитам в рот. Я знал, что он сломается. Я знал, что он продаст и меня, и завод при первом же серьезном давлении. Прятать «Инкубатор» дальше было невозможно. Пришлось защищаться своими силами.

— И ты принял решение, — произнес я

— Да, — жестко кивнул Тарасов. — Мы сидели с Кольцовым в моем кабинете. Пили коньяк. Я налил ему щедро. Со снотворным. Когда этот слизняк отключился прямо в кресле, мои безопасники спустили его в Сектор «Д». Специалисты из лаборатории провели стирание. Выжгли его личность, эго и память в ноль. Но мы умышленно оставили «базовую прошивку» — двигательные рефлексы и процедурную моторику, иначе тебе пришлось бы заново учиться ходить и управлять машиной. Осталась пустая, но функциональная физиология.

Старик повернул ко мне лицо. В его глазах горел фанатичный, страшный огонь человека, перешагнувшего через любую мораль ради спасения объекта.

— А затем они загрузили в эту пустую оболочку психоматрицу. Нейронный слепок полковника Крылова, снятый и законсервированный Конторой еще в восемьдесят первом году. Суть технологии «Инкубатора». Ты был нашим лучшим щитом, Анатолий Иванович. Мне пришлось достать тебя с того света, чтобы ты снова встал на защиту завода.

В салоне повисла тишина. Слышно было только шуршание покрышек по асфальту.

Я смотрел на свои руки. Руки двадцатипятилетнего старшего лейтенанта. Моя головная боль по утрам, провалы в памяти, физиологическое отторжение алкоголя — это был не обычный похмельный синдром. Это была адаптация нейросетей.

Конфликт старой органики и загруженной боевой матрицы. Меня просто записали на пустую болванку Кольцова, как данные на магнитную ленту.

Я переварил эту информацию за несколько секунд. Я здесь. Я мыслю. Мое тело слушается команд. Значит, технология сработала. Инструмент снова в строю.

— Дневник, — я повернул голову к Тарасову. — Ваша работа? Идеальный почерк, правильные акценты на угрозах. Вы подкинули его как проводник.

— Мы должны были помочь тебе в начале пути, — спокойно подтвердил старик. — Чтобы ты не сгорел от дезориентации в первые часы после пробуждения. Нам нужно было задать тебе вектор.

— К чему такие сложности? — спросил я. — Зачем эта игра в кошки-мышки? Почему было просто не выйти на прямой контакт и не ввести меня в курс дела?

Тарасов горько усмехнулся, глядя на дорогу.

— Мне нужен был тест, Анатолий Иванович. Цена ошибки — потеря объекта «Инкубатор». Я должен был своими глазами увидеть и убедиться, что личность Кольцова выжжена дотла, а матрица встала ровно. Что передо мной именно полковник Крылов, а не сбрендивший от шока чекист с чужими воспоминаниями, который побежит сдавать нас всех за купюры.

Старик снова осторожно потер ушибленный бок, вспоминая удар бандита.

— Твоя сегодняшняя комбинация на пустыре сняла все вопросы. Я увидел фирменный почерк работы КГБ. После этого захвата у меня появилась стопроцентная уверенность. Ты вернулся.

Оставалась одна деталь. Самая важная переменная, которая не давала мне покоя. Матрицу нельзя пересадить просто через провода, как электрический ток. Нужен биологический катализатор. Проводник.

Впереди показались массивные серые ворота заводской проходной.

— Ситников, — ровно произнес я. — Ребенок-экстрасенс. Ментальный донор.

Тарасов нажал на педаль тормоза. «Нива» плавно клюнула носом и замерла перед полосатым шлагбаумом проходной. Старик положил обе руки на руль, уставился на бетонную стену и медленно, тяжело кивнул.

— Да, — глухо ответил директор. — Без него ничего бы не вышло.

Тарасов мигнул дальним светом. Дежурный в будке засуетился, залязгал механизмом, и тяжелый шлагбаум медленно пополз вверх, открывая путь на закрытую территорию.

— Добро пожаловать домой, Толя, — старик с хрустом воткнул первую передачу. — Поехали под землю.

Глава 6 «Сектор "Д"»

Полосатый шлагбаум взмыл вверх, едва белая «Нива» приблизилась к проходной. Охранник в засаленном ватнике вытянулся по стойке смирно, провожая взглядом машину директора.

Территория Верх-Исетского завода встретила нас пронизывающим ветром и запахом угольной пыли. Огромный промышленный гигант напоминал раненого зверя, медленно умирающего в капкане девяностых. Вдоль разбитой бетонки тянулись цеха с выбитыми окнами, наспех заколоченными фанерой. Остовы ржавеющих козловых кранов торчали на фоне серого неба. У заборов кучковались стаи бродячих собак.

Навстречу машине шли рабочие со смены. Серые лица, впалые щеки, стоптанные рабочие ботинки. Они курили дешевые сигареты без фильтра, пряча огонек в огрубевших ладонях.

Я смотрел на профиль Тарасова. Директор вцепился в руль. Это была его империя. Умирающая, но еще живая. Он выгрызал для этих людей зарплату, отбивался от бандитов, не давал распилить уникальные станки на металлолом. Завод держался исключительно на хребте этого советского динозавра.

«Нива» свернула за угол огромного листопрокатного цеха и затормозила у неприметной кирпичной пристройки, прилепленной к глухой стене старого административного корпуса. Ни вывесок, ни охраны. Ржавая железная дверь.

Тарасов заглушил мотор. Вышел из машины. Отпер дверь массивным ключом. Мы шагнули в холодный, пропахший сыростью тамбур.

Внутри не было ничего, кроме широких створок грузового лифта. Директор достал из внутреннего кармана тонкую пластиковую карту. В моем времени системы магнитного допуска были громоздкими и только проходили обкатку в закрытых НИИ. Тарасов привычным движением скормил карту узкой щели на щитке. В недрах шахты тяжело, утробно лязгнул металл.

Мы зашли в кабину. Тарасов нажал кнопку без маркировки, удерживая ее несколько секунд. Лифт дернулся и пошел вниз.

Спуск был долгим. Гораздо дольше, чем нужно для стандартного бомбоубежища Гражданской обороны. Закладывало уши. Воздух в кабине стремительно остывал.

Подошвы ботинок ощущали низкочастотную вибрацию. Так работают мощные промышленные вентиляторы на сверхглубоких горизонтах. В воздухе появился легкий, едва уловимый привкус озона. Под нами гудели скрытые силовые подстанции.

Грамотная маскировка. Колоссальные энергозатраты бункера просто растворялись в аппетитах сталеплавильных печей завода-гиганта. Ни одна комиссия не найдет этот перерасход.

Кабина вздрогнула и остановилась. Створки разъехались.

Мы вышли в небольшой тамбур, который заканчивался массивной гермодверью с корабельным штурвалом. На толстом сером металле тускло краснел выцветший трафарет: «Сектор Д».

Тарасов с натугой провернул штурвал. Ригели с лязгом вышли из пазов.

Мы переступили порог «Инкубатора».

Здесь не было сверкающего хрома и стерильных белых коридоров из западных фантастических фильмов. Это была советская военно-медицинская машина. Брутальная, утилитарная и пугающая своей прагматичностью. Настоящая закрытая лаборатория Конторы без глянца и лишней эстетики.

Длинный коридор заливал холодный свет ламп. В воздухе стоял медицинский запах кварцевания, спирта и горячей изоляции проводов. Вдоль стен, выкрашенных в казенный зеленый цвет, змеились толстые черные кабели, уходящие в распределительные щиты.

За широкими смотровыми окнами из армированного стекла виднелись аппаратные. Стойки с бобинами многоканальных магнитофонов, аналоговые осциллографы с зелеными кривыми на пузатых экранах, громоздкие пульты управления. В центре некоторых помещений стояли стальные капсулы — камеры сенсорной депривации, к которым тянулись жгуты проводов толщиной с человеческую руку.

Мы миновали пустую лабораторию, где на столах лежали массивные шлемы с десятками вживленных электродов. Я отметил, как изменилась их форма — добавились массивные блоки активного охлаждения и новые контуры экранирования.

— Вы серьезно продвинулись, — я скользнул взглядом по стойкам с модернизированной аппаратурой. — В восемьдесят первом мы только подходили к стабильному удержанию слепков и теряли слишком много материала при пиковых нагрузках. Что изменилось за пятнадцать лет?

— Базовая концепция все та же, Анатолий Иванович.

Он шел впереди, тяжело опираясь на трость, которую достал из шкафчика на входе.

— Методы работы с мозгом те же, но мы научились эффективнее ломать барьеры.

Старик кивнул на стеклянный бокс.

— Технологии форсирования шагнули далеко вперед. Жесткое электромагнитное экранирование, новые протоколы медикаментозного шока и направленные частотные удары. Раньше аппаратура просто выжигала мозг проводников, превращая их в овощи за пару сеансов. Теперь мы выжимаем их потенциал на сто процентов, стабилизируя мозговую активность.

Голос Тарасова гулким эхом разносился по коридору.

— Природа дает талант единицам, но в естественных условиях даже они слабы, — продолжал директор, не оборачиваясь. — «Инкубатор» ломает барьеры. Нам удалось собрать с десяток людей с аномальным потенциалом и превратить их в оружие.

Мы подошли к массивной двери в самом конце коридора. Над ней горело красное табло «Идет сеанс».

Тарасов остановился.

— Без этой аппаратуры перенос твоей психоматрицы в тело Кольцова был бы невозможен. Но железо — это только половина дела. Нужен был тот, кто сможет установить мост между мертвым слепком и живым мозгом. Человек, способный выдержать одновременный контакт с двумя сознаниями и не сгореть заживо.

Тарасов нажал кнопку на пульте. Тяжелая бронированная шторка на смотровом окне медленно, со скрипом поползла вверх. За стеклом находился бокс, погруженный в полумрак. В центре стояло модифицированное медицинское кресло, больше похожее на кресло пилота истребителя. К нему тянулись сотни проводов от гудящих трансформаторов.

В кресле, опутанный датчиками, сидел щуплый молодой парень. Его глаза были закрыты, а бледное лицо не выражало никаких эмоций. Грудь едва заметно поднималась в такт ритмичному писку кардиомонитора.

— Смотри, полковник, — Тарасов кивнул на стекло. — Вот твой катализатор. Человек, который вытащил тебя с того света. Мальчик Вася Ситников.

Тарасов щелкнул тумблерами на массивном пульте управления. Гул трансформаторов мгновенно просел, перейдя в низкочастотное, едва слышное урчание. Красная лампа над бронированной дверью бокса погасла.

Мы зашли внутрь. Воздух здесь был другим. Сухим, наэлектризованным, с резким запахом озона и жженой канифоли.

Василий Ситников медленно открыл глаза.

Он не был похож на всемогущего мага или экстрасенса из дешевых бульварных газет. Это был предельно истощенный двадцатишестилетний парень с прозрачной, пергаментной кожей, под которой синела сетка вен. Он с трудом поднял руку и начал методично отстегивать от висков и шеи круглые медные электроды. Пальцы мелко дрожали.

Я подошел ближе. Встал напротив кресла.

Вася сфокусировал взгляд на мне. Сначала в его серых глазах мелькнуло непонимание — он видел перед собой лицо старлея Кольцова. Но через секунду зрачки парня расширились. Он считал ритм. Узнал почерк.

Сухие, потрескавшиеся губы тронула слабая тень улыбки.

— Я же обещал, что однажды вытащу вас с того света, Анатолий Иванович, — голос Ситникова был тихим, шелестящим, как сухая листва. — Потребовалось четырнадцать лет. Но мы справились.

Я смотрел на него, и память выдала воспоминания из семьдесят девятого. Спецдетдом под Москвой. Зарешеченные окна. В углу палаты, забившись в угол и зажав уши руками, воет от боли тощий, избитый пацан. Воспитатели считали его психом. Врачи кололи аминазин.

Никто не понимал, что мозг Василия работал как оголенная радиоантенна без фильтров. Дистанционный биорезонанс. Гиперчувствительность к чужим нейроритмам. Ребенок физически чувствовал животную агрессию, страх и злобу других детдомовцев. Этот невидимый шум разрывал его психику на куски, вызывая реальную физическую боль.

Я тогда забрал его. Оформил перевод через Контору. Поместил в изолированные экранированные боксы «Инкубатора», где он впервые в жизни услышал спасительную тишину. Взамен я получил инструмент для работы с нейронными слепками, а пацан получил цель.

— Долг закрыт, Вася, — коротко ответил я.

Голос Кольцова звучал непривычно сухо, но интонации были моими.

— Ты сработал чисто.

Я окинул взглядом паутину проводов, уходящих от кресла к стойкам активного форсирования.

— В мое время мы только учились снимать отпечатки и удерживать их на перфокартах. Пассивное чтение. Как вы смогли провести инсталляцию?

Тарасов, тяжело опираясь на трость, подошел к приборной панели.

— Пассивное чтение — это прошлый век, полковник. Мы научились заставлять проводника генерировать импульс.

Ситников откинул голову на подголовник.

— Ваш... Кольцов, — тихо начал Вася, подбирая слова. — Это было несложно. Его нейронная сеть... Никаких жестких барьеров воли. Когда директор спустил его сюда, мы подключили его к соседнему контуру.

Парень медленно поднял слабую руку, указывая на пустующее кресло в углу бокса.

— Я пропустил сигнал через себя. Сработал как живой переходник, — продолжил Ситников.

В его глазах блеснул холодный профессионализм человека, который делает страшные вещи ради науки.

— Напрямую мертвое железо просто сожгло бы живые синапсы Кольцова. Я амортизировал удар, адаптировал частоты аппаратной матрицы к его органике. Наложил ваш слепок из архива и впечатал в нейросеть.

Жестоко. Бесчеловечно. Но эффективно. Кольцов перестал существовать.

Я смотрел на изможденного парня. В голове крутился вопрос, который не давал мне покоя с момента пробуждения.

— Если матрица лежала в архиве, почему я помню аварию? Я помню свет фар тяжеловоза и удар.

Ситников тяжело сглотнул.

— Потому что это не была статичная копия, Анатолий Иванович. Аппаратура Сектора «Д» все эти месяцы работала как телеметрический приемник. Мы поддерживали с вашим мозгом дистанционный фоновый биорезонанс. Слепок синхронизировался непрерывно. До самой последней секунды. А когда тяжеловоз смял вашу машину, ваш предсмертный адреналиновый импульс ударил по мне так, что я неделю харкал кровью.

— Значит, технология стала полноценным оружием, — я перевел взгляд на Тарасова. — Вы можете переписывать людей.

— Можем, — кивнул директор. — Но ресурс проводника не бесконечен. Каждый такой сеанс сжигает Васю изнутри. И времени у нас больше нет.

Старик ударил концом трости по бетонному полу.

— Задержание на Сортировке — это красивая тактическая победа, Крылов. Ты убрал Гвоздя с доски. Но это только пешка. «Уралмаш» не остановится. Американские кураторы не отступят. Они поняли, что я не отдам завод по-хорошему. Если они не смогут забрать ВИЗ через бумаги, они начнут рвать его силой. Зашлют киллеров, подкупят генералов в Москве, устроят диверсию. Им нужен Сектор «Д».

Я достал из кармана куртки сигарету, привычно смял фильтр, но прикуривать не стал — здесь это было лишним.

— ОПГшники не знают про «Инкубатор», — сухо отчеканил я, просчитывая расклады. — Для них это просто лакомый кусок советской промышленности. Активы.

— Пока ЦРУ знает и они слишком близко, — парировал Тарасов. — Мне нужен щит, Анатолий. Настоящий. Твои погоны ФСБ, твой доступ к оперативной информации и твой опыт. Ты должен использовать ресурсы Конторы, чтобы защитить проект, как это делал в 80-е. Но при этом проект «Инкубатор» должен оставаться в тайне.

В этот момент кардиомонитор Ситникова издал резкий, сбитый писк.

Вася дернулся.

— Вася? — Тарасов сделал шаг вперед, потянувшись к аптечке. — Откат?

— Нет... — парень сглотнул, тяжело дыша.

Он смотрел мимо нас, куда-то сквозь бетонные стены бункера.

— Гвоздь и его ребята... они пустые. Обычные бандиты. Злость и жадность. Но за ними...

Вася перевел на меня лихорадочный взгляд.

— Я нащупал связь. Эта связь... Она резонирует с вами, Анатолий Иванович. Наложение частот. Одни из лидеров ОПГ спаян с вашей психоматрицей.

В боксе повисла тишина. Слышно было только прерывистое гудение трансформаторов. В этом момент я вспомнил полковника Шилова и страх, с которым он произносил имя «Макар».

Тарасов шагнул к креслу и аккуратно, почти по-отечески, поправил сбившийся датчик на груди Ситникова. Парень уже не реагировал — его сознание провалилось в глубокий, спасительный сон, восстанавливая сожженные ресурсы.

— Пора, Анатолий Иванович, — старик тяжело оперся на трость. — Ему нужен абсолютный покой.

Мы вышли из бокса. Тяжелая бронированная шторка медленно поползла вниз, отрезая нас от гудящей аппаратуры и спящего проводника. Сектор «Д» оставался за спиной, погружаясь в свой привычный, скрытый от всего мира режим ожидания.

Пока грузовой лифт с натужным лязгом тянул нас на поверхность, Тарасов не проронил ни слова. Он заговорил только тогда, когда мы вышли в холодный тамбур старого административного корпуса, и в лицо ударил стылый ветер с заводского двора.

— Ходи с оглядкой, Крылов, — директор остановился, глядя мне прямо в глаза. — Ты сегодня перешел черту. Гвоздь в камере — это звонкая пощечина всему «Уралмашу». Они не оставят этот удар без ответа. Такие вопросы в их среде решаются только кровью, иначе они потеряют лицо. Плюс американцы... Кураторы быстро поймут, что силовой сценарий захвата завода дал сбой. Они начнут искать того, кто сломал им игру.

— Пусть ищут, — я поднял воротник куртки. — Это моя работа. Береги пацана.

Но перед тем как разъехаться, нам предстояло закрыть официальную часть. Я достал из внутреннего кармана сложенный вдвое бланк объяснения и ручку.

— Пишем, Петр Николаевич. Кратко и по существу. Как блокировали, как вытащили из салона, факт демонстрации оружия и конкретные угрозы жизни.

Тарасов понимающе кивнул. Десять минут ушло на то, чтобы перевести бандитский наезд в сухие рамки ОРД. Без этого первичного документа с подписью потерпевшего все усилия спецназа рассыплются на столе у первого же следователя. Директор поставил размашистую подпись внизу страницы. Я убрал бумагу обратно за пазуху.

****

К зданию Управления ФСБ я подъехал, когда город уже накрыли плотные вечерние сумерки. Коридоры конторы жили своей привычной жизнью. Где-то щелкали замки сейфов, хлопали двери.

Я поднялся на нужный этаж и направился к кабинету подполковника Дерягина. Оттуда сквозь приоткрытую дверь доносился густой баритон командира силовиков, звон стекла и чей-то хриплый смех.

Толкнул дверь.

Сизая пелена от сигарет плавала под самым потолком, закручиваясь вокруг тусклой лампочки. На сдвинутых столах царил классический оперской натюрморт эпохи победившего капитализма. Там лежали цветастые пачки сигарет с надписями «Chesterfield», «L&M» и «Marlboro». Поверх расстеленной газеты небрежными кусками была нарезана краковская колбаса, рядом блестела маслом открытая банка шпрот и горбушка черного хлеба.

В центре композиции величественно возвышалась наполовину пустая литровая бутылка водки «Распутин». С голографической этикетки лукаво подмигивал бородатый старец.

Дерягин сидел во главе стола. Рубашка расстегнута на три пуговицы, галстук сбит набок, лицо раскраснелось от алкоголя и адреналина прошедшей операции. Вокруг него кучковались еще несколько оперов из отдела.

Я переступил порог. Разговоры разом стихли.

— А вот и он! — Дерягин грохнул тяжелой ладонью по столу, заставив подпрыгнуть пустые стаканы.

Подполковник расплылся в широкой, искренней улыбке.

— Главный герой сегодняшнего дня! Леха, заходи, садись!

Я прошел в кабинет. В углу, привалившись плечом к металлическому сейфу, стоял Олег Савченко. В руке он сжимал наполовину выпитый стакан. Его взгляд был колючим, пропитанным завистью. Сосед по кабинету не мог простить, что вечный аутсайдер Кольцов вдруг вырвался в высшую лигу и организовал самую громкую реализацию месяца.

Я окинул взглядом кабинет. Не хватало одной важной детали.

— А где Шилов? — я кивнул на пустующее кресло рядом с Дерягиным, снимая куртку.

Подполковник пренебрежительно отмахнулся, потянувшись за бутылкой.

— Дед губы надул. Уехал домой и сделал вид, что срочные дела. Обиделся, старый, что мы реализацию через его голову провели, не доложили вовремя.

Один из оперов хохотнул, подцепляя шпротину на вилку.

— Правильно сделали. Пока бы он согласовывал, уралмашевские бы уже директора в лес вывезли.

— Вот именно! — Дерягин плеснул прозрачную жидкость в граненый стакан. — Победителей не судят. Меньше старика тревожили по пустякам — лучше сработали. В понедельник сводки наверх пойдут, резонанс будет на всю область! Дед себе еще и медаль выбьет за успешное руководство.

Подполковник с довольным кряканьем протянул мне до краев налитый стакан.

— Давай, Леха. За твой оперской фарт.

Я посмотрел на протянутый стакан. Оперские ритуалы никто не отменял. Боевые сто грамм после жесткой реализации — это не пьянка, это святое. Сброс адреналина, снятие стресса и жирная точка в закрытом деле. Не выпить сейчас — значит проявить неуважение к коллективу.

Я взял стакан.

— За оперативную удачу, — коротко произнес я.

Выдохнул и залпом влил в себя водку. «Распутин» пошел жестко, но правильно, обжигая горло и почти мгновенно разливаясь расслабляющим теплом по стянутым мышцам. Я со стуком поставил пустой стакан на газету, подцепил кружок краковской колбасы и закинул в рот.

Дерягин довольно крякнул, опрокидывая свою порцию. Савченко в углу молча допил.

Нужно было брать инициативу, пока не пошел второй круг. Я облокотился о край стола.

— Вы мне лучше вот что скажите, — я посмотрел на расслабленных оперов. — Когда у нас по графику час физической подготовки? Нужно мышцы размять, дыхалку прочистить. В спортзале Управления мяч есть? Предлагаю сыграть в футбол.

Оперской состав замер. Савченко даже поперхнулся дымом. Кольцов, который раньше прогуливал все нормативы по физо, отлеживаясь с похмельем, добровольно просится на паркет.

Но Дерягин неожиданно оживился. Его глаза азартно блеснули.

— Футбол? — подполковник хохотнул, хлопая ладонью по колену. — Кольцов, ты меня сегодня не перестаешь удивлять! Мяч найдем. Только не завтра, сам понимаешь. Завтра мы будем лечить головы после реализации. А вот в понедельник — самое то. Как раз время для физподготовки, соберем две команды.

Дерягин оживленно подался вперед, напрочь забыв про недопитую водку.

— Я же за «Уралмаш» болею, Леха. Они сейчас в чемпионате чудеса творят, в Кубок Интертото рвутся. Матвеев такие банки кладет — загляденье! Посмотрим, какой из тебя Пеле на паркете.

Я мысленно усмехнулся. Сюрреализм нового времени: замначальника отдела госбезопасности искренне болеет за футбольную команду, носящую имя той самой группировки, бригадира которой он час назад запаковал в автозак. Разговор мгновенно свернул в русло спортивной статистики, обсуждения турнирных таблиц и тактики игры. Подполковник сыпал фамилиями игроков, опера спорили.

Глава 7 «Игровой момент»

Тяжелая дубовая дверь отрезала VIP-кабинку от шумного зала ресторана «Космос». Здесь не было слышно ни надрывающегося на сцене кабацкого певца, ни звона бокалов гуляющей в общем зале братвы. Только тихое гудение импортного кондиционера и легкий звон кубиков льда в хрустальном стакане.

Макар сидел в глубоком кожаном кресле, небрежно закинув ногу на ногу. Дорогой костюм итальянского кроя сидел на нем безупречно, подчеркивая сухую, поджарую фигуру. Никаких золотых цепей в палец толщиной или малиновых пиджаков — типичных атрибутов новорусских понтов. Макар принадлежал к другой касте.

Напротив него, ссутулившись на краешке дивана, сидел полковник ФСБ Шилов. Начальник отдела экономической безопасности старался дышать ровно, но предательская капля пота уже скользнула по его виску. Шилову было сорок восемь. До предельного возраста выслуги и гарантированной пенсии оставалось всего два года. Два года, которые он планировал провести в тишине кабинета, чтобы потом мягко пересесть в кресло вице-президента по безопасности в новом холдинге Макара.

Но сегодняшние события грозили пустить этот план под откос.

— Я налил тебе «Курвуазье», Виктор, — голос Макара был ровным, почти бархатным, без малейших признаков гнева.

И это пугало Шилова больше всего.

— Но ты почему-то не пьешь. Почему не празднуешь успешную реализацию?

Шилов нервно поправил галстук.

— Это эксцесс исполнителя. Мои люди провели мероприятия через мою голову. Я сидел на совещании у руководства, а когда спустился — автозаки уже привезли уралмашевских во двор Управления.

Макар сделал медленный глоток. Его холодные, оценивающие глаза сверлили полковника.

— Эксцесс? Виктор, мы строим серьезный бизнес под серьезных западных инвесторов. Я обещал им контроль над предприятием и тишину. А вместо этого мои американские партнеры видят, как спецназ ФСБ кладет лицом в асфальт людей, которые должны были обеспечить нам подписи Тарасова. Скажи мне, зачем моему холдингу нужен вице-президент по безопасности, который не контролирует собственный отдел?

Шилов побледнел. Угроза была озвучена предельно ясно. Будущее теплое кресло зашаталось.

— Это Дерягин, — торопливо заговорил полковник, подаваясь вперед. — Он вечно лезет на рожон. Ему нужны «палки» для отчетности. И этот... Кольцов.

Макар чуть приподнял бровь.

— Кольцов? Тот самый куратор завода, о котором ты мне докладывал? Безынициативный мальчик?

— Да! Глупый, ленивый щенок, — Шилов презрительно скривился. — Просто повезло. Дерягин взял инициативу, использовал Кольцова как ширму, чтобы вытащить директора на пустырь.

Макар поставил стакан на стол.

— Ты сам-то веришь в то, что говоришь, Виктор? — ледяным тоном спросил он. — Щенок организует засаду с участием тяжелых? Тарасов, этот старый советский зубр вдруг соглашается работать живцом и едет на встречу с бригадиром ОПГ один, без охраны? И всё это под руководством старлея, которому вы доверяли только бумажки перекладывать?

Макар подался вперед.

— Здесь чужой почерк. Оперативный, многоходовый. И этот Кольцов... Он не тот, кем кажется. Или им кто-то очень грамотно управляет из тени.

— Я... я разберусь, — сглотнул Шилов.

— Ты изолируешь его, — отчеканил Макар. — Завали бумажной работой. Заставь проверять рынки, ларьки, что угодно. Убери его от ВИЗа и от Тарасова. Если он сунется на завод — я хочу знать об этом в ту же минуту.

— Сделаю, — Шилов достал носовой платок и промокнул лоб. — Завтра же переведу на другое направление.

— Теперь второе, — Макар откинулся на спинку кресла. — Гвоздь.

Полковник ФСБ обреченно вздохнул. Он ждал этого.

— Он в СИЗО. Оформлен по сто сорок восьмой и незаконному хранению. Вооруженное вымогательство, угроза убийством директору завода. Доказательная база железная. Вытащить его сейчас... это почти нереально.

— Меня не интересует слово «нереально», Виктор, — мягко, но с нажимом произнес Макар. — Гвоздь — тупой, агрессивный бык. Но он работал на нас. Если он поймет, что его бросили, он начнет торговаться со следствием и сдаст всю цепочку вплоть до моих коммерческих структур. Он должен быть на свободе.

Шилов зажмурился, его мозг лихорадочно перебирал юридические лазейки.

— Хорошо... — полковник открыл глаза, дыхание участилось. — Мы можем развалить вымогательство. Тарасов и Гвоздь столкнулись на машинах. ДТП. Банальный бытовой конфликт на дороге. Слово за слово, достали стволы...

Макар удовлетворенно кивнул, разрешая продолжать.

— Переквалифицируем дело на банальную «хулиганку», а на выходных организуем Гвоздю острый приступ прободной язвы. СИЗО не возьмет на себя труп, мы вызовем скорую и переведем его по состоянию здоровья в гражданскую больницу. В обычную палату с одним постовым милиционером.

— Из ЦГБ мои люди его заберут, — закончил мысль Макар. — Действуй. Времени у тебя до понедельника.

Макар перевел взгляд на стоящий рядом с креслом дорогой кожаный кейс с кодовыми замками.

— А что касается Тарасова... Силовой наезд был ошибкой. Старик уперся, а его новая крыша в погонах огрызнулась. Значит, мы будем играть по правилам капитализма. Удушение.

Щелкнули замки. Макар достал из кейса тонкую папку с документами.

— Завод потребляет колоссальные объемы электроэнергии, — Макар бросил папку на стол перед Шиловым. — Мои партнеры в банке с понедельника в одностороннем порядке блокируют возобновляемую кредитную линию ВИЗа. Одновременно с этим мои структуры начинают скупать долги завода перед «Свердловскэнерго».

Шилов посмотрел на бумаги, и его глаза расширились. Он понял масштаб игры. Это был уже не бандитизм. Это был рейдерский захват.

— Через две недели Тарасову будет нечем платить за электричество, а еще через неделю у него закончатся деньги на зарплату рабочим. И тогда мы зайдем на завод легально. Через арбитражный суд. Как внешние управляющие, которые спасают предприятие от банкротства.

Макар поднял свой стакан с «Курвуазье» и посмотрел сквозь янтарную жидкость на свет.

— И тогда никакой спецназ и никакой Кольцов ему уже не помогут. Завод будет наш.

****

Четверг и пятница слились в сплошную бумажную рутину. Мы оформляли результаты захвата на Сортировке. Протоколы, допросы, фиксация изъятых нелегальных стволов — я зарылся в бюрократию, цементируя уголовное дело Гвоздя так, чтобы ни один адвокат не смог найти лазейки.

Субботнее утро в региональном Управлении ФСБ встретило меня тишиной. Основной состав отсыпался после тяжелой недели. В гулких, пустых коридорах дежурили только оперативники на сутках и те, кого вызвало начальство.

Меня вызвали.

Ровно в десять я переступил порог кабинета начальника.

Полковник Шилов сидел в неформальной зоне, у кожаного дивана. На журнальном столике дымились две чашки кофе, рядом стояла жестяная банка с надписью «Café Pele».

— Алексей! Проходи, присаживайся, — Шилов расплылся в широкой, отеческой улыбке.

Он даже шагнул навстречу и крепко, двумя руками, пожал мне ладонь.

— Вызывали, Геннадий Петрович? — я сел на край дивана, сохраняя дистанцию.

— Вызывал, Леша. Вызывал, — полковник опустился в кресло напротив, по-свойски закинув ногу на ногу. — Хотел лично, без лишних ушей, сказать тебе спасибо. Реализация на Сортировке — это блеск. Дерягин мне все уши прожужжал, какой ты молодец. Сам вывел бригадира на открытую воду, сам организовал захват. Грамотно. Руководство Управления довольно.

Я молча кивнул, изображая скромность.

Лесть. Густая, приторная лесть.

— Я ведь давно за тобой наблюдаю, Кольцов, — полковник доверительно наклонился вперед. — Видел, что ты парень с потенциалом. Просто засиделся на этих скучных заводских бумажках. Ты по складу боевой опер. Тебе настоящая оперативная работа нужна.

Шилов сделал театральную паузу, взяв чашку с кофе.

— Буду ходатайствовать о назначении тебя на должность старшего оперуполномоченного. И перекидываю на самый горячий, самый важный участок. Линия НОН. Героин в город рекой льется. Вот где нужны люди с твоей хваткой.

— Служу России, товарищ полковник, — мой голос дрогнул ровно настолько, насколько это полагалось амбициозному, тщеславному молодому офицеру. — Это честь. Но кто возьмет ВИЗ? Там сейчас сложная обстановка, уралмашевские зубы точат...

Шилов пренебрежительно отмахнулся.

— На заводе мы хребет бандитам сломали. Гвоздь в СИЗО, остальные по норам забились. Там сейчас нужна не стрельба, а тишина. Бумажная работа. Назначу туда Олега Савченко. Он парень усидчивый, в бухгалтерии разбирается. Ему в самый раз.

Что делать? Упереться? Заявить, что я остаюсь на линии экономики?

Бесполезно. Шилов — начальник. Он включит административный ресурс. Закидает меня выговорами за малейшую оплошность, назначит служебную проверку по линии собственной безопасности и просто вышвырнет из органов. Мне нужны ресурсы ФСБ. Это мой единственный легальный щит, мое табельное оружие и мой доступ к базам данных. Без погон я никто.

Значит, играем по его правилам.

— Понял вас, Виктор Сергеевич! — я чуть шире расправил плечи, изображая готовность порвать за начальника любого. — Линия НОН — это серьезно. Готов приступить. В понедельник передам Савченко все дела по ВИЗу в лучшем виде.

Шилов откинулся на спинку кресла. Воздух в кабинете неуловимо изменился. Напряжение ушло. Полковник расслабился. Он искренне поверил, что легко и дешево купил меня должностью старшего опера. Купил мою лояльность и отрезал от Тарасова.

— Вот и отлично, Леша. Вот и молодец, — Шилов удовлетворенно кивнул. — Иди, отдыхай. В понедельник жду у себя.

Я встал, четко кивнул и вышел из кабинета.

Дверь с легким щелчком закрылась за моей спиной.

Улыбка карьериста стерлась с лица, как только закрылась дверь. Мозаика окончательно сошлась. Шилов оттаскивает меня от завода не по своей инициативе. Он выполняет прямой приказ. И я прекрасно знал, чье именно имя стоит за этим решением. Макар.

Я не стал задерживаться в Управлении. Впереди были выходные — время на восстановление ресурсов. Через час я провернул ключ в замке, шагнул в квартиру Кольцова и закрыл за собой дверь.

В нос ударил спертый запах нестиранного белья, застоявшегося сигаретного дыма. Жилище холостяка, катящегося по наклонной. На кухонном столе — батарея пустых бутылок из-под пива «Жигулевское» и «Патра», литровая бутыль из-под спирта «Рояль» и переполненная окурками банка из-под кильки.

Я переоделся в старые треники и начал зачистку территории. Выгреб мусор в огромные пластиковые пакеты. Сорвал с кровати несвежее белье. Распахнул настежь все форточки, выгоняя из квартиры дух слабости и одиночества. Два часа монотонной работы с тряпкой и шваброй. К вечеру субботы моя новая база была приведена к чекистскому стандарту. Ничего лишнего. Только чистые поверхности и спартанский порядок.

Утро воскресенья началось в шесть. Я открыл глаза до звонка будильника. Вышел на улицу в потертой спортивной олимпийке. Ровно пять километров кросса по пустым, стылым улицам сонного Екатеринбурга. Легкие горели, никотиновая смола старлея сопротивлялась, но я задавил этот бунт ровным дыханием. Органика должна подчиняться разуму.

На обратном пути спустился в подвальную качалку. Обычная полуподпольная секция в спальном районе. Запах ржавого железа и застарелого мужского пота. Со стены сурово смотрел плакатный западный культурист с неестественно раздутыми мышцами, судя по английской надписи — Арнольд Шварценеггер. Новый местный кумир.

Мне нужно было нащупать силовой предел этого тела. Размялся. Лег на протертую дерматиновую скамью под штангу. Навесил пятьдесят килограммов.

Снял гриф со стоек. Мышцы задрожали с непривычки, но старая мышечная память и воля полковника взяли свое. Опустил на грудь. Выжал. Выдох.

Двенадцать повторений. Чисто, в отбив, без страховки.

Стукнул штангой о стойки. Сел. Тело гудело от правильного, здорового напряжения. Биологический инструмент был запущен. Опер Кольцов пил, но базовое здоровье не пропил. Мы еще повоюем.

На обратном пути зашел на стихийный микрорынок. Бабки кутались в пуховые платки, продавая семечки гранеными стаканами, хмурые парни в спортивных костюмах курили у коммерческих ларьков.

Мой продуктовый набор был прагматичен, как армейский сухпаек. Десяток яиц, буханка черного хлеба, макароны «Макфа» и два здоровенных замороженных окорочка — мне сказали, что «ножки Буша».

Через час на отмытой кухне шкварчала чугунная сковорода. Я ел быстро, обжигаясь, закидывая в себя углеводы и животный белок.

Вечером я сидел за чистым столом. Перед глазами — кружка крепко заваренного черного чая. Никакого алкоголя. Пора было разложить оперативный пасьянс.

Шилов перевел меня на линию НОН. Незаконный оборот наркотиков. Он думает, что спрятал меня, отрезал от ВИЗа и Тарасова. Думает, что надежно изолировал. Я допил чай и погасил свет на кухне. Тело гудело от усталости после генеральной уборки и тренировки. Нужно было лечь спать пораньше — впереди предстоял непростой понедельник.

Восемь утра. Ведомственный спортзал Управления ФСБ.

Традиционный час физической подготовки в начале тяжелой недели — это не столько спорт, сколько оперской ритуал вытрезвления и снятия стресса.

Я переоделся в раздевалке, натянув обычную серую футболку и крепкие новенькие кеды. На утренних пробежках они успели перетереться к ноге. Вышел на паркет.

Коллеги уже тянули мышцы, разминались. Выглядело это как выездная сессия вещевого рынка «Таганский ряд». Спортивная форма девяностых не знала стандартов. Кто-то бегал в застиранной красной майке «Спартака» с отклеивающейся на спине фамилией «Тихонов». Кто-то щеголял в кислотно-зеленой китайской подделке под дортмундскую «Боруссию», купленной за копейки в ларьке у вокзала. На ногах — сборная солянка: от отечественных кроссовок «Эксис» до стоптанных чешек и китайского «Абибаса», у которого подошва отрывалась после третьего удара.

Дверь раздевалки скрипнула. Гомон в зале мгновенно стих на пару децибел.

На паркет вышел начальник отдела полковник Шилов.

На нем сидел новенький, привезенный из-за бугра спортивный костюм «Adidas» — темно-синий, с белыми тремя полосками. На ногах — дорогие зальные бутсы с каучуковой подошвой. Ни единой помятости.

— Ну что, орлы! — Шилов бодро хлопнул в ладоши. — Размялись? Давай делиться.

Капитанами по негласному закону иерархии стали Шилов и подполковник Дерягин. Заместитель начальника сегодня был в простом армейском тельнике и растоптанных кроссовках, всем своим видом показывая, что ему плевать на этикет.

Началась дележка.

Шилов брал к себе удобных. Первым он ткнул пальцем в Олега Савченко. Мой сосед по кабинету радостно закивал и потрусил к начальнику. Затем полковник добрал еще пару лояльных оперов.

Я стоял в стороне, лениво набивая мяч на ноге, и умышленно не проявлял активности. Моя задача была очевидной — не попасть в свиту.

— Кольцов, ко мне, — махнул рукой Дерягин, собирая свою команду из угрюмых оперативников. — Посмотрим, как ты бегаешь без похмелья.

Я оказался по ту сторону баррикад. Позиция для атаки.

Дерягин бросил мяч на центр зала. Свистка не было. Игра началась.

Мини-футбол в закрытом помещении — игра быстрая, контактная. Но в первые десять минут я с холодной иронией наблюдал за спектаклем, который разворачивался на паркете.

Команда Шилова атаковала. Савченко тащил мяч по левому флангу. Перед ним вырос защитник из наших, он как-то неловко выбросил ногу мимо мяча и пропустил его дальше. Олег добежал до угла и мягко, как на тренировке, выкатил мяч в центр.

Там трусцой, тяжело дыша, бежал Шилов.

Перед полковником расступились, как Красное море перед Моисеем. Вратарь умышленно дернулся в левый угол, оставляя правый абсолютно открытым. Шилов вальяжно подставил свою дорогую импортную бутсу. Мяч лениво закатился в сетку.

— Гол! — радостно завопил Савченко, подбегая к начальнику дать «пять».

Шилов снисходительно улыбался. Он вытирал пот со лба. Ему нравилось, что взрослые мужики играют с ним в поддавки, боясь задеть его драгоценный адидасовский костюм.

Я подошел к подполковнику.

— Я в центр. На перехваты.

Командир хмуро кивнул. Ему тоже не нравился этот цирк.

Игра возобновилась.

Я включил физику и спецподготовку КГБ. Никаких сложных финтов. Только чтение поля, геометрия паса и скорость.

Через минуту я жестко перехватил передачу Савченко в центре. Олег даже не успел понять, куда делся мяч. Два быстрых шага, оценка позиции. Выдал точный, резкий пас вразрез на Дерягина. Подполковник с ходу вколотил мяч под перекладину. Один-один.

Шилов недовольно поджал губы. Он не привык, чтобы его команда пропускала. Следующие пять минут я превратил жизнь Савченко в ад. Я читал все его передачи на секунду раньше. Перехват. Контратака. Пас. Еще гол.

Темп матча сломался. Одно дело поддаваться, когда игра идет пешком, и совсем другое — когда один игрок заставляет бегать всех.

Шилов начал злиться. Он тяжело дышал, лицо пошло красными пятнами. Ему нужен был гол престижа. Ему нужно было восстановить статус-кво. Савченко снова перехватил мяч у наших ворот. Посмотрел на Шилова. Тот стоял метрах в десяти от меня, в центре зоны, требуя передачу.

Я видел, как Олег готовит пас. Просчитал траекторию.

Мини-футбол запрещает подкаты. Это травмоопасно на паркете. Но мини-футбол не запрещает жесткую игру в корпус. Плечо в плечо.

Савченко ударил по мячу.

Шилов расслабленно шагнул навстречу передаче, уже занося правую ногу для удара, уверенный, что вокруг него по-прежнему работает невидимый защитный купол субординации. Никто не посмеет тронуть полковника.

Я стартовал с места. Взрывное ускорение.

Три метра. Два. Один.

Я оказался у мяча на долю секунды раньше. Жестко поставил левую ногу, перекрывая траекторию. А правым плечом сгруппировался и пошел на таран.

Бац!

Мое плечо жестко, как отбойный молоток, врезалось в расслабленное тело полковника. Звук столкновения гулким хлопком разнесся по залу. Шилов отлетел в сторону. Его ноги оторвались от паркета. Он рухнул на бок, больно ударившись бедром и локтем о жесткое дерево. Дорогой костюм заскользил по мастике.

Мяч, чисто выбитый из-под его ног, улетел за боковую линию.

В зале повисла тишина. Скрип кроссовок оборвался. Дерягин замер с открытым ртом. Савченко побледнел так, словно увидел привидение. Кольцов только что снес начальника отдела, как товарный поезд — заглохшую «Волгу».

Шилов лежал на полу, судорожно хватая воздух ртом. Я спокойно подошел к нему. Никакой суеты. Никаких извиняющихся заискиваний. Остановился над ним. Протянул руку.

— Извините, товарищ полковник, — мой голос прозвучал ровно, без малейшего намека на раскаяние, на весь притихший зал. — Игровой азарт. Не рассчитал скорость.

Шилов смотрел на меня снизу-вверх. Он не смотрел на протянутую руку. Он смотрел в мои глаза. И в этот момент в его голове что-то щелкнуло. Как опытный чекист, он умел читать между строк.

По его расширившимся зрачкам я понял, что маска сорвана. Теперь он видел перед собой не глупого старлея, которому просто повезло. Он видел волкодава, который точно знал, что делает.

Этот стык не был случайностью. И не был игровой ошибкой.

Это был ответ на субботнее «повышение». Это была демонстрация силы. Открытый вызов.

Сигнал, посланный прямо в лицо: твои схемы я буду ломать так же жестко, как ломаю тебя сейчас.

Скулы Шилова свело судорогой. Он медленно, превозмогая боль в ушибленном локте, протянул руку и схватился за мою ладонь.

Я рванул его вверх, ставя на ноги. Легко, без усилий, демонстрируя свое физическое превосходство.

— Ничего... — прошипел полковник сквозь зубы.

Он отдернул руку и начал нервно отряхивать пыль с костюма.

— Бывает. Игровой момент.

Шилов направился, хромая, в сторону скамейки запасных.

— Меняйте меня. Колено потянул.

Я развернулся и легкой трусцой побежал в свою зону. Дерягин, пробегая мимо, коротко кивнул мне. Он не понял всей глубины нашего с полковником немого диалога, но он оценил мужской поступок. Старлей не прогнулся.

Глава 8 «Аварийная броня»

Остаток рабочего дня превратился в бюрократическое болото. После утреннего триумфа в спортзале система быстро напомнила мне, где мое место. Я вернулся в кабинет, пропахший табаком и дешевым растворимым кофе. Олег Савченко, стараясь не смотреть мне в глаза, уже перетаскивал на свой стол пухлые папки и дела оперативного учета по Верх-Исетскому заводу. Он суетился, перекладывая бумажки. Я молча передавал документы. Пусть работает.

До самого вечера я занимался рутиной, вживаясь в роль оперуполномоченного по линии незаконного оборота наркотиков. Читал сводки, листал отказные материалы из РОВД по притонам, составлял бессмысленные справки-меморандумы. Это была не работа госбезопасности, а имитация кипучей деятельности. Контора девяностых тонула в бумаге, пока на улицах делили страну.

В половине восьмого вечера Савченко наконец сгреб документы в сейф, буркнул «до завтра» и сбежал домой. Кабинет опустел. За окном сгущались холодные осенние сумерки. Пора было проверить, как работает процессуальная машина.

Я придвинул к себе тяжелый дисковый телефон белого цвета, снял трубку и накрутил номер следственного отдела районного УВД. Материалы по задержанию Гвоздя и его бригады еще в пятницу были переданы туда. Железобетонная фактура. Вымогательство, покушение, изъятые стволы. В мое время за такое паяли червонец строгача и отправляли шить рукавицы под Магадан.

Трубку сняли только после пятого гудка.

— Слушаю, Смирнов, — голос был уставшим, фоном играло какое-то шипящее радио.

— Приветствую. ФСБ беспокоит. Кольцов, — я включил ровный, деловой тон взаимодействия ведомств. — Звоню узнать по материалам реализации на Сортировке. Как закрепление идет? Суд санкцию на арест дал?

На том конце провода повисла пауза. Послышался щелчок зажигалки — следователь прикуривал.

— А, Кольцов... — тон капитана милиции неуловимо изменился.

В нем пропала настороженность, уступив место ленивой бюрократической тягучести.

— Дали санкцию, не переживай. Только твоего подопечного в СИЗО уже нет.

Я напрягся.

— В смысле нет? Куда он делся из-под стражи?

— На больничку отъехал, — фыркнул Смирнов. — В субботу ночью — острый приступ. Язва желудка. СИЗО вызвали скорую. Его перевели в Центральную городскую больницу. Лежит в хирургии. Приставлен постовой из ППС.

— Что за бред? Какая язва? Он здоровый как бык, я его лично брал. Это классическая схема ухода на рывок.

— Медицинское заключение официальное, с печатями, — равнодушно отрезал следователь. — И вообще ты сильно-то не разгоняйся. Дело у нас сыплется.

Я замер, сжав телефонную трубку.

— Не понял.

— Я говорю, сто сорок восьмая статья не вырисовывается, — голос милиционера звучал нагло и монотонно, как заученный текст по бумажке. — Доказательной базы нет. Записи разговоров — качество дрянь. Ну встретились два мужика на пустыре, повздорили из-за ДТП. Банальный дорожный конфликт.

— Оружие при них было изъято! — я уже не сдерживался. — Два ТТ, автомат в багажнике!

— Оружие они в кустах нашли. Шли, говорят, как раз в милицию сдавать, как добропорядочные граждане, а тут вы со своими маски-шоу, — хмыкнул Смирнов. — В общем, максимум, что я тут усматриваю — это сто девятая. Обоюдные побои. Или злостное хулиганство. Буду переквалифицировать.

Счетчик КГБ сорвало.

Старший лейтенант Кольцов растворился. В пустом, прокуренном кабинете свердловского Управления ФСБ у телефона сидел взбешенный полковник Комитета государственной безопасности, который привык, что по одному его взгляду сотрудники МВД вставали по стойке смирно.

— Послушай меня сюда, капитан, — мой голос упал на октаву вниз. — Если ты сейчас попытаешься слить материалы оперативной разработки госбезопасности, я тебя уничтожу. Я выверну наизнанку тебя, твоего начальника отдела и ваши финансовые потоки. Завтра же утром рапорт на твой откровенный саботаж ляжет на стол прокурору области и в инспекцию по личному составу УВД. Ты сядешь в соседнюю камеру к уралмашевским. Ты меня понял?

Смирнов замолчал. Мой напор сбил его с толку, пробив брешь в его наглости. Но милиционер девяностых быстро взял себя в руки.

— Ты тон сбавь и не ори на меня, — голос Смирнова стал сухим, канцелярским, он накрылся юридическим щитом. — Согласно Уголовно-процессуальному кодексу, следователь — это независимое должностное лицо. Ты, как оперативник, не имеешь никакого права давить на ход следствия и диктовать мне, как квалифицировать статьи. Есть претензии — пиши официальную жалобу в прокуратуру. Конец связи.

В трубке раздались короткие, ритмичные гудки.

Я медленно опустил телефон на рычаг. В кабинете было тихо. Слышно было только гудение люминесцентной лампы над столом.

Непростительная потеря контроля. Я рявкнул на следака комитетским тоном, забыв, что на моих плечах всего лишь маленькие звездочки. В 1995 году корочка ФСБ не открывала двери ногой в милицейские кабинеты.

Система нанесла ответный удар.

Перевод здорового быка в гражданскую больницу с одним охранником. Откровенный развал статьи на «хулиганку». Наглое, уверенное поведение следователя, который не боится ФСБ.

Смирнова купили.

И сделал это не Гвоздь из камеры. Это сделал Макар. Тот самый серый кардинал, дергающий за ниточки. Он задействовал свой административный и финансовый ресурс в МВД, точно так же, как задействовал Шилова в ФСБ.

Схема была очевидна. Гвоздя вытаскивают.

Я бросил короткий взгляд на часы. Без четверти восемь. Коридоры Управления окончательно вымерли. Дерягина на месте не оказалось — кабинет зама был заперт, а дежурный на этаже сообщил, что подполковник еще час назад уехал.

Оставался только один уставной ход. Доклад прямому начальнику.

Я не питал наивных надежд. Я прекрасно знал, что Шилов сидит на поводке у Макара. Но мне нужно было зафиксировать этот факт, загнать полковника в угол.

Я толкнул дверь кабинета начальника ОЭБ. Шилов стоял у шкафа, торопливо закидывая в сейф какие-то папки. От утреннего жесткого стыка он слегка прихрамывал на правую ногу. Его показное субботнее дружелюбие испарилось без следа. После инцидента на паркете полковник смотрел на меня с нескрываемым раздражением.

— Чего тебе, Кольцов? — пренебрежительно бросил он, даже не предложив сесть. — Рабочий день закончен.

— Оперативная необходимость, товарищ полковник, — я остановился у стола. — По ситуации с реализацией на Сортировке. Бригадир «Уралмаша» Гвоздь переведен из СИЗО в центральную городскую больницу под предлогом язвы. Следователь РОВД Смирнов откровенно разваливает материал. Статью сто сорок восемь убирают, переквалифицируют на хулиганство. Готовится побег или легальный вывод бандита из-под стражи.

Я смотрел прямо в глаза Шилову. Ждал.

Начальник отдела перестал укладывать дела. Он медленно повернулся ко мне. На его лице не дрогнул ни один мускул удивления. Он знал. Более того, он сам эту схему и согласовывал.

— И что ты от меня хочешь? — Шилов криво усмехнулся, тяжело опираясь руками о стол. — Чтобы я сейчас бросил все дела, побежал звонить генералу МВД и жаловаться на районного следака?

— Требуется вмешательство руководства Управления, — сухо парировал я.

— А я здесь при чем? — голос Шилова сорвался на визгливые, базарные ноты.

В нем заговорила обида ущемленного аппаратчика.

— Вы с Дерягиным эту кашу заварили? Вы реализацию через мою голову провели, меня даже в известность не поставили? Вот теперь иди к своему Дерягину и расхлебывайте сами.

Шилов официально умыл руки.

— Я вас понял, Геннадий Петрович, — я коротко кивнул и развернулся к двери.

— Стоять, — окликнул меня полковник.

В его глазах мелькнул мстительный огонек.

Шилов подошел к своему рабочему столу, открыл красную картонную папку «На подпись» и достал оттуда отпечатанный лист бумаги. Мой рапорт на должность старшего оперуполномоченного. Тот самый, которым он пытался купить мою лояльность в субботу.

— Знаешь, старший лейтенант, — Шилов медленно, с садистским наслаждением толкнул лист по поверхности стола. — Я тут подумал... Погорячился я с твоим повышением.

Он скрестил руки на груди.

— Рано тебе еще. Проявишь себя на новой линии по наркотикам, покажешь результаты — тогда и поговорим. А пока свободен.

— Есть, товарищ полковник, — мой голос был лишен эмоций.

Это непробиваемое спокойствие взбесило Шилова еще больше. Он сорвал с вешалки плащ.

— Всё, давай, закрывай дверь с той стороны, — он нетерпеливо махнул рукой, выталкивая меня в коридор. — Мне домой пора. Сейчас «Футбольное обозрение» начнется, Перетурина послушаю. Мне еще за импортным пивком в коммерческий комок заскочить надо.

Он прошел мимо меня, запер кабинет на два оборота ключа и, даже не попрощавшись, зашагал по коридору к лестнице.

Вторник. Утро в Управлении ФСБ началось с рутины. Я не стал заходить в свой кабинет, чтобы не видеть довольную физиономию Савченко, который уже наверняка раскладывал свои папки, предвкушая спокойную бумажную жизнь. Я направился прямиком в кабинет Дерягина. Подполковник сидел за столом, массируя виски, перед ним дымилась кружка с невероятно крепким, почти черным чаем. В пепельнице уже тлел окурок утренней сигареты.

Я вошел без стука, плотно закрыв за собой дверь.

— Разрешите, товарищ подполковник?

Дерягин поднял на меня воспаленные глаза.

— Проходи, Кольцов. Садись, — он кивнул на стул для посетителей. — Вид у тебя такой, будто ты не спал. Что стряслось?

Я сел, положив руки на колени.

— По ситуации с реализацией на Сортировке. Гвоздь в больнице.

Дерягин замер. Рука, потянувшаяся к сигарете, остановилась в воздухе.

— В какой еще больнице? Он в СИЗО должен пайку жрать.

— Вчера вечером я созванивался со следователем РОВД, капитаном Смирновым, — я начал рубить факты, не оставляя пространства для иллюзий. — У Гвоздя на выходных внезапно диагностировали острую прободную язву желудка. СИЗО отказалось брать на себя ответственность, его перевели в обычную Центральную городскую больницу. Палата в хирургии, на дверях — один постовой сержант из ППС.

Лицо командира начало наливаться краской.

— Язва?! У этого кабана, который гвозди переваривать может?! Да это же классическая схема отхода на рывок!

— И это еще не все, — я добил подполковника. — Следствие откровенно разваливает материал. Смирнов заявил мне прямым текстом, что сто сорок восьмую статью — вымогательство — он доказывать не собирается. Якобы нет улик. Оружие бандиты, по его словам, нашли в кустах и несли сдавать государству. Дело будут переквалифицировать на сто двенадцатую. Легкие телесные или банальную двести шестую — «хулиганку».

Дерягин с грохотом ударил кулаком по столу. Фарфоровая кружка подпрыгнула, выплеснув на бумаги горячий чай.

— Твари продажные! — выдохнул он. — Мои парни под пули шли! Мы РОСН поднимали! Тарасов собой рисковал! И ради чего? Ради «хулиганки»?! Да я этого следака в порошок сотру!

Он вскочил из-за стола и начал нервно мерить шагами тесный кабинет.

— Шилову докладывал? — резко обернулся он ко мне.

— Докладывал вчера вечером, — ровно ответил я, наблюдая за реакцией подполковника. — Полковник Шилов заявил, что это не его проблема. Что мы провели реализацию за его спиной, поэтому разгребать последствия должны сами. Вмешиваться в дела МВД не будет.

— Сука номенклатурная, — глухо прорычал подполковник.

Ему не нужно было объяснять детали. Опытный силовик мгновенно сложил два и два. Перевод Гвоздя в обычную больницу, наглый следак, умывший руки начальник отдела — это была не цепь случайностей.

— Гвоздь пока в больнице, — продолжил я гнуть свою линию. — Но окно для него уже открыто. Если мы не изымем дело в прокуратуру или не заберем его обратно в наше СИЗО, он испарится в течение пары дней. Как только он окажется на свободе…

Дерягин тяжело вздохнул и рухнул обратно в кресло.

— Я пойду к руководству, — произнес он, но в его голосе не было привычной уверенности. — Доложу напрямую. Потребую подключить прокуратуру области.

Я считал его невербалику. Дерягин не верил в успех. И я понимал почему.

— Пытайтесь, товарищ подполковник, — я поднялся со стула. — Разрешите идти?

Дерягин только махнул рукой, снова потянувшись за сигаретой.

Я вышел на улицу, сел в вишневую «девятку» и повернул ключ зажигания. Двигатель натужно завыл и завелся, выбросив облако сизого дыма. Нужно было ехать к Тарасову. Я должен был предупредить директора.

Дорога до Верх-Исетского металлургического завода заняла полчаса. Дворники со скрипом размазывали по лобовому стеклу грязную морось. Еще на подъезде к площади перед заводоуправлением я почувствовал: что-то не так.

Металлургический гигант — это живой организм. Он дышит. Он пульсирует даже на расстоянии. Обычно на километры вокруг стоит глухой, низкочастотный гул прокатных станов, в воздухе висит кислый привкус металла, а из исполинских труб валит густой дым.

Сегодня ВИЗ был мертв. Неестественная тишина. Над трубами не было даже намека на дым. Я свернул на площадь перед центральной проходной и ударил по тормозам.

Вся площадь была забита людьми. Сотни человек. Хмурая, серая масса в брезентовых штормовках, старых телогрейках, дешевых китайских пуховиках и промасленных кепках. Рабочий класс. В мое время эти люди были становым хребтом государства, «гегемоном», как писали в передовицах «Правды». Теперь они превратились в голодную, озлобленную толпу, готовую рвать любого на куски за право накормить свои семьи. Страну действительно сломали через колено.

Над толпой стоял густой, тяжелый гул голосов, щедро приправленный матом и сизым дымом от дешевых сигарет «Прима» и «Астра».

Я заглушил мотор и вышел из машины. Воздух был пропитан агрессией и отчаянием. Работяги устроили стихийный митинг, перекрыв проходную. Идти в остывающие, обесточенные цеха не было смысла — смена так и не началась.

Я пошел сквозь толпу, работая плечами. Взгляды, которые бросали на меня работяги, были тяжелыми, как чугун. Во мне, человеке в относительно чистой куртке и с уверенной выправкой, они видели представителя той самой власти, которая оставила их детей без еды.

До меня долетали обрывки фраз, сплетающиеся в единый крик отчаяния:

— ...четвертый месяц ни копейки! Чем мне семью кормить?!

— ...пусть в глаза нам посмотрит!

— ...распилят завод на металлолом, помяните мое слово!

— ...рельсы надо перекрывать! Транссиб перекроем — Москва сразу услышит!

Махать корочкой перед голодной толпой в девяносто пятом — верный способ получить монтировкой по голове. Красная книжечка сработала бы как детонатор.

Я пошел вперед, не сбавляя шага, прямо в плотную стену спин.

— Дорогу, — бросил я ровным, тяжелым голосом.

Здоровенный мужик в промасленной штормовке резко обернулся, сжимая кулаки. Наши взгляды встретились. Я не отводил глаз, давя его психологически, на чистом рефлексе старого чекиста. Толпа всегда безошибочно чувствует силу. Мужик угрюмо отвел взгляд и нехотя отступил на полшага.

Я протиснулся в образовавшуюся брешь. И только оказавшись у самых вертушек, достал удостоверение ФСБ, сунув его под нос бледному начальнику смены охраны. Тот суетливо щелкнул педалью блокировки, пропуская меня внутрь.

В здании заводоуправления царила паника. Сотрудники бегали по коридорам с кипами бумаг, телефоны в кабинетах разрывались от непрерывных звонков, но отвечать на них было некому.

Я поднялся на директорский этаж и толкнул дубовую дверь приемной. Секретарь Тарасова, женщина средних лет даже не попыталась меня остановить. Она просто сидела, обхватив голову руками.

Я вошел в кабинет директора. Здесь было холодно. Батареи уже начали остывать.

Тарасов стоял спиной ко мне, у огромного панорамного окна, выходящего на территорию завода. В хрустальной пепельнице на его массивном, еще советском столе громоздилась гора окурков.

Я подошел ближе. Встал рядом с ним. За стеклом расстилалась мертвая панорама остывающих цехов.

— Мы проигрываем, Петр Николаевич, — сухо доложил я, не тратя время на прелюдии. — Следователь куплен. Дело по вымогательству разваливают. Гвоздя перевели в больницу, окно для побега или легального освобождения открыто.

Тарасов не обернулся. Он продолжал смотреть на трубы.

— В шесть утра диспетчер «Свердловскэнерго» отрубил нам основные фидеры, — произнес Тарасов. — Срезали лимиты до аварийной брони. Хорошо хоть ночную плавку успели слить, иначе поймали бы «козла» — металл застыл бы прямо в печах, и заводу конец. Мощностей хватает только на дежурное освещение, насосы водоотлива и вентиляцию в Секторе «Д». Всё остальное — мертво.

Я подошел к столу. Оперся о столешницу.

— За долги?

— За искусственные долги, — Тарасов горько усмехнулся, раздавив очередной окурок в пепельнице. — Мы должны энергетикам. Это правда. Вся страна сейчас живет в долг по бартеру. Но мы договаривались о реструктуризации, а вчера ночью кто-то выкупил наши векселя у энергетиков. Сразу, за живые деньги. И тут же предъявил их к немедленному погашению.

Директор подошел к столу, открыл сейф и бросил передо мной стопку скручивающихся листов факсовой бумаги. Черно-белые копии банковских уведомлений об отказе в кредитовании.

— Одновременно с этим три банка, где открыты наши операционные счета, заблокировали нам кредитные линии в одностороннем порядке. У меня ноль на счетах, Крылов. Я не могу перевести энергетикам ни копейки. Я не могу выдать людям зарплату.

Он указал рукой в окно, туда, где за забором гудела толпа.

— Слышишь их?

— Сколько у нас времени? — задал я вопрос.

Тарасов поднял на меня тяжелый взгляд. Как опытный металлург, он понял, о чем я спрашиваю.

— Сорок восемь часов, — хрипло ответил он. — Если мартеновские печи остынут полностью, огнеупорная кирпичная кладка внутри них сожмется от перепада температур и лопнет. Свод обрушится. Чтобы восстановить хотя бы одну печь после такой остановки, потребуются месяцы работы и миллионы долларов, которых у завода нет. Если мы не дадим напряжение в течение двух суток, ВИЗ умрет физически. Превратится в груду холодного кирпича и ржавого железа. И тогда Сектор «Д» тоже будет обречен. Подвал без прикрытия работающего гиганта долго не протянет.

Защищаться было нечем. Оперировать статьями уголовного кодекса против людей, которые скупают долги миллионными векселями и отключают рубильники на городских электростанциях, — это как бросаться с перочинным ножом на танк.

— И они не теряют времени, Анатолий, — Тарасов горько усмехнулся. — Час назад здесь был твой сменщик. Олег Савченко.

Я чуть прищурился.

— Пришел знакомиться в качестве нового куратора от ФСБ, — старик с отвращением смял пустую сигаретную пачку. — И с порога, эта канцелярская моль, начал играть в спасителя. Прямым текстом, почти не стесняясь, предложил мне продать мой пакет акций этим так называемым инвесторам. Мол, завод все равно банкрот, электричества нет, рабочие сейчас начнут бунт. Сказал: «Сопротивление бесполезно, подумайте о людях, Петр Николаевич. Отдайте контроль и уходите с миром и деньгами».

Грамотно. Шилов прислал Савченко, чтобы прикрыть рейдерский накат погонами госбезопасности. Давят психологически. Уверены, что партия выиграна и деваться Тарасову некуда.

— Значит, они расслабились. Поверили, что загнали нас в угол, — я медленно прошелся по кабинету, заложив руки за спину.

Оборона закончена. Если система не работает по закону, мы будем ломать ее специальными методами. Я остановился напротив старика.

— Держите людей на проходной, Петр Николаевич. Обещайте им что угодно, тяните время.

— Ты придумал, как включить свет? — спросил директор.

— У меня есть план. Мы сыграем с ними в их же игру. Только карты сдавать будем мы.

Тарасов тяжело опустился в кресло. В его взгляде, потухшем было от безысходности, мелькнула искра. Старая советская производственная хватка никуда не делась, ей просто нужно было задать правильный вектор.

— Слушаю тебя, Крылов.

— Противник хочет забрать акции вашего акционерного общества. Он давит через долги и рубильник, рассчитывая, что вы сломаетесь и отдадите реестр. — Я облокотился на стол. — Пусть забирает. Мы отдадим им ВИЗ. Точнее, пустую юридическую оболочку с долгами, из которой выведем все живые активы.

Директор нахмурил густые брови.

— Поясни.

— Это элементарная диверсия, только в экономическом поле. В мое время ВГУ так создавало легендированные предприятия за рубежом. Я полистал вашу современную деловую прессу — теперь это стало легальным внутри страны. Вы — опытный руководитель. У вас наверняка есть запасной аэродром. Какое-нибудь карманное АОЗТ, зарегистрированное на доверенных людей, через которое вы гоняете бартер или проводите взаимозачеты с поставщиками. При нынешнем бардаке без этого не выживают.

Тарасов медленно кивнул, барабаня жесткими пальцами по столешнице.

— Есть. АОЗТ «Уральский металлург». Абсолютно чистое, никаких долгов на нем не висит.

— Отличное название. Переименуем в «ВИЗ-Металл», чтобы преемственность сохранить для зарубежных контрактов. Ваша задача на ближайшие сутки — перевести на баланс этого АОЗТ все ключевые производственные активы. Основные цеха, мартеновские печи, прокатные станы, патенты на сплавы. Всё ликвидное имущество. И главное — здание, где расположен Сектор «Д». А на старом юридическом лице пусть останутся только долги перед энергетиками, неоплаченные кредиты и пустые бумажки акций. Когда уралмашевские инвесторы откроют баланс купленного завода, они обнаружат, что приобрели миллиардные убытки и груду макулатуры.

— Вывести основные фонды... Без согласования с общим собранием акционеров? Крылов, это же чистый криминал.

— Это выживание, — отрезал я ледяным тоном, не терпящим возражений. — У вас свой нотариус, люди в БТИ и регистрационной палате. На дворе девяносто пятый год. Решения совета директоров рисуются задним числом за одну ночь. Вытаскивайте всё. Оставьте им только вывеску над проходной.

Старик задышал чаще. Кровь снова прилила к его бледному лицу. Он почуял реальный шанс нанести ответный удар.

— Мои юристы сделают, — хрипло выдохнул он. — За сутки оформят переброску. Мы заберем ядро завода. Но есть проблема, Анатолий. И она прямо за окном.

Он резко махнул рукой в сторону замерших цехов.

— Электричества нет сейчас. Если печи рухнут, мне нечего будет переводить в новое АООТ. А если рабочие снесут проходную, нас порвут на куски раньше, чем высохнут чернила на договорах. Нам нужно напряжение. Немедленно. Юристам нужно время.

— А вот здесь вступает в игру вторая часть плана, — я достал сигарету из пачки.

— Вызывайте Савченко. Прямо сейчас.

— Зачем?

— Будете сдаваться.

Я чиркнул спичкой. Выпустил тонкую струю дыма.

— Вы сыграете роль сломленного, уставшего старика, Петр Николаевич. Раздавленного обстоятельствами. Скажете новому куратору, что готовы подписать передачу акций его инвесторам. От безысходности. Лишь бы спасти людей на улице.

Тарасов скривился, словно от зубной боли.

— Хочешь, чтобы я перед этим щенком унижался?

— Я хочу, чтобы вы выиграли нам время, — я наклонился ближе.

— Вы скажете Савченко: «Я подпишу всё. Но есть одно условие. Пусть из ФСБ прямо сейчас звонят в Свердловскэнерго и включают рубильник. Иначе через два часа печи остынут, своды рухнут, и они купят не металлургический гигант, а гору мертвого кирпича».

Директор медленно опустился в кресло. Его ладони легли на полированную столешницу.

— Думаешь, они на это пойдут?

— Это уже не ваша забота. Делайте, как я сказал, Петр Николаевич. Они дадут нам свет, а пока они будут праздновать победу, ваши юристы в тишине выведут активы в «ВИЗ-Металл».

Лицо Тарасова разгладилось. С него спала маска обреченности, уступив место концентрации человека, готового идти до конца. Он понял свою роль в этой партии.

Директор молча протянул руку к массивному черному телефону.

Я застегнул куртку. Оперативная игра началась. Бумажная война и спектакль перед Савченко ложились на плечи директора, а у меня была своя часть работы на городских улицах.

— Вызывайте его, Петр Николаевич, — коротко бросил я, направляясь к двери. — Пусть шестерка бежит к хозяину с радостной вестью. А потом занимайтесь заводом, директор. Оформляйте бумаги на «ВИЗ-Металл».

Я развернулся и пошел к выходу.

Глава 9 «Чужая поляна»

Я вырулил с площади перед заводоуправлением. Толпа обозленных работяг расступалась неохотно, провожая мою машину тяжелыми взглядами. Кто-то сплюнул под колеса, кто-то глухо матерился в воротник штормовки. Они искали крайнего, и человек на машине подходил для этой роли. В зеркале заднего вида остались трубы ВИЗа. Мертвый гигант из бетона и стали. Без электричества он стремительно остывал.

Через пол часа свернул на проспект Ленина. Печка в салоне почти не грела, гоняя по кругу въедливый запах сырости и дешевого бензина. Дворники со скрипом размазывали грязную морось по лобовому стеклу. Во внутреннем кармане куртки лежали свернутые трубочкой банковские факсы. Макар был уверен, что окончательно загнал нас в угол, перекрыв заводу финансовый кислород. Он не учел одного: когда нечем дышать, старые правила игры заканчиваются.

Я припарковал свою потертую «девятку» прямо на брусчатке площади 1905 года и быстрым шагом направился на Вайнера, в Управление. Поднялся на этаж. Кабинет Дерягина был открыт. Подполковник сидел в сизом облаке табачного дыма, склонившись над стопкой распечаток с грифами.

— Разрешите? — я плотно прикрыл за собой дверь.

Дерягин поднял глаза и кивнул на стул.

— Вернулся? — буркнул он, стряхивая пепел мимо переполненной пепельницы. — К генералу я не попал. В Москве какое-то совещание, он улетел. Так что законного пути у нас нет, Кольцов.

— И это еще не главная проблема, я только от Тарасова.

— Докладывай, Кольцов.

— На ВИЗе критическая ситуация, — я перешел к сухим фактам. — Противник начал удушение. Утром энергетики срезали заводу лимиты до аварийной брони. Одновременно с этим заморожены все операционные счета. Тарасову нечем платить за свет и нечем гасить долги по зарплате. Возле проходной митинг рабочих. Если в течение сорока восьми часов мы не дадим на завод напряжение, мартеновские печи остынут, своды рухнут. Предприятие можно будет сдавать на металлолом.

Дерягин тяжело вздохнул и потянулся за сигаретой. Он не выглядел удивленным.

— А теперь послушай, что творится с другой стороны баррикад, — подполковник вытащил из стопки верхний лист. — Счета ВИЗа обслуживаются в «Урал-Инвесте». Это карманный банк ОПГ «Центровые». Сегодня час назад Валет — их лидер — общался с председателем правления по телефону. Наши слухачи с ПТП зафиксировали истерику. Валет в бешенстве.

Дерягин чиркнул зажигалкой.

— Валет не давал команды морозить счета завода. Это его территория. Он орал, что банкир оборзел, а тот лепит ему отмазки — ссылается на технический сбой и внезапный наезд Центробанка.

— И что на самом деле? — я чуть подался вперед.

— По факту уралмашевские его прижали. Жить захотел, — усмехнулся Дерягин оперской ухмылкой. — Вчера поздно вечером банкир возвращался от любовницы. Машину зажали в коробочку две тонированные «девятки». Вытащили в лесополосу. Старший там был из быков Гвоздя. Банкиру просто засунули ствол Макарова в рот и популярно объяснили: если утром ВИЗ проведет хоть одну платежку, следующую пулю получит его жена. Коммерсант обделался и закрыл краник. А Валету признаться боится, понимает, что за такие игры за спиной босса его в бетон закатают.

Я откинулся на спинку стула. Кусочки мозаики встали на свои места.

— Значит, Валет до сих пор не знает, кто именно хозяйничает в его собственном банке, — произнес я вслух.

Макар действовал грубо, напролом. Ему нужно было срочно отрезать Тарасова от денег, и он использовал стандартный уралмашевский прессинг. Но в своей одержимости заводом он допустил ошибку. Он внаглую залез на чужую поляну, а Валет даже не видит, откуда прилетел удар.

— Макар заигрался, — я посмотрел на Дерягина. — Он так вцепился в ВИЗ, что потерял берега. И мы должны этим воспользоваться. Мне нужна личная, неофициальная встреча с Валетом. Сегодня.

Дерягин поперхнулся дымом. Он закашлялся, уставившись на меня покрасневшими глазами, словно на сумасшедшего.

— С кем?! С лидером «Центровых»? Ты попутал, старлей? Контора с ворами переговоры не ведет. Тем более сейчас.

— Это оперативная необходимость.

— Это самоубийство! — Дерягин грохнул кулаком по столу. — На улицах криминальная война. Уралмашевские прут как танки, а Центровые сейчас в глухой обороне. Валет параноит, спит в обнимку с автоматом и нюхает кокаин. Любой нежданный гость с улицы для его охраны — это киллер. Зайти к нему без гарантий — значит получить пулю еще на пороге.

Я не перебивал. Внимательно выслушал командира. И когда он закончил, молча достал из внутреннего кармана куртки свернутые трубочкой документы, которые только что забрал из сейфа Тарасова. Расправил листы и положил их на стол перед Дерягиным.

— Что это? — подполковник недоверчиво посмотрел на факсовую бумагу.

— Это доказательства. Официальное уведомление от «Урал-Инвеста» о блокировке счетов ВИЗа, а под ним — договоры уступки долгов завода, выкупленных неизвестными фирмами. Мы их по линии экономики пробивали. Это всё фирмы-прокладки «Уралмаша».

Дерягин скользнул взглядом по тексту. Сигарета в его пальцах начала тлеть, подбираясь к фильтру.

— Твою мать... — тихо выдохнул он, когда до него дошел смысл комбинации.

— Если Валет увидит эти бумаги, — припечатал я, — он поймет, что уралмашевские вытерли об него ноги. Это документальный факт того, что в его собственной кормушке распоряжаются его кровные враги. Мы откроем ему глаза, и Валет взорвется.

Подполковник раздавил окурок. Тяжело задышал, принимая решение.

— В казино ты не пойдешь, — жестко отрезал подполковник.

Казино. Еще один западный атрибут, пустивший корни на Урале.

— Там их территория, — продолжил Дерягин. — Слишком много нервных стволов.

Он выдвинул ящик стола и достал потертую кожаную записную книжку. Полистал страницы, ища нужный номер.

— У Валета есть легальный фасад. Адвокат Арнаутов. Бывший прокурорский, очень скользкий тип, но умный. Он у них решает вопросы с органами. Мы с ним пару раз пересекались.

Подполковник пододвинул к себе тяжелый дисковый телефон.

— Встречу проведем на нейтральной полосе. Я выступлю гарантом твоей неприкосновенности.

Дерягин накрутил номер. Ждал долго. Наконец, на том конце сняли трубку.

— Дерягин беспокоит. ФСБ, Разговор есть. Не телефонный. Касается твоего главного клиента.

Из трубки донеслось неразборчивое, настороженное бормотание.

— Я тебе не стрелки забиваю, я тебе шанс даю, — рявкнул Дерягин, пресекая попытки адвоката съехать. — Твоего клиента свои же сейчас используют втемную. Пусть выслушает моего человека. Сегодня. В два часа дня. На пустых трибунах стадиона «Динамо».

Дерягин с силой опустил трубку на рычаг. Посмотрел на меня.

— Готовься, Кольцов. У тебя час. На «Динамо» со стороны пруда всегда дует ледяной ветер, и Валет приедет не один, что бы этот адвокат ни обещал.

До встречи оставалось меньше часа, торчать в кабинете не было смысла. Мы с Дерягиным спустились во внутренний двор Управления и сели в его неприметную серую «Волгу». За руль сел я.

МЫ ехали по улицам Екатеринбурга. По обочинам жались друг к другу железные коммерческие киоски с глухими решетками. Баночное пиво, блоки сигарет. Возле одного из ларьков стайка пацанов в спортивных шапочках-«петушках» трясла какого-то подвыпившего мужика в старом драпе. Обычная картина. Улица жила по своим законам.

Дерягин курил, мрачно глядя в окно на серый город. «Уралмаш» и «Центровые» готовились вцепиться друг другу в глотки. Наша задача — просто вовремя подкинуть им повод. И забрать завод под шумок.

Я свернул к Городскому пруду. Ветер гнал по асфальту обрывки газет. В назначенное время мы были у «Динамо». Стадион встретил ледяным сквозняком. Свинцовая вода билась о гранитную набережную, низкое серое небо цеплялось за шпиль недостроенной телебашни на другом берегу.

Мы вышли из машины и молча поднялись на верхний ярус пустых бетонных трибун. Хорошее место для стрелки. Никаких закрытых помещений, просматриваемый периметр, ни одной возможности подойти незамеченным.

Подполковник курил, пряча сигарету в кулаке от ветра. Я спокойно наблюдал за подъездной аллеей, изучая сектора.

В начале третьего на асфальтовую дорожку, игнорируя знак «Движение запрещено», тяжело выкатились два черных угловатых джипа. Машины остановились метрах в пятидесяти от трибун, взвизгнув тормозами.

Двери хлопнули. Первыми высыпали «торпеды» — четверо крепких парней в одинаковых кожаных куртках. Один сразу остался у машин, контролируя тыл. Двое неторопливо пошли вдоль нижнего ряда трибун, заложив руки в карманы, где явно угадывались габариты ТТ или укороченных автоматов. Четвертый скользнул в сторону комментаторских будок, беря нас во фланг. Классическая двойная клешня.

Из первой машины вышли еще двое. Адвокат Арнаутов кутался в дорогое кашемировое полупальто. Он нервно поправлял очки и постоянно озирался. Типичный «белый воротничок» на службе у криминала.

А вот человек рядом с ним внимания на ветер не обращал. Валет, лидер «Центровых». Я срисовал его сразу. Впалые щеки, нездоровая бледность, резкие, дерганые движения — явный признак мощного стимулятора. Кокаин, который в мое время показывали только в фильмах про иностранную мафию, теперь жрал уральских бандитов. Но взгляд из-под надвинутой на брови кепки оставался взглядом матерого волка. Он параноил, ждал удара отовсюду, но именно поэтому был смертельно опасен.

Они подошли ближе, но на лестницу подниматься не стали.

Один из «торпед», здоровенный бык с перебитым носом и пустым взглядом штангиста, отделился от группы и пошел прямо на нас по ступеням. Он двигался вразвалочку, демонстрируя мнимую расслабленность, но я видел, как его правая рука легла под полу куртки.

Он поднялся на наш ярус, остановившись в двух метрах от Дерягина. Потянул носом воздух.

— Стволы достали. Два пальца на рукоять и на бетон, аккуратно, — прохрипел бык, сплевывая себе под ноги. — Шмонать буду.

Дерягин только усмехнулся, не вынимая рук из карманов плаща.

Я шагнул навстречу. Дистанция сократилась вплотную.

— Дистанция, боец, — ровно произнес я. — Ты не с коммерсантами общаешься. Еще шаг — ляжешь с простреленными коленями. А потом твой хозяин тебя же в этом пруду утопит за срыв встречи. Назад.

Штангист дернулся. В глазах вспыхнула злоба. Он привык, что коммерсанты отводят взгляд. Я смотрел не мигая.

Бык заколебался. Почуял угрозу, которую не достать кулаком.

— Остынь, Боря! — резко донеслось снизу.

Валет стоял у подножия трибуны, сложив руки на груди. Боря судорожно сглотнул, нехотя разорвал зрительный контакт и сдал назад, возвращаясь к своим.

Валет с адвокатом медленно поднялись по бетонным ступеням и остановились в трех метрах от нас. Охрана замерла чуть ниже, готовая рвануть по первой команде.

— Ну и погодка, командир, — хрипло произнес Валет вместо приветствия, глядя на Дерягина. — Чего не в кабинете на Вайнера? Чай бы попили.

— В моем кабинете ты бы протокол допроса читал, а не чай пил, — жестко ответил Дерягин, сбрасывая окурок под ноги. — Мы здесь неофициально. Разговор короткий. Касается твоих интересов.

— Моих? — Валет криво, зло усмехнулся. — С каких пор чекисты заботится о моих интересах? Арнаутов сказал, вы инфу принесли. Ну, вываливайте. Только без ваших конторских разводок.

Дерягин открыл было рот, чтобы продолжить прессинг, но я сделал полшага вперед, перехватывая инициативу. Подполковник согласно промолчал — это была моя игра.

— Разводок не будет, — мой голос прозвучал ровно и тихо, с лидером ОПГ говорил офицер ВГУ КГБ СССР. — Будут факты.

Я достал из-под куртки сложенные бумаги и протянул их адвокату. Арнаутов с опаской взял листы, развернул, пробежался глазами. Его лицо под очками начало стремительно бледнеть.

— Что там, Рома? — Валет не сводил с меня тяжелого взгляда.

— Это... это банковские проводки, — голос адвоката дрогнул. — Уведомление из «Урал-Инвеста» о заморозке счетов металлургического завода. ВИЗа. И договоры цессии. Долги завода выкуплены четырьмя фирмами...

— Твой карманный банк, Валет, — я ударил словом, как молотком. — Вчера твой председатель правления перекрыл кислород огромному заводу. Сделал он это после жесткого наезда «Уралмаша». Посмотри на названия фирм, скупивших долги ВИЗа. Это их прокладки. Твоих врагов, Валет.

Авторитет опустил глаза на бумаги. Секунда. Вторая. До него дошло. Желваки на его впалых скулах заходили ходуном.

— Уралмашевские используют твой банк втемную. Твоими руками они сейчас душат завод, чтобы забрать его себе за копейки.

Валет медленно поднял голову.

— Зачем вы мне это сливаете? — прошипел он, скомкав бумаги в кулаке. — Ментовские войны? В чем ваш интерес, ФСБ?

— Я предлагаю тебе забрать ВИЗ.

Арнаутов нервно хохотнул, но, наткнувшись на мой взгляд, осекся.

— Забрать ВИЗ? — Валет прищурился. — Они скупили долги. По закону завод их. Ты мне предлагаешь с автоматами на проходную лезть? Там ОМОН встанет.

— Они скупили воздух, — я сделал еще полшага вперед. — Директор ВИЗа прямо сейчас оформляет перевод всех реальных активов — цехов, оборудования, станков — на чистое, резервное юридическое лицо. «ВИЗ-Металл». Завтра утром старый ВИЗ, долги которого скупил «Уралмаш», превратится в пустышку. Оболочку без имущества.

Я увидел, как расширились зрачки Арнаутова. Как адвокат, он мгновенно оценил наглость схемы.

— Я предлагаю сделку, Валет, — я перешел к финалу операции. — Твои люди через Арнаутова прямо сейчас связываются с директором Тарасовым и официально скупают реальные акции новой организации. За смешные деньги, но абсолютно легально. Вы становитесь законными собственниками крупнейшего металлургического завода Урала.

— А взамен? — хрипло спросил Валет.

— А взамен, когда завтра люди с «Уралмаша» приедут на завод праздновать победу и требовать ключи от кабинетов, они обнаружат, что купили дырку от бублика. А на территории их будут ждать новые, законные собственники предприятия. Вы. И у вас будет полное юридическое право защищать свою собственность любыми методами. Менты не вмешаются — для них это будет спор хозяйствующих субъектов. Вы столкнетесь лоб в лоб.

Валет замолчал. Он просчитывал варианты. Возможность не просто отомстить за кидок с банком, но и легализоваться, получив предприятие, качающее миллионы долларов экспортной выручки.

— А в чем ваш-то профит? Контора просто так заводы братве не дарит. Где капкан? Какой тебе резон отдавать мне ВИЗ?

— Мой резон — баланс сил и тишина, — мой голос стал ровным. — Уралмашевские — это саранча. Если они заберут завод, они станут слишком сильными и сожрут этот город вместе с нами. Но главное в другом. ВИЗ выполняет оборонные заказы. Если «Уралмаш» распилит печи на металлолом, в Москве сорвет резьбу. Мне нужен старый директор и работающий завод, чтобы наверху спали спокойно. А кому пойдет неучтенная коммерческая прибыль — Конторе плевать.

Я сделал шаг ближе к Валету.

— Поэтому отдаю с условием. Вы получаете контрольный пакет нового «ВИЗ-Металла». Вы — легальные собственники. Но оперативное управление остается у Тарасова. Никаких твоих людей в заводоуправлении. Никто не лезет в бухгалтерию и в цеха. Вы не суетесь вообще. Тарасов работает, гонит экспорт и исправно платит вам вашу долю от прибыли. Ты получаешь чистый, легальный и бесконечный денежный поток.

Валет замолчал. Умный, опытный директор пашет, а ОПГ просто снимает сливки, обеспечивая внешнюю крышу от конкурентов.

— Договорились. Тарасов рулит, я стригу купоны, — Валет медленно кивнул. — Рома, оформляй.

— Это завтра, — осадил его я, возвращая разговор в оперативное русло. — А сегодня ночью мне нужна твоя силовая поддержка.

Валет нахмурился. Улыбка исчезла.

— В смысле? Мои бойцы не работают на ФСБ.

— Твои бойцы будут защищать свою будущую собственность, — отрезал я, глядя ему прямо в глаза.

Глава 10 «Синхронный контрудар»

Запах хлорки и больничной еды висел в коридоре хирургического отделения ЦГБ. Время близилось к полуночи.

Сержант патрульно-постовой службы, приставленный охранять палату, откровенно клевал носом на жестком деревянном стуле.

Глухой лязг раздвижных дверей лифта заставил его вздрогнуть и открыть глаза. По тускло освещенному коридору шли трое. Широкоплечие, коротко стриженные, в одинаковых черных кожанках, скрипящих при каждом шаге. Они двигались с ленивой, хозяйской уверенностью.

Сержант вскочил. Дрогнувшей рукой расстегнул кобуру табельного «Макарова».

— Стоять! Куда?! Палата подследственного, проход запрещен!

Троица даже не сбавила шаг. Старший — массивный бык с перебитым носом — оказался рядом неуловимым рывком. Он не стал бить. Он просто навалился на сержанта всей массой, впечатав его в крашеную стену, и накрыл своей широкой ладонью дрожащую руку милиционера, лежащую на пистолете.

— Ствол не дергай, сержантик, — тихо, почти ласково выдохнул бандит прямо в лицо парню.

От него пахло дорогим одеколоном и мятной жвачкой.

— Потеряйся в туалете минут на десять. Покури. Пока ноги целы. Мы своего проведать.

Сержант побледнел. Кадык нервно дернулся. Он убрал руку от кобуры, опустил глаза и, протиснувшись мимо быков, быстро зашагал в конец коридора.

Старший усмехнулся и толкнул дверь палаты.

Гвоздь ждал. Казенная байковая пижама валялась на полу грязной тряпкой. Бригадир с кряхтением натягивал на мощный торс фирменную олимпийку «Adidas».

— Ну наконец-то, — оскалился он, заметив своих. — Я от этой карболки чуть реально язву не заработал. Думал, сдохну от тоски.

— Порядок, — кивнул бык с перебитым носом. — Машины внизу ждут.

— А я вам что говорил? — Гвоздь самодовольно хрустнул шеей и подхватил спортивную сумку. — Наши старшие всё порешают. Всё, пацаны, погнали отсюда. В «Малахит» поедем, в сауну. Водки нормальной охота до одури. И девочек вызови, лучших бери. Гуляем.

Они не пошли через центральный холл. Спустились по черной пожарной лестнице. Гвоздь плечом толкнул тяжелую металлическую дверь, выходящую на задний двор больницы.

Улица ударила в лицо ледяной уральской моросью. На больничной парковке не горел ни один фонарь. В тридцати метрах, у забора из бетонных плит, ждали две тонированные в ноль «девяносто девятые» цвета «мокрый асфальт».

Гвоздь остановился на крыльце. Достал из кармана пачку сигарет, чиркнул дорогой зажигалкой Zippo. Глубоко затянулся, выпуская дым в сырое ночное небо. Вкус свободы.

Он сделал первый шаг по мокрому асфальту. Из темноты соседней арки внезапно вылетели два ослепительных снопа дальнего света. Визг тормозов ударил по ушам. Тяжелые черные джипы без номеров наглухо перекрыли выезды с парковки.

Двери распахнулись еще до полной остановки машин. Никаких разговоров. Никаких «стрелок» и предъяв. Воздух спального района распорол сухой, частый лай автоматных очередей.

Гвоздь инстинктивно дернулся, падая в грязь. Его охрана не успела даже расстегнуть куртки. Старший, так ловко пугавший сержанта, поймал грудью короткую очередь и отлетел на капот ближайшей «девяносто девятой». Двое других рухнули на асфальт изломанными куклами, пули рвали их плоть, крошили стекло и высекали искры из металла машин.

Гвоздь лежал лицом в ледяной луже, накрыв голову руками. Автоматный грохот эхом отражался от больничных стен. Он ждал контрольного выстрела в затылок.

Стрельба резко оборвалась. Звенели падающие на асфальт гильзы. По лужам захлюпали тяжелые, быстрые шаги.

Жесткая рука схватила бригадира за шиворот олимпийки и рывком перевернула на спину. Над ним навис темный силуэт в кожаной куртке. На лице — черная вязаная маска.

— Заводы покупать любите, крысы? — прохрипел силуэт.

В свете фар тускло блеснула ржавая арматура.

Короткий замах.

Хруст ломающейся кости. Удар пришелся точно в правую коленную чашечку Гвоздя. Бригадир закричал так, что на шее вздулись вены, но второй удар накрыл и левое колено. Авторитета не собирались убивать: мертвый бригадир — это просто труп, а калека — это вечная обуза для братвы и живое послание.

— Лечись, больной, — боец сплюнул на корчащегося в грязи Гвоздя. — Валет просил передать: не лезьте в наши банки.

Хлопнули двери. Взревели форсированные моторы. Черные джипы сорвались с места, растворяясь в ночных улицах Екатеринбурга так же стремительно, как и появились.

Праздник кончился. На залитом кровью и бензином асфальте, среди трупов своей охраны, остался лежать человек, навсегда переставший быть бойцом.

****

Среда началась с низкочастотного, вибрирующего гула, который ощущался даже через подошвы ботинок. Верх-Исетский металлургический завод снова дышал.

Трансформаторы гудели, перегоняя мегаватты энергии. Над исполинскими трубами мартеновских цехов, прорезая свинцовое уральское небо, поднимались густые столбы дыма. Жадность ОПГ сработала: поверив в капитуляцию Тарасова, они дали команду своим энергетикам включить рубильник. Они думали, что спасают свой будущий актив от обрушения печей. Они ошибались.

К площади перед центральной проходной плавно, по-хозяйски выкатились три тяжелых автомобиля — два черных «Чероки» и тонированная «девятка».

Старший бригадир «Уралмаша», массивный мужик с тяжелой челюстью и холодными, рыбьими глазами, вышел из головного джипа. В руках он сжимал пухлую кожаную папку с векселями и договорами уступки долга. Для него это было утро триумфа. Он приехал забирать металлургического гиганта. Вышвырнуть из кабинета старого директора, расставить своих пацанов на охрану и начать пилить живые деньги.

Он уверенно зашагал к стеклянным дверям проходной, ожидая увидеть там перепуганных заводских ВОХРовцев. Но его шаг замедлился.

Вместо стариков с резиновыми дубинками вход блокировала сплошная стена плечистых парней в одинаковых темных куртках. Около двух десятков. Лица каменные, взгляды тяжелые. Руки засунуты глубоко в карманы или скрыты за полами одежды. Стволы никто не светил, но они там были. Периметр был глухо, профессионально заблокирован.

Из-за спин молчаливой охраны шагнул вперед адвокат Арнаутов. В своем кашемировом пальто, с дорогим дипломатом в руке, он выглядел на заводской площади инородным телом, но держался с уверенностью.

Старший уралмашевец остановился в трех метрах от него. Его быки напряглись, сжимаясь в пружину.

— Дорогу освободили, — хрипло, с угрозой бросил бригадир. — Мы новые собственники. Долги скупили. Давай директора сюда.

Арнаутов поправил очки. На его губах заиграла тонкая, издевательская усмешка.

— Боюсь, вы скупили макулатуру, молодой человек.

— Что ты сказал, гнида очкастая? — один из уралмашевских дернулся вперед, но старший остановил его жестом.

— Я говорю с вами на языке закона, — мягко, но с уверенностью в голосе продолжил адвокат. — Тот завод, чьи долги вы так любезно оплатили, со вчерашнего дня — пустышка. Оболочка. У него нет ничего, кроме вашего долга. Все цеха, прокатные станы, станки и даже эта самая проходная, перед которой вы стоите, принадлежат совершенно другому юридическому лицу — АОЗТ «ВИЗ-Металл».

Бригадир нахмурился. До него начало доходить.

— И под кем это АОЗТ?

— Контрольный пакет акций АОЗТ «ВИЗ-Металл» сегодня в семь утра официально приобретен моим доверителем, уважаемым коммерсантом Геннадием Стрижовым, — Арнаутов назвал имя одного из легальных зиц-председателей ОПГ «Центровые». — Так что вы сейчас топчете чужую коммерческую территорию. Рекомендую развернуть машины, пока мы не вызвали милицию для защиты законных прав инвестора.

Старший уралмашевец сверлил адвоката взглядом.

«Центровых» было не меньше. Они заняли подготовленные позиции. За их спинами — бетон и сталь огромного завода. А вокруг, замернув и глядя на разборку, толпятся сотни работяг, идущих на смену. Устроить здесь бойню из автоматов — значит получить на свою голову весь ОМОН города. В открытую такие дела днем не решаются.

— Ты покойник, Рома, — тихо, без эмоций пообещал бригадир. — И коммерсант твой. И дед-директор.

Он резко развернулся и пошел к машинам. Быки, не опуская рук от спрятанных стволов, стали отходить следом, прикрывая старшего.

Захлопнув дверь джипа, бригадир вытащил из кармана тяжелую трубку «Моторолы» с длинной антенной. Пальцы с силой вбили номер.

Трубку сняли на втором гудке.

— Нас кинули, — коротко, глотая маты, доложил бригадир. — Старый черт Тарасов вывел активы в новую фирму. Акции выкупили «Центровые». Оформили на подставного. Они держат проходную. У нас на руках только векселя банкрота.

На том конце провода повисла пауза.

Бригадир ждал взрыва. Ждал крика, угроз, приказа возвращаться и штурмовать.

Но голос Макара прозвучал ровно, холодно и спокойно. В нем не было ни капли удивления.

— Я знаю, они ударили не только по бумагам. Ночью на парковке больницы положили нашу охрану. Гвоздь в реанимации.

Старший в джипе замер.

— Это не совпадение, — сухо констатировал Макар, словно оценивал партию на шахматной доске. — Кто-то передал Валету информацию по банку и натравил его на нас. Валета используют. Нас просчитали.

— Что делаем? — напряженно спросил бригадир.

— Уводи людей. Возвращайтесь на базу, — отрезал Макар. — Завод пока оставляем. Игра только началась.

В трубке раздались короткие гудки.

****

Спортивный комплекс на окраине Уралмаша давно перестал быть просто залом. Внизу, на борцовских коврах и под тяжелыми штангами, ковалась силовая структура группировки. Уралмашевские презирали старые воровские понятия и наркотики. Их религией были дисциплина и первобытная сила. В зале, насквозь пропахшем потом и мастикой, десятки парней с рабочих окраин рвали жилы, тягая железо, и без лишней злобы ломали друг другу челюсти в спаррингах.

За рингом с секундомерами стояли «старшие» — бывшие мастера спорта и чемпионы области, а ныне звеньевые группировки. Они не просто тренировали. Они фильтровали материал. Упал в глубокий нокаут, но нашел силы встать на ноги, сплевывая кровь, — получаешь место в бригаде, кожаную куртку и первые реальные деньги. Дал слабину, пожалел себя — возвращайся в нищету спального района. Из этого отборного мяса здесь лепили «торпед» для уличной войны. Послушных, верных и не знающих боли.

Кабинет Константина Цыбина — негласного лидера группировки, известного под кличкой «Царь» — возвышался над этой кузницей кадров. Это была бывшая директорская на втором этаже, где вместо глухой кирпичной стены прорубили широкое окно из тонированного стекла.

Там, внизу, был спартанский сектор, а здесь наверху, на пушистых персидских коврах, вершилась большая экономика. Запах железа и крови отсекался герметичным стеклопакетом, сменяясь ароматом свежезаваренного дорогого кофе и мужского парфюма «Фаренгейт». Отсюда, с высоты второго этажа, Царь смотрел на своих бойцов и решал судьбы уральских заводов.

Цыбин мерил шагами просторный кабинет. На нем был безупречный итальянский костюм, но двигался он тяжело, хищно, как готовый к прыжку тяжеловес.

— Ты обещал мне чистую схему, Макар, — голос Цыбина вибрировал от сдерживаемого бешенства. — Ты сказал: скупаем долги, блокируем счета, и старик принесет завод на блюдечке. И что мы имеем?

Макар сидел на кожаном диване, закинув ногу на ногу. Перед ним на низком столике остывал зеленый чай в фарфоровой чашке. В отличие от Царя, от которого во все стороны фонило агрессией, Макар излучал спокойствие.

— Мы имеем временное изменение оперативной обстановки, — ровно произнес он.

— Изменение?! — Цыбин грохнул кулаком по столу так, что подпрыгнула хрустальная пепельница. — Центровые вытерли о нас ноги! Они стоят на проходной нашего завода и тычут моим парням в лицо бумажками на «ВИЗ-Металл». Мы скупили векселя банкрота! А ночью эти же суки изломали Гвоздя на парковке больницы. Перебили арматурой оба колена. Мой лучший бригадир теперь калека, воющий под морфием. И кто это сделал? Валет! Который неделю назад из норы боялся вылезти!

Царь рывком расстегнул пиджак, словно ему не хватало воздуха.

— Мой наставник говорил, — голос Макара прозвучал тихо, но эта тишина заставила Цыбина замолчать. — Путь к абсолютной цели никогда не бывает прямой линией. Ошибки и препятствия — это лишь фильтр. Он отсеивает слабых и заставляет сильных эволюционировать. Ситуация поменялась, Константин. Но наша задача осталась прежней.

Цыбин криво, зло усмехнулся, глядя на сидящего перед ним стратега.

— Философ хренов. И где теперь твой великий наставник с его премудростями? Червей кормит в безымянной могиле? Не спасла его твоя эволюция.

Ни один мускул не дрогнул на лице Макара. Только взгляд серых глаз стал еще более стылым.

— Смерть — это не конец, Костя, — ответил Макар. — Мы видим лишь вершину айсберга. Полный расклад знает только тот, кто изначально писал правила этой игры. Мы проиграли тактический эпизод, Константин. Но не оперативную партию.

Цыбин раздраженно отмахнулся, словно отгоняя назойливую муху. Его бандитский прагматизм отторгал любую метафизику. Ему нужны были конкретные, осязаемые результаты.

— Мне плевать на твои айсберги! И на Бога мне сейчас плевать! У меня обязательства, Макар! — Царь подошел к окну, ткнув пальцем в панораму города. — В пятницу у меня собеседование в американском генконсульстве на Гоголя. Я полгода этот канал пробивал. Мне лететь в Нью-Йорк. Там меня ждут серьезные люди, инвесторы с Уолл-стрит. Под ВИЗ уже выделены транши. Они хотят видеть легальный актив, экспортные мощности. А что я им на стол положу? Отчет о том, как нас поимел старый дед? Или расскажу, что у нас на улицах опять стреляют? Американцы любят деньги, а деньги любят тишину.

Макар медленно взял чашку, сделал небольшой глоток. Зеленый чай уже остыл, приобретя неприятную горечь.

— Дед здесь ни при чем, — констатировал кукловод. — Тарасов — красный директор. Он мыслит категориями выплавки чугуна, соцсоревнований и госплана. Он не умеет вести многоуровневые оперативные игры.

Макар поставил чашку на блюдце с тихим фарфоровым стуком.

— Посмотри на развитие событий, Константин. Вчера мы давим на банк Центровых. Вечером кто-то сливает эту информацию Валету. Ровно в полночь их штурмовая группа ликвидирует охрану Гвоздя. А уже в девять утра адвокат Арнаутов стоит на проходной с готовым пакетом документов на чистое юридическое лицо.

Макар поднял глаза на Цыбина.

— Это не совпадение. Это синхронизированный контрудар. Тарасов работает не один. За ним кто-то стоит.

Цыбин нахмурился. Гнев начал уступать место холодному расчету.

— Кто? Валет?

— Валет — вспыльчивый, параноидальный уголовник, — отрезал Макар. — Его использовали втемную. Натравили на нас, чтобы мы увязли в уличной войне и оттянули силы от завода. За директором стоит профессионал. Со связями в силовых структурах. И с железными яйцами, раз он не побоялся пойти к Валету и предложить ему сделку.

В кабинете повисла тишина. Только снизу, через толстое стекло, доносились глухие удары по боксерским грушам.

Царь медленно подошел к своему креслу и тяжело опустился в него. Понятие неизвестного, сильного врага пугало и мобилизовывало одновременно.

— И что мы делаем?

— Сейчас любая наша агрессия на руку этому неизвестному. Пусть Валет и Тарасов думают, что победили.

— А мы?

— А мы бросаем весь ресурс твоей службы безопасности на поиск, — глаза Макара недобро блеснули. — Поднимай свою агентуру. Я задействую Шилова в Управлении ФСБ. Нам нужно вычислить, кто этот деятель, дергающий Тарасова за ниточки. Понять его мотивы. Найти уязвимое место.

— А когда найдем? — Цыбин машинально потянулся к золотой зажигалке.

— Когда найдем — предложим ему цену, от которой он не сможет отказаться, — прагматично закончил Макар. — Профессионалы всегда стоят дорого. Мы его купим. А если он идейный и не продастся... Значит, мы его уничтожим. Без шума, без стрельбы на парковках. Тихо.

Цыбин криво, невесело усмехнулся.

— Как однажды продался ты, верно, Макар?

Лидер службы безопасности ОПГ выдержал паузу. Ни один мускул не дрогнул на его лице, но в стылых серых глазах мелькнули воспоминания.

— Верно, — ледяным тоном ответил он. — Но у меня, помимо цены, были еще личные обстоятельства. И ты о них прекрасно знаешь, Константин.

Цыбин громко щелкнул зажигалкой, разрывая повисшее напряжение. Огонек осветил его покрытое шрамами лицо.

— Добро. Не будем ворошить прошлое, — лидер ОПГ глубоко затянулся. — Ищи его, Макар.

Глава 11 «Билет на последний ряд»

Сумерки опускались над Екатеринбургом. Ветер с Городского пруда рвал голые ветви тополей и бился в дребезжащие стекла заводоуправления. ВИЗ жил своей жизнью: гудели трансформаторы, глухо ухали прокатные станы в отдаленных цехах, а у центральной проходной маячили крепкие силуэты в кожанках. Бойцы «Центровых» несли вахту, охраняя свою новую дойную корову.

Я толкнул массивную дверь и вошел в кабинет директора.

Петр Николаевич Тарасов сидел за столом, низко склонившись над кипой бумаг. Директор выглядел уставшим, но живым. План сработал. Завод крутил турбины, активы были спрятаны за юридическим щитом.

Услышав шаги, директор поднял голову и устало улыбнулся.

— А, Крылов. Проходи. Я тут сводки по отгрузке просматриваю. Знаешь, аж дышать легче стало. Ребята Арнаутова периметр держат, даже мышь не проскочит. Кажется, мы отбились.

Я закрыл за собой дверь, подошел к окну и задернул портьеру, отсекая свет лампы от улицы.

— Вы рано расслабились, Петр Николаевич, — мой голос прозвучал буднично. — Мы отбили лобовую атаку. Но Макар — не уличный бандит. Он не будет биться головой в закрытую дверь проходной.

Тарасов нахмурился, откладывая ручку.

— У нас два десятка автоматчиков на улице.

— Автоматчики на улице — это защита от таких же бандитов, Петр Николаевич, — я подошел к столу и устало опустился на стул напротив.

Я посмотрел в глаза директора. Мне не нужно было его запугивать. Я действительно за него переживал.

— Макар не пошлет сюда пехоту, — тихо, по-человечески объяснил я. — Он работает без шума. ДТП по дороге домой. «Случайный» сердечный приступ в темном подъезде. Люди Валета даже понять ничего не успеют, а вас не станет. Вы сейчас — несущая конструкция. Нет живого директора — и вся наша юридическая схема рухнет в один день.

Тарасов тяжело вздохнул и потер переносицу. Он не был трусом, но суровую логику улиц понимал отлично.

— Я за вас головой отвечаю, Петр Николаевич. И рисковать не имею права. Поэтому собирайте самые важные документы. Печати, учредительные договоры, документы, — я достал из-за шкафа пустую картонную коробку из-под бумаги и поставил на край стола. — Вы переезжаете.

— Куда переезжаю? — растерянно спросил Тарасов, машинально сгребая папки в кучу.

— В Сектор «Д». В бункер. Это единственное место на заводе, где я могу гарантировать вашу безопасность.

Директор не стал спорить. Он был умным человеком и понимал, что моя паранойя — это его страховка жизни. Через десять минут мы вышли из кабинета. Я нес тяжелую коробку с документами, Тарасов сжимал в руках потертый кожаный портфель.

Мы шли по гулким, пустеющим коридорам административного корпуса. Свет горел только в дежурном режиме. Наши шаги эхом отлетали от кафельных стен.

Сбросив с себя оцепенение корпоративной войны, Тарасов вдруг оживился. Спуск в подземелье напомнил ему о его истинном детище. О том, ради чего вообще затевалась вся эта комбинация с заводом.

— А знаешь, Крылов, все эти пятнадцать лет мы работали не вхолостую, — голос директора зазвучал увереннее, в нем появились знакомые академические нотки. — Система отфильтровала сотни кандидатов.

— Есть результат? — я вызвал грузовой лифт.

— Еще какой, — Тарасов поправил очки. — У нас были конкуренты, армейский проект, из Генштаба, войсковую часть 10003. Подразделение генерала Савина. Они годами пытались поставить паранормальные способности на поток для нужд Министерства обороны. Савинцы делали ставку на дистанционное видение, — с жаром продолжил директор, пока мы заходили в металлическую кабину лифта.

Лязгнула решетка, мотор натужно завыл, утягивая нас под землю.

— Пытались искать натовские подлодки по картам, тестировали экстрасенсов, прощупывали намерения иностранных политиков. Но у них все держалось на голом энтузиазме и природных данных подопытных. Результаты были нестабильны. Сегодня человек видит секретный командный пункт, а завтра у него мигрень, и он показывает пальцем в пустоту.

Тарасов победно усмехнулся.

— А у нас есть то, чего не было у них. Усилители нейрополя. Инкубатор. Мы нашли с десяток настоящих самородков. И сейчас они раскрываются на наших мощностях.

Лифт миновал нулевую отметку. Стало холоднее.

— Несмотря на развал страны, вы не стояли на месте. И что они могут?

— Девочка-музыкант. Уникальный акустический дар, — начал перечислять факты Тарасов. — Она не просто обладает абсолютным слухом, она считывает физиологию человека на микроуровне. Пульс, кровоток, микроспазмы. Через звук способна напрямую вскрывать и ломать чужую психику. Старик-инженер, наш Кулибин, — продолжал сыпать данными директор. — Замыкая цепи на себе, он стабилизирует невозможные процессы. Выжимает из допотопной советской электроники запредельные мощности и частоты. Мы ему вчера для теста мертвый осциллограф дали — он выдал показатели суперкомпьютера. И молодой парень. Эмпат чудовищной силы, — голос директора дрогнул от восхищения. — Он сканирует эмоции людей, мгновенно вытаскивая истинные мотивы, чужую боль, ложь и скрытую агрессию. Ни один детектор в мире не даст такой ювелирной точности.

Лифт со скрежетом остановился на минусовом этаже. Я толкнул дверь шлюза. Нас встретил воздух Сектора «Д», пахнущий канифолью, озоном и нагретым металлом. Вдали ровно гудели резервные генераторы.

Петр Николаевич не спешил идти в жилой блок. Он опустил свой потертый портфель на бетонный пол, снял очки и устало потер глаза. В неярком свете дежурных ламп он казался старше своих лет — крепкий советский мужик.

— Знаешь, полковник... — тихо произнес Тарасов.

Здесь, под землей, где нас никто не мог услышать, ему не нужно было играть в игру «директор и опер ФСБ». Он обращался к равному. К офицеру из того же исчезнувшего мира.

— Я ведь завод в восемьдесят пятом принимал. Гордился. Думал, мы сталь для великой страны варим. А теперь? Сидим в подземелье, от бандюков прячемся, фирмы-однодневки плодим... Дожили.

Он горько усмехнулся, глядя на свои руки с въевшейся заводской пылью, которую не брало ни одно мыло.

Я подошел ближе.

— Мы не прячемся, Петр Николаевич. Мы проект и завод спасаем. Страну сдали, правила сломали. Но мы-то с вами остались. И ответственность с нас никто не снимал. Приходится воевать тем оружием, которое работает. Вы все сделали правильно. Другой бы на вашем месте давно бумаги подписал, долю взял и сбежал за границу. А вы не сдали своих.

Тарасов поднял взгляд. Его глаза смотрели с искренней, мужской благодарностью. Он молча протянул руку. Я ответил крепким рукопожатием. Рука у старого директора была горячая.

— Спасибо тебе, Крылов. За всё, — просто сказал он, без лишнего пафоса. — Если бы не ты, сожрала бы нас эта новая жизнь.

— Отдыхайте, директор, — я кивнул на бронированную дверь. — Там койка жесткая, армейская, зато безопасная. Спите. Завод наш.

— А ты куда сейчас? — Тарасов нахмурился с какой-то почти отцовской тревогой. — Сам-то на ногах еле стоишь. Бледный, как полотно.

— Домой, — я позволил себе слабую улыбку, впервые за эти сумасшедшие дни чувствуя себя просто человеком, а не оперативным механизмом. — Дойду до кровати и рухну. Мне нужно часов восемь глухой тишины.

Я дождался, пока он заберет коробку и скроется за тяжелой дверью жилого блока. Внутри мягко щелкнул массивный засов.

Наверх я поднимался в одиночестве. Вышел через неприметную боковую дверь цеха, минуя центральную проходную.

По улице гулял ледяной ветер, который сразу забрался под куртку. Екатеринбург жил своей темной, хищной жизнью девяностых. Где-то вдалеке выла сирена милиции. Но сейчас мне было плевать на уралмашевских и на бандитские расклады. Я шел по темным переулкам к своей квартире. Дома, я разделся, принял душ и, только коснувшись головой перьевой подушки, уснул.

Настырный треск старого дискового телефона вытащил меня из сна . Я открыл глаза и сел на кровати. В квартире было прохладно. За окном занимался хмурый екатеринбургский вечер, стрелки настенных часов показывали половину шестого.

Я прошел босиком по холодному линолеуму и поднял трубку.

— Слушаю.

— Кольцов, ты совесть вообще потерял? — женский голос в трубке дрожал от обиды. — Неделю ни слуху ни духу! Обещал в кино сводить, а сам опять в своем управлении ночуешь?

Привычка контрразведчика сработала на автомате. Голос молодой. Обращение по фамилии — верный признак близости, так часто делают девчонки, когда злятся на своих парней. Интонация с правом на претензию.

Пока она выговаривала мне за сорванное свидание, я внимательно осмотрел полку под телефоном. В щель между деревянной рамой зеркала и обоями была воткнута квадратная глянцевая фотография с широкой белой рамкой. На ней старлей обнимал улыбающуюся светловолосую девушку. Внизу по белому краю шла надпись синим маркером: «Твоя Марина». Просматривалась дата снимка — февраль 1995 года.

Девушка Кольцова. Марина. Вместе более полугода.

Она ждала ответа.

— Прости меня, — я ответил ровным, спокойным тоном.

Вложил в голос настоящую усталость, которую не нужно было играть, и немного вины.

— На работе был сумасшедший дом. Из отдела не выпускали, спал на стульях, ел что придется. Я кругом виноват перед тобой. Давай так: сегодня вечер я полностью твой. Кино, кафе, просто прогулка — все что скажешь. Мир?

В трубке повисла долгая пауза. Мой тон явно выбил ее из колеи. Она привыкла к другому Кольцову.

— Мир... — произнесла она уже без злости, скорее с легкой растерянностью. — Сегодня в «Салюте» премьера. В семь вечера сеанс.

— Буду ровно в семь. Я соскучился.

Повесив трубку, я пошел в ванную. Умылся ледяной водой, глядя в зеркало на чужое лицо. Затем открыл дверцу хлипкого шкафа в комнате. Предстояло оценить, в чем молодой сотрудник ФСБ ходил на свидания.

Гардероб не радовал богатством. Пару помятых турецких джинсов, спортивный костюм неизвестного китайского бренда, несколько растянутых свитеров. Типичный набор холостого опера из девяностых. Покопавшись, я нашел на дальней полке приличную черную водолазку. Классика. Надев темно-синие джинсы и начистив ботинки, я привел себя в вид, не вызывающий вопросов.

К кинотеатру «Салют» на проспекте Ленина я подошел за десять минут до назначенного времени. Ветер гнал по асфальту сентябрьскую пыль и обрывки газет. Город вокруг жил своей суетливой жизнью: светились неоном вывески первых казино, возле коммерческих киосков терлись подозрительные личности в спортивных штанах, сигналили подержанные иномарки.

Марину я увидел сразу. Она стояла под козырьком кинотеатра, кутаясь от ветра в бежевое полупальто.

Я замедлил шаг, разглядывая ее. В это время на улицах правили бал безумные начесы, ядовитая косметика и кричащая одежда — девчонки пытались выглядеть как героини западных клипов, а получалось вульгарно и дешево. Марина на их фоне смотрелась иначе. Светло-русые волосы падали на плечи, на лице минимум макияжа, спокойные, правильные черты. А старший лейтенант оказался не дурак. Выбрал нормальную, живую девушку, а не фальшивку с дискотеки.

Я подошел сзади и положил руку ей на плечо.

— Замерзла?

Она обернулась. В глазах промелькнула радость, но она тут же нахмурила брови, пытаясь казаться строгой.

— Еще пять минут, Леша, и я бы ушла. Честное слово.

— Больше не заставлю тебя ждать, — я слегка улыбнулся.

Мы вошли в фойе «Салюта». Внутри стоял стойкий запах жареных семечек и сладкого парфюма. Советский интерьер с высокими потолками и лепниной был заставлен пластиковыми лотками. За стеклами теснились шоколадки «Марс», упаковки жвачки и баночное пиво. Над входом в зал висела афиша, старательно нарисованная гуашью: мужчина в круглых очках и шапочке рядом с девочкой. «Леон».

Я подвел Марину к гардеробу. Встал позади, помог снять пальто и сам передал номерок пожилой гардеробщице.

Марина замерла, поправляя воротник платья. Она смотрела на меня с явным непониманием.

— Что-то случилось? — спросил я.

— Нет... Просто ты обычно киваешь на вешалку и идешь курить на крыльцо, — она растерянно моргнула. — Ты какой-то другой сегодня. Говоришь тихо. И смотришь по-другому.

— Насмотрелся на всякое за эту неделю, — я взял ее под руку. — Понял, что нужно ценить то хорошее, что у меня есть. Пойдем за билетами.

Я взял два места на последний ряд. В коммерческом киоске купил ей пакетированный персиковый сок и большую плитку шоколада. Для меня это были базовые вещи, обычная вежливость взрослого мужчины. Но для нее, привыкшей к простоватому оперу в суровых реалиях девяносто пятого, это выглядело непривычно. Она заметно оттаяла, напряжение ушло.

В зале погас свет. Застрекотал проектор, и на экране появился Нью-Йорк. Актер по имени Жан Рено в образе киллера зачищал квартиру от наркоторговцев.

Фильм был техничным. Я с профессиональным интересом оценивал перемещения главного героя, то, как он использует геометрию комнат и тени. Но идеология... Западный кинематограф лепил из наемного убийцы благородного рыцаря, романтизируя откровенный криминал. Впрочем, кино было лишь фоном. Моя главная задача сидела в соседнем кресле. Мне нужно было собрать фактуру на собственную жизнь.

Марина вздохнула и положила голову мне на плечо. От ее волос пахло чем-то цветочным, простым и чистым. Я обнял ее за талию.

— Голова совсем пустая после этих дежурств, — негромко произнес я, когда на экране стихла стрельба. — Слушай, Мариш... Напомни мне, мы на выходных к твоим собирались ехать, или я всё перепутал?

— Леша, ну ты даешь, — она тихо фыркнула, прижимаясь ближе. — Мама же в Челябинске живет, мы к ней только на новогодние праздники договаривались. Мы к Сереге на день рождения идем в субботу.

Серега. Сослуживец или старый друг. Надо будет аккуратно прощупать записную книжку дома.

— Точно. К Сереге, — я виновато потер нос. — Выпал из реальности. Слушай, а мы подарок ему придумали?

— Так ты сам на прошлой неделе сказал, что вы с мужиками скидываетесь деньгами. Леша, у вас там правда проблемы какие-то? — она повернула голову, вглядываясь в мое лицо в полумраке кинозала.

В ее голосе зазвучала искренняя тревога.

— Ты похудел. Зарплату опять не дают?

— Не дают, — я вздохнул, принимая предложенную версию. — Но это временно. Перебьемся. Главное, что долгов больших нет.

— Ну как нет, — тихо возразила она. — За ремонт в гараже Пашке отдать надо. Но он мужик нормальный, сказал, что подождет до следующего месяца.

Гараж. Ремонт. Кредитор Пашка. Легенда обрастала бытовыми деталями, которые невозможно прочитать в личном деле. Я слушал ее ровный шепот под звуки киношных перестрелок. Она рассказывала о проблемах на своей работе в строительном тресте, о ценах на рынке, о планах на лето. Отдавала информацию легко и доверительно.

На экране киллер учил девочку смотреть в оптический прицел винтовки.

Я смотрел прямо перед собой, обнимая Марину. Я занял тело старшего лейтенанта ради задания государственного уровня. Но вместе с телом я забрал и его жизнь. Вот эту девушку, которая искренне за него переживает. Этот невыплаченный долг за гараж. Планы на поездку в Челябинск к ее маме.

Тяжелые стеклянные двери «Салюта» выпустили нас в промозглую уральскую ночь. Ветер, летевший со стороны Городского пруда, нес с собой колючую морось и запах сырой осенней листвы. Сентябрь в этом году выдался злым и холодным.

Марина тут же поежилась. Ее легкое бежевое полупальто от такого сквозняка не спасало. Она обхватила себя руками, пытаясь спрятать подбородок в воротник.

Я не стал спрашивать, холодно ли ей. Вопросы в таких ситуациях — лишняя трата времени. На ходу расстегнул молнию, стянул с себя кожаную куртку и накинул ей на плечи. Сам остался в одной тонкой черной водолазке.

— Леша, ты с ума сошел? — она попыталась скинуть тяжелую кожу. — Ты же сам замерзнешь! На улице дубак.

Я не дал ей закончить. Мягко, но непререкаемо приобнял за талию, прижимая к себе. От моего тела, разогретого ритмом последних дней, шло ровное тепло.

— У меня шкура толстая, — спокойно ответил я. — Носи. Мне так спокойнее.

Она затихла, доверчиво прислонившись к моему плечу. В широкой мужской куртке она казалась совсем хрупкой.

Мы спустились к Плотинке. Исторический сквер встретил нас пустынными аллеями и шорохом листьев под ногами. Свет редких фонарей ложился на черную, тяжелую воду Исети. Красивое и опасное место для ночных прогулок в девяносто пятом.

Я вел Марину так, чтобы всегда оставаться между ней и темными кустами или парапетом. Навстречу, из-под бетонного свода моста, вынырнула троица. Типичная уличная шпана, почувствовавшая безнаказанность в новом времени. Спортивные штаны, натянутые на глаза кепки, в руках — начатые бутылки пива. Шли широким фронтом, громко гогоча, подогретые алкоголем.

Марина инстинктивно напряглась, ее пальцы вцепились в мой локоть. Она знала, чем обычно заканчиваются такие встречи в ночном городе. Девушек задевают скабрезной шуткой, парень отвечает, начинается драка.

Один из пьяной компании, здоровый детина с красным лицом, заметил нас. Он чуть изменил траекторию, перекрывая дорогу, и открыл рот, чтобы выдать какую-то сальную фразу.

Я не сбавил шаг. Не стал убирать руку с талии Марины. Я просто поднял на него глаза.

Взгляд не озирающегося молодого опера. Взгляд волкодава из Комитета. Тяжелый, пустой, оценивающий человека напротив.

Детина запнулся на полуслове. Уличная шпана живет звериными инстинктами, и этот инстинкт сейчас буквально заорал ему в ухо. Он сглотнул, отвел глаза и резко сдал в сторону, утягивая за собой приятелей.

Мы прошли мимо. Марина выдохнула и подняла на меня лицо. В ее глазах смешались удивление, восхищение и легкая, щекочущая нервы робость.

До ее дома мы дошли не спеша. Обычный спальный район, пятиэтажки, темные дворы. Подходя к подъезду, мы попали в круг света от единственного уцелевшего фонаря.

Я остановился и посмотрел на нее. На этот раз — не как оперативник, сканирующий объект, а как взрослый мужчина, оценивающий красивую женщину.

В моей массивной куртке, с растрепавшимися на ветру светлыми волосами, она выглядела естественно. Свет выхватывал изящную, трогательную линию шеи. Темно-синие джинсы плотно облегали стройные бедра. От нее пахло прохладой, персиковым соком и какими-то очень тонкими, девичьими духами. В ней не было фальши. Только чистая, природная женственность, которую хотелось защищать. И брать себе.

Заметив мой долгий, откровенный взгляд, Марина смутилась и потянула вниз полы кожанки.

— Смотрюсь как беспризорник с вокзала, да? — кокетливо спросила она, пряча улыбку.

— Ты смотришься так, что эту куртку я теперь хочу снять с тебя сам, — ответил я, понизив голос.

Она вспыхнула, щеки покрылись легким румянцем. Мы подошли к обшарпанной металлической двери ее подъезда. Пахло сырой побелкой.

Марина стянула куртку и протянула мне.

— Забирай. Спасибо, Леш. Я бы точно простудилась.

Я взял куртку одной рукой, перекинул ее через плечо. Но отступать не стал. Наоборот, сделал короткий шаг вперед.

Марина инстинктивно подалась назад, пока ее лопатки не коснулись холодной бетонной стены. Дистанция между нами сократилась до нуля. Она вскинула голову, ее дыхание сбилось, губы приоткрылись. Я не стал играть в долгие прелюдии. Положил свободную ладонь на стену рядом с ее лицом, перекрывая пути к отступлению, наклонился и поцеловал.

Уверенно и по-хозяйски. Она тихо выдохнула мне в губы, и в следующую секунду ее пальцы уже крепко вцепились в ткань моей водолазки на груди. Поцелуй был долгим, с нужной долей мужского напора. Я чувствовал, как колотится ее сердце, как она подается навстречу, отвечая с неожиданной, скрытой до этого страстью.

Когда я медленно отстранился, ее глаза были темными, подернутыми поволокой. Пальцы все еще судорожно сжимали мою одежду.

— Иди домой, Мариш, — тихо сказал я, аккуратно убирая выбившуюся прядь волос с ее лица. — Завтра позвоню.

Она только молча кивнула, не в силах сразу найти слова.

Я развернулся, набросил куртку на плечи и, не оглядываясь, зашагал в темноту двора. Я спиной чувствовал ее взгляд.

Я вернулся в пустую квартиру за полночь. Включил тусклый свет на кухне, поставил на плиту чайник. Эмоции от встречи ушли на второй план, уступив место холодной оперативной прагматике. Девушка оказалась умной и наблюдательной. Она уже зафиксировала изменения в моем поведении, пока списав их на служебный стресс. Но стоит мне завтра не узнать в лицо ее подругу, забыть имя школьного приятеля или перепутать факты биографии — и ее тревога перерастет в подозрения. А подозрения близкого человека — это прямой путь к провалу легенды.

Мне нужно было выучить жизнь старшего лейтенанта Кольцова наизусть. Я перевернул вверх дном содержимое шкафов в комнате. На антресолях нашлась потертая обувная коробка — пыльный архив чужой жизни. Вывалил содержимое на стол. Сверху лежала стопка толстых, квадратных снимков. Заграничный «Полароид». Новая мода — фотография проявляется прямо в руках. На них Кольцов дурачился в компании крепких парней на фоне шашлыков и подержанных иномарок. Я внимательно изучал лица, сверяя их с записной книжкой, найденной в первый день. Искал зацепки.

Ага, вот и Серега, к которому мы идем на день рождения. На обороте одного из снимков синей ручкой было выведено: «Санек, я и Серега (ОМОН). 94 год». Зафиксировал лицо стриженого крепыша в памяти. Копнул глубже. На дне коробки лежали старые, еще советские черно-белые фотографии с фигурными краями. С них на меня смотрели мужчина в заводской спецовке и уставшая женщина с добрыми глазами. Родители Кольцова.

В папке с документами лежали два свидетельства о смерти. Я достал их и сопоставил даты. Отец — мастер цеха, инфаркт в восемьдесят девятом. Мать сгорела от онкологии три года назад. Семьи у парня не осталось. Никаких внезапных визитов родственников из области или звонков от матери, которую я не смог бы назвать «мамой», не спалившись на чужой интонации. С точки зрения контрразведки — отличный объект для внедрения. С человеческой — просто одинокий парень, который глушил тоску и бытовуху дешевым алкоголем.

До трех ночи я сидел за столом, впитывая чужое прошлое. Я запоминал клички друзей, адреса, даты, старые штрафы, номера машин и привычки, отраженные в чеках и мятых записках. Я не просто читал — я вращивал в себя матрицу Алексея Кольцова, подгоняя ее по фигуре, чтобы завтра ни один мускул на моем лице не дрогнул при встрече с его прошлым.

Глава 12 «Тень наставника»

Кабинет Макара разительно отличался от роскошной каюты Константина Цыбина на Уралмаше. Никакой итальянской мебели, золотых зажигалок, секретарш с ногами от ушей и персидских ковров. Обычный офис на третьем этаже серого, ничем не примечательного здания на окраине города, формально арендованный под легальную торговую фирму. Голые стены со светлыми обоями, тяжелый металлический сейф, стол, шредер для уничтожения бумаг. Это было место для работы с информацией, а не для дешевых понтов.

Макар сидел за столом, листая картонную папку. Напротив него, прямой как палка, стоял человек с совершенно невыразительным лицом. Возраст от тридцати до сорока пяти, серая неприметная ветровка, темные брюки. Взгляд обывателя скользит мимо такого в толпе, не цепляясь ни за одну деталь, и через минуту мозг стирает его из памяти. Павел Гущин. В недавнем прошлом сотрудник наружки органов безопасности. Штучный специалист системы. В девяносто третьем он ушел на вольные хлеба и теперь работал на тех, кто платил реальные доллары, но старых привычек менять не стал.

— Вчера утром, в семь сорок, зафиксирован выход с территории ВИЗа старшего лейтенанта ФСБ Кольцова. Использовал неприметную боковую проходную цеха номер три, граничащую со складскими помещениями.

Макар на секунду замер. Ручка в его пальцах остановилась.

— Шилов же отстранил его от ВИЗа, что он делал на заводе? Что было дальше? — коротко спросил Макар.

— С восьми утра до восемнадцати сорока объект находился в квартире. Свет не включался, к окнам не подходил. В восемнадцать сорок пять выдвинулся пешком по проспекту Ленина. В девятнадцать часов у кинотеатра «Салют» вступил в визуальный и вербальный контакт с неустановленным лицом женского пола. Возраст примерно двадцать-двадцать два года.

Гущин положил на стол перед Макаром несколько черно-белых фотографий. Снимали из машины на длинном фокусе, с хорошей оптикой. Качество было слегка зернистым из-за недостатка света, но лица и детали читались хорошо.

— Совместный просмотр фильма, — тем же бесстрастным тоном продолжил Гущин. — Затем пешая прогулка по Историческому скверу. Около двадцати двух тридцати объект проводил девушку до ее места жительства, адрес зафиксирован. В двадцать три сорок вернулся в свою квартиру.

Макар взял фотографии. На первом снимке Кольцов стоял у козырька кинотеатра. Обычная поза, руки опущены в карманы куртки. Но Макар смотрел не на одежду. Он, как психолог, смотрел на посадку головы, на то, как тот держит дистанцию до окружающих людей. Никакой расслабленности. Напряженный, постоянно сканирующий пространство оперативник.

Второй снимок был сделан на Плотинке. Сентябрьский ветер треплет волосы девушки, а Кольцов накидывает ей на плечи свою тяжелую кожаную куртку, оставаясь в одной тонкой водолазке.

Макар откинулся на спинку стула.

Человек на фотографиях вел себя не как рядовой оперативник из ФСБ, попавший в опалу. Он не суетился. Не заливал стресс водкой, не психовал. У него забрали главное дело, отстранили от расследования, а он тайно ходит на закрытый завод, спит весь день, а вечером ведет девушку в кино, словно мышиная возня с «Уралмашем» и «Центровыми» его вообще не касается.

Макар выдвинул ящик стола и достал массивный, угловатый брусок сотового телефона «Моторола». С сухим щелчком вытянул толстую пластиковую антенну и набрал номер.

—Кольцов из ФСБ. Организуйте мне с ним встречу. Лицом к лицу.

Из трубки донесся короткий уточняющий вопрос.

— Найди способ, — сухо перебил Макар.

Потом резко нажал отбой.

— И еще, — Макар снова придвинул к себе фотографию, где старший лейтенант бережно отдает свою куртку девушке, и обратился к Гущину. — Пробей девку, полный расклад по ней.

— Принято.

Гущин коротко кивнул и бесшумно вышел из кабинета, плотно прикрыв за собой дверь.

****

Четверг. Мой очередной день в шкуре старшего лейтенанта Кольцова. Воздух в 314-м кабинете был с отчетливым кислым душком дешевых сигарет «LM». На моем столе кривой стопкой лежали материалы по наркопритонам Эльмаша.

Бумажное болото, в которое меня сослали, наглядно показывало, во что превратилась некогда всемогущая Контора. Никаких компьютеров и закрытых электронных баз, о которых так любили писать в западных детективах. Вся оперативная память отдела хранилась в пухлых картонных папках с тесемками, а из техники на нас с Савченко приходилась одна убитая печатная машинка «Ятрань» с западающей литерой «р». Чистая бумага давно стала дефицитом — документы приходилось строчить на обратной стороне старых профсоюзных ведомостей и пожелтевших милицейских ориентировок.

Оперсостав редел. Те, у кого были мозги и зубы, давно ушли в службы безопасности к «новым русским», конвертируя навыки в живые доллары. Оставшиеся тянули лямку за троих за невысокую зарплату. Из-за нехватки личного состава график превратился в фарс: сегодня ты топчешь землю, собирая фактуру, завтра сутки сидишь дежурным на телефоне, а в выходные мерзнешь в усилении на вокзале. Система выжимала людей досуха.

Я сидел, ссутулив плечи, и со скучающим видом скрипел дешевой ручкой по серой бумаге. Заполнял бланки. Идеальная ширма. Внутри меня бурлило удовольствие профессионала, но снаружи я оставался серой, задолбанной рутиной мышью. Операция по ВИЗу прошла успешно, завод отбит, юридический щит стоит. Но любой триумф смертельно опасен, если ты позволишь врагу увидеть свою улыбку. Моя главная задача сейчас — будничность. Я здесь ни при чем. Я просто перекладываю бумажки.

Олег Савченко за соседним столом был серым, как старая половая тряпка. Он то и дело нервно дергал воротник застиранной клетчатой рубашки, ронял ручку, шумно вздыхал. Мой сосед только что осознал простую истину: вместо жирного куска экономики он получил билет на чужую войну.

— Беспредел какой-то, Леха, — не выдержал Олег.

Его глаза бегали, избегая моего взгляда.

— Эти «Центровые» в край оборзели. Загнали на проходную своих быков, машут бумагами. Я звонил их адвокату, а он меня прямым текстом послал. Говорит, частная собственность. Как так-то?

Я зевнул, прикрыв рот ладонью, и лениво потянулся.

— Да хрен их знает, Олег, — я вяло перевернул страницу рапорта, отыгрывая отстраненного, туповатого старшего лейтенанта. — Коммерсанты делят бабки. Сняли меня с линии — и слава Богу. Мне эти ваши заводские страсти теперь до фонаря.

— Да это подстава! — Савченко сорвался на жалкий, визгливый шепот. — Шилов рвет и мечет. Уралмашевские с векселями остались у разбитого корыта! Нас же теперь крайними сделают!

— Пиши справку, — равнодушно буркнул я, собирая свои бумажки в папку. — Опиши ситуацию, как есть. Пусть руководство решает, у них головы большие. Я к Дерягину, у меня тут сроки горят.

Я вышел в коридор. Тихонько приоткрыл дверь Кабинет заместителя начальника отдела и протиснулся внутрь, стараясь не привлекать внимания.

Подполковник Дерягин сидел за столом, держа телефонную трубку на отлете. Из динамика на весь кабинет неслось истеричное сопение и срывающийся на фальцет крик полковника Шилова:

— ...какой суд?! Какой арбитраж, Дерягин?! Ты понимаешь, что там стрельба начнется?! Они отжали завод! Убери этих центровых ублюдков с проходной! Подымай ОМОН!

Дерягин заметил меня, но даже не прервал разговор, просто кивнул — стой, мол, жди. В его глазах плясали откровенно издевательские бесята. Он наслаждался моментом. Шилов терял контроль. Макар наверняка уже выставил полковнику счет за проваленную сделку, а тут еще Гвоздь снова загремел в больницу с перебитыми ногами.

— Геннадий Петрович, при всем уважении, — Дерягин заговорил спокойно, с ленивой расстановкой. — Какое мы имеем право привлекать силовой ресурс? Спор хозяйствующих субъектов. Документы на «ВИЗ-Металл» чистые, я проверял. Купили на законных основаниях, не подкопаешься. Мы, как органы госбезопасности, в коммерцию не лезем.

— Я тебе приказываю найти основания! — завизжал Шилов.

— Распоряжение в письменном виде на стол положите, товарищ полковник, — голос Дерягина лязгнул металлом. — И я сразу подниму ОМОН. Только копию в прокуратуру отправлю. Для надзора за законностью.

В трубке раздался сдавленный хрип, а затем короткие гудки. Шилов сдулся. Писать официальный приказ о силовом вмешательстве в легальную сделку он не рискнет.

Дерягин медленно опустил трубку на рычаг и ухмыльнулся.

— Разрешите, товарищ подполковник? — я подошел к столу. — У меня тут материалы по наркоточкам. Подписать бы, сроки поджимают.

Дерягин посмотрел на меня.

— Давай сюда, Кольцов, — он размашисто черканул свою роспись на бумагах. — Иди работай. И к Савченко не лезь, пусть сам со своим заводом ковыряется.

— Есть. Разрешите идти? — я забрал папку и тихо вышел, аккуратно прикрыв дверь.

Вернувшись в пустой кабинет, я подошел к окну. Я засунул руки в карманы джинсов и прикрыл глаза. Внутри происходила странная, непривычная химическая реакция. Сознание полковника уловило физиологические процессы двадцатипятилетнего тела.

Вчерашний вечер. Исторический сквер. Темная вода Исети. Запах персикового сока и тонких девичьих духов. Марина. То, как она доверчиво куталась в мою куртку. Вкус ее губ. То, как ее пальцы судорожно сжимали ткань моей водолазки.

Впервые за много лет я чувствовал себя по-настоящему живым. Эта девчонка пробила мою броню своей искренностью. Триумф от проведенной скрытой операции смешался с этим новым, опьяняющим чувством молодости.

Восемнадцать ноль-ноль. Рабочий день окончен.

Я натянул куртку. Спустился по лестнице, вышел из здания Управления, ежась от пронизывающего ветра. Обычный уставший опер идет домой. Подошел к своей вишневой «девятке», припаркованной на соседней улице.

Вставил ключ в личинку замка. Поворот. Щелчок.

Открыл дверь и замер.

На водительском сиденье, прямо по центру продавленного велюра, лежал предмет, которого там не было утром. Плотный белый конверт. Никаких следов взлома. Двери были заперты. Они вскрыли машину профессионально, положили послание и закрыли обратно.

Демонстративное проникновение. Классический метод психологического давления из учебников Комитета.

Стоп. Я замер, так и не перенеся вес в салон. Если вскрыли машину — жди сюрпризов. Достал из кармана фонарик. Сначала салазки сиденья и педальный узел. Никаких чужих проводов или натянутой лески. Только убедившись, что чисто, я аккуратно сел и захлопнул дверь. Взял конверт.

Внутри прощупывался плотный прямоугольник. Надорвал край. Вытащил содержимое. Цветная глянцевая фотография. Обычный формат десять на пятнадцать, бумага еще слабо пахнет проявителем. Ракурс из-за бетонного забора. Снимали на длинном фокусе — качество слегка зернистое, но мое лицо в свете дежурного фонаря читается однозначно.

Я зафиксирован на объекте, хотя был отстранен от работы с ним. Перевернул снимок. На белой оборотной стороне ровным почерком была выведена всего одна строчка:

«Сегодня, 23:00. Недостроенная телебашня у цирка, второй ярус. Приходи один.».

Убивать меня сегодня не будут. Если бы хотели пустить в расход — могли бы заминировать машину или просто пристрелить. Не стали бы мне оставлять письмо. Им не нужен мой труп. Им нужен я. Живой, в сознании и готовый к диалогу.

Я засунул карточку во внутренний карман куртки. Ошибся. Недооценил противника. Макар не просто меня вычислил. Он намеренно, демонстративно расшифровал свою наружку. Посадить «хвост» на действующего опера госбезопасности — это дерзость. А подкинуть ему прямо под нос результаты слежки — это уже запредельная наглость. Макар в открытую бил по зубам. Давал понять, кто в этом городе настоящий хозяин и для кого моя красная корочка — просто кусок картона.

Они вели меня. Фиксировали маршруты. И грамотно сложили два и два. Силовой захват Гвоздя, юридический финт с передачей активов, мой отход с завода. Теневой кукловод понял, что за спиной старика Тарасова стоит конкретный куратор. Ему достоверно известно, кто именно вырвал ВИЗ из его челюстей.

Кто ты такой, Макар? Уралмашевские так не работают. Обычная братва просто проломила бы мне голову куском арматуры в темном подъезде. То, что я вижу перед собой — холодный почерк спеца. Отработать из слепой зоны, сделать качественный снимок, незаметно подобраться вплотную и взять на крючок.

Макар — это хорошая школа. Бывший милиционер из расформированных спецотделов? Или из наших, фсбшных? А может грушник?

Я поднял запястье, вглядываясь в тусклый циферблат «Командирских». Встреча назначена сегодня. Через четыре с половиной часа. Опыт контрразведчика отсекал варианты. Поднять Дерягина? Вызвать региональный спецназ? Устроить засаду на точке? Исключено.

Что делать? Если он все знает, и я до сих пор живой, значит надо принимать его правила игры. Идти на эту встречу и слушать условия. Выйти один на один с человеком, который переиграл меня на этапе контрнаблюдения. Риск велик, но я решился пойти на него.

Я повернул ключ зажигания. Двигатель схватил с пол-оборота. Включил печку, прогоняя ледяной сырой холод из салона.

Двадцать два пятьдесят. Исполинская бетонная труба телебашни упиралась в низкое небо Екатеринбурга. Ржавая арматура торчала из серых стен. Наверх вела хлипкая винтовая лестница без перил. Я шагнул в темноту. Мягкие кроссовки глушили шаги. Зрение быстро привыкало к полумраку. Второй ярус. Открытая бетонная площадка на высоте птичьего полета. Ледяной ветер бил наотмашь, швырял в лицо колючую морось. Далеко внизу мерцали редкие желтые пятна уличных фонарей.

Я остановился. Спина прикрыта бетонной опорой. Правая рука расслаблена, готова в долю секунды нырнуть за отворот куртки к рукояти ПМ. Из черного провала шахты лифта отделилась тень. Человек.

Он вышел на край площадки. Темное, дорогое пальто. Спокойный, размеренный шаг. Двигался без суеты, не пытаясь казаться больше или страшнее, чем есть.

Он остановился в шести метрах от меня. Вспыхнул огонек зажигалки. Желтый свет на секунду выхватил его лицо. Жесткие скулы. Короткая стрижка. Умные глаза. Мой мозг машинально зафиксировал его позу. Распределение веса. Легкий наклон корпуса вперед. Чуть согнутые колени. Руки опущены вдоль тела, правая — в полуметре от расстегнутой полы пальто. Стойка закрытая, но быстрая. Он готов к рывку. Знакомая стойка. Слишком знакомая.

— Смело. Думал, ты притащишь с собой наружку, — голос прозвучал ровно, с легкой хрипотцой. — Никогда не загоняй противника в угол, если не готов его убить. Слышал такое правило?

Фраза ударила меня, как ток. Осень семьдесят восьмого года. Балашиха. Закрытый полигон. Я стою под проливным дождем и вбиваю именно это правило молодому оперу. Тощий парень, но самый цепкий, смотрит на меня не мигая. Сергей Макаров. Мой лучший ученик. Моя гордость.

Я еще раз посмотрел на его лицо, узнавание перевернуло все внутри. Это он. Сережа. Я задавил шок. Ни один мускул на моем лице не дрогнул. Для него я — Алексей Кольцов, опер ФСБ, который путается под ногами.

— Слышал, — сухо ответил я. — Только здесь углов нет. Ветер со всех сторон. Выкладывай, зачем звал.

Макар чуть прищурился. Его явно царапнул мой тон. Я не блеял, не оправдывался. Я стоял ровно и держал зрительный контакт.

— Ты грамотно отработал, Кольцов, — он бросил сигарету.

Ветер мгновенно унес искры в темноту.

— Перевод активов ВИЗа, натравливание Валета на моих людей. Изящно. Но ты залез в игру, масштаб которой не тянешь. Завод уйдет моим инвесторам. Это решенный вопрос.

— Завод останется у Тарасова, — я чуть усмехнулся. — Вы купили пустышку.

Макар сделал медленный шаг ко мне.

— Я предлагаю сделку. Ты сдаешь назад. Убеждаешь Тарасова и исчезаешь с дороги. Откажешься — завтра мы пойдем на силовой захват и мне плевать, сколько там будет случайных трупов.

Я шагнул навстречу. Сократил дистанцию до трех метров. Заглянул в его серые глаза.

— Ты не пойдешь на это.

— Да что ты? — Макар презрительно скривился.

— Я вижу тебя насквозь, — мой голос упал до давящего шепота.

Я бил не в Макара, а в Серегу Макарова.

— Ты можешь ломать коммерсантов, можешь крутить схемы. Но ты не воюешь с гражданскими. Рука не поднимется устроить бойню простым работягам.

Удар попал в цель. Но реакция оказалась страшнее, чем я ожидал. Лицо Макара застыло. Глаза блеснули.

— Моя рука не дрогнет. Я вырежу весь завод, если потребуется. Сдавай ВИЗ.

Я видел этот взгляд. Сережу вытравили. Остался только расчетливый инструмент. Жалость в этот список не входила.

— ВИЗ ты не получишь, — сухо отрезал я. — Война.

Макар молчал секунду. Его мозг просчитал риски. Договориться не вышло. Решение было принято мгновенно. Правая рука Макара плавно, без единого лишнего движения скользнула под полу пальто. Туда, где в оперативной кобуре лежал ствол. Движение, отработанное до автоматизма. Я не потянулся к своему пистолету. Умышленно, не планировал устраивать перестрелку с лучшим другом.

Я смотрел, как вороненый ствол поднимается на уровень моей груди. И произнес всего одну фразу. Тон в тон. Тем самым голосом наставника.

— Ты опять переносишь вес на левую ногу, Сережа.

Макар дернулся, словно его ударили током. Пистолет в его руке пошел вниз. Имя «Сережа». Он впился в меня взглядом, пытаясь разглядеть за чужим лицом черты того, кого похоронил. Зрачки расширились. Пистолет в его руке медленно, предательски пошел вниз. На пару спасительных сантиметров.

Он смотрел на меня и не мог поверить своим ушам. Этого было достаточно. Пользуясь его ступором, я молча развернулся спиной к дулу. Демонстрация полного доминирования. Мягко ступая кроссовками по крошащемуся бетону, я зашагал к лестнице. В темноту.

Позади меня, на продуваемой ледяным ветром площадке, остался стоять человек с опущенным пистолетом. Он не выстрелил. Мой бывший ученик остался один на один со своими догадками.

Глава 13 «М.С.В.»

Я спускался по ржавой лестнице телебашни, спиной чувствуя прицел. Шаг. Еще шаг. Если я ошибся в Сереге хоть на гран, если от моего ученика не осталось вообще ничего — девятиграммовая пуля догонит меня между лопаток прямо сейчас. Но выстрела не было. Я забросил ему в голову психологическую гранату с выдернутой чекой. Теперь ему с этим жить. А мне нужно было двигаться дальше и закреплять инициативу.

****

Пятница. Утро в Управлении началось для меня не с растворимого кофе, а с бумажной работы.

Опытный контрразведчик никогда не задает вопросов начальству в лоб, если не может объяснить, откуда у него первичная информация. Любое знание нужно легализовать.

Я пришел на работу на час раньше Савченко. Громыхнул ключом, открывая старый кабинетный сейф, и полез в самую нижнюю ячейку. Там, в пыльной «мертвой зоне», оперсостав годами хоронил старые литерные дела со справками начала девяностых.

Искать долго не пришлось. В затертых материалах по первым цеховикам я быстро нашел то, что требовалось. Под грамотно составленными и аналитически выверенными справками стояла подпись: старший оперуполномоченный майор С.В. Макаров.

Я захлопнул тяжелую дверцу сейфа. С нужной папкой в руках прошел по коридору и толкнул дверь кабинета заместителя начальника отдела. Подполковник Дерягин сидел за столом, листая свежую сводку. Увидев меня, он сдвинул бумаги в сторону.

— Разрешите, товарищ подполковник? — я прикрыл за собой дверь.

— Заходи, Кольцов. Чего у тебя с утра? — он потянулся за пачкой «Магны».

Я подошел к столу, облокотился на спинку стула для посетителей и положил на сукно тонкую архивную папку.

— Вчера вечером тряхнул свою уличную агентуру по ситуации вокруг завода, — я вбросил заготовленную легенду спокойно, без нажима. — Всплыла интересная кличка. Макар. Говорят, начальник безопасников уралмашевских. И шепчут интересное. Якобы у него не бандитская, а хорошая конторская школа.

Я сделал паузу и кивнул на принесенную папку.

— Утром я поднял старые архивы отдела. Сопоставил почерк работы, о которых говорят осведомители, и инициалы в делах прошлых лет. Макар — это Сергей Макаров, верно? Бывший сотрудник нашего Управления. Что скажете?

Дерягин замер. Сигарета, которую он только что достал из пачки, так и осталась зажатой между пальцами. Взгляд из устало-равнодушного мгновенно стал внимательным.

В Управлении не любили говорить о тех, кто перешел на другую сторону. Особенно о тех, кто сделал это успешно. Это было негласное табу. Дурной пример, деморализующий оперсостав.

Но Дерягин мне начал доверять. Он оценил хватку опера, который не просто собирает уличные сплетни, а копает архивы и связывает факты в единую цепь.

— Агентура твоя не врет, и голова у тебя варит, Кольцов, — глухо произнес подполковник, чиркнув зажигалкой. — Была у него школа. Лучшая. Сергей Макаров. Бывший опер нашего Управления.

Я чуть склонил голову, изображая профессиональное любопытство.

— И откуда такой кадр взялся?

Дерягин выпустил длинную струю дыма в желтый потолок.

— Из Москвы он взялся, Леха. И это самое странное в его биографии. Он служил на Лубянке. Второй Главк КГБ, контрразведка. А в начале восьмидесятых его вдруг переводят сюда, на Урал. В обычный территориальный орган.

Все сошлось. Руководство эвакуировало «Инкубатор» под землю ВИЗа, а следом перебросило на Урал лучшего волкодава для прикрытия. Моего ученика. Ему доверили секрет, который стоил мне жизни.

— Работал он как машина, — голос Дерягина неуловимо потеплел, в нем скользнуло искреннее уважение профессионала к профессионалу. — Хватка мертвая. Схемы плел такие, что прожженные цеховики рыдали. Мы на него смотрели и учились.

— А потом? Что сломало машину? Деньги? — я задал вопрос, заранее зная, что ответ будет другим.

Дерягин горько, зло усмехнулся. Стряхнул пепел мимо переполненной стеклянной пепельницы.

— Девяносто второй год его сломал, Кольцов. Разруха.

Я кивнул.

— У Сереги жена была. Катя, — подполковник помрачнел, его взгляд уперся в стол. — Учительница. Чтобы концы с концами сводить, она устроилась по вечерам работать в коммерческих киосках. В один из таких вечеров она позвонила мужу с уличного автомата. Попросила Серегу встретить ее у трамвайного кольца. Темно, страшно.

Дерягин замолчал, желваки на его скулах вздулись.

— В этот вечер он не смог вырваться, завал на работе. А Катю убили. В собственном подъезде. Два обдолбанных малолетних ублюдка зарезали ее из-за зимней норковой шапки и сапог.

Это была точка невозврата. Макар мог пережить отсутствие денег. Он мог пережить распад Союза. Но он не смог простить Системе смерть его женщины.

— Бандитов взяли? — сухо спросил я.

— Взяли. Серега сам их нашел за сутки. Чуть голыми руками не порвал, еле оттащили, — подполковник раздавил окурок. — Сдали в РОВД, а через неделю их нашли мертвыми в СИЗО. Спросишь Макар ли? Не знаю, доказательств не нашли. Чистая работа, ни одной улики.

Дерягин тяжело вздохнул.

— Но точно знаю одно, на следующий день Серега Макаров просто пришел в кабинет, положил на стол удостоверение и рапорт на увольнение. Ни с кем не прощался. Просто ушел.

Все встало на свои места. Ледяная пустота Макара на телебашне. Холод в глазах человека, у которого забрали самое дорогое.

— Понятно, — я выдержал короткую паузу. — А при чем здесь наш Шилов? Он-то почему при одном упоминании Макара бледнеет?

Дерягин усмехнулся.

— А ты у шефа сам спроси, Леха. Они в начале девяностых соседние столы в кабинете занимали. Серега был волкодавом. Он пахал, он давал результат. А Витя Шилов... — подполковник махнул рукой. — Витя пришел к нам по комсомольской путевке. Конъюнктурщик. Опером он был никаким. Ноль. Зато умел красиво писать отчеты, носить начальству коньяк и правильно поддакивать на совещаниях. Серега его презирал в открытую. Пару раз при всем отделе так мордой по столу возил за трусость, что Витя потом неделю заикался.

Подполковник наклонился вперед, опираясь локтями о стол.

— Шилов его до одури боялся. А когда Серега погоны на стол бросил, Витя вздохнул с облегчением. Конкурента нет, можно по карьерной лестнице ползти. И попер в начальники. Хочешь знать больше про Макара — иди к шефу. Только аккуратно. Он от его клички до сих пор потеет.

— Спасибо за науку, товарищ подполковник. Картинка сложилась.

Я отлепился от стула и кивнул. Мотив Шилова перестал быть загадкой. Макар держал полковника не только на финансовом крючке. Он держал его в страхе.

Я вернулся в свой кабинет и взял подготовленный утром непрозрачный пакет. Подошел к двери с табличкой «Начальник ОЭБ». Коротко постучал и, не дожидаясь ответа, нажал на ручку.

Шилов сидел за столом, обложенный бумагами. Увидев меня, он мгновенно подобрался. Лицо скривилось в гримасе раздражения.

— Тебе чего, Кольцов? — недовольно буркнул начальник, не предлагая сесть. — Я же сказал, занимайся притонами.

— Так точно, Виктор Сергеевич. Занимаюсь, — я включил дурака, натянув на лицо самую простодушную и заискивающую улыбку, на которую только была способна мимика старшего лейтенанта. — Я к вам не по службе. По личному вопросу.

Я подошел к столу и вытащил из пакета тяжелую, фигурную тубу из матового картона с золотым тиснением. Открыл крышку и аккуратно поставил на стол пузатую матовую бутылку престижного французского коньяка «Camus Napoleon». В девяносто пятом году это был маркер элитарности.

— Вот, — я смущенно кашлянул. — Источник один коммерческий из-за бугра вернулся, подогнал. А я в таких благородных напитках не разбираюсь. Мне бы что попроще. Решил вам занести. В знак уважения, так сказать. За науку и терпение.

Взгляд Шилова мгновенно изменился. Раздражение слетело, как шелуха. Глаза впились в матовое стекло, жадно скользя по золотым буквам этикетки.

— Ну, Леша... — полковник крякнул, и на его лице расплылась довольная улыбка. — Это ты молодец. Это ты правильно мыслишь. Уважение к старшим по званию — основа дисциплины.

Он суетливо сдвинул стопку сводок на край стола, полез в нижний ящик и извлек оттуда два хрустальных бокала.

— Чего стоишь? Садись. Нельзя такой нектар в одиночку пить. Разделим, так сказать, радость.

Я опустился на стул. Шилов ловко скрутил пробку, по кабинету поплыл густой, терпкий аромат дубовой бочки и чернослива. Полковник плеснул на донышки, поднял свой бокал.

— За новое поколение оперов, Леха.

Мы чокнулись. Я сделал маленький глоток, имитируя почтительное восхищение, пока Шилов смаковал напиток, зажмурив глаза от удовольствия.

Сработало. Алкоголь и подхалимаж подействовали безотказно. К середине второго бокала Шилов окончательно расслабился. Галстук ослаблен. Он откинулся в кресле, приняв позу мудрого наставника, и начал вещать о том, как нужно выживать в новых реалиях. Я исправно кивал, поддакивал и ждал нужного момента.

— Вот скажите, Виктор Сергеевич, — я чуть понизил голос, изображая доверительную беседу. — У меня на улице агентура шепнула про Макара. И говорят странное. Якобы он не бандит, а из наших бывших.

Бокал в руке Шилова едва заметно дрогнул. Янтарная жидкость плеснула на стенку хрусталя. Дерягин не врал: начальник отдела до сих пор до одури боялся своего бывшего соседа по кабинету. Но французский коньяк уже ударил в голову, требуя компенсировать этот страх словесным превосходством. Полковник криво, снисходительно усмехнулся.

— Правда, Леша. Был у нас такой кадр. Сергей Макаров. Сидели мы с ним в одном кабинете, стол к столу.

— И что, крутой был опер? — я изобразил легкое сомнение.

— Крутой? — Шилов фыркнул, презрительно скривив губы. — Да слабак он оказался, твой Макар! Понтов было много, а как до дела дошло — сдулся.

Начальник отдела подался вперед, накидывая на себя пух.

— Ты посмотри на расклады, Кольцов. Где сейчас этот Макаров? Бегает шестеркой у бандитов. Обслуживает отморозков. А где я? Я — полковник ФСБ. Начальник отдела. Потому что я понял, как эта система работает, а он — нет.

— И чем его теперь пробить? — аккуратно подтолкнул я, делая вид, что ищу у начальника мудрого совета. — Должно же быть слабое место.

Шилов раздраженно махнул рукой, наливая себе еще коньяка.

— Да наглухо он пробитый. Комитетская закалка головного мозга. Он же молился на своего московского наставника. Был у него там какой-то старый хрыч, полковник из ВГУ. Серега всем уши прожужжал: «Мой учитель то, мой учитель се». Говорил, что этот старик из него человека сделал, принципам научил. Но принципы принципами, а в жизни всякое бывает?

Лицо полковника помрачнело.

— Жена у него погибла. Убили девку. Вот он и сломался. Крыша поехала, сам в бандиты ушел.

Шилов отпил из бокала.

— Так что ты слушай меня, стралей, — Шилов покровительственно похлопал ладонью по столу, возвращая меня в реальность. — Я тебе как старший товарищ советую: не лезь в это дело. Не суйся к Макару. Он человек опасный.

— Понял, Виктор Сергеевич, — я аккуратно поставил недопитый бокал на стол.

Встал, изобразив на лице благодарность.

— Спасибо за науку. И за мудрый совет. Больше никакой самодеятельности. Пойду.

— Иди, Леша, иди. И за коньяк спасибо, порадовал старика, — Шилов благодушно махнул рукой, уже придвигая к себе бутылку.

Я вышел из кабинета. Плотно закрыл за собой дверь.

Глава 14 «Якорь»

Нью-Йорк ослеплял.

Солнце отражалось в бесконечных стеклянных гранях небоскребов Манхэттена, заливая просторный угловой офис на шестьдесят пятом этаже ровным светом. Через панорамные окна от пола до потолка открывался вид, от которого захватывало дух — прямоугольник Центрального парка, уходящие за горизонт каменные джунгли и стальная лента Гудзона.

Константин Цыбин стоял у окна. Дома, в Екатеринбурге, от одного его имени бледнели коммерсанты и потели чиновники. А здесь, на высоте птичьего полета, он был просто гостем. Воздух Манхэттена пах чужими, по-настоящему большими деньгами — дорогой кожей, свежезаваренной арабикой и стерильностью климат-контроля. Глянцевая картинка с затертых видеокассет стала реальностью. Именно ради этого пропуска в высшую лигу его парни прямо сейчас крошили конкурентов в уральских подъездах. Легализация. Конечная станция.

Царь поправил манжеты сшитого на заказ итальянского костюма.

Дверь кабинета бесшумно открылась.

— Мистер Цыбин. Доброе утро. Прошу прощения за небольшую задержку, — голос прозвучал на чистом русском языке, лишь с едва уловимым, почти академическим акцентом.

Царь обернулся.

В кабинет вошел мистер Хантер. Старший партнер инвестиционного фонда. И, как догадывался Царь, кадровый офицер ЦРУ, чьи реальные погоны надежно прятались за фасадом Уолл-стрит. Бандиты с Уралмаша не были идиотами: никто в здравом уме не дает миллионы долларов под умирающий советский завод просто ради выплавки чугуна.

Ему было около пятидесяти. Подтянутый, с благородной сединой на висках, ровная осанка и белоснежной улыбкой, которая, казалось, никогда не сходила с его лица. На нем был костюм от «Brooks Brothers», а на запястье тускло поблескивал платиновый «Rolex».

В отличие от Царя, Хантер не пытался выглядеть угрожающе. Он излучал спокойную, расслабленную уверенность.

— Мистер Хантер, — Царь шагнул навстречу, протягивая руку.

Американец ответил крепким рукопожатием. Указал на мягкие кожаные кресла вокруг низкого столика из цельного куска мрамора. Секретарша, похожая на топ-модель, бесшумно поставила перед ними две бутылочки ледяной воды «Evian» и исчезла.

— Как вам Нью-Йорк, Константин? — Хантер откинулся на спинку кресла, закинув ногу на ногу. — Надеюсь, перелет прошел комфортно?

— Отличный город, — Царь попытался улыбнуться, но почувствовал, как напряглись мышцы лица. — То, что надо для серьезного бизнеса.

— Именно так. Для серьезного бизнеса, — Хантер слегка кивнул, и его дежурная улыбка стала чуть тоньше. — Но именно бизнес заставляет меня сегодня чувствовать... легкое разочарование.

Царь внутренне подобрался. Фаза светской беседы закончилась. Начался допрос.

— Мои аналитики положили мне на стол утреннюю сводку из России, — Хантер сложил пальцы домиком. — Металлургический завод ВИЗ. По нашему графику сделка должна была быть закрыта сорок восемь часов назад. Но вместо этого я читаю удивительные вещи. Завод продолжает работу. Активы выведены на подставную структуру ваших конкурентов из так называемых «Центровых».

Американец посмотрел на Царя так, как биолог смотрит на агрессивное, но не слишком умное насекомое под микроскопом.

— Мы инвестируем в развивающиеся рынки, Константин. Но давайте будем откровенны, — тон Хантера стал суше. — Нас не интересует выплавка вашего металла. Нас интересует полный контроль над территорией объекта. Абсолютный и легальный. А вы эту территорию упустили.

— Мистер Хантер, возникла накладка, — голос Цыбина лязгнул, он попытался включить привычный прессинг. — Старый директор пошел ва-банк. Подтянул силовиков и конкурентов. Ситуация на земле обострилась. Но мы ее держим.

Хантер не вздрогнул. Не отодвинулся. Он лишь сочувственно вздохнул, словно выслушал оправдания двоечника.

— «Ситуация сложная» — это терминология дилетантов, мистер Цыбин. Профессионалы говорят о неэффективном менеджменте. Вы обещали нам контроль над предприятием и тишину. Мы дали вам финансовый ресурс для скупки долгов. Вы не обеспечили ни первого, ни второго.

— Я сказал, мы решим вопрос! — Царь чуть повысил голос. — Я за свои слова отвечаю. ВИЗ будет наш.

— Наш? — Хантер мягко перебил его. — Давайте расставим акценты, Константин. Завод будет моим. А вы — лишь инструмент на месте. И если инструмент ломается, я просто покупаю другой. В вашем городе достаточно агрессивных группировок, готовых выполнить эту работу за меньшие деньги.

Царь побледнел. В Екатеринбурге за такие слова он приказал бы закатать собеседника в асфальт. Но здесь, на шестьдесят пятом этаже Манхэттена, он был бессилен.

Хантер взял бутылочку воды, открутил крышку и сделал глоток.

— Вы ведь очень хотели жить в этой стране, Константин. Купить дом в Майами, открыть трастовые фонды для детей.

Американец поставил бутылочку на мрамор.

— Ваша виза... Она сейчас на рассмотрении в Государственном департаменте. Америка — гостеприимная страна, но мы хотим видеть в нашей стране деловых людей.

Хантер приветливо улыбнулся.

— И это не всё, — Хантер добивал методично, без эмоций. — Ваши оффшорные счета на Кипре. Банк в Лимасоле. Хороший банк. Но все долларовые транзакции проходят через корреспондентские счета здесь, в Нью-Йорке. Вы об этом знали?

Американец посмотрел на застывшего лидера ОПГ.

— Достаточно одного рапорта в отдел по борьбе с отмыванием денег Казначейства США, и все ваши миллионы превратятся в замороженные цифры на экране.

Царь молчал. Его прижали к стенке. Без угроз паяльником и утюгом. Цивилизованно. Нажатием кнопок на клавиатуре компьютера.

— Мы ценим наше партнерство, — Хантер смягчил тон. — Но вы должны понимать, что незаменимых людей нет. В вашей организации много молодых, голодных и очень амбициозных парней. Если вы не можете контролировать город, мы найдем того, кто сможет. Вы понимаете меня, Константин?

— Я понимаю, мистер Хантер, — глухо выдавил из себя Цыбин. — Сколько у нас времени?

Хантер удовлетворенно кивнул.

—Я даю вам неделю. Я знаю, вы умеете добиваться своих целей.

Американец поднялся, демонстрируя, что аудиенция окончена.

— Хорошего дня, Константин. Наслаждайтесь Нью-Йорком.

Спустя десять минут Константин Цыбин вышел из вращающихся стеклянных дверей небоскреба на Пятую авеню.

Нью-Йорк ревел моторами желтых такси, гудел голосами тысяч людей, сиял гигантскими рекламными табло. Это был рай. Сияющий, стерильный рай, входной билет в который только что подорожал до предела. И платить за него предстояло не долларами.

Черный, удлиненный «Lincoln Town Car» мягко подкатил к тротуару. Швейцар в ливрее услужливо распахнул дверь. Царь опустился на прохладную кожу сиденья.

— В отель, — коротко бросил он водителю.

Звуконепроницаемая перегородка плавно поползла вверх, отсекая пассажирский салон. Царь молча сорвал с базы тяжелую трубку встроенного спутникового телефона. Пальцы с силой вбили номер екатеринбургского офиса. Гудки шли мучительно долго. Там, в России, сейчас была глубокая ночь.

Трубку сняли на четвертом гудке.

— Слушаю, — раздался спокойный голос Макарова.

— Макар. Это я, — голос Царя звучал ровно. — Инвесторы включили счетчик. Моя виза и кипрские счета висят на волоске. Если через неделю мы не заберем завод, нас просто обнулят.

На том конце провода повисла секундная пауза.

— Завод ощетинился стволами «Центровых», — сухо доложил безопасник. — А за спиной директора стоит профи из Конторы. Лобовая атака — это бойня. Положим своих, поднимем на уши ОМОН и РУОП. После такого про легальную передачу активов можно забыть навсегда.

Царь смотрел в тонированное окно. Мимо проносились сияющие витрины бутиков и роскошные фасады манхэттенских отелей.

— Легальная схема кончилась, Макар. Забудь про арбитражи и бумажки, — голос Царя лязгнул металлом. — Американцам плевать, как мы это сделаем. Им нужен завод.

Царь сделал медленный, глубокий вдох.

— Мне плевать на резонанс. Мне плевать на ментов.

Он замолчал на мгновение, формулируя окончательный приказ.

— У тебя карт-бланш на всё, Макар. Забирай завод любой ценой.

Треск спутниковых помех в трубке на секунду усилился. Связь через океан давала сбои, но ответ прозвучал абсолютно четко.

— Принято, Константин, — голос бывшего чекиста остался бесстрастным.

Связь оборвалась.

****

Вишневая «девятка» катилась по серому, разъеденному осенней слякотью проспекту. Дворники с натужным скрипом размазывали по лобовому стеклу грязную водяную взвесь.

Я вел контрнаблюдение. Зеркало заднего вида. Боковое. Снова салонное. Срисовал их на третьем перекрестке.

Никаких тонированных джипов и бычьих морд, висящих на бампере. Работали профессионалы. Классический конвейер. Сначала меня вела грязная бежевая «шестерка», державшая дистанцию в тридцать метров. На повороте у кинотеатра она ушла прямо, но из слепой зоны, плавно встроившись в поток, ее сменила выцветшая вишневая «Ауди-80». Водители сидели глубоко, не отсвечивая.

Школа Седьмого управления. Они не висели на бампере, просто грамотно передавали меня по эстафете. Сережа обучил своих людей на совесть. Взял меня в глухое кольцо.

Пытаться оторваться от них на прямой трассе, выжимая из убитого мотора «девятки» последние силы — глупость. Наружку ломают там, где ломается геометрия пространства и царит хаос.

Я бросил машину в правый ряд и свернул в сторону железнодорожного вокзала. Широкие проспекты обросли стихийными толкучками. Прямо на грязном асфальте, на кусках размокшего картона торговали всем: от турецких дубленок до ворованных с заводов медных деталей. Вдоль обочин жались перекупщики с табличками на груди: «Куплю ваучеры», «Доллары, марки».

По разбитой дороге, меся знаменитую уральскую слякоть, перла плотная толпа. Женщины в ядовито-ярких капорах из ангорки, хмурые работяги в потертых куртках-алясках. Челноки надрывались, волоча по лужам скрипящие тележки-«кравчучки» с огромными полосатыми баулами. Хаос. Отличная среда для отрыва.

В зеркале заднего вида маячила «Ауди». Топтун держал дистанцию, но в плотном потоке ему приходилось сокращать разрыв, чтобы не потерять меня за кузовами коптящих гарью ПАЗиков.

Впереди показался перекресток с трамвайными путями. Горел мигающий зеленый. Слева, громыхая железом, к перекрестку тяжело подползал сдвоенный красный трамвай.

Расчет дистанции. Доли секунды. Я клюнул носом, имитируя торможение перед светофором. «Ауди» в зеркале послушно сбросила скорость. Загорелся красный. Трамвай с лязгом выкатился на перекресток. В ту же секунду я вжал педаль газа в пол.

Сцепление визгнуло. «Девятка» рванула вперед, проскочив прямо перед стальным носом трамвая. Вожатая отчаянно зазвенела в звонок, вагоны тяжело дернулись, окончательно перекрывая проезд.

Я бросил взгляд в зеркало. «Ауди» осталась по ту сторону трамвайной сцепки, наглухо запертая металлом и хлынувшей на переход толпой челноков.

Хвост сброшен.

Я не стал проверять, есть ли у них третья машина в резерве. Резко вывернул руль, нырнул в узкий, забитый мусором проезд между кирпичными складами, проскочил его насквозь и выкатился в тихий спальный двор. Заглушил мотор, бросив машину прямо у теплотрассы.

Дальше — пешком. Натянул шапку по самые брови, поднял воротник куртки и растворился в серой массе прохожих.

До Верх-Исетского завода было около трех километров. Идти через центральную проходную нельзя. Я обошел территорию с северной стороны, где к заводу примыкали заброшенные железнодорожные тупики.

Здесь пахло пережженным мазутом, гниющей древесиной шпал и кислой окалиной. Остовы списанных грузовых вагонов ржавели на запасных путях, образуя слепую зону.

Я подошел к бетонному забору. Идеальных периметров не бывает. Где-то здесь, под трубами теплотрассы, затянутыми стекловатой, должна быть брешь. Работяги всегда делают себе тропы, чтобы таскать с завода цветмет или бегать за водкой.

Нашел. Под секцией забора, там, где земля просела от грунтовых вод, зияла узкая щель, наполовину прикрытая кустом засохшего репейника. Я лег на спину, вжался в холодную, чавкающую грязь и бесшумно, перебирая лопатками, проскользнул под бетоном.

Встал. Отряхнул куртку от кирпичной пыли и сухих колючек. Я был на территории. Завод гудел. Смена работала, выдавая сталь. Охрана «Центровых» контролировала только административный корпус и главные въезды, не суясь в лабиринты прокатных станов.

Я двигался в тенях, перебегая от цеха к цеху, используя грохот мостовых кранов, чтобы глушить свои шаги. Миновал градирни, проскользнул мимо бытовок литейщиков.

К зданию Сектора «Д» я подошел с черного хода. Спустился по технической металлической лестнице, миновал гудящие трансформаторные, где воздух был сухим и пах озоном.

Я ввел пароль и повернул массивный корабельный штурвал гермодвери бункера. Толкнул тяжелый металл и шагнул в прохладный свет люминесцентных ламп «Инкубатора», направился прямиком к директору.

Петр Николаевич Тарасов сидел за столом в комнате отдыха. Он по-хозяйски кивнул на кипу накладных, лежащую на столе.

— Комбинация сработала, Анатолий. «Центровые» зашли на завод тихо. Валет свое слово держит. Работягам вчера выдали зарплату за три месяца. Люди выдохнули, напряжение в цехах спало. Первые эшелоны со сталью ушли на экспорт по белым схемам. А главное — эти новые инвесторы в производство не лезут. В заводоуправлении сидят, свои финансовые бумажки перекладывают, а к нам вниз, к «Инкубатору», ни ногой. Договор соблюдается.

— Это временно, — сухо отрезал я. — Настоящий штурм впереди. Противник знает о нашем объекте слишком много. У них есть данные по слепым зонам, графику смен и коммуникациям. Мне нужна история. Кто курировал ВИЗ по линии Конторы после моей гибели?

Тарасов нахмурился, оценивая вопрос.

— Много кто, Анатолий, — старик устало потер переносицу. — Кадровая чехарда была страшная.

— Мне нужны все, — я смотрел на него не мигая. — Имена, характеристики, глубина допуска. Начиная с самого первого, кто пришел сюда на мое место.

Директор тяжело поднялся, подошел к массивному стальному сейфу, намертво вмурованному в стену, и крутанул лимб.

— Ты думаешь, я слепо доверял Конторе после того, как ты исчез? — Тарасов извлек на свет толстый журнал в потертой коленкоровой обложке и положил его передо мной. — Я проверял каждого. Не через их бумажные архивы. Через нашего мальчика. Через Васю Ситникова.

Я чуть прищурился.

— Вася заходил к ним под видом дурачка-лаборанта, — продолжил старик. — Пяти минут контакта ему хватало. Вася выдавал мне их «нейропортреты». Полную поведенческую матрицу. И первым, кто пришел сюда после тебя, был твой ученик.

Тарасов раскрыл журнал в самом начале. На пожелтевшей странице была вклеена фотография молодого парня с умным взглядом. Сергей Макаров.

— Хороший был офицер, — голос директора дрогнул. — Он на тебя молился, Анатолий. Мы с ним этот бункер как крепость держали...

Старик провел узловатым пальцем по строчкам убористого текста под фотографией:

— «Абсолютная преданность идее. Врожденное чувство справедливости. Уязвимость: критическая неспособность принять предательство. Если Система нарушит свои же правила, объект перейдет в режим саморазрушения».

Точечный удар. Вася Ситников считал его матрицу до самого дна еще десять лет назад.

— Девяностые его перемололи, — тихо добавил Тарасов. — Я видел, как тухнут его глаза. Как он сутками пропадал на работе, пока его личная жизнь летела под откос. А потом, в один день, он просто не пришел на встречу. Испарился. Прогноз нашего мальчика сбылся на сто процентов.

Тарасов тяжело вздохнул и начал медленно перелистывать страницы журнала.

— А потом начали приходить ребята не из Комитета. Вот сотрудник МБ, а вот ФСК.

На фото — растерянные, осунувшиеся мужики.

— Хорошие были парни, — директор с глубоким сочувствием смотрел на снимки. — Честные. Только Система бросила их выживать. Из Москвы слали идиотские, противоречивые приказы. Про «Инкубатор» вообще позабыли. Политики делили власть и кабинеты, а органы безопасности и заводы кинули на произвол судьбы.

Страница перевернулась.

Тарасов покачал головой:

— Диагноз шел под копирку: «Выгорание. Потеря ориентиров». Лучшие ломались, уходили к коммерсантам или тупо спивались. А Система переваривала остатки, оставляя тех, кому на всё плевать.

Директор перевернул еще одну страницу. Свежую. Аббревиатура ФСБ.

С фотографии на меня смотрел лейтенант Алексей Кольцов.

— Этого парня прислали защищать объект государственной важности, да он и не знал про Сектор «Д», я ему ничего не говорил по понятным причинам.

Директор провел пальцем по убористому тексту, выведенному рукой Васи Ситникова.

— Знаешь, что Вася написал про него? Он не увидел в нем ни предателя, ни злодея. Диагноз был другим: «Тотальное слабоволие. К системному сопротивлению не способен. Нулевая угроза для противника».

Тарасов замолчал на секунду. Взгляд старика смягчился.

— Но наш Вася увидел и другое. Вот здесь, в самом конце, приписано: «Доминанта — эмоциональная привязанность к Марине. Выраженный синдром спасателя без силового ресурса. Ради защиты объекта готов к неконтролируемому риску».

Директор тяжело вздохнул.

— Он не был плохим человеком, Анатолий. Он был просто слабым парнем, который хотел любить и жить нормальной, спокойной жизнью. Но оказался под гусеницами чужой войны. Система его смяла, как пластилин. Он знал, что не тянет завод, глушил этот страх водкой, но пытался хотя бы ее удержать.

Тарасов взял со стола толстый черный маркер. Снял колпачок.

— Но этот парень ушел, — директор двумя резкими, жесткими движениями перечеркнул фотографию Кольцова крест-накрест.

Я молча смотрел на жирный черный крест поверх лица лейтенанта. И чувствовал, как внутри, где-то под ребрами, туго сжался горячий узел.

Физиология. Мышечная память чужого сердца.

Ситников не ошибся. Кольцов действительно полюбил Марину. По-настоящему. И эта любовь не выгорела без следа при стирании личности. Мне, старому волкодаву из ВГУ КГБ, было страшно признаться в этом даже самому себе, но остаточный гормональный фон этой оболочки работал помимо моей воли. Я постоянно ловил себя на том, что думаю о Марине. Вспоминаю запах ее волос, дрожь ее плеч под моей тяжелой курткой, ее улыбку в темноте у Плотинки. Выжженный дотла Кольцов оставил мне в наследство свой единственный, вбитый в подкорку якорь. И теперь этот якорь стал моим. Окончательно и бесповоротно.

Я смотрел на коленкоровый журнал. Картотека Васи Ситникова. Нейропортреты. Карты человеческих душ, их страхов, их болевых точек и скрытых мотивов.

Макар готовится к штурму. Он знает физиологию бункера, толщину переборок и сектора обстрела. Он пошлет на нас уличную пехоту. Лобовое столкновение — это вопрос времени.

— Легальный путь для них закрыт, Петр Николаевич, — мой голос прозвучал ровно, разрезая гудение трансформаторов. — Но отступать они не станут.

Тарасов нахмурился, сцепив узловатые пальцы в замок.

— Думаешь, полезут напролом?

— Не думаю, а знаю. Уралмашевские здесь — просто таран. Инициатива исходит от американских кураторов. ЦРУ. Из утренних газет я понял, что в девяносто пятом они здесь легализованы: сидят в министерствах под видом экономических советников и аудиторов. У них от безнаказанности сорвало тормоза. Им плевать на станки и цеха. Им нужны секреты «Инкубатора». Им нужны наши уникальные люди. И они дадут Макару прямой приказ взять объект силой.

— На проходной и периметре стоят люди Валета, — глухо возразил старик.

— Сегодня я встречусь с Валетом. Обозначу масштаб угрозы, чтобы его бойцы готовились к полномасштабному штурму. Но иллюзий питать не будем. Без поддержки мы эту войну все равно проиграем.

Тарасов поднял голову. В его глазах читался вопрос.

— Нам нужна поддержка ФСБ и милиции. Мы должны работать сообща.

— Твой начальник Шилов куплен Макаром. Он блокирует любую бумагу по ВИЗу. Он не даст тебе ни РОСН, ни ОМОН, ни оперов.

— Значит, нужно найти способ повлиять на Шилова, — я остановился и оперся костяшками пальцев о стол. — Заставить его и весь отдел работать в нужном нам направлении. Он тоже человек, офицер. Мне нужна помощь Васи Ситникова.

Директор понял меня с полуслова.

— Тебе нужны нейропортреты.

— Да. Мне нужны профили трех человек, — чеканил я. — Шилова, моего напарника Савченко и замначальника отдела Дерягина. Я должен знать их критические уязвимости. Их скрытые страхи, комплексы, амбиции. Всё, на чем можно сыграть в критический момент. Сделайте мне эти ключи. Ведите к Ситникову.

Тарасов молча кивнул.

Глава 15 «Три ключа»

Мы шли по гулким, выстуженным коридорам Сектора «Д». Мимо закрытых лабораторий, где за армированным стеклом пылилась отключенная аппаратура советских времен. Воздух становился суше, в нем отчетливо пахло озоном.

Тарасов остановился в самом конце коридора, перед обшитой свинцовыми пластинами гермодверью. За ней находился экранированный бокс. Изолированная зона, где жил и работал главный аналитический мозг бункера.

Директор вставил ключ в скважину. Ригель гермодвери лязгнул, отсекая гул трансформаторов. Мы вошли в полумрак экранированного бокса.

Василий Ситников сидел в кресле, подтянув острые колени к груди. В этой изолированной от внешнего радиоэлектронного шума комнате он мог дышать спокойно. Без шлема и проводов парень выглядел обычным, до крайности истощенным студентом, но его серые глаза смотрели сквозь стены.

Я пододвинул металлический стул и сел напротив.

— Начнем с Шилова. Начальник ОЭБ.

— Я помню его, — тихо ответил Вася. — Я сканировал его матрицу, когда он приезжал на завод с комиссией в прошлом году.

— Дай мне его профиль, — я сцепил пальцы в замок. — Не внешнюю шелуху. Мне нужен его фундамент.

Тарасов шагнул к стойке аппаратной. Щелкнули тяжелые карболитовые тумблеры. Загудели трансформаторы, наполняя экранированный бокс низкочастотной вибрацией.

— Даю питание на контур дешифровки, — сухо констатировал директор, выкручивая массивные верньеры. На пузатых экранах осциллографов дернулись зеленые линии. — Вася, поднимай его слепок из архива.

Парень откинулся на спинку кресла. Аппаратура Сектора «Д» загудела, позволяя мозгу Ситникова препарировать чужую матрицу до самых базовых инстинктов.

— Поднимаю мощность на пассивный поиск, — сухо констатировал директор, выкручивая массивные верньеры.

На экранах осциллографов дернулись зеленые линии.

— Вася, доставай его слепок из памяти. Даю резонанс.

Парень откинулся на спинку кресла. Его пальцы вцепились в металлические подлокотники. Никакой мистики — только биофизика. Аппаратура Сектора «Д» работала как гигантский ретранслятор, разгоняя электромагнитное поле мозга парня до частот, способных нащупать нужный нейроритм в городском эфире.

Кардиомонитор выдал редкий писк. Пульс Василия упал до сорока ударов в минуту. Он искусственно тормозил свой метаболизм, отсекая внешний сенсорный шум. Кожа парня покрылась испариной. На висках, пульсируя в такт с зелеными кривыми на мониторе, вздулись вены.

— Захват частоты... — хрипло выдохнул Ситников.

Его зрачки под закрытыми веками начали быстро двигаться.

— Мысли — это вода. Я вижу русла. Самые толстые, закостенелые нейронные связи. Шрамы на психике, по которым бежит ток.

Аппаратура монотонно гудела, удерживая мост между бункером и сознанием полковника ФСБ.

— Девяносто второй год. Отдел рассыпается, Система бросила их выживать. Шилов смотрит на своих оперов. Он запирает дверь кабинета. Достает из сейфа плотный серый конверт. Чужие деньги. Он ломает себя, Анатолий Иванович. Он берет эти деньги, чтобы оплатить операцию жене своего опера, чтобы заправить служебные машины. Он искренне переступает черту ради них.

Вася чуть пошевелил пальцами, словно вскрывая скальпелем застарелую рану.

— Но черту можно перейти только один раз. Дальше начинается деградация. Шилов убедил себя, что стал спасителем. Что он берет грязь на себя, чтобы его парни оставались чистыми. Но это давно стало самообманом. Грязные деньги разъели его. Теперь он служит Макару, оправдывая это тем, что он «несет крест» и заслужил компенсацию.

Ситников медленно открыл глаза. В них стояла тяжелая усталость.

— Он панически боится признаться себе, что давно предал отдел. Он прячется за маской «отца-командира». Его критическая уязвимость — это правда. Если сорвать с него эту маску и показать его людям, во что он превратился на самом деле — он рухнет. Он боится не пули. Он боится презрения своих же оперов. Если вы пригрозите вскрыть его лицемерие перед отделом, он сделает всё, что вы скажете.

Я откинулся на спинку стула. Вырисовался портрет. Человеческий, понятный, глубоко трагичный. Передо мной был командир, который завел свой отряд на минное поле, думая, что выводит их из окружения.

Тарасов, стоявший у дверей бокса, тяжело выдохнул.

— Вот ведь как... — пробормотал старик, снимая очки.

Я посмотрел на бледного парня в кресле.

— Отличная работа, Вася. Теперь следующая папка. Мой сосед по кабинету. Старший лейтенант Олег Савченко. Посмотрим, что прячет этот писарь.

Тарасов молча кивнул. Его узловатые пальцы переключили тумблеры на приборной панели.

— Гружу следующий слепок. Савченко бывал у нас на проходной, Вася успел снять отпечаток. Даю питание на дешифровку.

Трансформаторы Сектора «Д» изменили тональность гула, переходя на низкую, давящую частоту. Зеленые кривые на экранах осциллографов дрогнули, рассыпались в хаотичную гребенку и вытянулись в ровную нить, стабилизируя новую матрицу.

Ситников в кресле тяжело сглотнул. Пальцы парня, до этого расслабленные, снова вцепились в подлокотники.

Метаболизм замедлился. Вася уходил на глубину.

— Захват... — шепотом, одними пересохшими губами произнес уникум.

Зрачки под тонкими веками заметались в бешеном ритме.

— Нашел.

Он задышал тяжело, со свистом втягивая холодный, пропахший озоном воздух бокса.

— Здесь все по-другому, Анатолий Иванович... — голос Васи звучал глухо. — Никакого ледяного страха. Никаких чужих амбиций. Густая, серая паутина. Хроническая, выматывающая усталость. Но под ней... под ней бьется очень горячий, пульсирующий источник.

Ситников замер. Лицевые мышцы напряглись, транслируя считанный визуальный ряд.

— Темно. Тесная кухня в хрущевке... — монотонно начал Вася. — Капает кран. На столе постелена выцветшая клеенка. Савченко стоит у стола. На нем растянутая вылинявшая майка. Сутулится. В руке зажат кухонный нож с замотанной синей изолентой рукояткой. А на разделочной доске перед ним... один батончик «Snickers».

Вася судорожно вздохнул. Его грудная клетка ходила ходуном, принимая чужую эмоцию.

— Он смотрит на этот батончик. Он офицер, но он не может позволить себе купить два. Нож опускается. Савченко режет шоколад с маниакальной, хирургической точностью. Миллиметр в миллиметр. Идеально пополам. Чтобы ни один из пацанов завтра не решил, что брату досталось больше. Он откладывает нож и закрывает глаза руками. Ему хочется выть.

Аппаратура монотонно гудела. Ситников дернулся, картинка в его голове сменилась.

— Узкий коридор... — голос Васи стал напряженным, рваным. — Двое пацанов-погодок. Сцепились, катаются по линолеуму. В руках у них китайская кофта. Они тянут его в разные стороны. Трещит ткань по шву. «Я сегодня надену! Моя очередь!» — «Нет, моя, ты вчера ходил!».

Вася закусил губу.

— Олег выбегает из комнаты. Разнимает их. Вырывает эту проклятую кофту. Руки трясутся. Он орет на них, срывая голос, растаскивает по углам. А потом... потом он отворачивается к стене. Упирается лбом в обои. Челюсти стиснуты. В глазах слезы. Это не злость на пацанов. Другое, обида…

Тарасов у приборной панели отвел взгляд. Директор, привыкший мыслить тоннами стали и миллионными долгами, оказался не готов к таким бытовым сценам.

— Дальше, Вася. Ищи его силу. Где его точка опоры?

Дыхание Ситникова вдруг выровнялось. Напряжение, искажавшее его лицо, начало спадать.

— Выходной... — голос парня потеплел. — Зал. Старый протертый ковер. На полу расстелена газета. Олег сидит по-турецки. Рядом пацаны. Они не дерутся. Они даже не дышат. Они смотрят на его руки.

Вася чуть заметно улыбнулся уголками сухих губ.

— Перед ними набор. Пластиковая модель самолета Ил-2. Дешевая, советская, в невзрачной коробке. Руки Олега больше не трясутся. Они работают, как станки с числовым программным управлением. Ювелирно. Он берет медицинским пинцетом крошечную, микроскопическую стойку шасси. Капает на стык резко пахнущий клей. Ювелирно прижимает деталь к крылу. Пацаны сидят рядом, их глаза горят чистым восторгом. Олег не кричит. Он счастлив. Время для него остановилось.

Ситников открыл глаза и тяжело откинулся на подголовник.

— Его сила — не пистолет, Анатолий Иванович. Педантичность и въедливость. Этот человек способен сидеть часами над бумагами, как над этими пластиковыми деталями. Он может по крупицам собрать, склеить и вытащить на свет любую информацию. Он будет грызть землю не за звездочки на погонах, а за свою семью.

Я медленно выдохнул. Офицер госбезопасности, считающий миллиметры шоколада, чтобы накормить детей. До чего они довели страну.

— Ясно, — я коротко кивнул, загоняя эмоции обратно под жесткий панцирь аналитики.

Поднялся со стула и посмотрел на Тарасова.

— Давай следующего. Подполковник Дерягин. Посмотрим, чем дышит наш карьерист.

Директор, не говоря ни слова, шагнул к пульту. Его руки, привыкшие к рычагам прокатных станов, уверенно легли на карболитовые рукояти аппаратуры «Инкубатора». Жесткий щелчок тумблеров. Трансформаторы издали натужный вой. Гудение перешло в низкочастотную вибрацию, от которой задрожал бетонный пол. Зеленые кривые на экранах осциллографов взбесились, заметались ломаными линиями, вгрызаясь в заархивированную матрицу подполковника Дерягина.

Вася Ситников в кресле резко, судорожно выгнулся дугой. Ремни на его запястьях натянулись до предела, сдерживая спазм. Пальцы парня скрючились, побелели.

— Захват... — прохрипел Вася.

Голос сорвался, превратившись в сиплый выдох.

— Горячо... — прошептал Ситников, мотая головой по подголовнику. — Как же здесь горячо, Анатолий Иванович. Эфир раскален. Никакой серой паутины. Никакой осторожности или страха. Чистый, злой адреналин. Психика сжата... как стальная пружина, готовая выстрелить.

— Транслируй, — сухо приказал я, подаваясь вперед. — Что его сжало? Кто взвел пружину?

Ситников стиснул зубы. Картинка из чужого подсознания начала обретать плоть.

— Осень... Проливной дождь. Холодно. Ржавая дворовая спортплощадка, — монотонно, словно в трансе, заговорил парень. — Мальчишка. Лет двенадцать. Тощий, но жилистый. Он висит на турнике. Одежда насквозь промокла, липнет к телу. Вода заливает глаза. Он подтягивается. Раз за разом. Мышцы дрожат, отказывают.

Вася судорожно вздохнул, его собственное тело напряглось, копируя мышечную память Дерягина.

— Рядом стоит мужчина. Широкоплечий, в насквозь промокшем плаще. У него тяжелый, давящий взгляд. Сбитые костяшки на широких кистях. Отец. Он не кричит. Не подбадривает. Он вообще не говорит ни слова. Он просто смотрит, как сын выжимает из себя последние силы.

Пальцы Васи впились в подлокотники кресла.

— Мальчишка срывается. Падает спиной в грязную лужу. Сорванные мозоли кровят. Пацан плачет. Он тянет руки к отцу, ждет жалости, ждет команды «отбой».

Ситников замер.

— Но отец не подает руки, — голос Ситникова стал безжизненным. — Мужчина смотрит на плачущего сына сверху вниз. В его глазах нет жалости. Только холод и разочарование. Он медленно поднимает руку и указывает толстым пальцем обратно на ржавую перекладину. И мальчишка всё понимает.

Вася сглотнул.

— До него доходит: слезы — это статус жертвы. Мальчишка давит истерику. Поднимается из лужи, оставляя кровавые отпечатки на скользкой трубе, и снова тянет тело вверх. Боль уступает место холодной ярости. В подкорку вбивается мертвый рефлекс: результат выгрызается любой ценой, а слабость наказуема.

Гул трансформаторов стал еще ниже. Картинка в сознании Ситникова мигнула, перескакивая через годы. Нейронный шрам пульсировал, обнажая главную цель.

— Кладбище... — выдохнул Вася. — Сырая земля. Открытый гроб. На крышке, на красной бархатной подушечке, лежат погоны. Две большие звезды. Подполковник. Это максимум, чего достиг отец. Система его сломала, но он до конца пытался быть сильным. Молодой Дерягин стоит над могилой. На его лице нет слез. Оно каменное. Он смотрит на эти две звезды.

Вася резко открыл глаза. Серые радужки потемнели, отражая чужую, неистовую одержимость.

— Он — травмированный пацан в мундире, Анатолий Иванович, — хрипло произнес Ситников, тяжело дыша. — Дерягин ломает своих оперов, идет по головам не потому, что он садист. Для него люди — это просто ржавый турник, на котором нужно подтянуться, чтобы стать сильнее.

Ему плевать на грязные деньги уралмашевских или сытую пенсию Шилова. Его доминанта — три большие звезды на погонах. Полковник. Это навязчивая идея. Единственный способ встать над могилой и доказать мертвому отцу, что он его превзошел.

Тарасов у пульта тяжело оперся о металлическую стойку.

— Тяжелый случай, — глухо проговорил директор, глядя в пол. — Для него весь мир — это полигон для самоутверждения. Как ты собрался управлять им, Крылов? Он же пустит тебя в расход не задумываясь, если решит, что это полезно для карьеры.

Я молча поднялся со стула. Мозг уже сформировал алгоритм работы.

— Карьеристами управлять проще всего, Петр Николаевич, — я подошел к стеклу аппаратной. — Я просто покажу ему кратчайший путь к третьей звезде. И он сам выжжет для нас всю поляну.

Я посмотрел на изможденного Ситникова. Парень уже отстегивал ремни. Сеанс окончен.

— Спасибо, Василий. Ты дал мне всё, что нужно.

Три ключа были у меня в руках. Три человека. Три совершенно разных нейронных шрама.

Я снял с вешалки тяжелую кожаную куртку и набросил ее на плечи.

— Сидите в Секторе «Д» и не высовывайтесь. Валет и его люди будут держать внешний периметр проходной, — я остановился у гермодвери и взялся за холодный штурвал. — А я еду на Вайнера. Мое поле битвы будет там.

****

Резкий свет люминесцентных ламп. В бильярдной на окраине Уралмаша стоял густой сизый туман от десятков выкуренных сигарет.

На зеленом сукне стола была раскатана пожелтевшая «синька» — подробный строительный чертеж ВИЗа. Макар стоял над ней, опираясь на кий. Вокруг плотным кольцом сгрудились бригадиры. Мрачные, бритые парни в кожаных куртках. Никакой уличной шпаны. Только проверенные торпеды, готовые убивать.

Один из бригадиров, перекатывая во рту зубочистку, пробасил.

— Валетовские на заводе окапываются, как в Чечне. Ждут нас.

Макар бросил кий на стол.

— Мы пойдем рано утром.

По бильярдной прокатился тихий гул удивления.

— Валетовская пехота будет жрать кофе, таращиться в темноту и ждать нас всю ночь, — голос Макара стал сухим и режущим. — К пяти утра они перегорят. Адреналин скиснет. Начнется апатия и тупняк. Биологию не обманешь. Мы ударим на рассвете.

Бригадир выплюнул зубочистку.

— По центральной пойдем? Там у них пулеметы могут стоять.

— По центральной проходной пойдут две двойки, — Макар ткнул пальцем в план. — Выдайте им «Мухи». В пять тридцать утра влупите по главным воротам из гранатометов.

Бригадиры переглянулись. Гранатометы в городе — это билет в один конец.

— Менты прилетят минут через двадцать, — жестко отрезал Макар, читая их мысли. — Нам хватит десяти. Вся эта центровая пехота, которая будет клевать носом, от взрывов просто охренеет. Они ломанутся тушить пожар и стянут все свои стволы к центральным воротам.

— Основные силы на разгрузочный терминал? — спросил другой боец. — Там слепая зона. Залетим на тачках прямо в цеха.

Макар посмотрел на него как на идиота.

— Черный ход — это капкан.

Макар наклонился над чертежом. Его палец скользнул мимо зданий и цехов, упираясь в тонкую пунктирную линию, тянущуюся из-за пределов заводской стены.

— Советскую оборонку строили параноики, — сухо произнес Макар. — От городской подстанции прямо под административный корпус завода идет старый резервный кабельный коллектор. Основные фидеры перекинули верхом еще в восьмидесятых, а эта шахта давно обесточена. Широкая, бетонная. Она проходит глубоко под землей, минуя внешний периметр и все заборы.

Он поднял глаза.

— Пока валетовские будут тушить проходную и сидеть в засаде у черного хода, мы зайдем под землей. Мы вылезем прямо у них в тылу, в подвале административного корпуса. Там, где нас никто не ждет. И нападем со спины.

Глава 16 «Разворот»

Черный Mercedes W140 стоял в глухом, неосвещенном тупике на окраине Сортировки. Дождь мелкой моросью сек по лобовому стеклу, но внутри бронированной машины царила тишина и комфорт. Пахло дорогой кожей и хорошим табаком.

Макар сидел на заднем сиденье. На его коленях лежал раскрытый матовый кейс. Он достал из кармана кашемирового пальто свой официальный мобильный телефон — статусную Motorola International 3200.

Бригадир посмотрел на светящийся зеленым экран. Он знал, что государственная машина обязательно попытается включить «уши». Технический перехват — это азбука, которую ему когда-то вбивал в голову Крылов.

Он не стал выключать аппарат. Севшая батарея или отсутствие сигнала — это тоже информация для чужих технарей. Он опустил стекло. Рядом с «Мерседесом» бесшумно притормозила неприметная вишневая «девятка». Водитель опустил окно.

Макар протянул ему работающую трубку.

— Возьми. Катайся по городу до шести утра, — голос Макара был лишен эмоций. — Спальные районы, кольцевая. На звонки не отвечать. Если остановят гаишники — пусть выписывают протокол, но трубу не свети и не выключай.

Водитель молча кивнул, забрал телефон. Окно «девятки» поднялось, и машина растворилась в дождливой мгле.

Макар поднял тонированное стекло, отсекая шум дождя. Опустил взгляд в раскрытый кейс. Там, в ложементе из плотного поролона, не было никаких сложных раций или шпионских передатчиков. Там лежала еще одна трубка. Точно такая же «Моторола», но с другим, чистым номером.

Макар достал телефон, нажал кнопку быстрого набора. На том конце долго не брали. Наконец раздался щелчок, и динамик выдал тяжелое, сиплое дыхание Шилова.

— Да?

— Гена, — безэмоциональный голос Макара заполнил тишину салона. — Сегодня вашего и ментовского спецназа в городе быть не должно. Вообще.

В трубке повисла тягучая пауза. Макар физически ощущал, как на другом конце провода полковник потеет от страха, зажатый в тиски.

— Макар... — голос Шилова сорвался, выдав панику. — Ты требуешь невозможного.

— Что значит «невозможного», Геннадий? — тон Макара оставался ровным, но в нем лязгнул металл. — Решай проблему. Я жду.

В динамике послышался судорожный вздох. Загнанный в угол Шилов лихорадочно искал выход.

— Серов... — хрипло выдавила трубка. — Скажу генералу ГУВД, что в на севере, в Серове, уходит крупный транзит героина. Совместная реализация. Потребую срочно перебросить весь ОМОН и СОБР туда.

Макар холодно оценил схему.

— Хорошо, — коротко бросил он. — Действуй.

Он нажал кнопку сброса. Затем быстро набрал новый номер.

Трубку сняли мгновенно.

— Готовность групп?

— На позициях, — доложил сухой голос старшего бригадира сквозь легкое шипение эфира. — Ждем времени.

— Работаем по плану. Обо всех перемещения докладывать мне по этому номеру. Начало ровно в пять ноль-ноль.

****

Перед тем как вернуться в Контору, я зашел в ЦУМ здесь же, на Вайнера. Внутри было душно, били по глазам галогеновые лампы коммерческих секций. Эпоха импорта. За стеклянными витринами лежало всё, чего была лишена страна последние семьдесят лет.

Я прошел мимо лотков с турецкими дубленками. Поднялся на второй этаж. Отдел детских игрушек. В моем времени здесь стояли суровые железные самосвалы и одинаковые куклы, теперь же полки пестрели кислотными китайскими роботами и западными комиксами. Тихая культурная оккупация. Мой взгляд скользнул по полкам и остановился на верхней витрине. Там стояла огромная, глянцевая коробка. Немецкая сборная модель самолета от фирмы «Revell». Детальная копия пассажирского «Боинга». Клей, краски, сотни мелких пластиковых деталей.

— Заворачивай, — бросил я скучающей продавщице, доставая из кармана кошелек Кольцова.

Забрал объемный шуршащий пакет, вышел из ЦУМа и по улице Вайнера направился обратно в Контору.

Управление уже начало постепенно пустеть. Кабинет 314 был наполнен духотой. Олег Савченко довольно насвистывал какой-то попсовый мотивчик, сгребая в свой сейф документы. Рабочий день заканчивался, он уже договорился с парнями из отдела забежать в излюбленную пивную.

— Домой собрался, Олег? — мой голос прозвучал сухо, нарушая уютную тишину кабинета.

Савченко снисходительно хмыкнул.

— Рабочий день окончен, Леха.

— Завод сам себя не защитит.

Савченко замер. Его рука так и осталась лежать на ручке дипломата.

— Чего? — он неуверенно моргнул.

— Уралмаш пойдет забирать свое железо. Ты же теперь курируешь объект.

— Да с чего ты взял?

Не дождавшись ответа, Савченко бросился к телефону. Накрутил короткий внутренний номер.

—ОТО? Это Савченко, ОЭБ. Есть информация по Макару? Его бойцам?

Олег слушал отчет за сутки, прижимая плечом телефонную трубку к уху.

— Да понял я, понял. Если остановится дольше чем на десять минут — сразу звони мне. Конец связи.

Олег с грохотом швырнул трубку на аппарат. Потер покрасневшие глаза.

— Фигня это все, Леха, фантазии твои? Макар тупо катается по Сортировке. От ларька к ларьку. Ни одного исходящего, ни одного входящего.

— Катается, значит, — я спокойно прошел к своему месту.

Бросил на стул кожаную куртку. Поставил объемный шуршащий пакет из ГУМа прямо на край стола Савченко.

Олег хотел выдать очередную порцию нытья, но его взгляд зацепился за то, что торчало из пакета. Глянцевый картон. Яркая полиграфия. Немецкий логотип «Revell».

Савченко замер. Его губы чуть приоткрылись. Раздражение слетело с него, как старая шелуха. В одно мгновение из замученного бумажной рутиной опера он превратился в голодного пацана у витрины «Детского мира».

— Это... «Боинг»? Сборный? Семидесятый масштаб? — голос Олега дрогнул.

Он осторожно, словно боясь обжечься, коснулся края коробки.

— Слушай, это же немецкий оригинал. Я такой только в каталогах видел. Он стоит... Откуда, Леха?

Я достал из кармана сигарету. Прикурил, глядя на его реакцию сквозь огонек спички.

— Навеяло, — я равнодушно пожал плечами, выпуская дым в желтый потолок. — В школе клеил советские истребители из пластмассы. Решил купить. Нервы успокаивает. Взял вот, думал вечером собрать под пиво.

Савченко непонимающе посмотрел на меня.

— Под пиво? Эту вещь? — он чуть не задохнулся от возмущения. — Да тут деталей на два листа! Тут смывку надо делать, аэрографом задувать! Мы с пацанами моими... старшему десять, младшему восемь... мы из старых линеек фюзеляжи вытачиваем. А тут — оригинал.

Олег осекся, понимая, что разоткровенничался. Сглотнул. С сожалением убрал руку от коробки.

— Классная вещь, Леха. Хороший выбор.

Я взял пакет за ручки и подвинул его по полированной столешнице прямо к Савченко.

— Забирай.

— Чего? — Олег отшатнулся, словно в пакете лежала граната.

— Забирай, говорю, — мой голос был сухим, без капли снисходительности или жалости. — Мне с этой пластмассой возиться некогда. Терпения не хватит. Отнесешь своим пацанам. Скажешь — за хорошую учебу.

Савченко смотрел на меня широко раскрытыми глазами. В них мешались недоверие, профессиональная подозрительность. Но я ничего не просил взамен. Я просто отвернулся и начал перебирать бумаги на своем столе, всем видом показывая, что вопрос закрыт.

Раздался шорох пакета. Олег бережно, двумя руками, опустил коробку под стол, пряча ее между тумбой и батареей. Когда я снова поднял на него взгляд, передо мной сидел другой человек.

Савченко подорвался со стула. Сделал два шага к двери, выглянул в пустой коридор. Закрыл дверь на защелку.

Он подошел вплотную к моему столу и оперся о него.

— Леха, — Савченко понизил голос. — Технари из ОТО сейчас слушают пустышку.

Я замер.

— Не понял.

— Труба Макара, официальная, которая по Сортировке катается. Это обманка. Он ее скинул, — Олег говорил быстро, в его голосе прорезался настоящий аналитик. — У него есть вторая труба. Боевой номер. С него он сейчас работает.

Я чуть прищурился.

— Откуда инфа, Олег?

Он метнулся к своему столу, вытащил из нижнего ящика пухлую общую тетрадь и бросил передо мной. Страницы были исчерчены десятками колонок цифр, дат и номеров базовых станций.

— Я запросил детализацию звонков по всем номерам службы безопасности ОПГ, — Олег ткнул пальцем в длинный ряд цифр. — Искал финансовые команды, а нашел аномалию. Смотри. Вот официальная труба Макара. А вот звонки на пейджеры его бригадиров. Они приходят с одного и того же скрытого мобильного номера.

Савченко азартно блеснул глазами.

— Макар держит левую трубу выключенной. Но каждый раз перед серьезным наездом он глушит свой официальный телефон. И секунда в секунду в сети появляется этот скрытый номер, чтобы раздать команды. Стопроцентное совпадение графиков активности. Боевая труба.

— Ты уверен? — я подался вперед, мгновенно оценив масштаб проделанной бумажной работы.

— Стопроцентное совпадение. Десять раз за полгода! — глаза Олега азартно блестели. — Он приезжает на базу или домой, основная труба включена, и тут же в этой же соте в сети появляется левый номер. Он принимает короткие доклады от пехоты и снова гаснет. Он их не скрещивает звонками, Леха! Он просто физически таскает их в одном кармане или держит на одном столе. Я наложил графики времени и базовых станций. Боевая труба.

Я смотрел на цифры в тетради.

— Диктуй, — я резко придвинул к себе тяжелый телефонный аппарат и набрал дежурного ОТО.

ОТМ по боевому номеру Макара сразу дали результаты, через полчаса я понимал всю схему атаки. Мой ученик оказался дальновидение и профессиональнее, он полностью прочитал меня и выстроил нужную схему. Только кропотливость Савченко спасала меня от провала. Мы с Олегом зашли в кабинет Дерягина без стука.

Подполковник сидел за столом, расслабленно откинувшись на спинку кресла. Олег шагнул к столу первым. В его движениях не было привычной сутулости. Он положил перед заместителем начальника отдела распечатку сводку ОТМ и схему завода.

— Идет общий сбор боевого актива «Уралмаша». Поднимают боевой состав.

— Они пойдут на ВИЗ, — добавил я. — Сегодня, в 5 утра.

— Товарищ подполковник, — Савченко говорил четко, без заминок. — Штурм будет не через проходную. Уралмашевские пойдут через старый кабельный коллектор. Удар будет нанесен снизу, прямо в подвал заводоуправления. Валетовские там не стоят. Их поубивают со спины.

Дерягин сдвинул брови, вчитываясь в схему. Затянулся, выпустил дым.

— Значит, пусть лезут в подвал, — цинично хмыкнул подполковник. — Нам же лучше. Замкнутое пространство. Центровые спохватятся, начнется бойня. Чем больше эти бабуины друг друга перекрошат, тем чище город.

Он смахнул пепел в пепельницу.

— Утром зайдем с милицией. Соберем жмуриков, изымем стволы. Наверх отчитаемся, что Управление провело комбинацию: стравили две крупнейшие ОПГ и обезглавили их боевые звенья. Результат есть, риска для личного состава — ноль.

Савченко растерянно посмотрел на меня.

Я шагнул к столу.

— Гора трупов — это криминальная хроника, товарищ подполковник, — мой голос звучал уверенно. — Москва эти сводки даже читать не станет. Для Лубянки это очередные бандитские разборки на Урале.

Дерягин прищурился.

— А что ты предлагаешь, Кольцов? Лезть под перекрестный огонь?

— Я предлагаю взять их живыми, — я ударил фактами. — РОСН или ОМОН должен зайти в кабельный коллектор прямо сейчас. Скрытно. Когда штурмовая группа «Уралмаша» сунется туда с оружием, мы принимаем их тепленькими, без единого выстрела.

Я сделал короткую паузу, давая ему переварить информацию. Мой козырь от Ситникова — жажда Дерягина получить повышение.

— Если они перебьют друг друга, мы получим трупы. Но если мы берем два десятка боевиков с поличным при попытке захвата стратегического металлургического гиганта... Это 77 статья УК РСФСР. Бандитизм. Мы сажаем их в наш СИЗО, изолируем от адвокатов и выворачиваем наизнанку.

Дерягин перестал курить. Его глаза хищно сузились.

— Через этих быков мы выходим на всю верхушку «Уралмаша», — продолжил я. — Это не местная хулиганка. Это ликвидация вооруженного бандформирования силами нашего отдела. Громкое федеральное дело.

Я замолчал. В кабинете было слышно только тихое гудение лампы.

Подполковник посмотрел на схему. Потом на меня. Я нарисовал ему трамплин, от которого он не мог отказаться.

— Бандитизм... — Дерягин медленно кивнул, пробуя слово на вкус. — С поличным на объекте.

Он резко затушил сигарету. В его движениях вернулась прежняя хищная энергия.

— Молодец, Савченко. Отличная аналитика, — бросил он Олегу, отчего тот расправил плечи. — Кольцов, ты прав. Жмурики нам не нужны, нам нужны живые бандиты и уголовные дела.

Дерягин коротко кивнул. Зверь увидел добычу. Подполковник схватил трубку аппарата внутренней связи и крутанул диск, набирая дежурку РОСН.

— Командира мне, — рявкнул он.

Секундная пауза. Дерягин переминался с ноги на ногу, нетерпеливо постукивая костяшками по столу.

— Михалыч? Это Дерягин. Поднимай своих. Мне нужна штурмовая группа, полная экипировка.

Голос на том конце провода что-то неразборчиво, но очень экспрессивно ответил. Лицо Дерягина вдруг начало терять краски.

— Как улетели? Куда? — подполковник побледнел. — Михалыч, ты мне тут дурака не включай! У меня шпионаж! У меня захват стратегического объекта!

Динамик трубки хрипло, матом, прорезал тишину кабинета. Я остановился у двери. Все было ясно без перевода. Девяносто пятый год.

— Какая командировка... — упавшим голосом выдавил Дерягин. — Кто остался?

Подполковник медленно, словно трубка весила пуд, опустил ее на рычаг.

—Переброска на Кавказ. В Моздок. Плановая ротация, приказ из Москвы.

— Что в остатке? — сухо спросил я.

— Дежурная смена, — Дерягин сглотнул. — Шесть человек. Всё. Остальные на Кавказе.

Дерягин задумал и резко схватил трубку правительственной связи.

— Возьмем ОМОН, — подполковник вытирал пот со лба. — В ГУВД наберу, генералу Волкову. Он мужик понятливый, нам всегда помогает.

Он быстро набрал номер вертушки.

— Товарищ генерал? Подполковник Дерягин, ФСБ. У меня экстренная оперативная ситуация. Нужна поддержка вашего спецназа. Да… наши все в командировках…

Подполковник замолчал. Нахмурился.

— Не понял. Как нет ОМОНа? Куда ушли?

Его лицо на глазах начало менять цвет. От багрового румянца азарта до мертвенно-серого.

— Какой Серов?! Какая наркота?! Петрович, ты в своем уме, какой приказ... Кто отдал команду?!

Дерягин замер. Рука с телефонной трубкой медленно опустилась на рычаг.

Он поднял на нас пустой, стеклянный взгляд.

— Шилов, — хрипло выдохнул подполковник. — Шилов позвонил начальнику ГУВД. Заявил срочную реализацию по линии НОН на севере области. Весь отряд снят с резерва и отправлен на трассу. Через час в городе не будет ни одного бойца спецназа.

Решение созрело мгновенно. Мы втроем — я, Дерягин и Савченко — направились прямиком в кабинет Шилова. Полковник стоял у вешалки, накидывая на плечи плащ. Увидев нас, он замер. На его лице мелькнуло раздражение человека, который уже мысленно пил вечерний чай дома.

Дерягин вошел следом за мной. Его скулы ходили ходуном. Подполковник кипел от ярости из-за приказа по ОМОНу, но я жестом остановил его, забирая инициативу.

— Рабочий день окончен, товарищи офицеры, — сухо бросил Шилов, застегивая пуговицы. — Что у вас опять стряслось?

Я подошел к столу.

— Геннадий Петрович, Уралмашевские пойдут на штурм завода в пять утра. Основное направление удара — старый кабельный коллектор под заводоуправлением. Валетовские их там не ждут. Будет бойня внутри здания. Но весь ОМОН по вашей команде отправили в Серов.

Шилов поморщился, поправляя воротник.

— Опять твои фантазии, Кольцов. Какие-то коллекторы... Никто в здравом уме не полезет штурмовать завод. Тем более под землю. Уралмашевские — бандиты, а не самоубийцы-диверсанты.

Он взял со стола свой кожаный портфель.

— Ради непроверенной информации я сворачивать работу в Серове не буду. Там верный груз, герыч. Всё. Разговор окончен. Свободны.

Полковник отвернулся, всем своим видом показывая, что тема закрыта. Он ждал, что мы сейчас начнем спорить, доказывать, махать распечатками.

Но я не стал спорить. Спорит тот, кто просит.

— Вас понял, товарищ полковник, — отчеканил я спокойным тоном. — Операция в Серове в приоритете. Спецназа не будет.

Шилов чуть повернул голову, удивленный такой быстрой покорностью. Он ожидал скандала от Дерягина, но подполковник молчал, тяжело дыша.

— Значит, работаем по обстановке, — я спокойно продолжил, глядя прямо в спину начальника отдела. — Информацию о вооруженном прорыве мы игнорировать не имеем права. Берем дежурную смену. Открываем оружейку. Достаем бронежилеты, берем табельные ПМы и идем в коллектор сами.

Я сделал короткую паузу.

— Будем принимать уралмашевских штурмовиков на стволы. В подвале.

Шилов замер. Его рука с портфелем медленно опустилась вдоль туловища. Дерягин — тертый аппаратный игрок — мгновенно считал мой блеф. Он понял, что я беру начальника на понт, и подыграл, добавляя веса. Он шагнул вперед, становясь со мной плечом к плечу.

— Я поднимаю всех свободных пацанов отдела, Геннадий Петрович, — голос подполковника зазвенел злой, обреченной решимостью. — Дежурных, тех, кто дома — всех выдерну. Нет ОМОНа — поработаем своими силами.

Мы сделали два шага к выходу.

Я не оборачивался. Капкан, который подготовил Вася Ситников, захлопнулся. Шилов мог продаться уралмашевским за деньги и гарантии безопасности, но подставить своих оперов не мог. Триггер «отца-командира» сработал.

— Стоять! — голос Шилова разорвал тишину.

Он сорвался, дал петуха на высокой ноте, но в следующую секунду снова обрел ту самую властную, командирскую жесткость, которую мы давно не слышали.

Я остановился. Медленно обернулся.

Шилов бросил портфель на пол. Плащ сполз с его плеча.

Он обошел стол и резко сдернул трубку правительственной связи. Пальцы с силой вбили номер начальника ГУВД.

— Петрович... — хрипло начал Шилов.

Он откашлялся и продолжил твердо:

— Отбой по Серову.

В трубке что-то возмущенно заквакало. Генерал на том конце явно не понимал, что происходит.

— Я сказал, отбой! — рявкнул полковник, срываясь на крик. — Наводка оказалась дезой! Отвлекающий маневр. У нас прямо сейчас подтверждается вооруженный захват на ВИЗе. Разворачивай автобусы с трассы. ОМОН переходит в прямое подчинение подполковника Дерягина. С этой минуты.

Он с силой, до треска пластика, впечатал трубку в рычаг.

Шилов тяжело оперся обеими руками о столешницу. Грудь ходила ходуном. Он не смотрел на нас. Он смотрел куда-то сквозь столешницу, в свое собственное темное будущее. Он только что перечеркнул все договоренности с Макаром.

— Автобусы будут через час, — глухо, не поднимая глаз, произнес полковник. — Идите. Работайте. И чтобы без потерь. Я пока все согласую с руководством Управления.

Дерягин вытянулся в струнку. В его глазах мелькнуло искреннее уважение.

— Есть, товарищ полковник.

Глава 17 «Горлышко бутылки»

Старенький милицейский ПАЗ-3205 натужно выл изношенным мотором, пробиваясь сквозь ночную уральскую морось. В холодном салоне густо воняло бензином, мокрым брезентом и дымом дешевой «Примы». Окна запотели изнутри.

Два десятка бойцов ОМОНа тряслись на жестких дерматиновых сиденьях. Парни были вымотаны еще до начала операции. Тяжелые, неудобные бронежилеты «Кора» давили на плечи. Стальные шлемы «Сфера» — три пластины в чехле — бойцы поснимали, чтобы дать отдых затекшим шеям. Шлемы глухо постукивали на металлических полках над головами. Рядом торчали короткие стволы АКС-74У и черные резиновые дубинки ПР-73.

Форма у многих давно выцвела после командировок на Кавказ. На ногах у половины были не уставные «деревянные» кирзачи, которые выдавал скупой кладовщик, а купленные за свои кровные на рынке высокие берцы или даже крепкие кроссовки.

ПАЗик подпрыгнул на очередной выбоине. Боец у окна, прислонившийся лбом к дребезжащему стеклу, тихо и многоэтажно выругался, потирая ушибленную голову.

— Я не пойму, командиры в пинг-понг играют? — глухо проворчал он, поворачиваясь к соседу. — То подрывают по тревоге — летим в Серов, цыган хлопать, там герыча вагон. Мы уже до Невьянска долетели, настроились. И тут на тебе — тормози!

— Я думал, батя в головной машине рацию расколотит, — усмехнулся здоровый парень с перебитым боксерским носом. — Орет матом в тангенту: «Какой ВИЗ?! Разворачиваемся?!». Полкан его по связи матом кроет. Дурдом, короче.

По салону прокатился злой, усталый смешок.

— И ради чего развернули? — продолжил первый, доставая помятую сигарету. — Братва на ВИЗе завод делит. Уралмашевские и центровые. Там стволов больше, чем у нас в оружейке, а мы на этом корыте им навстречу прем.

— Да хрен бы с ними, с бандитами, — подал голос из темноты заднего ряда угрюмый, небритый боец. — Третий месяц пайковые не платят.

В салоне повисла тишина. Мужики каждый день рисковали жизнью, не получая законное вознаграждение.

— Ниче, Серега, не кипишуй, — боксер похлопал угрюмого по плечу. — Сейчас уралмашевских в подвале запакуем, у них в джипах налички больше, чем годовой бюджет нашего батальона.

ПАЗик резко сбросил скорость. Водитель с матом выкрутил руль, съезжая с разбитого асфальта на вязкую грунтовку. Машину ощутимо накренило. Колонна заходила к заводу с тыла.

Из-за ширмы, отделяющей водительское место от салона, в проход протиснулся командир взвода — капитан с суровым лицом.

Шутки и разговоры оборвались мгновенно.

— Так, мужики. Подъезжаем. Разговоры закончить, — голос капитана звучал негромко, но перекрывал вой мотора. — Расслабон отменяется. Работаем по техническим колодцам и коллектору заводоуправления. Заходим скрытно. Там нас уже ждут люди из Конторы, ФСБ рулит.

Капитан обвел взглядом напряженные лица своих бойцов.

— Задерживаем жестко, чтобы даже пискнуть не успели. Фэйсы хотят их брать целенькими. Это не уличная шпана, мужики. Будут стрелять — валите на поражение без предупреждения. Всем всё ясно?

— Так точно, — нестройно, но глухо и злобно отозвался салон.

****

Четыре утра. Глухой промышленный ангар на окраине Сортировки.

Сырой бетонный пол покрыт пятнами въевшегося мазута. Резкий свет галогеновых прожекторов выхватывал из полумрака два десятка крепких, коротко стриженных парней.

Здесь не было толстых золотых цепей, скрипучих кожаных курток и спортивных костюмов кислотных расцветок. Уличная романтика и дешевые понты остались в кабаках для шестерок. Боевое крыло «Уралмаша», прошедшее через фильтры Макара, выглядело иначе. Это была хорошо смазанная машина для убийства, собранная из бывших афганцев, уволенных в запас спецов и мастеров спорта по боевому самбо.

Форма одежды — глухая, утилитарная. Темные неприметные штормовки, укороченные черные бушлаты без знаков различия. На ногах — армейские берцы или треккинговые кроссовки на жесткой подошве. На головах — черные вязаные шапки-«пидорки», свернутые плотным валиком над бровями. Одно движение руки, и валик раскатывается вниз, превращаясь в глухую балаклаву с прорезями для глаз.

Бойцы вооружались молча. Никто не травил анекдоты, не куражился. Дисциплина.

На столах из струганых досок лежал арсенал, выкупленный с прапорщицких складов. Укороченные автоматы АКС-74У — инструмент для тесных коридоров и подвалов. Магазины смотаны синей изолентой «валетом», по-афгански, для быстрой перезарядки. Те, кто шел в первой линии зачистки, брали помповые ружья — американские «Моссберги» и их клоны, чтобы в тесном пространстве класть картечью наверняка. В потертых поясных кобурах и оперативках под куртками тускло блестели вороненые китайские ТТ.

Старший группы, коренастый мужик со шрамом через рассеченную бровь, поднял руку.

Бойцы синхронно попрыгали на месте. Проверка амуниции. Ничего не брякало, не звенело, не цеплялось. На воротниках и лямках разгрузок чернели прищепки тангент от портативных «Моторол».

— По машинам, — коротко бросил старший.

Заурчали дизельные моторы. Ударная колонна состояла из трех наглухо тонированных микроавтобусов «Форд Транзит» и двух внедорожников прикрытия. Створки ангара разъехались, и машины выкатились в ледяную уральскую морось.

Екатеринбург спал глухим сном.

Дворники с мерным скрипом размазывали грязную воду по лобовым стеклам. Колонна шла быстро, но без суеты, не привлекая внимания редких гаишников. В окнах мелькала фактура девяностых. Желтым глазом мигали одинокие светофоры на пустых перекрестках. На фоне серых панельных девятиэтажек издевательски ярко горел подсвеченный рекламный щит с бутылкой водки «Smirnoff» и оборванный плакат с логотипом «МММ».

В салоне головного «Транзита» было темно. Мрак разрезали только крошечные красные диоды на рациях. Боец у окна глубоко затянулся, инстинктивно пряча огонек в кулаке — въевшаяся привычка из Кандагара.

— Туши, — не оборачиваясь, сухо бросил старший. — В коллекторе тяга. Центровые твой табак за сто метров унюхают.

Боец молча замял окурок о подошву берца и сунул в карман.

— Че там валетовские? — глухо спросил боец, поглаживая ствольную коробку автомата.

Старший группы сидел спиной к водителю. Он набивал запасной магазин патронами. Щелк. Щелк.

— Ждут, — ответил звеньевой, его голос перекрывал гул мотора. — Макар маякнул: центровые все серьезные стволы на разгрузочном терминале выставили. Периметр пасут, как пограничники.

— Значит, ждут в гости с черного хода.

— Пусть ждут, — старший криво усмехнулся. — Ровно в пять двойка с «Мухами» устроит им дискотеку на центральной проходной. Въебут из гранатометов по воротам, чтобы земля затряслась. Пока валетовская пехота ломанется туда пожар тушить и в дыму палить, мы через бетонную кишку под землю зайдем. Тихо, без пыли. Выйдем прямо в подвале заводоуправления, у них за спиной.

— Смотрите под ноги, пацаны, — звеньевой обвел взглядом салон. — В коллекторе сыро, грязь, арматура торчит. Идем плотно. Выходим в подвал — и сразу работаем. Зачищаем этаж за этажом. Никаких базаров и криков «руки вверх». Кто не лег лицом в бетон по команде — сразу множим на ноль.

Микроавтобус плавно затормозил, съезжая с разбитого асфальта на глухую грунтовку. За окном замелькали заросли пожелтевшего бурьяна и ржавые трубы заброшенной теплотрассы. ВИЗ был где-то в полукилометре отсюда, скрытый пеленой моросящего дождя.

Старший поднес к глазам часы с фосфорным циферблатом.

— Четыре сорок пять, пацаны.

****

Пять утра. Самое глухое, стылое время, когда человеческая биология берет свое, а истощенный организм требует только одного — отключиться.

Площадь перед центральной проходной Верх-Исетского завода тонула под дождем. Десяток бойцов «Центровых» рассредоточились за бетонными клумбами и чугунными столбами ограды.

Один из бандитов, ежась в промокшей кожаной куртке, грел озябшие пальцы о пластиковый стаканчик с остывшим кофе из термоса. Двое других прятались от пронизывающего уральского ветра за массивной кирпичной колонной, тихо переговариваясь и передавая друг другу сигарету.

Они не знали, что в семидесяти метрах от них, на плоской гудроновой крыше недостроенного гаражного бокса, уже лежали две темные фигуры. Диверсионная двойка «Уралмаша» работала без суеты. Как на армейском полигоне.

Первый номер сдвинул защитные крышки. Пальцы в беспалых перчатках крепко ухватились за пластик. Резкий, сухой щелчок — телескопическая труба гранатомета РПГ-18 «Муха» раздвинулась, переводя оружие в боевое положение. Подпружиненная стойка диоптрического прицела откинулась вверх.

Второй номер, лежавший чуть правее, быстро оглянулся назад. Оценка слепой зоны.

— Сзади чисто, — шепнул он напарнику.

Реактивная струя выхлопа из трубы бьет на несколько метров назад. Если позади окажется стена или кусок шифера, стрелку просто сожжет ноги отраженным пламенем. Но крыша была пуста.

Первый номер прижал холодную тубу к плечу. Поймал в прорезь прицела массивные металлические створки заводских ворот.

Короткий выдох. Палец нажал на спуск.

Тишину спящего района разорвал оглушительный, сухой грохот выстрела. А дальше только бело-желтая вспышка в той точке, где кумулятивная граната врезалась в стык бронированных створок. Звуковая волна обрушилась на площадь. Кумулятивная струя прожгла стальную створку насквозь. Короткий фугасный хлопок выбил замок, петли жалобно хрустнули. Во все стороны брызнул фонтан вторичных осколков — раскаленная металлическая окалина вперемешку с бетонной пылью.

Плотный удар воздушной волны сбил бандита с ног. Его не швырнуло в воздух, как в кино — он просто некрасиво рухнул на спину, расплескав кофе по мокрому асфальту. Близкий разрыв ударил по ушам, мгновенно вырубив вестибулярный аппарат.

Через две секунды ударила вторая «Муха».

Снаряд влетел прямо в стеклянную будку дежурного ВОХРа. Кирпичная кладка разлетелась в густую серую пыль. И сразу же, не давая оглохшим центровым опомниться, с крыши обрушился шквальный огонь. Диверсанты всаживали короткие, прицельные очереди из укороченных АКС-74У. Светящиеся пунктиры трассирующих пуль чертили в дождливом небе геометрию, со звоном рикошетя от асфальта и выбивая искры из бетонных блоков.

Центровые, ослепшие от вспышек и оглохшие от баротравмы, ползали в грязи. Инстинкты уличных бойцов пасовали перед армейским огневым налетом. Они палили вслепую, в темноту, в сторону гаражей, не видя целей и высаживая обоймы в молоко.

Старший поста, весь засыпанный кирпичной пылью, скрючился за чугунным столбом. Осколок металла пропорол ему плечо, но боли он пока не чувствовал из-за адреналинового шока.

Он дрожащей, перемазанной кровью рукой сорвал с пояса «Моторолу».

— Штурм! Штурм, сука! — заорал он дурниной, перекрывая грохот выстрелов. — Центральная проходная! Нас из гранатометов крошат! Давай сюда всех! Все резервы с терминала тяни на главные ворота, быстро, нас сейчас положат тут!

Эфир взорвался криками и матом. Ловушка Макара сработала.

В панике, спасая своих, командование «Центровых» бросило все силы с черного хода на защиту пылающей проходной. Тыл огромного завода, погруженный во мрак, остался абсолютно пустым. Дорога для главного удара была открыта.

****

Глухой, утробный гул докатился даже сюда, на пять метров под землю. Стены старого советского кабельного коллектора мелко завибрировали, с бетонного потолка за шиворот посыпалась едкая пыль.

Мы стояли в абсолютной, глухой темноте. Два десятка бойцов ОМОНа, Дерягин и я. Никаких фонарей — в прямом бетонном коллекторе даже тусклый отсвет на полу выдал бы нашу засаду за сто метров. В сыром, спертом воздухе пахло плесенью, крысами и потом.

— Началось, — хрипло выдохнул Дерягин в самое мое ухо. — Гранатометы пошли.

Подполковник нервно стиснул рукоять своего ПМ, и его большой палец сдвинул тугой флажок предохранителя вниз. В мертвой тишине подземной кишки этот металлический щелчок прозвучал слишком громко.

— Тихо, — я накрыл ладонью его руку, блокируя оружие.

Пальцы сжали плотную ткань его рукава, вдавив в мышцу. Оружие к бою мы привели еще на входе.

— Ни звука.

Я обернулся к бойцам. В тусклом отсвете фонаря их лиц под стальными «Сферами» были не видны. Но глаза горели. Милицейский спецназ, которому собственное государство месяцами не платит зарплату — дикость, немыслимая для восемьдесят первого года. Но сейчас усталость и мысли о пустых кошельках остались там, наверху. Здесь была только боевая работа.

Мы заняли отличную позицию. Коллектор заканчивался узким технологическим лазом — прямоугольным проломом в толстой кирпичной кладке, который выводил прямо в просторное подвальное помещение заводоуправления. Классическое «горлышко бутылки».

Выйти из этого лаза можно было только по одному. Максимум — по двое, сильно пригнув головы и сковав себе маневр.

Двадцать бойцов ОМОНа выстроились полукругом в кромешной темноте. Никто не переминался с ноги на ногу. Никто не кашлял. Тишина стояла такая, что я слышал, как колотится сердце стоящего рядом Дерягина. Подполковник тяжело и часто дышал через нос.

Из бетонного тоннеля коллектора потянуло сквозняком.

Звук шагов приближался. Уверенный, быстрый ритм ботинок, хлюпающих по грязным лужам. Они не прятались. Они шли как хозяева, твердо уверенные, что забирают пустой, брошенный в панике тыл.

Сначала в проломе мелькнул тусклый луч фонарика, скользнувший по полу подвала. Затем наружу, мягко спружинив на полусогнутых ногах, выпрыгнула первая темная фигура в балаклаве. Головной дозор.

Следом спрыгнул второй.

Я видел их силуэты на фоне серого прямоугольника проема. Оружие опущено. Автоматы болтаются на ремнях. Они не ждали засады. Первый сделал шаг в темноту подвала, освобождая место для остальных, кто уже толпился в коллекторе.

— Чисто, — негромко бросил он назад. — Выходим.

Время пришло.

Из кромешной тьмы им в лица одновременно ударили мощные лучи тяжелых милицейских фонарей. Свет был ослепительным, плотным, физически осязаемым. Он выжег темноту, безжалостно ударив по расширенным зрачкам.

Двое уралмашевцев инстинктивно вскинули свободные руки к лицам, ослепленные и дезориентированные. А когда зрение начало с трудом пробиваться сквозь белую пелену, они увидели главное.

Никаких предупредительных криков. Никаких лязгающих затворов или щелкающих предохранителей — ОМОН привел оружие к бою перед входом в коллектор.

Из-за стены света на бандитов в упор смотрели двадцать черных, немигающих дыр оружейных стволов. «Ксюхи», тяжелые помповики, черные стволы милицейских карабинов КС-23 — всё это было наведено точно в центр их масс. Пальцы милицейского спецназа уже лежали на спусковых крючках, выбирая свободный ход. Одно неверное движение — и бетонный подвал превратится в мясорубку.

Эта немая, готовая сорваться с цепи смерть парализовала надежнее любых слов.

Я смотрел на старшего двойки. Он щурился, пытаясь разглядеть хоть что-то сквозь стену бьющего в глаза света. Его правая рука, рефлекторно дернувшаяся к пистолетной рукоятке укороченного АКСУ, замерла на полпути.

В подвале повисла пауза. Она длилась секунды три, не больше. Старший уралмашевцев был профессионалом. Бывший афганец или десантник. Я видел, как в его ослепленных глазах, за прорезями черной маски, стремительно работает счетчик.

Он профи, а не фанатик-самоубийца. Профессионал за долю секунды оценивает тактическую обстановку. Он понимает, что перед ним не перепуганные чоповцы и не уличная шпана. Перед ним грамотно выстроенный ОМОН. Двадцать стволов смотрят ему в грудь с расстояния в пять метров. Дистанция пистолетная. Промахнуться невозможно. Если он дернет ствол на миллиметр вверх — его и его напарника превратят в кровавое решето раньше, чем мозг успеет отдать команду пальцу нажать на спуск. Рикошеты от бетонных стен довершат начатое, искрошив тех, кто стоит сзади в тоннеле.

Уралмашевец медленно, демонстративно разжал пальцы правой руки. Отвел ее от автомата. Затем двумя пальцами левой руки стянул ремень с плеча.

Укороченный Калашников с глухим лязгом упал на бетонный пол. Второй номер, сглотнув, зеркально повторил движение напарника. Его дробовик глухо брякнул рядом.

Старший чуть повернул голову к черному провалу коллектора, где замерла остальная штурмовая группа.

— Пацаны... — его голос прозвучал безэмоционально. — Стволы на пол. Мы приплыли. Без глупостей.

Из темноты коллектора посыпался звук падающего металла. Автоматы, помповые ружья, пистолеты — всё это сдавалось без единого выстрела.

— Работаем! — коротко рявкнул командир ОМОНа.

Вот теперь началось.

Из-за стены света вынырнули фигуры в сферических шлемах. Удар прикладом под колени. Старший уралмашевец рухнул на бетон, не издав ни звука. Сверху на него обрушилась масса бойца ОМОНа, впечатывая лицо бандита в грязный пол. Колено жестко уперлось между лопаток.

— Мордой в пол! Руки за голову! — рев милицейского спецназа заполнил подвал.

Уралмашевцев вытаскивали из узкого коллектора по одному, как морковку с грядки. Жесткий рывок за воротник, подсечка, удар, падение. Треск затягиваемых на запястьях пластиковых строительных хомутов — стальных браслетов у нищего УВД на всех не хватало. Впрочем, голь на выдумки хитра: пластик врезался в кожу не хуже металла, и разорвать его было невозможно. Тех, кто пытался замешкаться, ОМОН «успокаивал» коротким, профессиональным тычком дубинки под ребра.

Процесс упаковки занял не больше трех минут.

Никакой суеты. Вскоре вдоль сырой бетонной стены подвала, выстроившись в ровный ряд, стояли двадцать закованных бойцов элитного крыла «Уралмаша». Лицом к стене. Рядом росла гора изъятого оружия. Укороченные автоматы, запасные магазины, гранаты, пистолеты, американские помповики.

Я подошел к горе оружия. Подцепил носком ботинка скрученную изолентой спарку магазинов. Чистая работа. Ни одного выстрела. Ни одного случайного рикошета.

Дерягин стоял чуть в стороне. Он снял фуражку и вытирал платком вспотевший лоб. Подполковник смотрел на бандитов и кучу изъятых стволов, и в его глазах пылал ничем не прикрытый оперативный экстаз.

Это была не просто победа. Это была статья 77 Уголовного кодекса РСФСР. Бандитизм. Вооруженная группа, захваченная с поличным на стратегическом объекте.

Дерягин перевел взгляд на меня. В нем читалась благодарность.

Я подошел к старшему группы уралмашевцев. Рядом с ним валялась черная рация с выведенной гарнитурой.

Макар, сидевший где-то в теплой тонированной машине, прямо сейчас слушал тишину в эфире. Он уже понял, что его элитная штурмовая группа исчезла. Испарилась, не успев сделать ни единого выстрела. Для человека его квалификации эта тишина была красноречивее любых докладов.

И в этот момент на моем поясе мелко, назойливо завибрировал пейджер. Я на автомате отстегнул черную пластиковую коробочку с клипсы. Поднес к глазам. Тусклый зеленоватый экран высветил бегущую строку.

«Девка у меня. Встречаемся через час там же. Будь один, без глупостей. М.»

Глава 18 «Новый игрок»

«Девка у меня. Встречаемся через час там же. Будь один, без глупостей. М.»

Я перечитал эти тринадцать слов. Еще раз. Пульс резко скакнул. Физиология молодого тела Кольцова сработала быстрее моего разума — его адреналин, его остаточный страх за девчонку ударили по нервам. Я подавил этот всплеск контролем. Я ошибся. Матерый контрразведчик, я выстраивал многоходовки, двигал по доске ОМОН, «Центровых», директоров заводов и полковников ФСБ. Я играл с Макаром в шахматы. И совершенно забыл, что играю живой фигурой.

Макар — профессионал. Они срисовали девчонку. Зафиксировали контакт. Вычислили мое слабое место. Или слабое место Кольцова? Макар вычислил слабое место хозяина этого тела. Значит, нужно ехать. Прикрываться гражданскими я не привык.

Я стиснул пейджер так, что пластиковый корпус жалобно хрустнул.

— Леха? — голос Дерягина прорвался сквозь мои размышления.

Боковым зрением он уловил, как меня перекосило.

— Ты чего побледнел? Кого-то упустили?

Две секунды. Мне понадобилось ровно две секунды, чтобы затолкать свой страх глубоко в глотку и вернуть на лицо непроницаемую маску.

— Всё нормально, товарищ подполковник, — мой голос прозвучал ровно, только суше обычного. — Осведомитель на пейджер маякнул.

Дерягин нахмурился.

— Какой еще осведомитель?

— Тот, который мне чертежи этого коллектора слил, — я выдал легенду не задумываясь, гладко и логично. — Мне нужно срочно уйти. Поеду один, на своей машине, чтобы не светить милицейские мигалки на районе. Без шума спрячу его.

Подполковник смерил меня взглядом. Доля секунды сомнения. Перед ним стояло два десятка упакованных боевиков. Ему нужно было руководить погрузкой, оформлять изъятие десятков стволов, готовить победный доклад генералу и писать рапорты. Суета с мелким осведомителем сейчас его интересовала меньше всего.

— Давай, лети, — Дерягин отмахнулся, возвращаясь к своим трофеям. — Спрячь его надежно. Я тут сам упаковку закончу. Завтра утром жду тебя у себя с полным раскладом.

— Есть.

Я направился прямиком к недостроенной телебашне у цирка. Ветер завывал в пустых пролетах второго яруса, гуляя по открытой всем ветрам серой площадке.

Черный джип стоял в самом центре. Двигатель работал на холостых оборотах, фары были погашены, только тускло светили габариты. Я заглушил свою «девятку», передернул затвор табельного ПМ на пояснице и шагнул под дождь.

Макаров ждал меня. Он стоял, прислонившись к тяжелому капоту внедорожника. Длинный черный плащ, руки глубоко в карманах. Никакой суеты. Никакой охраны. Он знал, с кем встречается.

Мой взгляд скользнул по джипу и мгновенно зафиксировал цель. На пассажирском сиденье, за толстым двойным стеклом, билась Марина. Ее руки были стянуты пластиковыми хомутами, рот плотно заклеен серым армированным скотчем. Девушка увидела меня. Она с силой ударила связанными кистями по бронированному стеклу, но наружу не прорвалось ни звука. Тяжелый стеклопакет и работающий мотор наглухо отсекали салон от улицы. Она видела нас. Но мы для нее были как актеры немого кино.

Новое сердце Кольцова в груди болезненно сжалось. Биология старлея бунтовала. Я задавил эту эмоцию волевой командой. Сейчас я не имел права на человечность. Я — полковник Конторы. Я на работе.

Я подошел ближе. Остановился в трех метрах от Макара.

— Ты сдал, Сережа, — мой голос прозвучал ровно, перекрывая шум ветра. — На Лубянке ты бы никогда не опустился до того, чтобы прикрываться гражданскими девчонками.

Макаров не реагировал. Ни один мускул не дрогнул на его лице. Щелкнула дорогая зажигалка, осветив его жесткие скулы. Он глубоко затянулся.

— Остыньте, Анатолий Иванович, — выдохнул он дым под дождь. — Если бы я хотел ее убить, она бы уже лежала в лесополосе. Она здесь только для того, чтобы вы выслушали меня.

Взгляд глаза в глаза.

— Я почуял ваш почерк еще тогда, при махинациях с «ВИЗ-Металл», — продолжил Макаров. — Так работал только мой старый наставник. Значит, «Инкубатор» все-таки сработал. Тарасов вытащил вас с того света. Сильно. По-советски.

— Технология работает, Сергей, — подтвердил я. — И ты сейчас продаешь ее американцам. Ты отдаешь ЦРУ то, ради чего мы с тобой работали столько лет. Ты предаешь свою страну.

Макаров замер. Сигарета в его пальцах дрогнула.

— Страну? Какую страну, Анатолий Иванович?! Той страны больше нет, а новая знать не знает про «Инкубатор»? Всем плевать!

Он шагнул ко мне, забыв про дистанцию.

— Девяносто второй год, полковник, Катю убили…Я их нашел за сутки, — почти шепотом закончил Макар. — А через неделю они в СИЗО сдохли. Оба. И знаешь что? Это я их удавил, своими руками. Мне не нужна была страна, милиция, Контора или еще кто-то. Я сделал все сам. И тогда я понял, что мне не нужна такая страна. Я пришел в кабинет, положил на стол ксиву и рапорт. Система забрала у меня всё, Анатолий Иванович. Я ей больше ничего не должен.

Он сделал еще один шаг ко мне.

— Вы выиграли сегодня. Загнали моих штурмовиков в подвал, отбили ВИЗ. Красиво. Старая школа. Но вы не понимаете с кем имеете дело, полковник. Все поменялось, Союза больше нет, Комитета нет. Это совершенно другая страна. И противостоите вы не мне и не Уралмашу. Американцы, ЦРУ. Они правят сейчас в этой стране. И они получат «Инкубатор», им невозможно противостоять.

Затем резким движением бросил мне связку ключей. Я поймал их влет, не сдвинувшись с места.

— Забирайте ее, полковник. Свою задачу она выполнила.

Он обошел меня по дуге, направляясь к темному пролету телебашни, где его ждала машина сопровождения.

— Я пришел сказать: выходите из игры, — бросил он через плечо, останавливаясь у края бетонной площадки. — Я уважаю вас, но второго шанса не будет. Сейчас мы играем по правилам американцев, и совсем скоро вы поймете это, Анатолий Иванович.

— Но я всё же попробую, — коротко ответил я.

Макаров разочарованно кивнул и растворился в темноте.

Я подошел к машине и рванул на себя тяжелую бронированную дверь автомобиля. В лицо ударило теплым воздухом из салона. Марина забилась на пассажирском сиденье. Глаза дикие, загнанные. По щекам размазана тушь.

Я перегнулся через порог.

— Тише. Всё, всё закончилось, — бросил я коротко.

Подцепил край армированного скотча и резким движением сорвал его. Она глухо вскрикнула, глотая воздух жадными, судорожными рывками.

— Не дергайся, — я выхватил из кармана складной нож.

Осторожно просунул лезвие плашмя между кожей и жестким пластиком хомута, вывернул режущей кромкой наружу и с хрустом перерезал стяжку. Ее руки освободились.

Она не стала ничего говорить. Не стала спрашивать, кто эти люди и что происходит. Марина бросилась ко мне. Она повисла на моей шее, вцепившись в мокрую, холодную кожу куртки. Уткнулась лицом мне в грудь. Ее била крупная, неконтролируемая дрожь, зубы стучали.

В нос ударил запах ее мокрых волос. Легкий, цветочный аромат дешевых духов, смешанный с запахом страха.

Дыхание перехватило. В груди, там, где у полковника ВГУ КГБ всегда лежал кусок льда, вдруг стало обжигающе горячо. Мои руки сами, помимо моей воли, сомкнулись на ее вздрагивающей спине. Пальцы зарылись в ее волосы. Тело реагировало на нее, как на самое важное, что есть в этом мире.

Старлей любил ее. И теперь эта эмоция, намертво прошитая в нейронных связях носителя, накрывала меня с головой, ломая конторскую выдержку. Биология взяла верх над холодным расчетом. Я стоял под ледяным дождем, прижимая к себе рыдающую девчонку, и чувствовал, как меня разрывает надвое.

Офицер КГБ во мне бил тревогу. Орал сиреной. Привязанность — это уязвимость. В прошлой жизни я уже прошел через боль потери самого близкого мне человека.

Но я не мог ее оттолкнуть.

****

В кабинете начальника отдела экономической безопасности на обшарпанной тумбе в углу надрывался телевизор «Funai» с выдвинутой до упора телескопической антенной-рогаткой. Громкость была выкручена почти на максимум, чтобы перекрыть шум за окном, где по стеклам хлестал ледяной уральский дождь.

В эфире шла программа «Время». Сначала показали Кавказ. Осенняя распутица, грязь, летящая из-под гусениц замызганных БМП. В кадре мелькнули уставшие, небритые лица федеральных срочников на блокпосту где-то под Ведено. Журналист в бронежилете рассказывал об очередном срыве мирных переговоров в Грозном и ночных обстрелах. Беспросветный, тягучий мрак Первой чеченской. В мое время мы воевали в чужом Афганистане, защищая внешнюю геополитику. Здесь же истекающая кровью страна воевала сама с собой, на своей собственной территории. Система ежедневно перемалывала людей во внутреннем огне.

А затем строгий диктор первого канала сменил интонацию на торжественно-тревожную, вещая о «беспрецедентной операции по пресечению бандитского произвола на Урале». Картинка сменилась на любительскую, дерганую оперативную съемку. Качество VHS, рябь по краям экрана.

Но суть была ясна. На экране показывали внутренний двор Верх-Исетского завода на фоне серого уральского рассвета. Никакого валяния в лужах — шла конвейерная погрузка. Бойцы ОМОНа в шлемах по одному заталкивали крепких парней со стянутыми за спиной руками в распахнутые двери старых, дребезжащих милицейских ПАЗиков. Уралмашевские штурмовики. Те самые непобедимые быки, которые еще вчера держали в страхе половину коммерсантов Екатеринбурга, теперь покорно, пряча лица от объектива камеры, запрыгивали в промерзшие салоны автобусов.

Их сопровождали монолитные фигуры бойцов ОМОНа. Стальные трехлепестковые шлемы «Сфера», массивные бронежилеты «Кора». Тяжелые армейские берцы.

Камера оператора скользнула дальше, выхватив капот вишневого «Гранд Чероки». На поцарапанном металле аккуратным веером был разложен изъятый арсенал: два вороненых китайских ТТ, короткий помповик, запасные магазины, перемотанные синей изолентой, и укороченный АКС-74У.

— ...благодаря слаженным действиям сотрудников регионального Управления ФСБ и отряда милиции особого назначения, попытка вооруженного захвата стратегического предприятия была предотвращена на стадии подготовки, — чеканил диктор из динамика. — Изъято большое количество нелегального оружия. Задержаны лидеры организованной преступной группировки...

Картинка резко оборвалась.

Новостной блок сменился бьющей по глазам рекламой. На экране жизнерадостный, упитанный мужик в нелепом костюме начал бодро отплясывать, рекламируя вентиляторный завод. Следом выскочил Леня Голубков, призывая покупать акции «МММ».

Подполковник Дерягин сидел на продавленном кожаном диване, вальяжно откинувшись на спинку. Его личная ставка сыграла. Москва оценила резонанс. Задержание вооруженной банды с поличным, защита завода — это были именно то, что сейчас требовали на Лубянке. Генерал по телефону лично подтвердил: Дерягина в кадровый резерв на повышение. Полковничьи погоны перестали быть призрачной мечтой.

Полковник Шилов сидел за своим рабочим столом. Он молча смотрел на мигающий экран телевизора, сминая в пальцах пустую пачку из-под сигарет. Начальник отдела был достаточно умен, чтобы понимать расклад. Должность вице-президента по безопасности в холдинге Макара, его личный «золотой парашют» сгорел в огне этой операции. Макар не прощает таких провалов. Шилову придется досиживать свой срок здесь, в этом прокуренном кабинете, и уходить на государственную пенсию.

Но я видел, как он обвел взглядом кабинет. Посмотрел на Дерягина, на Савченко, на меня. Его отдел, который годами разваливался на части и прятался по углам от бандитов, вдруг ощетинился сталью. В глазах стареющего полковника пробилась давно забытая, затертая искра. Искра офицерской гордости. Гордости за своих людей.

Олег Савченко стоял у подоконника, прихлебывая остывший чай из массивной красной кружки с логотипом «Nescafe». Он больше не сутулился, пряча глаза. Успех его аналитики с биллингами расправил ему плечи.

— Всё, мужики, — Олег звонко поставил кружку на подоконник. — Я для себя решение принял. На земле мне с моим здоровьем делать нечего. Завтра пишу рапорт на перевод в Информационно-аналитический отдел. Буду сидеть в тишине, с документами работать. Там от меня толку больше будет.

— Давно пора, Олег, — усмехнулся Дерягин. — Каждому свой инструмент. У тебя голова работает как компьютер.

Я стоял спиной к кабинету, глядя в окно на залитый дождем вечерний Екатеринбург. Уличные фонари желтыми пятнами отражались в лужах. Город кутался во мрак. Они праздновали победу. Но я знал ее реальную цену.

У меня не было иллюзий. Мы выиграли бой, но не войну.

Макаров. Мой ученик. Мой бывший напарник, который знает все методы и протоколы ВГУ КГБ, потому что я сам его им учил. Он остался по ту сторону баррикад. И он не отступит. За ним стоят деньги и американские кураторы, которым нужен Сектор «Д» и технология «Инкубатора».

То, что мы получили сегодня — это просто тактическая передышка.

Рекламный блок на экране закончился, сменившись прогнозом погоды.

Шилов тяжело вздохнул, потянулся к телевизору и нажал кнопку выключения. Кинескоп глухо щелкнул, картинка сжалась в яркую белую точку и растворилась во тьме.

— Всё, мужики, — хрипло произнес полковник, поднимаясь из-за стола. — По домам. Жены заждались. Отдыхаем.

Дерягин поднялся с дивана. Он подошел ко мне и хлопнул по плечу.

— Леха. Завтра вторник. Помнишь уговор?

— Помню, товарищ подполковник, — я ровно посмотрел на него.

— В шесть вечера в спортзале Управления. Мяч не забудь, — Дерягин азартно прищурился. — Посмотрим, как ты будешь бегать, когда я тебя прессинговать начну. Пощады не жди.

— На паркете все равны, командир, — коротко кивнул я, вспомнив наш недавний стык с Шиловым.

— Разберемся.

Гулкие, полутемные коридоры Управления ФСБ встретили меня привычным запахом кофе и табака. На сегодня кабинетные игры были закончены. Впереди оставался длинный вечер.

Сначала — на ВИЗ. Спуститься в бункер к Тарасову. Нужно было на холодную голову разобрать детали сегодняшнего штурма. А после завода — домой. В «однушку», которая со вчерашнего дня перестала быть холостяцкой. Марина переехала ко мне. Так было безопаснее, и так было нужно мне самому. Уязвимость, которую я сам позволил себе завести, теперь находилась внутри моего личного периметра.

****

Штаб-квартира ЦРУ. Лэнгли, штат Вирджиния.

В стерильном, залитом холодным светом кабинете аналитического центра по Евразии не было окон. Воздух из климат-контроля пах озоном и отфильтрованной пустотой. На широком столе из матового стекла лежали свежие спутниковые снимки промышленной зоны Екатеринбурга и папки с перехваченными шифровками.

За столом стояли двое молодых аналитиков. Оба в белых рубашках с закатанными рукавами. Один из них, сглатывая сухим горлом, докладывал ситуацию.

— ...операция прокси-группы полностью провалена, сэр. Местный криминальный синдикат «Уралмаш» не смог обеспечить силовой контроль над заводом. Их командиры арестованы спецназом. Схема экономического удушения через блокировку векселей нейтрализована контрударом неизвестного игрока. Директор предприятия вывел активы. Мы потеряли темп. Проект «Инкубатор» снова вне нашей досягаемости.

Человек, сидящий во главе стола, не перебил его ни разу.

Старшему офицеру директората операций Полу Вэнсу было пятьдесят. Ни грамма лишнего веса, поджарая, высушенная фигура, короткий ежик седых волос и костюм, сидящий как влитой. Ветеран невидимого фронта, он пережил холодную войну не потому, что метко стрелял, а потому, что умел превращать людей в свои инструменты.

Вэнс смотрел на молодого аналитика немигающим, стылым взглядом светло-голубых глаз.

Пальцы старшего офицера, лежащие на стеклянной столешнице, едва заметно двигались. Указательный палец мягко, беззвучно отбивал ритм по стеклу. Тук... тук... тук...

Аналитик замялся, сбившись на полуслове. Он почувствовал внезапный, иррациональный приступ удушья. Взгляд Вэнса прошивал его насквозь, а ритм, который отбивали пальцы офицера, секунда в секунду, удар в удар совпадал с учащенным сердцебиением самого аналитика.

В Управлении об этом ходили легенды. Абсолютный физиологический слух. Вэнс чувствовал чужую биологию на животном уровне. Он подстраивался под частоту жертвы, заставляя чужое сердце биться по своим правилам.

— Русская уличная мафия, — голос Вэнса прозвучал тихо. — Это примитивный инструмент. Они годятся для того, чтобы собирать дань с коммерческих ларьков. Но когда речь заходит об извлечении технологий уровня «Инкубатора», их квалификации недостаточно.

Вэнс перевел взгляд на спутниковые снимки Верх-Исетского завода. Палец перестал отбивать ритм, и аналитик судорожно, с облегчением выдохнул.

— Четырнадцать лет назад этот объект почти был у нас в руках, — Вэнс потянулся к металлическому портфелю. — В Москве. Я тогда подошел к нему вплотную.

Офицер закрыл глаза. Ноябрь тысяча девятьсот восемьдесят первого года. Темная загородная трасса. Холодный салон черной правительственной «Волги».

В той машине сидел профессор Зорин. И там же сидел главный куратор «Инкубатора», волкодав ВГУ КГБ, полковник Анатолий Крылов. Тяжеловоз вылетел из слепой зоны, не снижая скорости и без фар. Прагматичное решение проблемы. Крылов был устранен вместе с утечкой. Вэнс гордился той операцией. Она была хирургически чистой. Но русские успели демонтировать аппаратуру и спрятать ее так глубоко, что на поиск ушло полтора десятилетия.

И вот теперь след снова найден. Здесь, засыпанном снегом промышленном городе на Урале.

Вэнс открыл глаза.

— Эксперименты с местным криминалом закончены, — жестко констатировал он, защелкивая замки портфеля. — Этот завод переходит под мой личный контроль.

— Вы полетите туда, сэр? — осторожно спросил второй аналитик. — Напрямую?

— Напрямую.

Вэнс поднялся.

— Государственный департамент уже согласовал мою должность. Я лечу в Екатеринбург в качестве нового консула по вопросам экономики Генерального консульства США. У меня будет дипломатический иммунитет и официальный доступ в любые кабинеты России. Я заберу «Инкубатор» сам.

Он развернулся и пошел к выходу. Спина прямая, шаг неторопливый.

Артур Вэнс был уверен в себе. Он все ближе к цели, к которой шел всю свою карьеру. ЦРУшник не подозревал, что человек, которого он хладнокровно убил четырнадцать лет назад на скользком московском шоссе, прямо сейчас ходит по улицам Екатеринбурга. Американец не догадывался, что Крылов снова молод, зол, носит погоны ФСБ и готов к новому этапу противостояния.

КОНЕЦ ПЕРВОГО ТОМА

Спасибо, что дочитали эту историю. Но для Крылова всё только начинается.

▶ Продолжение уже опубликовано

«Опер ФСБ России. Эхо Союза»

Ссылка на второй том: https://author.today/work/629365