Опер ФСБ России. Первая Чеченская

Глава 1 «Аргунский капкан»

Аргунское ущелье. Старший прапорщик Зуев сидел на броне БМП-2, свесив ноги к ребристым гусеницам, и чувствовал неладное.

Колонна 245-го полка — почти две сотни машин — медленно втянулась в ущелье под Ярышмарды. Справа нависала глухая, поросшая кустарником скала. Слева — крутой срыв в пропасть, к бурлящей реке. Интервалы между машинами сжаты до предела. Скорость — пятнадцать километров в час. Образцово-показательная мишень на полигоне.

Неожиданный взрыв. Зуев даже не успел осознать звук. Рефлекторно вжал голову в плечи.

Впереди, метрах в трехстах, где серпантин делал изгиб, блеснула слепящая вспышка. Головной танк Т-72 с прицепленным минным тралом дернулся. Многотонная башня подпрыгнула на месте, со скрежетом отрываясь от погона, и из люков ударил густой столб пламени.

ПТУР. Управляемая ракета с высоты.

В следующую секунду гулко, раскатисто ухнуло позади, в хвосте колонны. Замыкающую «коробочку» смели радиофугасом. Ущелье превратилось в закрытое пространство.

— С брони! К скале! — заорал Зуев, срывая с плеча автомат.

Его голос мгновенно утонул в грохоте, обрушившемся с высот. Кинжальный, многоярусный огонь ударил сразу с двух склонов. Забили пулеметы ДШК, захлопали выстрелы из гранатометов, выплевывая реактивные гранаты в запертую технику. Воздух мгновенно стал плотным от гари, осколков и каменного крошева.

Зуев скатился с брони на пыльную обочину. Рухнул на камни. Перекатился под спаренные катки остова грузовика, сгоревшего здесь еще зимой. Рядом с чавкающим, жутким звуком упал связист-срочник. Без половины головы. Мальчишка даже не успел снять рацию со спины, его пальцы продолжали конвульсивно сжимать тангенту.

Старший прапорщик видел, как работают снайперы на высотах. Профессионально. Без суеты, не тратя патроны. Первыми же пулями они срезали длинные штыревые антенны на командно-штабных машинах. Вторыми — валили офицеров, которые пытались высунуться из люков и дать команду. Колонна ослепла и оглохла в первые же тридцать секунд боя. Управление было потеряно.

— Суки... — процедил Зуев, передергивая затвор.

Это были не вчерашние чабаны с дедовскими ружьями. Наемники. Арабы Хаттаба.

Справа заверещал двигатель пробитого «Урала». Водитель выпал из кабины, объятый пламенем. Заметался по асфальту. С высот полетели заряды из «Шмелей». Термобарические гранаты ложились прямо в тентованные грузовики с боекомплектом. Детонация была такой силы, что взрывной волной Зуева швырнуло лицом в грязь, вперемешку с вытекшей солярой.

Жар от полыхающей техники стоял невыносимый. Зуев приподнялся, стер грязным рукавом кровь с глаз. Приложился к автомату, выискивая вспышки в «зеленке» на склоне. Короткая очередь. Еще одна. Бесполезно. Они били с заранее оборудованных, пристрелянных позиций в скалах. Он посмотрел на полыхающий наливник с топливом, затем на разорванную КШМ, у которой снесло всю аппаратную часть.

Над ухом злобно свистнуло. Камень перед лицом брызнул острой крошкой, едва не выбив глаз. Зуев почувствовал тупой, мощный толчок в правую ключицу. Его с силой опрокинуло на спину. Дыхание перехватило. Правая рука безвольно плетью упала на асфальт, выронив автомат.

Пробили. Сверху вниз. Прямо под ворот бронежилета.

Он захрипел, пытаясь левой рукой дотянуться до раны. Боль пришла на секунду позже — пульсирующая, разрывающая грудину.

Бой уже разбился на безнадежные очаги. Горели десятки машин. Сверху без жалости добивали раненых срочников, которые пытались отползти к реке, за укрытие парапета.

Зуев скосил глаза. Дым периодически рассеивался, и сквозь него было видно, как по крутому осыпающемуся склону легко, по-хозяйски спускаются фигуры в натовских камуфляжах и зеленых повязках. У них были новенькие разгрузки, современные рации и ухоженные бороды. «Чистильщики» шли собирать трофеи и добивать выживших.

Оценил шансы. Ноль.

Левой, непослушной рукой прапорщик нащупал на поясе ребристый корпус «эфки». Окоченевшими, враз ставшими чужими пальцами подцепил кольцо.

— Хрен вам... — прохрипел он, выдергивая чеку.

Он подтянул гранату под себя, ближе к бронежилету. Успел заметить сквозь плывущее зрение, как к нему, небрежно держа ствол наизготовку, подходит высокий бородач с пустыми глазами.

Зуев выдохнул и отпустил скобу.

****

Бронированная «таблетка» УАЗа, лязгнув изношенной подвеской, перевалилась через разбитые траки, вкатанные в асфальт, и замерла перед первым кордоном.

Я выбрался из салона и осмотрелся. Комплекс зданий Управления ФСБ России по Чеченской Республике меньше всего напоминал классическую контору с тихими коридорами и паркетными полами. Бывшие общежития превратили в ощетинившуюся стволами крепость в центре осажденного города. Окна первых двух этажей были наглухо заложены мешками с песком в три наката и заварены грубыми арматурными решетками от гранатометных выстрелов. По периметру глухой стеной стояли серые бетонные блоки, густо оплетенные ржавой, хищной «Егозой».

Во дворе, утопая в весенней грязи, застыли посеченные осколками бэтээры. На броне одного из них, прямо на трансмиссии, сушились чьи-то выцветшие тельняшки. Возле чадящей железной бочки топтались двое бойцов комендантского взвода в затасканных бронешлемах-«сферах». Они курили. В бочке догорала какая-то макулатура — черные хлопья пепла медленно оседали на лужи.

Я шагнул к КПП, предъявив новое удостоверение старшего оперуполномоченного по ОВД ОБТ УФСБ России по Чеченской республике. Железная дверь, обшитая стальным листом, лязгнула и захлопнулась за спиной, отсекая уличный шум. Но внутри тише не стало.

Управление гудело, как растревоженный улей. Коридоры узкие, свет тускло и раздражающе мигает — дизель-генераторы, спрятанные во внутреннем дворе, не справлялись с нагрузкой. Никаких отглаженных рубашек, галстуков и чиновничьей суеты. Люди мотались по зданию в потертых «афганках», «горках», свитерах крупной вязки и трофейном натовском камуфляже. Оружие здесь не сдавали в оружейку в конце смены — оно всегда было при себе. У каждого на поясе ПМ или бакелитовая кобура-приклад АПС, на плечах — потертые до белого металла стволы.

Я шел по коридору первого этажа. Вдоль облупленной, исписанной номерами полевых телефонов стены, прямо на составленных стульях спали трое бойцов РОСН — регионального отдела спецназначения. Под головами — кевларовые бронежилеты, автоматы зажаты между колен даже во сне. Грязные берцы, черные от копоти лица.

Навстречу, тяжело ступая, прошел плотный опер в разгрузке. Одной рукой он тащил за шкирку бородатого мужика со связанными пластиковым хомутом запястьями и грязным холщовым мешком на голове. Боевик споткнулся о порог. Опер, не говоря ни слова и не меняясь в лице, коротко и зло ткнул его стволом автомата между лопаток, заставляя двигаться дальше. Я чуть вжался в стену, пропуская процессию.

Нужная дверь нашлась на втором этаже, в левом крыле, где сидели антитеррористы из ОБТ. Табличек с фамилиями на дверях не было, в них просто не было смысла. Я коротко стукнул костяшками и, не дожидаясь ответа, толкнул створку.

Кабинет заместителя начальника Управления полковника Баринова напоминал командирский блиндаж. Вместо кожаного дивана для посетителей — армейская железная койка в углу, на которой валялся скомканный, прожженный в нескольких местах спальник. На стене — карта республики, густо утыканная флажками. Линии фронта нет. Враг везде. В углу надрывался вентилятор, тщетно пытаясь разогнать сизый табачный дым.

Баринов сидел за столом. Серое от хронического недосыпа лицо, глубокие черные провалы под глазами, расстегнутый ворот рубашки.

— Товарищ полковник. Старший оперуполномоченный по особо важным делам, капитан Кольцов к новому месту службы прибыл.

Баринов не вздрогнул. Он медленно поднял взгляд. Молча изучал меня. Оценивал габариты, стойку, спокойствие. Искал слабину. Не нашел.

— Вольно, капитан. Падай, — Баринов кивнул на расшатанный стул напротив.

Я сел, сохраняя прямую спину. Полковник постучал желтым от никотина пальцем по шифротелеграмме.

— Значит так. Важняк. Прибыл в мое прямое распоряжение. Москва пишет — спецпроект, полное содействие. — Баринов прикурил от дешевой зажигалки, глубоко затянулся. — Ну, давай, капитан. Удивляй. Что за фокусы нам тут Лубянка спустила?

— Глубокий профайлинг. Психологический взлом, — ровно ответил я. — Колем любого объекта в сжатые сроки. Без физики.

Лицо полковника дернулось. Он хрипло рассмеялся, переходя в кашель.

— Профайлинг? Ты хоть понимаешь, куда приехал, Кольцов? У меня за бетонкой — средневековье. Вчера колонну сожгли. А ты мне про психологию зачесываешь? Мои спецы из розыска выбивают инфу без вашей столичной херни. Засунь свои методички обратно в портфель.

— У меня не методички, полковник, — спокойно произнес я. — У меня инструмент. Уникальный актив, прибыл со мной. Сидит в изолированном блоке на первом этаже. Ломает базовые настройки психики. Выдает чистую правду.

Баринов откинулся на спинку скрипучего стула. Градус напряжения чуть спал.

— Значит так, — задумчиво повторил он, барабаня по столешнице пальцами. — Ладно, капитан. Раз Лубянка дала добро, а ты так уверен в своем «инструменте», я дам тебе шанс. Но если это пустая трата времени — пеняй на себя.

Он придвинул к себе серую картонную папку, открыл ее и извлек несколько фотографий. Бросил их передо мной. На снимках — искореженный, обгоревший металл, черные пятна копоти на камнях и накрытые плащ-палатками тела вдоль обочины.

— Шестнадцатое апреля. Аргунское ущелье, под Ярышмарды, — голос Баринова стал сухим, рубленым. — Колонна двести сорок пятого мотострелкового полка. Почти двести машин втянулись в серпантин. Справа скала, слева обрыв. Мышеловка. И она захлопнулась.

Я взял верхнюю фотографию. Оплавленный остов командно-штабной машины. Башня с антеннами снесена подчистую.

— Это не была стихийная засада, Кольцов, — продолжил полковник, ткнув пальцем в снимок. — Духи ждали наших. Позиции на высотах были оборудованы заранее, сектора обстрела пристреляны. Работали профессионально, как по учебнику. Первыми же выстрелами из ПТУРов сожгли головной танк с тралом и замыкающую броню. Заперли колонну. А дальше начался тир.

Баринов тяжело вздохнул.

— Снайперы били точно. Они выбивали связистов и старших офицеров. Не трогали срочников на броне в первые минуты, а целенаправленно лишали колонну управления. Они знали, в каких конкретно машинах едет командование, а в каких — боекомплект. Знали частоты наших авианаводчиков. Схема марша была у них на руках до метра.

— Утечка из штаба в Ханкале, — констатировал я, положив фотографию обратно на стол.

— Вероятно, но не факт. Моя задача — найти этот источник. Иначе завтра сгорит еще одна колонна.

— Зацепки есть?

— Одна, — Баринов поморщился. — Вчера при зачистке зеленки наши спецы взяли одного из нападавших. Живым. Его контузило близким разрывом гранаты, не успел отойти со своими. Местный, из ближнего круга одного из полевых командиров.

— Где он сейчас?

— В изоляторе, на цокольном этаже, — полковник сцепил руки в замок. — И мы об него зубы сломали. Мои опера работали с ним сутки напролет. Сменяли друг друга. Давили психологически, ловили на противоречиях, проводили перекрестный допрос. Обещали суд, камеру, перевод в безопасную зону, если сдаст своих. Бесполезно.

Баринов посмотрел мне прямо в глаза.

— Он идейный фанатик, Кольцов. Для него суд и тюрьма — это не угроза. Смерть — тем более. Он сидит, смотрит сквозь следователя пустыми глазами и читает молитвы. Ему плевать на собственную жизнь. Классические методы допроса с ним не работают, потому что ему нечего терять. Он считает себя мучеником.

— Понял вас, товарищ полковник, — я встал со стула. — Значит, будем ломать через его собственную картину мира.

Баринов усмехнулся одним уголком губ, достал из стола прямоугольный картонный пропуск с печатью и протянул мне.

— Камера номер три. Раз Лубянка прислала — иди, работай. Мне плевать, как именно твой «инструмент» залезет ему в голову. Мне нужен результат. Завтра утром жду тебя, капитан.

— Разрешите выполнять?

— Выполняй.

Я спустился на первый этаж левого крыла Управления, до войны его занимала бухгалтерия. Сейчас здесь располагалась закрытая зона, отсеченная от общего транзита массивной решеткой с внутренним замком.

Я выбил это помещение для Володи еще до командировки. Окна здесь выходили на стену внутреннего двора и были наглухо, внахлест заварены толстыми стальными листами. Никаких случайных пуль или осколков ВОГов.

Я провернул ключ в замке нужной двери и потянул створку на себя. Внутри бывшего кабинета было душно, но это было несравнимо лучше сырых подвалов. На массивном дубовом столе стояла лампа с зеленым абажуром, в углу притаился несгораемый сейф, а вдоль стены вытянулся потертый, но вполне комфортный кожаный диван.

Володя сидел именно на нем. Забравшись с ногами на кожаную обивку, он по-турецки скрестил худые лодыжки. В тусклом свете лампы он казался призраком. Альбинос. На фоне окружающей военной грязи, копоти и вооруженных до зубов мужиков он выглядел лабораторным образцом, случайно выпавшим из пробирки.

Услышав скрип двери, Володя поднял голову. Лицо растянулось в широкой, искренней, по-детски счастливой улыбке.

— Анатолий Иванович! — он чуть подался вперед, словно встречал лучшего друга. — А я вас ждал.

Я закрыл за собой дверь, отсекая нас от коридора. Встал у стола, скрестив руки на груди.

— Как разместился? — сухо спросил я.

— Замечательно! — Володя провел тонкой ладонью по подлокотнику дивана. — Вы не представляете, как здесь уютно. Я с самого вылета боялся, что меня в какую-нибудь общую казарму поселят. А тут — тихо. Моя среда.

Он закрыл глаза и глубоко, с наслаждением втянул носом спертый воздух кабинета, словно это был свежий горный бриз.

— Вы не представляете, Анатолий Иванович, — Володя облизнул пересохшие губы. — Я ведь столько лет в Секторе просидел. Бетон, бронестекло и лампы дневного света. Я забыл, что мир... такой огромный.

— Поясни.

— Пространство, — он открыл глаза, и в них мелькнул детский, почти лихорадочный блеск. — Когда мы летели над хребтом... Горы. Они же невероятные. Огромные. А небо? Я в Моздоке из вертолета вышел, а там ветер. Настоящий ветер бьет в лицо! Запахи... Земля, соляра, нагретый камень. Всё живое, всё пульсирует!

Володя подался вперед, его пальцы вцепились в кожаную обивку дивана.

— В Инкубаторе всё было стерильным, пресным. А здесь... здесь столько свободы! Никаких белых халатов, никаких расписаний. Ты выходишь, и над тобой нет потолка. У меня аж в висках ломит от этого масштаба. Я как будто заново дышать научился, Анатолий Иванович. Это просто праздник какой-то.

Он издал тихий смешок, искренний и счастливый, никак не вязавшийся с окружающей военной обстановкой. Я смотрел на него, не меняя позы. Меня не трогал его щенячий восторг.

— Заканчивай экскурсию, Володя, — я оборвал его одной ровной фразой.

Шагнул к столу и бросил на сукно прямоугольник картонного пропуска с печатью.

— Отдых окончен. Пора поработать. Для тебя есть клиент. В изоляторе.

Володя замер. Улыбка мгновенно пропала, лицо стало пустым, как чистый лист бумаги. Глаза альбиноса потеряли фокус.

— Кто? — глухо спросил он.

— Местный. Из ближнего круга полевого командира, — я чеканил вводные, загружая их в его голову. — Взят при зачистке. Идейный. Считает себя мучеником, физическую боль принимает как дар. Местные опера сутки ломали его прессом — сидит, читает молитвы. Инстинкт самосохранения заблокирован верой.

Володя медленно кивнул. Никакого предвкушения, никаких эмоций. Он просто обрабатывал задачу.

— Вера — это система координат, Анатолий Иванович, — тихо произнес Володя, глядя сквозь меня. — Архитектура. У любого здания есть несущая стена. Достаточно выбить один кирпич, и всё рухнет внутрь себя. Под собственным весом.

Он поднялся с дивана, одергивая мешковатый свитер.

— Мне нужны его имя, состав семьи и пять минут тишины. Я готов.

Глава 2 «Высота 714»

Спуск на цокольный этаж начался за массивной железной дверью в самом конце коридора первого этажа. С каждой ступенью выщербленной, раскрошенной на краях бетонной лестницы температура заметно падала. Подвал бывшей общаги, переоборудованный в изолятор.

Володя шел за мной след в след, словно тень. Лестничный марш уперся в глухую стену, свернул под прямым углом и закончился внутренним блокпостом. Поперек прохода был выложен надежный, в три наката, бруствер из мешков с песком. Из узкой амбразуры прямо мне в живот смотрел черный, тускло поблескивающий в полумраке ствол пулемета ПКМ. Лента заправлена, короб примкнут. Шутки здесь заканчивались.

За бруствером дежурили двое бойцов комендантской роты. Тяжелые кевларовые бронежилеты накинуты прямо поверх свитеров. Я остановился за два шага до огневой точки. Руки на виду. Молча достал из кармана разгрузки прямоугольный картонный пропуск с печатью и размашистой подписью Баринова, протянул старшему поста.

Тот подошел вразвалочку, недоверчиво взял картонку. Прищурился, вчитываясь в неровные машинописные строчки под тусклым, мигающим светом забранной в металлическую сетку лампочки. Затем он поднял взгляд и впервые посмотрел за мою спину.

Боец осекся. Среди грязи и стали стоял Володя. В своем мешковатом гражданском свитере, с болезненно-прозрачной кожей и белесыми волосами он выглядел здесь как пришелец с другой планеты. Как ошибка реальности. И он улыбался. Мягко, искренне, глядя прямо в глаза вооруженному конвоиру своими немигающими глазами, словно видел его насквозь.

Бойца ощутимо передернуло. Он быстро, словно обжегшись, отвел взгляд от альбиноса, как от прокаженного, и сунул пропуск мне обратно в руку.

— В третью? — хрипло спросил старший, мотнув головой вдоль темного коридора изолятора. — Зря только время свое теряете, товарищ капитан. Он уже сутки молчит как рыба об лед. Наши ребята из него душу трясли сменяя друг друга. Прессовали по полной программе, без перекуров. Бесполезно. Только ухмыляется, падла, и бормочет что-то на своем. Деревянный.

— Открывай, — без эмоций рубанул я, прерывая его жалобы.

Коридор изолятора представлял собой длинную узкую кишку с голыми трубами коммуникаций, змеящимися прямо под низким закопченным потолком. Камеры — это бывшие подсобки и душевые комнаты общежития, наспех переоборудованные в глухие каменные мешки. Вместо нормальных дверей проемы были закрыты грубо сваренными створками из толстого листового железа. Снаружи — массивные стальные засовы и амбарные замки.

Боец подошел к камере под номером три, небрежно намалеванным белой краской. С лязгом, бьющим по ушам, откинул металлическую задвижку, провернул ключ в замке.

Я положил руку на холодное железо двери, но перед тем как войти, обернулся к конвоиру. Взгляд прямой, фиксирующий иерархию.

— Дверь закрыть за нами на засов. Внутрь не заходить, пока я сам не постучу — нас здесь нет. Усвоил?

— Так точно, — боец кивнул слишком поспешно.

Я толкнул дверь. Она поддалась с протяжным скрипом, обнажая нутро карцера. Мы шагнули во мрак. Сзади тут же грохнуло железо, лязгнул засов, отсекая путь назад. Мы остались одни в замкнутом пространстве.

Света здесь почти не было — только узкая полоска от лампы из коридора пробивалась через щель над дверью, да крошечный, забитый грязью зарешеченный продух под самым потолком давал серый полумрак.

Пленный сидел прямо на холодном бетонном полу в углу камеры. Его правая рука была прикована коротким наручником к толстой стальной трубе отопления, намертво уходящей в бетонный пол. Его плотная камуфляжная куртка натовского образца была разорвана на плече и пропитана темными бурыми пятнами. Он тяжело, со свистом дышал сквозь нос.

Когда скрипнула дверь, он медленно поднял голову. Его глаза посмотрели прямо на меня. В нем не было ни капли страха. Ни мольбы. Там горел ровный, стеклянный, отрешенный свет фанатика. Это был взгляд человека, который уже похоронил себя для этого мира и ясно видел перед собой открытые, сияющие врата рая. Он был готов умереть прямо сейчас.

Я сделал шаг в сторону, уходя в слепую зону, и слился с полумраком камеры. Пространство теперь принадлежало Володе.

Пленный напрягся. Его глаза лихорадочно ощупывали хрупкую фигуру альбиноса. Боевик ждал удара, мата, лязга взводимого курка. Он был готов блокировать боль, привычно уходя в спасительный транс молитвы.

Володя плавно, без единого резкого движения опустился на корточки, оказавшись на одном уровне с лицом пленного. Чуть склонил голову набок, как любопытная птица, и заговорил. Мягко, тихо, почти интимно.

— У тебя правый берц зашнурован крест-накрест. А левый — прямой шнуровкой, армейской.

Голос Володи обволакивал, проникая сквозь гул в ушах контуженного.

— И размер великоват. Натер ногу на марше? Ты левша, поэтому правую ногу шнуровал второпях, неудобной рукой.

Боевик скривил разбитые губы в презрительной ухмылке, промолчал и отвернулся. Но Володе не нужен был его ответ.

Фиксация. Объект молчит, но вегетатика работает. Володя калибрует базу. Смотрит на пульсацию сонной артерии под грязным воротником. Оценивает частоту дыхания, пока мозг пленного пытается переварить абсурдность вопроса. Мозг фанатика готов к угрозам. Он не готов к обсуждению шнурков. Система выдает сбой. Устанавливается норма для этого конкретного организма в состоянии острого стресса.

— Тебе ведь больно дышать, — так же ласково продолжал Володя, не отрывая глаз от лица чеченца. — Ребро сломано. Нижнее, слева. Тебе страшно сделать глубокий вдох. Каждый раз колет, да?

Боевик едва заметно дернул щекой. Ему ломали шаблон. Враг не угрожал — враг сочувствовал его физической боли, педантично проговаривал ее вслух, словно забираясь пальцами в открытую рану.

— Аллах велик... — прохрипел пленный, выплевывая сгусток запекшейся крови на бетон. — Он заберет меня, а вы, собаки, сдохнете.

Володя улыбнулся. Искренне, тепло. Калибровка первого уровня завершена. Голос хриплый, связки перенапряжены. Зрачок расширен на семьдесят процентов.

— Сдохнем. Обязательно сдохнем, — легко согласился альбинос, чуть покачиваясь на корточках. — А ты ногти грызешь. Смотри, на указательном и большом пальцах левой руки обкусаны почти до мяса. Привычка из детства? Или нервничал, когда фугас закладывал?

Чеченец зарычал, натягивая короткую цепь наручника. Металл жалобно лязгнул о чугунную трубу. Боевик хотел спровоцировать удар, хотел вернуть допрос в привычное, понятное русло насилия, где он чувствовал себя мучеником. Эта мягкая, вкрадчивая пытка бессмысленными деталями сводила его с ума.

— Что ты несешь, шайтан?! — выплюнул он, сверля Володю налитым кровью глазом. — Давай, бей! Режь! Мне плевать на твои слова!

Володя не шелохнулся. Он продолжал сканировать объект.

— Щеку изнутри кусаешь, — задумчиво, словно сам с собой, произнес Володя. — Справа желвак ходит. Ждешь боли. Готовишься. Адреналин сейчас на пике, сердце бьется сто двадцать ударов. Если я сейчас ударю тебя — ты даже не почувствуешь. Боль только подтвердит твою правоту. Ты вцепишься в нее, как в спасательный круг.

Боевик замер. Его грудь вздымалась. Он набрал в легкие воздуха, готовясь выкрикнуть проклятие, выплеснуть накопившуюся ярость, перейти в ментальную контратаку. Он мобилизовал все свои ресурсы, всю свою веру, чтобы принять бой.

Володя посмотрел ему прямо в глаза. Выдержал двухсекундную паузу. Затем альбинос хлопнул бледными ладонями по коленям и плавно поднялся на ноги. Детская улыбка мгновенно исчезла с его лица. Глаза стали пустыми, стеклянными.

— База снята, — ровным голосом доложил Володя, отворачиваясь от пленного так резко, словно тот перестал существовать. — Рефлекторный контур зафиксирован. Триггеры промаркированы. На сегодня с ним всё.

Я коротко кивнул. Отличный ход. Перегрузить систему ожидания. Сформировать у объекта максимальную готовность к защите, а затем лишить его точки приложения силы. Адреналин останется в крови невыплеснутым. Психика начнет пожирать саму себя в замкнутом цикле ожидания.

— Выходим, — бросил я, направляясь к железной двери.

Я дважды ударил кулаком по металлу. Снаружи лязгнул засов. Мы вышли в узкий, пропахший хлоркой коридор, оставив боевика сидеть на холодном бетоне. Дверь захлопнулась.

Мы миновали внутренние посты и вернулись на первый этаж, в выделенный Володе кабинет бывшей бухгалтерии. Я плотно прикрыл за собой дверь и провернул ключ в замке, отсекая нас от коридорной суеты Управления. Подошел к столу, щелкнул тумблером лампы с зеленым абажуром. В тусклом свете кабинет приобрел вид операционной.

Володя не стал садиться на стул. Он привычно забрался с ногами на потертый кожаный диван, скрестил худые лодыжки и откинул голову на спинку, прикрыв свои глаза. Его бледное лицо казалось умиротворенным, как у человека, только что выпившего стакан хорошего вина.

Я опустился в кресло напротив. Достал из нагрудного кармана разгрузки мятую пачку сигарет, но прикуривать не стал, просто крутил картонный прямоугольник в пальцах.

— Докладывай, — ровно произнес я. — Ты снял базу. Что мы имеем физиологически?

Володя открыл глаза. В них больше не было детского восторга. Только холодный, машинный анализ эмпата, препарирующего чужое тело по мышечным волокнам.

— У него аномальная выдержка, Анатолий Иванович, — голос Володи звучал монотонно, как тиканье метронома. — Пока я сидел перед ним на корточках, он ни разу не сменил позу. Ни разу не перенес вес с одной ягодицы на другую, чтобы разгрузить затекшие мышцы спины. Базовый пульс — пятьдесят пять ударов в минуту. Для контуженного человека со сломанным ребром, ожидающего пыток, это невероятно низкий показатель. Он умеет контролировать вегетатику. Умеет замедлять сердцебиение.

Я крутнул сигарету в пальцах.

— Физические маркеры?

— Тело — карта, — Володя чуть улыбнулся одними уголками губ. — У него специфическая мозоль на указательном пальце правой руки. Фаланга огрубела. Но интереснее другое. Вы обратили внимание на его правую сторону?

— Гематома на скуле. И разорвана куртка на плече.

— Куртка разорвана не от удара, — Володя подался вперед, его глаза хищно блеснули. — Там застарелая потертость ткани на локте. Такая же потертость на правом колене. Но главное — ключица и скула. Под гематомой от приклада местного сержанта есть другая, желтая, сходящая синячина. И на скуле кожа счесана до лимфы.

— Это снайпер, — констатировал я, бросив пачку сигарет на стол. — Причем работал из тяжелого калибра. СВД бьет в плечо жестко, а если трофейная английская «бурка» под винтовочный патрон — она вообще ключицы сушит.

— Снайпер, — довольно кивнул Володя. — Причем очень уставший снайпер.

— Уставший после боя?

— Нет, — альбинос прищурился. — Он был истощен еще до боя. У него застужены почки и воспалены лимфоузлы на шее. Я чувствую этот тупой, тянущий фон боли в его теле. Он не просто лежал на позиции. Он лежал там очень долго. На холодном камне. Гораздо дольше, чем требует обычная засада. Он вымерз до костей, Анатолий Иванович.

Я сцепил пальцы в замок. Снайперы на этой войне — товар штучный, элитный. Это не обкуренный молодняк с автоматами, который гонят на броню. Снайпер работает автономно. Он выбирает позицию заранее, оборудует лежку, маскируется. Он приходит на место первым.

— Почему ты прервал допрос? — я посмотрел Володе в глаза. — Ты нащупал триггеры. Ты вскрыл его реакцию. Почему не дожал до конца прямо в камере?

Володя вздохнул, словно объяснял прописные истины неразумному ребенку.

— Потому что в камере он — мученик. Карцер — это его зона комфорта, как бы парадоксально это ни звучало.

Альбинос спрыгнул с дивана и бесшумно прошелся по кабинету, поглаживая корешки старых папок на стеллаже.

— Поймите механику, Анатолий Иванович. Пока он сидит в говне, прикованный к трубе, его психика защищается религией. Он страдает за веру. Каждая минута в темноте делает его святее в собственных глазах. Если бы я начал давить его там до упора, он бы просто ушел в глухую кататонию. Отключил бы сознание. Он готов умереть в подвале, потому что подвал делает его героем. Чтобы выпотрошить его память, мне нужно выбить его из образа жертвы.

— Предлагай.

Володя остановился и посмотрел на меня в упор. В желтом свете лампы его лицо казалось маской из тонкого фарфора.

— Мне нужна его среда обитания. Место, где он был не жертвой, а хищником. Хозяином положения. Отвезите его обратно в Аргунское ущелье. На его снайперскую лежку.

Я молчал, оценивая уровень безумия этого плана. Володя продолжал, его голос вибрировал от предвкушения:

— Погрузите его в сенсорную память. Пусть он снова увидит эту высоту. Пусть вдохнет запах сгоревшего металла, который там еще не выветрился. Пусть почувствует под ногами камни. Там, на месте, его нейронные связи загорятся как новогодняя гирлянда. Религиозная броня слетит, потому что там он помнит себя убийцей. И вот в этот момент, когда его сознание будет открыто, я его вскрою. Он сам всё отдаст.

— Собирайся, Володя, — я поднялся из-за стола, закидывая пачку сигарет обратно в карман. — Одевайся теплее, в горах сейчас сыро.

— Мы едем? — альбинос расплылся в счастливой, пугающей улыбке.

Я шагнул к двери.

— Буду выбивать нам броню, прикрытие и РОСН, чтобы мы не остались в этом ущелье навсегда.

Баринов матерился так, что дрожали стекла в его прокуренном кабинете. Он обещал лично пустить меня на консервы, если я угроблю его людей ради «московских фокусов», и клялся, что отправит Володю обратно в столицу в цинковом ящике. Но результат полковнику был нужен еще вчера. Поэтому через час мы стояли во внутреннем дворе Управления.

Мы шли колонной из трех машин. Впереди и замыкающим — хищные, тупорылые силуэты БТР-80, плюющиеся сизым дизельным выхлопом. В центре пылил груженный, кустарно обшитый толстыми бронелистами «Урал».

Баринов дал добро только по одной причине — сейчас ущелье кишело нашими войсками. После бойни федералы стянули туда саперов, бронетягачи и десантуру, чтобы зачистить высоты и вытащить сгоревший металл вместе с двухсотыми. Дорога временно превратилась в охраняемый коридор, утыканный блокпостами. Сунься мы туда в обычный день — сожгли бы за пару километров.

Ехать внутри десантного отделения на этой войне считалось верным самоубийством. При подрыве на радиофугасе или прямом попадании кумулятивной гранаты из гранатомета весь экипаж внутри раскаленной бронекапсулы мгновенно превращался в трупы. Поэтому все ехали «на броне». Мы сидели на покатых бортах, свесив ноги в открытые десантные люки, чтобы при первом же хлопке выстрела или щелчке засады рыбкой скатиться вниз, под защиту колес.

Эскорт состоял из пяти бойцов РОСН. Это были не испуганные восемнадцатилетние срочники в выцветшей, висящей мешком «флоре». Это были жилистые мужики. Потертые брезентовые «горки», банданы, титановые шлемы «Сфера», снятые и притороченные к разгрузкам. От них густо пахло потом, оружейной смазкой, табаком и той специфической, злой усталостью, которая бывает только у людей, ежедневно играющих со смертью в русскую рулетку. Они держали автоматы на боевом взводе, их стволы непрерывно, как локаторы, сканировали обочины.

Пленный сидел между нами на броне. На его голову натянули грязный холщовый мешок, стянув горловину паракордом на шее, чтобы он не мог ориентироваться в пространстве и подать знак своим. Его правая рука была намертво прикована наручником к массивной швартовочной скобе БТРа. Он сидел ссутулившись, вжимая голову в плечи, ожидая удара из темноты в любую секунду.

Грозный остался позади. Колонна втянулась в предгорья. Начиналось Аргунское ущелье. Грязная, пропахшая смертью человеческая война резко закончилась, уступив место вечной, равнодушной и невероятно красоте Кавказа.

Воздух изменился. Он стал чистым, разреженным, ледяным. Он резал легкие с непривычки, смешиваясь с едким запахом сгоревшей соляры от идущего впереди БТРа. Пахло талым снегом с далеких вершин, влажным мхом и густой, дурманящей хвоей реликтовых лесов.

Справа, за узкой кромкой выщербленного асфальта, уходил вверх отвесный скальный массив. Слева зияла пропасть, на дне которой дико ревела, билась о валуны мутно-изумрудная река Аргун, вспениваясь на порогах белыми бурунами. А над всем этим нависало небо нереально глубокого, пронзительно-синего цвета, какое бывает только в горах.

Я скосил глаза на Володю. Альбинос сидел на броне, крепко вцепившись тонкими пальцами в скобу, и подставлял лицо встречному потоку ледяного ветра. Глаза закрыты. Бледная кожа слегка порозовела. Он жадно, широко раздувая ноздри, втягивал в себя этот воздух. Его губы растянулись в блаженной, почти экстатической улыбке.

Для парня, который провел лучшие годы своей жизни запертым в бетонных боксах и лабораториях секретного Сектора, этот выезд был передозировкой свободы. Он упивался пространством. Он не замечал ни тряски многотонной машины, ни жесткой ребристой брони под собой, ни хрипа рации у старшего группы. Он физически впитывал в себя мощь этих гор, их первобытную энергию.

Спецназовцы РОСН косились на него со смесью усмешки и суеверного страха. Нормальный человек не мог так расслабленно и искренне кайфовать, сидя на броне в самом опасном ущелье Чечни. Среди суровых, заросших щетиной бойцов, готовых убивать, этот белый, прозрачный мальчик в гражданском свитере выглядел непривычно. Как призрак, который точно знает, что смерть ему не грозит.

Я отвернулся от Володи и перевел взгляд на пейзаж. Я давно отучился видеть пейзажи. Глаз автоматически цеплял только сектора и укрытия. Для меня Кавказ перестал быть чудом природы.

Трехмерная карта угроз. Я смотрел на густой, живописный лес, покрывающий склон горы, и видел «зеленку» — отличную маскировку для закладки базы боевиков и скрытых путей отхода. Я смотрел на красивый, изрезанный трещинами скальный карниз над дорогой, и видел огневую позицию для пулеметного расчета, который сможет накрыть колонну кинжальным огнем сверху вниз, оставаясь неуязвимым для ответного огня из стрелкового оружия. Я оценивал крутой изгиб серпантина не как живописный вид на реку, а как естественную мышеловку. Мертвую зону видимости, где достаточно подорвать фугас под головной машиной, а из РПГ сжечь замыкающую, чтобы запереть всю колонну на узкой полоске асфальта и в упор расстрелять ее, как в тире.

Красота не имела значения. Значение имели только сектора обстрела, дистанция прямого выстрела и укрытия. Любой куст рододендрона таил в себе смерть.

Колонна начала сбрасывать скорость. Рев дизелей перешел на низкие, натужные обороты. БТР перевалился через выбоину в асфальте и замер, дернув тормозами.

Старший группы РОСН, сидевший рядом со мной — крупный мужик с позывным «Клещ» — дважды хлопнул ладонью по броне.

— Приехали, товарищ капитан. Высота семьсот четырнадцать. Ярышмарды.

Я спрыгнул с брони на асфальт, чувствуя, как хрустит под берцами каменная крошка.

Воздух здесь тоже изменился. Пахло горелой резиной, паленым мясом и стылым металлом. Дорога была изуродована глубокими воронками от фугасов, обочины почернели от копоти. Чуть дальше рычали двигателями армейские тягачи БРЭМ, стаскивая в кучу обугленные остовы грузовиков. Мы стояли на гигантском кладбище, где два дня назад сожгли двести сорок пятый полк.

Я кивнул Клещу на пленного.

— Снимай мешок. Пора работать.

Глава 3 «Работа по адресу»

Клещ рванул завязки паракорда. Грязный мешок слетел с головы пленного.

Боевик зажмурился от режущего горного солнца, инстинктивно вжал голову в плечи. Его глаза забегали по сторонам, узнавая местность.

Володя изменился мгновенно. Словно кто-то щелкнул невидимым тумблером, подав питание на боевой контур. Расслабленный, упивающийся свежим воздухом подросток исчез. Спина выпрямилась. Бледное лицо превратилось в застывшую алебастровую маску. Он вошел в поток.

— Снимите с него правый наручник, — голос Володи стал сухим, хлестким, лишенным малейших эмоций. — Оставьте только левый, на цепи.

Клещ нахмурился. Матерый командир РОСН, прошедший не одну командировку, не привык получать команды от бледных штабных юношей в гражданских свитерах.

— Эй, парень, ты рамсы не путай, — рыкнул спецназовец, перехватывая пулемет. — Он мне сейчас в зеленку рванет или бойцу кадык вырвет.

— Он никуда не рванет. Его адреналин на нуле. Снимите браслет. Мне нужна свободная моторика его кисти, — Володя даже не посмотрел на Клеща. — И встаньте так, чтобы солнце не падало ему на лицо. Мне нужен ровный свет на его зрачках. Вы сбиваете мне калибровку.

Клещ побагровел, открыл рот, чтобы осадить выскочку, но наткнулся на мой спокойный кивок. Я подтверждал полномочия эмпата. Спецназовец сплюнул под ноги. Щелкнул замок браслета. Двое росновцев встали по бокам, загородив солнце широкими спинами.

Володя даже не моргнул. Он проигнорировал ствол пулемета и рык спецназовца с такой пугающей неадекватностью, словно перед ним была пустота. Эта клиническая отстраненность сбила Клеща с толку сильнее ответной агрессии. Бойцы переглянулись, почувствовав неладное, и молча взяли сектора на прицел.

— Мы его вот тут взяли, товарищ капитан, — один из бойцов ткнул стволом автомата в сторону глубокой воронки от стодвадцатимиллиметровой мины на склоне. — Зеленку утюжили, его близким разрывом приложило. Контузия.

Володя подошел к пленному вплотную. Взял его за левое запястье, нащупывая пульс двумя бледными пальцами. Второй рукой властно взял чеченца за подбородок, заставив смотреть на воронку.

— Нет, — бросил альбинос. — Пульс шестьдесят. Зрачок стабилен. Вегетатика спит. Это просто яма, куда он свалился при отходе. Ему здесь не страшно. И здесь он не чувствовал себя хозяином жизни. Позиция не тут.

Володя потянул боевика за цепь наручника, заставляя сделать шаг вверх по каменистому склону. Пленный зарычал, попытался упереться, но Володя дернул цепь с неожиданной для его комплекции силой.

— Идем. Ты сам мне покажешь.

Началась работа живого локатора. Альбинос толкал боевика в спину, заставляя его сканировать местность взглядом, а сам безотрывно следил за его лицом и сонной артерией на шее.

— Правее... — шептал Володя, считывая микрореакции. — Дыхание сбилось. Выше, к валунам.

Мы карабкались по осыпи вслед за ними. Бойцы шли рассыпным строем.

— Вот тут, — Володя резко остановил пленного. — Спазм жевательной мышцы. И пульс скакнул до девяноста. Мы на месте.

Я осмотрелся. Скальный карниз над дорогой. Естественная расщелина между двумя монолитами, густо заросшая колючим кустарником. Снизу, с трассы, это место сливалось с общим фоном горы. Сверху открывался обзор на весь изгиб серпантина. До обугленных остовов коробочек — метров триста. Выверенная дистанция для работы снайпера.

Клещ присвистнул и полез под нависший валун. Никаких блестящих гильз — профессионал ссыпал их в карман разгрузки или они падали на подстеленную плащ-палатку. Но земля рассказала всё.

Мох и прелая прошлогодняя листва на дне расщелины были не просто примяты весом человеческого тела. Они пожелтели. Выгорели от долгого контакта с сырой одеждой и конденсатом. В самом углу, приваленная мелким камнем, лежала пластиковая бутылка с мутной жидкостью на дне. Снайпер не отходил по нужде, чтобы не демаскировать себя запахом мочи в лесу и лишним движением. Чуть в стороне Клещ поднял концом ствола две разорванные картонные упаковки от армейских химических грелок.

— Товарищ капитан, — спецназовец повернулся ко мне. — Тут лежка обжитая. Чех тут провалялся часов тридцать, не меньше. Всю ночь на камнях мерз, грелки жег.

Засады так не готовят. Горы быстро забирают тепло. Лежать сутки на камне — значит к началу боя потерять чувствительность пальцев от холода. Они подтягиваются на высоты за час-два до прохода колонны. Если снайпер мерз здесь сутки, значит, он пришел вчера утром. Чеченцы ждали колонну днем ранее.

Произошел суточный сбой тайминга. Информатор в штабе слил первоначальный план марша. Но командование перенесло выход на сутки (из-за тумана, нелетной погоды для вертолетов прикрытия или задержки саперов). Предатель не знал об отмене. Круг сужается. Крот имел доступ к первоначальному плану в автопарке, но не имел допуска на утренние офицерские брифинги, где план меняли.

Я еще не успел озвучить этот вывод, как Володя сделал следующий ход. Он шагнул к пленному. Боевик загнанно смотрел на свою раскрытую позицию. Его тайна была обнажена. Альбинос встал вплотную к нему.

— Ты замерз тут как собака, — ядовитым шепотом начал Володя, прощупывая новую болевую точку. — Твои почки превратились в лед. Потому что человек, который продал вам время, ошибся. Боевик заскрипел зубами.

— Твой Амир платил за это русскому офицеру? — Володя бросил первый маркер.

Глаза пленного пусты. Пульс ровный. Мимо.

— Прапорщику из штаба? Связисту?

Нет реакции.

— Кто принес вам время выхода? Кто он? Кабан из автопарка? Вольнонаемный? Глаз боевика дернулся. Разбитая губа скривилась. Пульсация на шее выдала резкий скачок.

Володя отшатнулся от него, словно откусил горький кусок. На его бледном лице расцвела довольная, хищная улыбка.

— Брезгливость, — громко сказал альбинос, поворачиваясь ко мне. — Он его презирает.

Я подошел ближе.

— Поясни.

— Их крот — не офицер. Не солдат. Этот гордый воин считает его грязью. Обслугой, — Володя указал пальцем на пленного. — Женщину-уборщицу он бы воспринял как данность, без таких эмоций. А тут — мужчина. Тот, кто чинит проводку, метет плац или выносит мусор. Трус, продавший своих хозяев за копейки. Для снайпера этот человек — пыль под ногами. Ничтожество, из-за ошибки которого он отморозил здесь нутро.

Мозаика сложилась. Гражданский вольнонаемный персонал базы в Ханкале. Местный мужчина. Имеет свободный доступ к визуальному осмотру техники, но физически лишен допуска к оперативным совещаниям штаба.

Я развернулся к Клещу.

— Пакуйте его обратно. Мешок на голову.

Спецназовец, переваривая увиденное, молча кивнул и дернул пленного за цепь.

— По машинам, — я посмотрел на сгоревшую внизу колонну, намечая следующий маршрут. — Едем в Ханкалу.

Дорога от Ярышмарды до Ханкалы заняла два часа. Сорок километров разбитого фугасами и траками асфальта, увязших в весенней распутице блокпостов и постоянного ожидания выстрела в спину. Мы тряслись на холодных ребристых бортах БТРа, увозя с собой пленного и кусок разгаданной головоломки.

Ханкала встретила нас оглушающим ревом маневровых вертолетов и едким, въевшимся в самую землю запахом дизеля, каши и армейского быта. Огромный военный муравейник, Главная база Объединенной группировки кипела. Здесь формировались колонны, здесь сидели генералы, здесь принимались решения, за которые потом расплачивались кровью в горах.

Я приказал Клещу загнать машины в отстойник возле комендатуры. Володю оставил внутри десантного отделения «Урала» под присмотром спецов. Сам спрыгнул на землю и направился к вагончикам военной контрразведки.

Модули ВКР располагались в центре базы, отгороженные от остального гарнизона «егозой» и надолбами. Пробиться к начальнику местного отдела оказалось сложнее, чем пройти мимо духов в зеленке.

В тесном прокуренном предбаннике дорогу мне преградил задерганный майор с красными от хронического недосыпа глазами.

— Стоять. Куда прешь?

— К начальнику отдела, — ровно ответил я, не сбавляя шага. — По делу 245-го полка.

— Полковник занят! — майор шагнул наперерез, уперев руку мне в грудь. — Там Москва на проводе. Жди здесь. Тут до тебя очередь из штабных с лампасами, а ты вообще из местных. Выйди за дверь.

Я не стал вступать в дискуссию. Плавно, без замаха сбил его руку, сделал шаг вперед и толкнул дверь кабинета.

Полковник Мельников сидел за столом, заваленным пухлыми папками, пепельницами с горами окурков и какими-то скомканными схемами. Седой, осунувшийся мужик. Расстегнутый ворот рубашки, синяки под глазами размером с пятак. Он бросил телефонную трубку на рычаг и вскинул на меня колючий, злой взгляд.

— Ты кто такой? Тебя стучаться не учили? — прохрипел Мельников.

Я подошел вплотную к столу.

— Старший оперуполномоченный по ОВД СЗКСБТ Управления по республике, капитан Кольцов. У меня прямой приказ Баринова. Я работаю по утечке марша колонны.

Мельников откинулся на спинку скрипучего стула и криво, безрадостно усмехнулся.

— СЗКСБТ? Местные прислали капитана учить меня работать? — голос полковника сорвался на хрип, он указал рукой на горы папок. — У меня тут проходной двор! Меня из Москвы каждый час дрючат, шкуру снимают живьем. Иди гуляй, Кольцов. Без сопливых разберемся.

— Не разберетесь, товарищ полковник, — спокойно констатировал я, глядя ему в глаза. — Вы сейчас допрашиваете всех подряд. Переворачиваете базу вверх дном.

— А ты умный! — вспылил Мельников, ударив кулаком по столу так, что подпрыгнула пустая кружка. — Да, все знали! О выходе колонны знали операторы связи, тыловики, штабные крысы, авианаводчики, местные менты из завгаевских, которые с нашими чай пьют! Списки подозреваемых — триста человек! Триста! Я их до конца войны через полиграф гонять буду! Крот мог быть кем угодно.

Я дождался, пока он выдохнет. Положил обе ладони на край его стола.

— У нас есть зацепки. Записывайте. Крот — мужчина. Местный чеченец из вольнонаемного состава базы. Не офицер. Не солдат. Не сотрудник милиции.

Мельников нахмурился, его рука инстинктивно потянулась к пачке сигарет.

— С чего взял?

— Мы взяли живого духа прямо с лежки над ущельем.

Я начал выкладывать факты на стол.

— Первое. Источник работает прямо здесь, на территории. Он имеет визуальный доступ к зоне автопарка. Он не просто передал время. Он слил приметы конкретной командно-штабной машины. Знал, что у нее голая запаска и нестандартное крепление бревна на левом борту. Значит, он ходил между техникой накануне выхода.

Мельников прикурил, жадно затянулся. Взгляд стал цепким.

— Второе, — я чуть понизил голос. — Снайпер духов лежал на позиции над Ярышмарды тридцать часов. Он вымерз на камнях до воспаления лимфоузлов. Они ждали колонну вчера, полковник.

Сигарета в пальцах Мельникова замерла на полпути к губам. Пепел упал на стол. До старого контрразведчика начало доходить.

— Информатор слил первоначальный план марша, — чеканил я. — Но он покинул базу или сдал смену до того, как выход колонны перенесли на сутки из-за тумана. Он физически не знал об отмене. Ищите вольнонаемного, который крутился в автопарке утром, но ушел домой до обеда.

Усталость на лице Мельникова испарилась, смытая выбросом оперативного адреналина. Триста подозреваемых, тонны макулатуры и бессонные ночи только что сжались до одного конкретного фильтра. Из огромного стога сена выдернули почти все лишние травинки.

Полковник бросил сигарету мимо пепельницы. Рванул на себя трубку полевого аппарата.

— Дежурный! Ко мне Кравченко и Ильина! Бегом, твою мать! — заорал он в трубку. — Тащите табели учета рабочего времени гражданского персонала за пятнадцатое число! Фильтруем чеченцев, только мужиков. Кто работал в зоне стоянки двести сорок пятого, но ушел за КПП до четырнадцати ноль-ноль!

Он бросил трубку и посмотрел на меня. В глазах горел охотничий азарт.

— Если ты прав, Кольцов... Я тебе лично ящик коньяка в Управление отправлю.

Через пять минут дверь распахнулась. Влетел запыхавшийся опер с одной-единственной тонкой картонной папкой в руках.

— Товарищ полковник! Один совпадает! — опер сглотнул, бросая папку на стол перед Мельниковым. — Мусаев Иса. Электрик из квартирно-эксплуатационной части. Утром тянул кабель освещения в боксах автопарка. Ушел с территории базы в одиннадцать тридцать. Жаловался в санчасти на высокое давление, взял отгул.

Мельников раскрыл папку. На нас смотрело черно-белое фото мужчины лет сорока с жидкими усами.

— Где он живет? — сухо спросил полковник. — Поселок Алды. Улица Заречная.

****

Броня осталась в Ханкале. Гнать рычащие дизелями БТРы в частный сектор, где половина домов — это готовые схроны, а вторая половина — сочувствующие, значило сорвать операцию еще на подъезде. Для адресной работы нужен был скальпель, а не кувалда.

Мы перекатились в наглухо тонированную «буханку» и неприметную «Ниву» без номеров. Внутри нагретого солнцем УАЗа стояла удушливая жара, пахло бензином, пылью и кислым табаком. Из местной комендатуры выдернули завгаевского участкового — щуплого чеченца Аслана в мешковатой форме. Отмычка для запертых дверей.

Володю я оставил в салоне, приказав даже не высовываться. Ему на штурме делать нечего.

Алды, высокие глухие заборы из красного кирпича. Улицы вымерли. Только брехали цепные псы, они не затыкались, чувствуя чужаков. Машины тормознули за два дома до адреса. Бойцы РОСН посыпались из салона бесшумно, как серые тени в пыли. Никакого лязга, всё железо примотано изолентой, лица стянуты масками. Двое ушли перекрывать задний двор и огороды. Клещ с тремя спецами взял на контроль периметр.

Мы с командиром вжались в слепую зону у кирпичного столба рядом с зелеными металлическими воротами. Аслан подошел к калитке.

— Иса! — участковый застучал кулаком по железу. — Открывай! Схьадилла! Паспортий проверка ю, лулахошкара счетчикна жалоба еана!

Я не знал языка, но перевод тут не требовался. Стандартное требование открыть дверь, проверка паспортов и жалоба соседей на счетчик. Бытовая отмычка.

За забором скрипнул гравий. Послышались быстрые, смазанные шаги. Я задержал дыхание, привычно сканируя взглядом мертвые зоны двора.

Лязгнул засов. Калитка приоткрылась на ширину ладони. В щели мелькнуло настороженное лицо с жидкими усами. Иса. Участковый дернулся, рука рефлекторно легла на кобуру. Эта микросекундная заминка и запах чужаков выдали нас с головой. Электрик отшатнулся назад, бросая вес тела на калитку. Металл захлопнулся, засов с той стороны с грохотом встал на место. Во дворе загремели убегающие шаги.

— Уходит! Работаем! — рявкнул Клещ.

Двое бойцов с разбегу ударили плечами в зеленый металл, вырывая замок с мясом. Калитка рухнула. РОСН хлынул во двор. И вот тогда из разбитого окна дома ударила длинная, истеричная очередь. Аслан, сунувшийся следом за спецами, коротко вскрикнул. Автоматные пули раздробили ему бедро и плечо.

Через изуродованную калитку во двор полетели две «Зари-2». Двойной оглушительный хлопок. Вспышка мазнула по глазам даже сквозь прикрытые веки. Ударная волна туго толкнула в грудь.

Спецы не полезли в лоб. Врываться нахрапом в замкнутый двор, откуда только что отработал автомат — верная смерть. РОСН начал работать с периметра, плотно подавляя огневые точки. Захлопали короткие, сухие очереди. Из уцелевшего окна дома кто-то высадил заряд картечи из двустволки, сбрив ветки абрикосового дерева над забором. В ответ туда мгновенно влетел ВОГ из подствольника. Окно вынесло наружу вместе с рамой, занавеской и куском кирпичной кладки.

Я сидел в мертвой зоне за бетонным столбом. Сквозь звон в ушах я слушал, как переговариваются бойцы. Они зашли во двор только после того, как превратили фасад в решето. Никакой суеты. Хлопки выстрелов зазвучали уже внутри помещений — классические «двойки» в центр масс.

В дальней комнате раздалась последняя короткая очередь. И тишина. Зачистка заняла три долгие минуты.

— Чисто! — хрипло рявкнул Клещ из глубины двора.

К раненому участковому подбежал медик. Я направился в дом. В прихожей висела плотная пороховая взвесь. Пыль, едкий запах кордита. Подошвы берцев хрустели по битому стеклу и гильзам. На полу лежал старик с простреленной грудью, рядом валялось охотничье ружье. Чуть дальше, в коридоре — еще одно тело молодого парня.

Я перешагнул через кровь и зашел в спальню.

Электрик Иса Мусаев сидел, привалившись спиной к кровати. В его груди зияли пулевые отверстия, камуфляжная рубашка стремительно пропитывалась темно-вишневым. В скрюченных пальцах он намертво зажал короткоствольный АКСУ. Глаза остекленели.

Клещ сдвинул на затылок иссеченную осколками штукатурки «Сферу», вытирая грязное от копоти лицо.

— Всё, капитан. Дом под контролем. Трое жмуров. Жаль, живым твоего крота не взяли.

Обыск занял десять минут. Я простучал стены и сдернул старый шерстяной ковер. Доски под ним чуть скрипели, одна из щелей была шире остальных. Поддев ножом плохо пригнанную половицу, я запустил руку в образовавшуюся нишу.

На свет появился увесистый прямоугольник дорогого японского радиосканера «Yaesu». Настоящая мечта радиолюбителя и шпиона, стоящая серьезных денег. Рядом легла общая школьная тетрадь в клеточку и плотный, запаянный целлофановый пакет.

Я раскрыл тетрадь. Колонки цифр. Позывные авианаводчиков, частоты связи полка, расписание сеансов радиообмена. Рванул пакет. На пыльный пол выпала пачка. Новые, хрустящие стодолларовые купюры с «большой головой» Франклина, туго стянутые аптечной резинкой.

Я сунул тетрадь и деньги во внутренний карман разгрузки. Сканер кинул Клещу.

— Сворачиваемся, командир.

Глава 4 «Ярмарка тщеславия»

Моя комната отдыха в Управлении находилась на первом этаже, в жилом секторе. На столе, покрытом порезанным клеенчатым полотном, сохла открытая банка армейской тушенки с белым наплывом жира. Я сидел на венском стуле с отломанной рейкой и смотрел в угол. Там, на полурассохшейся тумбочке, гудел телевизор «Горизонт». Вместо выломанной пластиковой ручки переключателя каналов из серого корпуса торчали пассатижи. Экран с неприятным щелканьем поддрагивал, ловя через сломанную штыревую антенну слабый сигнал с грозненского телецентра.

На экране разворачивался иной мир. Известный усатый ведущий в темном костюме с бабочкой сочным, поставленным голосом орал на всю студию:

— Крутите барабан!

Зал взрывался аплодисментами. Полная женщина в цветастом платке, приехавшая из глубинки, смущенно улыбалась в камеру и доставала из плетеной корзины двухлитровую банку с солеными огурцами.

Щелчок — и программа ушла на рекламную паузу. На экране под жизнерадостную музыку возник аккуратный желтый контейнер. Красивая дикторская речь убеждала, что маргарин «Rama» — это лучший выбор для каждой семьи, а хлеб и масло созданы друг для друга. Следом пошел ролик с брутальным американским копом, жующим «Stimorol» на капоте своего патрульного авто.

Рекламный блок резко оборвался. На экране возникла темная студийная заставка. Появился диктор программы «Время» с застывшим, преувеличенно строгим лицом.

— Внимание, экстренный выпуск, — диктор сделал паузу, собирая внимание аудитории. — Как только что стало известно нашей редакции, в районе чеченского села Гехи-Чу в результате специальной операции уничтожен лидер сепаратистов Джохар Дудаев. По предварительным данным, сигнал его спутникового телефона «Инмарсат» был перехвачен...

Картинка сменилась архивными кадрами: Дудаев в папахе, Дудаев на митинге, Дудаев с пистолетом на поясе.

Пахан мертв. Иллюзия единого чеченского фронта испарилась. Для Москвы это победа. Для нас на земле — начало большого хаоса. Полевые командиры — Радуев, Басаев, Гелаев — не побегут складывать оружие. Они начнут рвать наследство. Делить каналы поставок, деньги, сферы влияния. Начнется грызня, в которой каждый попытается доказать свою лютость. Расклад усложнился.

Новости тем временем переключились на другой сюжет. На экране появилась суетливая картинка из аэропорта: вспышки фотокамер, толпа журналистов, микрофоны с логотипами ОРТ и НТВ.

В центре кадра стоял банкир по имени Борис Березовский. Невысокий, с плешью, в дорогом, но слегка мешковатом импортном костюме. Он двигался нервно, порывисто, постоянно жестикулируя короткими пальцами. Его глаза на узком лице бегали, фиксируя реакцию прессы.

— Смерть Дудаева — это не просто веха, это окно возможностей! — быстро, чуть пришепетывая, заговорил Березовский прямо в микрофоны. — Мы обязаны остановить бессмысленное кровопролитие. Гражданские институты и крупный бизнес должны взять на себя ответственность за мирный процесс. Мой фонд уже ведет переговоры через посредников. Мы начнем масштабную программу по освобождению наших военнопленных. Выкуп каждого солдата — это наш долг перед матерями!

Я подался вперед, опираясь локтями о колени.

— Вова, — не поворачивая головы, позвал я.

Из темного угла комнаты, где на продавливаемой панцирной койке тихо сидел альбинос, донеслось шуршание. Володя подошел, встал за моей спиной. Его бледное лицо отражалось в тусклом стекле кинескопа.

— Видишь этого человека? — я ткнул пальцем в экран, где Березовский садился в черный «Мерседес».

— Вижу, — тихо прошелестел Володя. — Он очень быстрый, Анатолий Иванович. У него внутри все горит. Он не думает словами, он думает схемами. Но эфир резаный. Картинка рваная, нарезка по три секунды. Я не могу зацепить глубокую реакцию. Мне мало этого отрывка.

— Тебе нужны нестиранные исходники, — закончил за него я. — Полные записи пресс-конференций, сырой материал без телемонтажа.

— Да. Где он не контролирует мимику. Где его сбивают вопросами из зала. Мне нужно минут двадцать непрерывного кадра. Тогда я нарисую вам его карту. Я буду знать, на чем он споткнется, когда начнет врать.

Я поднялся со стула, взял с тумбочки кепку.

— Будут тебе исходники.

Вышел в коридор, направился к узлу связи. В капонире связистов стоял забранный в стальной кожух аппарат ВЧ-связи с массивной черной трубкой. Секретный канал, закрытый через шифровальную аппаратуру ЗАС.

Я набрал двухзначный код направления, затем номер коммутатора на Лубянке. Через двадцать секунд щелчков и шороха в трубке отозвался дежурный. Я назвал свой позывной и код допуска. Только после этого линию переключили. Пауза затянулась на полминуты, затем раздался глуховатый баритон генерала Аристова:

— Слушаю тебя, Кольцов. Докладывай коротко. Что по 245-му полку?

— Информатор ликвидирован, товарищ генерал. Вольнонаемный КЭЧ Мусаев. Сняли со снайпера зацепки, вычислили по графикам выходов. При попытке оказать сопротивление спецназ Мусаева обнулил. На месте изъяли радиосканер, тетрадь с сеткой частот связи полка и пачку валюты.

В трубке послышался вздох рельефного облегчения.

— Пойдет, Кольцов. Баринов уже отписал шифровку, но от тебя подтверждение важнее. Что дальше?

— Дальше у нас Березовский, Анатолий Сергеевич, — ровно ответил я. — Он вылез в новостях. Объявил программу выкупа пленных. Скоро будет в республике с наличкой. Нам нужно проработать его до захода на территорию.

— И что ты предлагаешь?

— Мне нужны все архивные видеозаписи его выступлений. Немонтированные исходники, сырые видеокассеты со съемок ОРТ и НТВ. Все его интервью за последние полгода. Срочно.

В трубке повисла тишина. Генерал Аристов явно не ожидал такого запроса от опера на передовой.

— Тебе зачем телевизионный архив, капитан? Ты там киностудию открываешь?

— Хочу провести эксперимент в рамках проекта «Эхо Союза», поработать с Владимиром.

Аристов помолчал секунды три.

— Думаю, проблем не будет. С экспериментами не заигрывайся, решай задачи, которые ставит тебе Баринов.

— Принял, товарищ генерал. Конец связи.

Из узла связи я прямиком направился в кабинет заместителя начальника Управления полковника Баринова, через десять минут там назначено совещание.

За Т-образным приставным столом сидели шестеро. Я сел с краю, молча слушал.

Баринов председательствовал, после мое прибытия сразу начал совещание.

— Завтра в четырнадцать ноль-ноль на нейтральной полосе у блокпоста под Шали состоится обмен военнопленными. С той стороны — полевой командир из бывших дудаевских бригадных генералов. С нашей — частное лицо. Борис Березовский.

За столом повисла недобрая тишина. Клещ, сидевший напротив меня, глухо скрипнул стулом и сплюнул бы прямо на пол, если бы не кабинетная обстановка.

— У человека нет ни государственной должности, ни погон, — голос Баринова звучал сухо, как треск рвущегося брезента. — Но у него есть прямой мандат от московского руководства, телекамеры ОРТ за спиной и чемоданы с наличностью. Завтра он будет играть перед избирателями в спасителя нации.

Полковник повернулся к столу.

— Приказ из Москвы однозначный. Сдувать пылинки. Журналистам дать красивую картинку: как московский гость передает боевикам деньги, а те возвращают наших срочников.

Баринов ткнул пальцем в документ.

— Помимо чеченцев и людей Березовского, на точке будут иностранцы. Белые джипы, флаги ОБСЕ. Они выступают политическими гарантами и посредниками. У них дипломатический иммунитет. Их транспорт не досматривать, в конфликты не вступать. Ваша задача, товарищи офицеры — обеспечить зеленый коридор. Вопросы?

Вопросов не было. Никто в этой комнате не питал иллюзий. Все понимали, что они обязаны охранять сомнительную сделку.

— Выполняйте, — Баринов махнул рукой.

Офицеры начали подниматься, загромыхали отодвигаемые стулья.

— Кольцов. А ты останься.

Когда за последним командиром щелкнула дверь, в кабинете стало еще тише. Баринов подошел к сейфу, звякнул ключом. Достал початую бутылку коньяка и два чистых стакана. Молча налил на два пальца каждому, пододвинул один мне.

— Пей. Тебе не за руль.

Я молча опрокинул обжигающую жидкость. Коньяк был хорош, на Кавказе этого добра было достаточно. Баринов выпил свой, даже не поморщившись, и рухнул в кресло.

— А теперь слушай реальную задачу, Алексей, — полковник посмотрел на меня. — Ты в официальную группу прикрытия не входишь. У тебя будет другой прицел.

Он потянулся за сигаретой, чиркнул зажигалкой.

— Я не верю ни единому слову Березовского. Это барыга. Он везет боевикам миллионы долларов кэшем под видом выкупа. Завтра они отдадут нам трех избитых пацанов, заберут сумки с баксами, а послезавтра купят на эти деньги новые ПТУРы у прапорщиков-предателей или снайперские винтовки у арабов. Березовский финансирует врага ради своих рейтингов перед выборами.

Баринов выпустил струю дыма в потолок.

— Но еще больше я не верю этим «благотворителям» в синих касках. ОБСЕ, Красный Крест. Мы с тобой оба знаем, кто там катается под видом наблюдателей. Кадровая резидентура ЦРУ и МИ-6. Они используют легальный статус, чтобы шариться по нашим тылам. Они не просто так напросились в гаранты этого обмена. У них там свой интерес.

— Наблюдение? — коротко спросил я.

— Именно, — кивнул Баринов. — Ты и твой ручной психопат поедете на точку в гражданском. Как водители НТВ, как прикомандированные медики — мне плевать, сделайте себе любую легенду. Слейтесь с фоном. Вы не светитесь, не вмешиваетесь в официальный обмен.

Полковник наклонился вперед, уперев кулаки в стол.

— Мне нужно, чтобы твой Володя просканировал эту толпу. Каждого человека в свите олигарха. Каждого чеченского полевого командира. И, главное — каждого иностранца с блокнотом. Кто из них нервничает? Кто держит руку на оружии? Кто ведет двойную игру? Я хочу знать, зачем западники приперлись на эту сделку.

— Принял, товарищ полковник.

****

Серо мартовское небо давило на плечи, готовое вот-вот пролиться дождем. Нейтральная полоса у шалинского блокпоста представляла собой изуродованное месиво из рыжей глины, раскатанной траками бронетехники и колесами армейских грузовиков. Ветер тянул с гор свежесть талого снега.

Мы стояли у распахнутых задних дверей санитарной «буханки». Внутри салона густо пахло йодом и брезентом носилок. На мне и Володе поверх разгрузок с бронепластинами были накинуты безразмерные, застиранные до серости брезентовые куртки с красными крестами на рукавах. Это давало железную легенду. Бригада эвакуации обязана находиться в первой линии, прямо на кромке контакта, чтобы немедленно принять людей.

Клещ со своими парнями из РОСН маячил метрах в ста позади. Три коробочки БТР-80 были грамотно разведены по фронту, перекрывая сектора. Башенные пулеметы смотрели прямо на кромку «зеленки». Двигатели работали на холостых, оглашая окрестности низким утробным рокотом.

Первыми появились «продавцы». Из-за изгиба разбитой дороги вынырнули три грязные, облепленные комьями земли «Нивы». Они ударили по тормозам почти синхронно, обдав обочину фонтанами жижи. Из машин посыпались бородатые люди в камуфляже натовского образца и зеленых повязках на головах. Стволы автоматов демонстративно задраны в небо. На плечах пары бойцов болтались гранатометы. Обычная показуха. Из центральной машины неторопливо, с осознанием собственной значимости, выбрался полевой командир — высокий, поджарый чеченец в длинном кожаном плаще.

Следом со стороны Грозного подкатили «покупатели». Два лоснящихся, надраенных внедорожника. Суета многочисленной охраны в гражданском, но с выпирающими из-под курток стволами. Из головного «Ленд Крузера» вылез Борис Березовский. На нем было дорогое кашемировое пальто, полы которого он брезгливо приподнял, ступая модельными туфлями прямо в раскисшую чеченскую грязь. Рядом с ним тут же выросли двое операторов с массивными наплечными камерами «Бетакам». На корпусах камер хищно вспыхнули красные диоды записи.

Замыкали парад гаранты. Два белоснежных внедорожника «Toyota» с огромными черными буквами OSCE на бортах. Из них вышли четверо европейцев в синих касках и ярких жилетках. Дипломатический иммунитет во плоти.

И только когда все актеры заняли места на сцене, чеченцы вывели товар.

Трое пацанов-срочников. Стриженые налысо головы покрыты струпьями. Грязный, висящий лохмотьями, выцветший камуфляж. Они жались друг к другу, щурясь от блеклого дневного света, сутулые, с впалыми щеками. Они дрожали — не столько от ветра, сколько от непонимания того, что происходит. Единственная подлинная деталь на этой ярмарке тщеславия.

Я прислонился плечом к холодному металлу кузова УАЗа. Володя стоял на полшага позади, в тени дверей. Его губы почти касались моего уха. Он не делал никаких логических выводов. Он работал как живой осциллограф, переводя чужую скрытую физиологию в слова.

— Олигарх, — зашелестел голос альбиноса. — Пульс рваный. Зрачки сужены в точку, несмотря на пасмурную погоду. Большой палец правой руки непрерывно трет подушечку указательного. Фаланги побелели от микронапряжения.

Березовский сделал шаг навстречу чеченцу. Охранник передал ему объемную спортивную сумку, оттянувшую руку.

— Моторика века, — продолжал диктовать Володя монотонным шепотом. — Частота моргания выросла втрое. Пересыхание слизистой. Он сглатывает слюну каждые десять секунд. Это не страх. Это колоссальное когнитивное напряжение. Он контролирует картинку.

Олигарх протянул сумку полевому командиру. Тот расстегнул молнию, небрежно заглянул внутрь, мазнув взглядом по пачкам валюты. Камеры тут же взяли крупный план. Березовский начал говорить, его голос долетал до нас обрывками фраз про «гражданский долг» и «спасение жизней».

— Вектор взгляда. Зафиксируйте.

Я присмотрелся. Володя был прав. Березовский ни разу — ни на долю секунды — не посмотрел в глаза стоящим рядом пленным солдатам. Его взгляд, как привязанный, прыгал между лицом полевого командира и красным огоньком телевизионной камеры.

Чеченец передал сумку подручному, лениво кивнул. Пленных толкнули в спины прикладами. Они неуверенно, спотыкаясь о комья глины, побрели в нашу сторону.

— Бородатый в плаще, — Володя мгновенно переключил фокус на командира боевиков. — Подбородок вздернут. Угол неестественный для боевой ситуации. Мышцы шеи и плечевого пояса расслаблены. Движения кистей текучие, замедленные.

Я шагнул вперед, принимая первого срочника. Худой как скелет, невесомый. От него пахло застарелой мочой, подвальной сыростью и немытым телом. Пацан колотился так, что у него лязгали зубы. Я закинул его тонкую руку себе на шею.

— Свои, браток, свои. Всё закончилось, — тихо сказал я.

Володя подхватил парня с другой стороны, помогая закинуть его в салон буханки на носилки. Пока мы принимали второго, шепот альбиноса внезапно изменил тональность. Исчезла отстраненность. Появился колючий, царапающий металл.

— Синие жилетки. Слева. Человек в очках.

Я скосил глаза, продолжая кутать пленного в шерстяное одеяло. Типичный европеец. Русые волосы, блокнот в руках, на лице маска сочувствующего дипломата.

— Опора на носки, — чеканил Володя мне в затылок. — Колени пружинят. Это стартовый баланс. Жевательные мышцы стянуты спазмом. Он не смотрит на сумку с деньгами. Он не смотрит на камеры. Он сканирует кромку леса на три часа и башни наших БТРов.

Я принял третьего пленного, передал его фельдшеру в глубину салона.

— Второй иностранец. Тот, что с портативной рацией, — Володя вцепился пальцами в край двери. — На улице плюс два градуса. У него испарина над верхней губой. Кисть левой руки непроизвольно сжимает ремень сумки. Два коротких импульса, один длинный. Он гасит адреналин мышечными сокращениями.

Сделка завершилась. Цирк отработал номер. Березовский коротко пожал руку чеченцу, развернулся на каблуках и направился к своему внедорожнику. Охрана сомкнулась вокруг него плотным кольцом. Боевики начали неспешно запрыгивать в свои «Нивы». Синие жилетки двинулись к белым «Тойотам».

Я захлопнул правую створку дверей санитарного УАЗа. Володя взялся за левую.

— Контакт, — резко выдохнул эмпат.

Я замер, глядя сквозь узкую щель между створками.

Европеец в очках, стоявший у открытой двери джипа ОБСЕ, сделал неуловимое движение головой. Миллиметровый кивок в сторону уезжающих чеченцев.

В свите полевого командира, у заднего крыла замыкающей «Нивы», стоял рыжебородый боевик. Он не кивнул в ответ. Не поднял руку. Он просто опустил глаза и дважды коснулся указательным пальцем пряжки своего разгрузочного жилета. Сброс информации принят.

Они даже не смотрели друг на друга. Контакт длился долю секунды. Но связь состоялась.

— Пошел! — крикнул я водителю, стукнув кулаком по перегородке кабины.

УАЗ дернулся, взмешивая мостами рыжую жижу, и начал разворот в сторону ханкалинской трассы. Мы везли домой троих спасенных пацанов. Ради этого стоило терпеть этот балаган.

Глава 5 «Теория хаоса»

Личный кабинет-квартира Володи пропахла сигаретами «Донской табак» и нагретой пластмассой. Окна были плотно зашторены пыльными байковыми одеялами. На кухонном столе, заваленном окурками, надрывно гудел видеомагнитофон «Panasonic». Рядом высилась стопка черных VHS-кассет с наклейками, исписанными кривым почерком: исходники репортажей, студийные записи, немонтированные куски интервью.

Я сидел на табурете. Володя выглядел так, словно его пропустили через центрифугу. Альбинос прогнал через себя двенадцать часов видеоматериала. Он пил эмоции объекта не разбавленными телевизионным монтажом, а прямо из сырой ленты, со всеми оговорками, микромимикой и паузами.

На экране телевизора застыл кадр, поставленный на паузу. Борис Березовский. Лицо смазано в резком движении, рот полуоткрыт, рука вскинута в указующем жесте.

— Выключай, Вова, — я кивнул на пульт. — Ты сейчас перегоришь. Давай сухой остаток.

Альбинос не стал нажимать на кнопку. Он смотрел на застывшее лицо олигарха с нескрываемым, почти суеверным страхом. Эмпат впервые столкнулся с разумом, который пугал его своей природой.

— Это не человек, Анатолий Иванович, — голос Володи звучал сипло, надтреснуто. — Вернее, у него совершенно иная архитектура психики. Я искал у него страх, жадность, тщеславие. Классические триггеры коммерсантов. Но там всё работает по другим законам.

Володя поставил кружку на стол.

— Смотрите на его физиологию. Бегающий взгляд, суетливая моторика, он постоянно трогает лицо, поправляет галстук. Сглатывает окончания слов, шепелявит, торопится.

— Нервничает перед камерой? — предположил я. — Боится сболтнуть лишнее?

— Нет! — Володя подался вперед. — Это не нервы. Его мозг работает на таких скоростях, что речевой аппарат и тело за ним просто не успевают. Он генерирует схемы, вероятности и ходы в три раза быстрее, чем может их озвучить. Этот мотор никогда не останавливается. У него вообще нет состояния покоя.

Я достал сигарету, прикурил от бензиновой зажигалки.

— Кто он по сути? Барыга, дорвавшийся до власти?

— Хуже, — альбинос криво усмехнулся. — Вы читали его биографию? Он ученый. Доктор физико-математических наук. Институт проблем управления. Тема его диссертации — «Теория принятия решений». Он математик-системотехник.

Володя ткнул бледным пальцем в экран телевизора.

— У него атрофирован тот участок мозга, который отвечает за сочувствие. Он физически не понимает человеческой боли. Для него чеченские полевые командиры, генералы в Москве, мы с вами, пленные срочники, которых он выкупает — это не люди. Это переменные. Значения в формуле. Ресурсы.

— Объясни схему, — велел я, стряхивая пепел в пустую банку из-под тушенки.

— Ему нужна энтропия. Хаос, — Володя начал расхаживать по тесной комнате. — В стабильной, работающей по законам системе он проигрывает. Его алгоритмы там не нужны. Поэтому его главное оружие — стравливание. Он разжигает конфликты, ломает иерархии, создает кризисы. Потому что в мутной воде, в состоянии управляемого хаоса, его мозг просчитывает вероятности лучше любой государственной машины.

Альбинос остановился напротив меня.

— Выкуп пленных. Вы думаете, он приехал спасать солдат? Для него это уравнение с колоссальной нормой политической прибыли. Первое действие: он заносит боевикам чемоданы с долларами. Этим он привязывает их к себе как контрагентов и спонсирует их войну, чтобы конфликт не угасал. Второе действие: он показывает спасенных солдат по телевизору. Этим он покупает лояльность миллионов избирателей под грядущие выборы. Он конвертирует кровь в политическую власть напрямую, минуя государство.

Я выключил телевизор. Экран мигнул и погас, отрезав нас от застывшего лица Березовского.

— Поехали по второй группе. Что ты видел на нейтралке, Вова?

Володя откинулся на спинку табурета и закрыл глаза. Его лицо разгладилось, дыхание стало глубоким и ровным. Он погружался в сенсорную память, вытягивая оттуда слепки чужих реакций, как непроявленные фотографии из реактива.

— Синие жилетки, — прошептал альбинос. — Тот, что в очках.

— Европеец, миротворец, — кивнул я.

— Никакой он не миротворец, Анатолий Иванович. Дипломаты на линии соприкосновения пахнут иначе. От них несет неконтролируемым страхом или брезгливостью. Этот пронизан рабочим напряжением.

Альбинос открыл глаза.

— Вспомните его ноги. Опора на носки, колени слегка согнуты. Это стартовый баланс. Его тело было сжато, как пружина, готовая к огневому контакту или уходу с директрисы обстрела. Жевательные мышцы сведены спазмом. Он не смотрел на пленных, ему плевать на гуманитарную миссию. Он сканировал сектора. Это кадровый военный. Очень опытный. И он ждал.

— Второй иностранец, — я подстегнул эмпата. — Тот, что стоял позади с рацией и сумкой. Ты зафиксировал испарину.

— Да. Над верхней губой, — подтвердил Володя. — При плюс двух градусах и пронизывающем ветре. Его вегетатика шла вразнос. И его левая кисть. Два коротких сжатия ремня сумки, одно длинное. Ритмичный сброс адреналина через мышечные сокращения. Он находился в эпицентре стресса, хотя в него никто не целился.

— Он нервничал не из-за автоматов. Он знаком с боевиками.

— Полевой командир в плаще — пустышка. Актер. Он упивался вниманием телекамер и осознанием того, что московский барин привез ему деньги. У него не было пульса хищника. Он приехал на рынок торговать живым товаром.

— Кто тогда?

— Рыжебородый. Тот, что стоял у замыкающей «Нивы». Его пульс был ровным, как у рептилии. Шестьдесят ударов. Он вообще не смотрел на ваших пацанов и на сумки с валютой. Он смотрел сквозь толпу. На иностранцев.

— Давай разберем их визуальный контакт, Вова. Европеец сделал микрокивок.

— Да. Короткий, отрывистый. Только подбородком.

— А чеченец дважды коснулся пряжки своей разгрузки. Не кивнул в ответ. Не поднял руку.

— Кто этот рыжебородый? — тихо спросил Володя.

Задача приобрела ясность. Березовский с его теориями хаоса — это проблема Лубянки и Кремля. Моя проблема прямо сейчас ходит по горам с рыжей бородой.

Я поднялся, затягивая ремни разгрузки.

— Мы не можем трогать дипломатов из ОБСЕ. Значит, мы выдернем вторую половину провода.

— Чеченца?

— Именно.

Наш разговор прервал резкий, требовательный стук. Опер из ОБТ Галкин затараторил через приоткрытую мной дверь.

— К Баринову. Срочно. На третьем этаже селектор с райотделом. Полковник приказал дернуть вас немедленно.

Мы с Галкиным поднялись на третий этаж, я постучал и толкнул дверь кабинета.

Полковник сидел за столом, массируя виски пальцами. На его столе лежало раскрытое дело оперативного учета. По правую руку разместился грузный, небритый мужик — старший опергруппы по Заводскому району подполковник Цакаев.

— Заходи, Кольцов, — Баринов кивнул на свободный стул. — Интересная фактура, надо поработать совместно с коллегами из опергруппы по Заводскому району.

Я сел.

— Слушаю.

Цакаев прокашлялся и тяжело оперся локтями о колени.

— Поселок Черноречье. Частный сектор. Местный житель, Ваха Джабраилов. Шестьдесят два года, инвалид. Живет с невесткой и тремя внуками. Нищета, перебиваются случайными заработками, гуманитарку получают.

Полковник достал из папки лист, исписанный мелким, убористым почерком.

— А теперь оперативная информация от агентуры по рынку «Минутка». За последние трое суток этот нищий дед Ваха скупил у челноков следующее: шесть пятидесятикилограммовых мешков муки высшего сорта. Три ящика поваренной соли. Четыре блока круглых батареек для фонарей. И самое интересное — оптовую партию дешевого пенициллина в стеклянных флаконах и перевязочных пакетов. Платил наличными рублями, не торгуясь.

Я взял лист, пробежал глазами по списку.

— Обычный снабженец, — отрезал я, возвращая лист на стол. — Закупка идет из расчета на полноценную боевую группу. Человек десять-пятнадцать. Родственные связи смотрели?

— Племянник, — Цакаев криво усмехнулся. — По нашей базе, сын его родного брата бегает в отряде Гелаева. Месяц назад их потрепали под Бамутом, группа ушла на перегруппировку. Кровные узы, Кольцов. Дед будет таскать им жратву и бинты, даже если сам с голоду сдохнет. Это Кавказ.

Я прикинул варианты.

— Брать старика на адресе прямо сейчас бессмысленно.

— Согласен, — кивнул Баринов. — Завалимся туда с обыском — поднимем весь поселок. Выскочат бабы, начнут голосить на камеры, что русские инвалида прессуют. А дед включит дурака: мол, муку купил на зиму, соль для капусты, а пенициллином свиней лечу. Мы ничего не докажем, а канал снабжения сожжем. Духи просто найдут нового курьера.

— Нам нужны получатели груза, — я посмотрел на полковника. — Товар у него во дворе. Сам Ваха мешки в горы не потащит. За грузом приедут.

— Именно, — Баринов хлопнул ладонью по столу. — Мне нужны те, кто придет за хлебом и бинтами, живыми. Но если мы посадим туда засаду вслепую, можем просидеть неделю и спалиться. Нам нужно точное время визита.

Баринов посмотрел на меня в упор, расставляя фигуры на доске.

— Пойдете к деду легендированно. Майор, — он кивнул начальнику райотдела, — организуешь им алиби. Плановая проверка паспортного режима, опись ущерба шифера для красного креста, да хоть проверка газовых счетчиков.

Цакаев кивнул:

— Сделаем.

— Галкин, — полковник перевел взгляд на лейтенанта. — На тебе транспорт, скрытое перекрытие периметра и связь. Обеспечиваешь контакт и отход.

Баринов снова повернулся ко мне:

— Выдвигайтесь.

Грязный УАЗ-3151 подпрыгивал на разбитом асфальте, разбрызгивая лужи. За рулем сидел сам подполковник Цакаев, меланхолично объезжая воронки. Мы ехали в Заводской район. За окном тянулся изуродованный войной пейзаж: обгоревшие скелеты многоэтажек, кучи битого кирпича, обрывки проводов на чудом уцелевших столбах. На обочинах закутанные в шали женщины продавали бензин из трехлитровых стеклянных банок.

— Легенда такая, — перекрикивая рев мотора, бросил Цакаев, не отрывая взгляда от дороги. — Я провел старика через районную соцзащиту. Дед Ваха заявление подавал еще месяц назад. Ему через соседей передадим, что приехала комиссия из Москвы, нужно срочно уточнить данные для выплаты. Прибежит как миленький. У них там сейчас каждая копейка на счету, а тут халява от федералов.

— Где мы его принимаем? — спросил я, придерживая на коленях пустую канцелярскую папку.

— В здании администрации района. У нас там на первом этаже пара целых кабинетов осталась.

Кабинет провонял сыростью, но отлично подходил для легендированной беседы. На стене криво висел календарь за прошлый год, окно наполовину забито фанерой. Я снял разгрузку с запасными магазинами, сунул ПМ под столешницу и накинул поверх водолазки потертый вельветовый пиджак. Получился типичный уставший чиновник. Володя сел за приставной столик. Надел очки с простыми стеклами, придвинул к себе стопку бланков. Серая мышь, немой делопроизводитель.

Цакаев с Галкиным закрылись в смежном помещении, оставив нас работать.

Вскоре в дверь робко постучали.

— Войдите, — буркнул я, нарочито не поднимая головы от бумаг.

Порог перешагнул сухонький старик в затасканной кепке и старом советском пиджаке. Он опирался на самодельную трость. Лицо изрезано глубокими морщинами, взгляд цепкий, но старательно прячущийся за маской подобострастия.

— Салам алейкум, начальники, — проскрипел он. — Здравствуйте. Джабраилов Ваха? Присаживайтесь. Паспорт ваш.

Дед протянул красную книжечку. Я начал монотонно сверять данные, задавать скучные вопросы про прописку, состав семьи, площадь поврежденного сарая. Ваха отвечал охотно. Он явно расслабился. Володя молча перекладывал листы, снимая базовый фон. Старик был спокоен.

— Ну что же, Ваха Хамидович, — я захлопнул паспорт, но не отдал его. — Компенсация вам одобрена. Но по новым правилам требуется акт визуального осмотра. Инспектор должен приехать к вам домой и подтвердить ущерб.

Дед чуть напрягся, но кивнул:

— Пусть приезжает, уважаемый. Чай попьем.

Я посмотрел на наручные часы.

— Могу направить человека завтра вечером. Часам к семи. Будете дома?

Дед Ваха замер. Его пальцы, сжимавшие набалдашник трости, побелели.

— Завтра... — он попытался выдавить улыбку, но она вышла кривой, дерганой. — Завтра мы в Шали уезжаем, начальник. Утром рано уедем, к родственникам. Беда там у брата. Послезавтра только вернемся. Может, в пятницу инспектора пришлете? В любое время.

Володя выронил шариковую ручку. Она покатилась по линолеуму. Альбинос наклонился за ней и дважды коротко ударил носком ботинка по ножке моего стола. Сигнал принят. Пульс скакнул. Зрачки расширились. Пот на ладонях. Пик стресса.

Я недовольно цокнул языком, изображая раздражение.

— Вечно у вас всё меняется. Ладно. Пятница, вторая половина дня. Сидите дома и ждите.

Я протянул ему паспорт. Ваха выдохнул так, словно с его груди сняли бетонную плиту. Он скомкано попрощался и быстро вышел из кабинета, припадая на левую ногу.

Как только шаги стихли в коридоре, Володя стянул очки.

— Страх, Анатолий Иванович. Завтра вечером он ждет гостей, которых мы не должны увидеть. У него сердце забилось, как у загнанной собаки.

Дверь из смежного кабинета скрипнула. Вошли Цакаев и Галкин. Подполковник вопросительно поднял густые брови.

Я стянул пиджак.

— Завтра ночью. Сразу после наступления темноты. Они придут забирать груз. Цакаев, мне нужен подробный план его двора, соседних строений и путей отхода. Галкин, готовь людей. Будем брать их теплыми прямо на погрузке.

****

Мы с Галкиным лежали на бетонном полу заброшенной котельной. Сквозь дыру в шиферной крыше тянуло сыростью и голубиным пометом. До дома Джабраилова было метров триста.

Я приник к резиновому наглазнику ночного прицела НСПУ. Половина первого ночи. Комендантский час давно вступил в свои права. Улица Сайханова вымерла, растворившись в непроглядной темени.

— Едут, — тихо выдохнул Галкин, прижимая к уху трубку рации.

В зеленковатом круге прицела из-за поворота вынырнул серый силуэт. Тентованный грузовой УАЗ. Фары погашены, водитель шел вслепую, ориентируясь только по темным контурам заборов. Машина бесшумно подкатила к синим воротам деда Вахи и остановилась. Двор немедленно ожил. Двое крепких парней выскочили из-под тента, ворота приоткрылись, и началась спешная погрузка. Мешки с мукой, ящики, картонные коробки с пенициллином летели в кузов непрерывным конвейером.

— Передай Клещу: товар пошел, — бросил я старшему лейтенанту.

Загрузка заняла пять минут. Ворота беззвучно закрылись. УАЗ, просев на рессорах от лишних сотен килограммов, медленно покатился в сторону выезда из поселка. Мы с Галкиным кубарем скатились по ржавой лестнице вниз, прыгнули в неприметную «шестерку» и двинулись следом, держа значительную дистанцию.

Клещ ждал их там, где и договаривались. На выезде из Заводского района. Брошенный железнодорожный переезд. Справа — глухой бетонный забор бывшего химзавода. Слева — глубокий кювет и эстакада ржавых труб теплотрассы. Свернуть некуда.

Когда грузовик духов выкатился на переезд, поперек асфальта из темноты змеей скользнула шипованная лента. УАЗ налетел на «ежа» всеми четырьмя колесами. Раздался громкий, хлопающий звук рвущейся резины. Водитель ударил по тормозам, машину занесло, и она со скрежетом впечаталась бампером в бетонную опору теплотрассы.

Из кювета мгновенно выросли черные тени бойцов РОСН. Вспыхнули слепящие лучи подствольных фонарей, скрещиваясь на лобовом стекле грузовика.

— Работаем! Из машины, мордой в пол! — рявкнул Клещ.

План был выверен. Но война плевала на планы. Из кромешной тьмы, метрах в пятидесяти позади УАЗа, вырвались два снопа огня. Духи не были идиотами. За грузовиком, в слепой зоне, шла «Нива» прикрытия с погашенными габаритами.

Тишину разорвал грохот ручного пулемета Калашникова и короткие очереди автоматов. Боевики из легковушки ударили прямо на свет фонарей нашего спецназа.

Трассеры с визгом рикошетили от бетона, высекая искры. Лучи фонарей погасли — спецы рухнули в грязь, спасаясь от плотного огня. Галкин ударил по тормозам, нашу «шестерку» занесло к обочине. Я выбил плечом дверь, скатился в мокрую траву, выхватывая ПМ.

В эфире не было паники. Только короткий, злой мат. С высоты теплотрассы, прямо над головами прижатых к земле бойцов, ожил наш ПКМ. Пулеметчик всадил длинную очередь по капоту «Нивы», глуша движок. Бронебойные пули прошили металл насквозь, развороченный радиатор выплюнул густое облако пара, а звон осыпающегося триплекса слился с грохотом выстрелов. Огонь из ослепшей легковушки захлебнулся на секунду.

Размах руки. В разбитое окно «Нивы» влетела граната.

— Вспышка! — заорал один из бойцов.

Я инстинктивно вжал лицо в мокрую траву и крепко зажмурился. Ухнул оглушительный, бьющий по перепонкам хлопок «Зари-2».

Ударная волна туго толкнула в грудь, на мгновение выбив воздух из легких. Из окон легковушки повалил густой белый дым.

Стрельба прекратилась так же резко, как и началась. Только шипел пробитый радиатор.

— Чисто! — прохрипел Клещ. — Брать живыми!

Спецы сработали. Из кабины разбитого УАЗа за шкирки вытащили двоих ошалевших курьеров. Их впечатали лицами прямо в битое стекло и грязь, заломив руки за спины и затянув на запястьях пластиковые стяжки. Из дымящейся «Нивы» вытащили еще одного. Боевик был контужен, из носа и ушей сочилась кровь. Он пытался мычать, но получил короткий, точный удар прикладом под ребра и обмяк. Второй дозорный в салоне лежал с пробитой грудью — отработал наш пулеметчик.

Я поднялся из травы, отряхивая колени, и подошел к месту боя. Воздух густо пах пороховой гарью, антифризом и свежей кровью.

Клещ сдвинул на затылок шлем, сплюнул под ноги и пнул колесо УАЗа.

— Едва не умылись, капитан. Грамотно шли, суки. С задним дозором.

Я посмотрел на троих связанных пленных, лежащих в луже.

— Грузите их.

Глава 6 «Школа Второго главка»

В кабинете Баринова пахло свежесваренным кофе и дорогим табаком. Не привычной горелой кислятиной из жестяной банки, а хорошей арабикой — роскошь для воюющего Грозного.

Полковник сидел в кресле, расслабленно откинувшись на спинку. Темные провалы под его глазами никуда не делись, но сегодня в них читалось нескрываемое удовлетворение.

— Две реализации за неделю, капитан, — Баринов пригубил кофе. — Крот в двести сорок пятом полку в земле. Ночной канал снабжения боевиков в Черноречье перерезан, курьеры в изоляторе. Ты и твой эмпат сэкономили Управлению массу ресурсов. Цакаев до сих пор не понимает, как вы раскололи деда Ваху на пустом месте.

Я сидел напротив, сжимая в пальцах теплую чашку, и молчал. Для оперативника Кольцова это триумф. За такие результаты дают премии и поощрения. Но для Крылова это возня в песочнице. Борьба с симптомами.

Проект «Инкубатор» (ныне «Эхо Союза») создавались не для того, чтобы гоняться за мешками с мукой.

— Товарищ полковник, это тактика, — я отодвинул чашку на край стола. — Обычная оперативная текучка.

Улыбка Баринова погасла. Он поставил кофе на стол.

— А ты хочешь сразу в дамки, Кольцов?

— Я хочу подключиться к работе по казначею, — прямо ответил я. — Тому рыжебородому чеченцу из свиты Хасана, который визуально контактировал с офицером ОБСЕ на нейтральной полосе. Я пробил его. Рустам Борз. Через него идут деньги от арабов и закрытая информация.

Я подался вперед.

— Я прошу включить нас в работу.

Баринов молча изучал мое лицо. Скепсис в отношении эмпата у него испарился после первых успехов. Он резко снял трубку аппарата внутренней связи и набрал короткий номер.

— Максим? Зайди ко мне. И прихвати ДОП «Ржавый». Да, по тому рыжему связисту Хасана. Тут у нас появились люди, готовые поучаствовать в твоей охоте.

Баринов положил трубку и достал сигарету, покрутил ее в пальцах, но прикуривать не стал. Взглянул на меня исподлобья.

— Разработку ведет опер ОБТ Максим Громов. Сразу предупреждаю, Кольцов. Кадр крайне тяжелый. Отмороженный напрочь. Прет напролом, субординацию в гробу видал, чужих советов не слушает. Уволить бы его к чертовой матери за самоуправство, да рука не поднимается.

Я молча ждал продолжения.

— Потому что опер он от Бога, — Баринов наконец чиркнул зажигалкой. — Настоящий волкодав. Чутье звериное, хватка мертвая. Вцепится — не оторвешь. Для этой чеченской мясорубки его характер — именно то, что нужно. Постарайся с ним сработаться, Леша. Если найдете общий язык — горы свернете.

Дверь открылась без стука. На пороге возник человек, одно присутствие которого мгновенно изменило атмосферу в кабинете.

Никакой уставной выправки. Рост выше среднего, волосы отросли и небрежно падали на лоб, на скулах — густая, темная щетина. В потертой гражданской куртке он больше походил на уличного хулигана, чем на опера. Но этот нарочито эксцентричный, расхлябанный фасад разрушался в ту же секунду, когда ты смотрел ему в глаза. Взгляд — колючий, пронизывающий, лишенный даже намека на эмоции или суету. Он двигался бесшумно, плавно, как хищник, привыкший работать на рефлексах.

Баринов недовольно цокнул языком.

— Ты когда уже внешний вид в порядок приведешь, Громов? — с раздражением бросил полковник, оглядывая подчиненного. — Смотреть тошно. Побрею тебя налысо однажды, клянусь!

Максим проигнорировал разнос. Он лишь едва заметно усмехнулся — нагло, молодо, с долей издевки над кабинетными правилами. Подошел к столу и небрежно бросил картонную папку. На обложке было размашисто выведено черным маркером: ДОП «Ржавый».

— Вызывали, товарищ полковник? — голос Громова прозвучал ровно.

— Вызывал, — тяжело выдохнул Баринов, смирившись с наглостью оперативника. — Максим, это капитан Кольцов. Поработаете по объекту вместе. У твоего коллеги есть специфические методы разработки.

Громов повернул голову ко мне. Он протянул мне крепкую, жилистую ладонь. Я привстал, ответил рукопожатием и представился:

— Алексей.

— Макс, — коротко ответил Громов и сразу перешел к делу. — Рустам Борз. Тридцать лет. Окончил Грозненский нефтяной. Умный, расчетливый математик. Отвечает за транзит валюты и связь с зарубежными миссиями.

Максим говорил коротко, по делу, ни одного лишнего слова.

— Вчера вечером наружка зафиксировала «Ниву» Рустама у дома его двоюродной сестры на улице Сайханова.

Он пододвинул ко мне ДОП «Ржавый».

— Почитай, тут вся фактура. Будут вопросы, заходи в 235 кабинет.

Я сразу направился в свой кабинет и начал жадно читать ДОУ глазами контрразведчика. Макс Громов — опер по линии антитеррора, он смотрел на объект другими глазами. У меня же был опыт ВГУ КГБ и навыки Володи.

Я открыл ДОП.

Обычный опер ищет в таких сводках адреса схронов, калибр оружия и списки подельников. Контрразведка ищет мотивы, финансовые следы и уязвимости.

— Давай проверим твой скан, Вова, — я перевернул первый лист. — До войны работал в сфере снабжения. В отряде амира Хасана числится связистом, но по факту — казначей.

— Он не фанатик, Анатолий Иванович, — тихо отозвался альбинос, глядя в стену. — Я помню его пульс. У него внутри лед. Он не собирается умирать за идею. Он считает цифры. Война для него — просто бизнес-процесс с высокими рисками.

Я кивнул и перешел к разделу имущественного контроля. Выписки из БТИ, данные налоговой. Родственники многих полевых командиров, дорвавшись до шальных денег, скупали квартиры в Москве, строили дачи в Кисловодске, оформляли на подставных лиц автосалоны.

Борз пропускал через свои руки миллионы долларов. При этом в России у него не было ни метра земли. Ни машин, ни счетов в Сбербанке. Он ютился у двоюродной сестры на улице Сайханова.

Я перелистнул страницу. Данные погранконтроля. Полгода назад Борз выезжал в Баку. Официальная легенда — закупка партии медикаментов для больниц. Срок пребывания — двадцать один день.

— Баку, — произнес я вслух, постукивая карандашом по столу. — Полгода назад.

— Что там? — Володя повернул голову.

— Три недели в Азербайджане. Закупить бинты и антибиотики можно за двое суток. Остальное время он был занят другим.

Баку сейчас — проходной двор. Котел, где пасутся кадровики со всей Европы. Если ты казначей крупного полевого командира и приехал без охраны, к тебе обязательно постучат в номер.

Вова прав, Борз — математик, а математики всегда ищут запасной аэродром. Сколько времени требует стандартный рабочий протокол? Утрясти условия сделки и гарантии эвакуации. Открыть номерной счет где-нибудь на Кипре. Прогнать кандидата через полиграф. И главное — вдолбить в голову техническую часть. Как шифровать цифры, на какие кнопки жать, чтобы сбросить пакет в эфир за доли секунды.

Три недели. Как по учебнику. Картинка складывалась.

Я достал сводки финансовой разведки по чеченской диаспоре в Турции и Азербайджане. Начал сверять маршруты переводов. Как двигались деньги? Березовский привез наличные доллары. Боевики забрали сумки. Но миллионы кэшем в горах не нужны — там нет банков. Значит, Борз отправлял их через курьеров на Восток, чтобы отмыть.

Я захлопнул дело «Ржавого». Взял его под локоть и пошел в кабинет 235, который больше напоминал передовой опорник. Окно было наполовину заложено мешками с песком, а сквозь дыру в фанере наружу торчала почерневшая труба печки-буржуйки. На облупившейся стене, прямо поверх выцветших советских обоев, висел своеобразный иконостас: прибитая гвоздями лохматая папаха из волчьего меха, зеленые налобные повязки с арабской вязью, срезанные шевроны ичкерийских полков и тусклый трофейный кинжал в серебряных ножнах.

Воздух здесь стоял тяжелый, плотный. Он пропах духом щелочной ружейной смазки и растворимым кофе «Cafe Pele». Пустая жестяная банка давно служила общей пепельницей. На подоконнике, свесив черные шнурки, сушились растоптанные армейские берцы, намертво покрытые рыжей чеченской грязью.

За обшарпанным столом сидел майор Шубин — грузный, опытный опер. Он неторопливо протирал затворную раму АКС-74У промасленной ветошью. Напротив, закинув ноги в массивных ботинках на край столешницы, расположился Громов.

Шубин как раз заканчивал рассказывать байку:

— …и этот тыловой хмырь из Моздока мне заявляет: «Не положено вам сухпайков, вы в списках на довольствие не числитесь». Я на него смотрю и говорю: «Слушай, прапор. Я вчера в сумерках видел, как твои бойцы за периметром соляру с наливника местным сливали. Мне рапорт особистам прямо сейчас написать, или мы всё-таки найдемся в твоих списках?» Он аж пятнами пошел. Через пять минут два ящика тушенки лично в наш багажник загрузил.

Громов хмыкнул, не меняясь в лице. Заметив меня в дверях, Шубин отложил затворную раму.

— О, белая кость пожаловала. Кабинетные мыслители. Вы же духов только по телевизору видели, когда ОРТ прилетает. Чаю налить, или из нашей кружки брезгуешь?

Я не стал реагировать на подкол. В девяносто шестом на этой войне выживали как умели, и юмор здесь был под стать реальности — злой, прокуренный и прямолинейный.

Я подошел и бросил ДОП «Ржавый» прямо на стол, поверх грязной ветоши.

— Почитал? — Громов убрал ноги со стола.

— Почитал, — я придвинул свободный стул и сел. — Твой Рустам Борз — не просто боевик, который выдает зарплату из чемодана. Он агент иностранной разведки. Три недели в Баку полгода назад. Там его вербанули, зуб даю.

Я обвел взглядом оперов. Для них он — бегающая мишень. Чеченец с автоматом, а для меня он — ключ к иностранным счетам, через который идет финансирование отрядов Хасана.

Шубин присвистнул, потянувшись за сигаретой.

— Нихрена себе расклад.

Громов подобрался. Его хищная, антитеррористическая натура требовала немедленной реализации.

— Значит, берем его завтра вечером, — Макс начал накидывать схему прямо на ходу. — Вычисляем маршрут от сестры до рынка. Блокируем на перекрестке двумя машинами. «Заря» под колеса, стекло вдребезги, мешок на башку и в багажник. Через полчаса он в нашем подвале.

Шубин выпустил облако дыма и довольно осклабился:

— Пару часов на нашем полевом полиграфе — и этот счетовод сдаст нам всех кураторов.

Школа девяностых во всей красе. Найти врага, сломать, выбить информацию и закопать. В условиях, когда тебя могут убить на каждом блокпосту, это казалось единственно верным решением.

Но меня учили иначе. Школа Второго главка КГБ СССР строилась на других принципах. Убрать чужого агента может любой опер с автоматом. Заставить его работать на себя — вот высший пилотаж.

— И что дальше? — я посмотрел на Шубина, затем на Громова. — Засунете вы его в подвал. Выбьете все что можно выбить. А завтра западные кураторы поймут, что связист на контакт не вышел. Они не идиоты.

Шубин замер с сигаретой, не донеся ее до рта. Громов смотрел на меня, не мигая. Его аналитический мозг, запертый под слоем окопной ярости, быстро просчитывал мой расклад.

— Твои предложения, Кольцов?

— Мы его вербуем, — сказал я. — Делаем двойным.

Шубин поперхнулся дымом.

— Кого? Чеха-казначея? Ты рехнулся? Да он при первой возможности нам в спину шмальнет или своим сдаст!

— Не сдаст. Если мы правильно возьмем его за горло, — я подался вперед, опираясь локтями о стол. — Берем без шума. Сажаем за стол. И показываем выписки из банков Баку. Доказываем, что часть арабских денег до Хасана не доходит, а оседает за бугром.

Я сделал паузу, давая им осознать глубину крючка.

— А потом предлагаем выбор. Вариант первый: мы организуем утечку этих проводок людям Хасана. Не наших рапортов, а именно банковских документов, где видны украденные суммы. И тогда его же братья по оружию режут ему горло тупым ножом за то, что он крысятничал из общака джихада.

Громов молчал. Его взгляд цвета колотого льда скользил по моему лицу. Он оценивал не просто схему, он оценивал меня. Прагматик войны столкнулся с холодной, системной логикой контрразведки. И эта логика била его козыри.

— Ты хочешь держать казначея духов на коротком поводке? — наконец произнес Громов, в его голосе проскользнуло нечто похожее на профессиональное уважение.

— Именно. Мы получим доступ к пульсу их финансирования.

Шубин затушил сигарету о край банки, взял ветошь и снова принялся молча тереть затвор. Это означало капитуляцию.

Громов захлопнул папку. В его глазах вспыхнул откровенный, хулиганский азарт. Он повернул голову к напарнику.

— Отвечаю, — Максим кивнул Шубину, а затем вперил колючий взгляд прямо в меня. — Если ты вербанешь «Ржавого», я нахер налысо побреюсь!

Шубин хрипло усмехнулся, сдувая невидимую пылинку с оружейной стали:

— Баринов тогда Кольцову личную премию выпишет. Полковник уже полгода Макса ломает эти патлы сбрить, всё никак.

Я протянул руку, предлагая спор.

— Ловлю на слове. Готовь бритву, Максим.

Громов оскалился в наглой, азартной ухмылке и впечатал свою ладонь в мою. Хватка у него была мертвая, как у бультерьера.

Шубин отложил автоматную раму, тяжело поднялся со стула и с размаху рубанул ребром ладони по нашему сцепленному рукопожатию.

— Разбито, — пробасил майор. — Засвидетельствовал.

Громов тут же стер ухмылку, мгновенно переходя из состояния уличного хулигана обратно в режим волкодава. Он придвинул к себе заляпанный маслом лист бумаги и огрызок карандаша.

— Завтра четверг, — Макс начал быстро чертить схему на карте. — У Борза есть одно место, куда он обязан приехать. Дом его отца.

— Старейшина? — спросил я, разглядывая кривые линии.

— Непререкаемый авторитет тейпа, — кивнул Громов. — У меня агентура в их родовом селе работает. Перед отцом он стоит, опустив глаза. В прошлом месяце старик при всех ударил его палкой по лицу за то, что Рустам не уберег двоюродного брата под Шатоем. Знаешь, что сделал этот казначей, через которого идут миллионы долларов?

— Утерся?

— Встал на колени и поцеловал старику руку. Это кровь. Если отец узнает, что сынок крысятничает из «общака» и прячет бабки на Кипре, пока их родня погибает... Родственники сами ему горло перережут. Позор за воровство смоют только его кровью. Борз это знает. И до смерти боится потерять лицо перед отцом. Завтра утром он поедет к старику, демонстрировать уважение.

— На чем передвигается?

— Серая «шестерка», грязная, в родной краске. И главное — едет один. Никакой свиты и охраны.

— Один? — Шубин недоверчиво хмыкнул. — Боевик такого уровня?

— Это его принцип, — отрезал Громов. — Он считает, что так безопаснее. Я сам по началу не верил. Но агентура подтверждает, всегда приезжает один.

— Где его маршрут дает слабину?

Макс ткнул грифелем карандаша в синюю нитку реки.

— Вот здесь. Съезд в балку перед старым мостом через Гойту. Дорога петляет, идет в одну колею. Справа обрыв, слева крутой склон. Развернуться там физически невозможно. Там мы его и хлопнем.

— Значит, делаем слепую зону, — я забрал карандаш у Громова и дорисовал на схеме прямоугольник прямо в узком месте балки. — Впереди поперек дороги встает закипевший КамАЗ. Местный, с дровами в кузове. Водитель в робе ковыряется под кабиной. «Шестерке» Борза деваться некуда, придется тормозить.

Шубин, слушавший нас, одобрительно крякнул и потер подбородок:

— Борз тормозит, водитель грузовика разводит руками...

— Именно, — кивнул я. — И ровно в эту секунду вы работаете. Без лишнего шума.

— Никаких выстрелов, — добавил я вслух.

Громов отбросил карандаш и поднялся.

— Завтра в шесть утра собираемся здесь. Я договорюсь с РОСН, организую КАМАЗ. С тебя, Леха, все проговорить с Бариновым и получить санкцию на отработку объекта.

За мутным стеклом кабинета стремительно темнело. Грозный погружался в очередную тревожную ночь.

Глава 7 «Предохранитель»

Я согласовал наш план по «Ржавому» с Бариновым и отпросился у него в Аэропорт Минеральные Воды. Сегодня вечером прилетала Марина.

После Грозного, где любой резкий звук заставлял инстинктивно вжимать голову в плечи, суета Ставропольского края казалась параллельной вселенной. Весна девяносто шестого года цвела здесь пышным, коммерческим цветом. Площадь перед стеклянным зданием аэровокзала была забита разномастными машинами. Таксисты в потертых кожаных куртках и спортивных костюмах «Адидас» курили у своих «шестерок» и «девяток», лениво переговариваясь сквозь зубы. Внутри терминала пахло дешевым турецким кофе из кооперативных ларьков, авиационным керосином и сладким парфюмом пассажирок, прилетевших на курорты Кавминвод. В стеклянных витринах киосков пестрели блоки сигарет, бутылки ликера «Амаретто» и шоколадные батончики — пластиковая россыпь новой эпохи.

Я стоял у выхода из зоны прилета, прислонившись спиной к прохладной мраморной колонне. Гражданская ветровка сидела на мне непривычно, ткань топорщилась на левом боку, скрывая оперативную кобуру с табельным ПМ.

Створки дверей разъехались. Повалила толпа с уральского рейса.

Я увидел ее сразу. Марина шла в потоке пассажиров, крепко сжимая лямку объемной дорожной сумки. На ней был светлый плащ, волосы собраны на затылке. Лицо бледное. Она затравленно оглядывалась, словно ждала, что прямо здесь, у ленты выдачи багажа, из толпы вынырнут быки екатеринбургской ОПГ.

Я отлепился от колонны и шагнул наперерез потоку.

— Марина.

Она вздрогнула, резко обернулась. Секунду всматривалась в мое лицо, словно не веря своим глазам, а потом сумка с глухим стуком упала на гранитный пол. Марина шагнула ко мне и уткнулась лицом в плечо, вцепившись пальцами в ткань моей куртки.

Я обнял ее, зарывшись лицом в волосы. От нее пахло домом. Тонкий аромат ландышевого мыла и знакомых духов. Запах нормальной, мирной жизни.

— Все хорошо, — тихо сказал я, поглаживая ее по спине. — Все закончилось. Пошли к машине.

Служебная «Нива», покрытая засохшей серой грязью, ждала нас на краю парковки. Я закинул сумку на заднее сиденье, мы сели в пропахший дешевым пластиком салон, и я вывел машину на трассу.

Серая лента асфальта стремительно разматывалась под колесами. Мы оставляли позади курортный регион. Справа по курсу в прозрачном весеннем воздухе таял силуэт горы Машук. Природа Кавказа просыпалась. Вдоль обочин тянулись бесконечные поля молодого, пронзительно-зеленого озимого хлеба. В казачьих станицах, мимо которых мы проносились, уже зацвела алыча и абрикосы, окутывая дворы белым кружевом. А далеко впереди, на самом горизонте, громоздились белые, слепящие на солнце пики Главного Кавказского хребта.

Марина сидела, откинув голову на подголовник, и смотрела в окно. Плечи ее постепенно расслаблялись.

— Сергей просто спаситель, — негромко заговорила она. — Я думала, мы не выберемся.

Я коротко кивнул, переключая передачу. Чем дальше мы продвигались на юг, тем сильнее менялся пейзаж. Мирная картина ломалась. Белые хаты и цветущие сады сменились унылыми равнинами, изрезанными колеями от гусениц. На трассе всё чаще попадались пыльные армейские «Уралы» с брезентовыми тентами и бронетранспортеры, чадящие черным выхлопом.

Мы пересекли границу Кабардино-Балкарии, и количество блокпостов резко возросло. На перекрестках лежали бетонные блоки, обложенные мешками с песком. Хмурые милиционеры и солдаты срочной службы с автоматами наперевес вглядывались в проезжающие машины.

— Куда мы едем, Леша? — спросила Марина, когда мы миновали очередной КПП.

— В Северную Осетию. Моздок, — ответил я, сбавляя скорость перед разбитым участком дороги. — Самое безопасное место на всем Северном Кавказе.

Спустя час на горизонте показались трубы и мачты связи Моздока. Небо над городом гудело. Каждые десять минут над нашими головами с ревом заходили на посадку тяжелые военно-транспортные Ил-76 и проносились звенья юрких «восьмерок».

На въезде в закрытую зону нас ждал капитальный блокпост. Бетонные надолбы, шлагбаум, БМП в окопе. Офицер комендатуры в выцветшем камуфляже долго и придирчиво изучал мои документы, сверил предписание, скользнул равнодушным взглядом по Марине и махнул рукой, приказывая поднять полосатую стрелу.

Моздок жил в ритме военного завода, не знающего выходных. По улицам громыхала бронетехника, тротуары были забиты людьми в форме. Я свернул в район ДОСов — домов офицерского состава, отделенных от основной части базы высоким забором с колючей проволокой.

Комната, которую мне удалось выбить через Баринова в сборном щитовом модуле, не поражала комфортом. Мы зашли внутрь. На полу лежал потертый линолеум. У стены стояла железная армейская кровать, матрас в синюю полоску, фанерный шкаф и стол с одинокой настольной лампой. В углу пыхтел обогреватель.

Я поставил сумку на пол.

— Извини. Не «Астория». Зато за окном патруль каждые полчаса ходит.

Марина провела рукой по крашеной столешнице, посмотрела в окно, заклеенное крест-накрест бумажными полосами, и повернулась ко мне. На ее губах появилась слабая, но искренняя улыбка.

— Леша, главное, что мы наконец-то вместе.

Она подошла и расстегнула молнию на моей ветровке. Я присел на край железной кровати. Пружины недовольно скрипнули.

— Слушай меня внимательно, — я поймал ее руку. — Находиться гражданским на территории базы просто так запрещено. Поэтому по документам ты оформлена вольнонаемной. Должность — делопроизводитель в тыловой службе комендатуры. Тебе выдадут временный пропуск с фотографией, карточку на продовольственный паек и официальное предписание.

Она кивнула, садясь рядом со мной.

— Моя работа — там, за Тереком. В Грозном, — я не стал приукрашивать реальность. — Я не смогу быть здесь каждый вечер. Буду вырываться на выходные.

— Я понимаю, — тихо ответила она.

Она придвинулась вплотную, положила голову мне на плечо и обхватила рукой. Я прижал ее к себе, чувствуя, как распускается стальной узел внутри.

****

Ущелье реки Гойта встретило нас промозглым утренним холодом. Густой, как молоко, туман полз по низине, цепляясь за ветви карагача. Пахло сыростью и листвой.

Поперек грунтовой дороги, упираясь бампером почти в самый обрыв, замер старый КамАЗ. Его кабина была откинута вперед, обнажая массивный двигатель, из-под которого тянуло сизым дымом. Наш боец из РОСН, напяливший поверх формы засаленную фуфайку и вязаную шапочку, ковырялся в моторе. Картина была настолько обыденной для предгорий, что не вызвала бы подозрений даже у самого параноидального боевика.

Я лежал на влажной земле в зарослях кустарника. Слева от меня замерли двое бойцов РОСН в глухих балаклавах. А вот справа, высунувшись почти на самый край обрыва, залег Громов.

Я внимательно следил за напарником. Макс откровенно ломал протокол задержания. Место опера — во втором эшелоне. Его прямая задача — работать с уже упакованным объектом, а не лезть под пули вместо группы захвата. Но он прет первым.

Из молочной пелены вынырнули блеклые фары. На пониженной передаче, переваливаясь на промоинах, к нам ползла серая «шестерка». Вся в грязи, без номеров. Невидимка.

Машина уперлась в борт КамАЗа. Тормозные колодки скрипнули. Борз посигналил — коротко, раздраженно. Наш «водитель» вылез из-под капота, вытер руки грязной ветошью и развел руки в стороны. Мол, брат, мотор сдох, ничего не могу сделать.

Я видел сквозь лобовое стекло, как водитель «шестерки» потянулся к ручке. Он собирался опустить окно, чтобы обматерить нерасторопного шофера.

Сигнал. Боец РОСН разжал пальцы, и грязная ветошь упала в дорожную пыль.

Громов сорвался с места быстрее спецназа. Он не побежал — он выстрелил собственным телом из кустов. Я даже не успел отдать команду.

Три секунды.

Первая. Макс влетает в слепую зону со стороны водительской двери. Короткий, хлесткий замах. Рукоять Стечкина с хрустом пробивает боковое стекло «шестерки». Осколки брызгают в салон.

Вторая. Громов ныряет рукой в образовавшуюся брешь. Он не пытается тащить его через узкий проем. Макс откидывает флажок замка, с хрустом распахивает дверь настежь, хватает Борза за воротник кожаной куртки и с животной силой вышвыривает казначея наружу.

Третья. Борз летит лицом в дорожную грязь. Громов падает сверху, намертво блокируя ему руки, прижимая их к лопаткам. Казначей даже не успел дернуться к пазухе.

Только теперь подоспели бойцы РОСН. Они молча, профессионально зафиксировали брыкающегося объекта. На запястьях сухо щелкнули пластиковые стяжки.

Я спустился на дорогу, пряча пистолет в кобуру. Борз хрипел, сплевывая грязь. В его глазах не было понимания — только шок от внезапного налета.

Я присел рядом с ним на корточки и быстро прохлопал карманы. Извлек заряженный ТТ, ключи от машины и толстый бумажный блокнот в затертой обложке.

— Чисто, — бросил я.

Громов рывком поднял Борза на ноги.

— В машину его, — скомандовал Макс.

Бойцы подхватили пленника под руки и поволокли к подогнанному из тумана УАЗу.

Я повернулся к старшему группы РОСН.

— Оформляем легенду.

Спецназовец кивнул, достал из разгрузки короткую монтировку и с размаху вогнал ее в решетку брошенной «шестерки», пробивая соты радиатора. Металл жалобно хрустнул. На землю хлынул мутный тосол, мгновенно впитываясь в почву.

Теперь картина была логичной. Машина сломалась в глухом месте. Связи нет. Водителю пришлось идти пешком искать помощь. Бетонное алиби для отсутствия на ближайшие сутки.

Я подошел к Громову. Он стоял у открытой двери УАЗа, шумно втягивая носом воздух. На костяшках пальцев алели ссадины от битого стекла.

— Ты опер, а не штурмовик, Макс, — негромко сказал я, глядя ему в глаза. — Ты лезешь впереди спецов. Это неоправданный риск.

Громов криво усмехнулся, слизывая каплю крови с губы. Напряжение отпускало его, возвращая на лицо маску наглого уличного хулигана.

— Победителей не судят, Кольцов. Поехали. Теперь твоя очередь. Посмотрим, как ты заставишь его петь.

УАЗ рванул с места, растворяясь в утренней дымке. КамАЗ завелся с пол-оборота и пополз следом.

Через пол часа мы были в подвале заброшенной котельной на окраине нашей временной базы. Посреди квадратной бетонной коробки стоял привинченный к полу металлический стул. Над ним гудела тусклая лампа, забранная в проволочную сетку.

Рустам Борз сидел на стуле, стянутый по рукам и ногам толстыми пластиковыми хомутами. На его скуле темнела кровоточащая ссадина — след от недавнего броска на грунтовку в балке Гойты.

Громов нависал над ним, уперев руки в бока. Макс блестяще играл роль слетевшего с катушек отморозка. Он рычал, брызжа слюной, обещая вывезти казначея в лес, прострелить оба колена из табельного Стечкина и оставить подыхать в волчьей яме на съедение диким собакам.

Борз слушал эти угрозы с легкой, почти снисходительной ухмылкой на разбитых губах. Он не дергался, не молил о пощаде и не отводил взгляд.

— Ты меня на понт не бери, командир, — голос Рустама звучал чуть хрипло, но ровно. — Я просто ехал к родственникам, проведать старика отца. Вы меня с кем-то спутали. А если и нет... стреляй.

Макс зло сплюнул на бетонный пол и демонстративно отошел в угол. Из самого темного угла помещения неслышно выступил Володя. Он подошел, придвинул скрипучий табурет и сел напротив казначея, оказавшись с ним на одном уровне.

В руках Володи были выписки из банковских счетов Рустама.

— Давай полистаем, — Володя открыл страницу наугад. — Транш из Стамбула. Четыреста тысяч долларов. Поступил десятого числа. А в общак Хасана на закупку оружия ты занес только триста двадцать. Восемьдесят тысяч ушли на Кипр.

Борз презрительно скривил губы.

— Это сказки. Цифры на бумаге.

Володя чуть наклонил голову, словно прислушиваясь к внутреннему ритму казначея.

— Ты ведь умный человек, Рустам. Ты понимаешь, что эта война никому в горах не нужна. Она нужна только тем, кто делит власть и ресурсы. И ты решил взять свою долю. Я вижу твой план. Скопить полтора миллиона на иностранных счетах, сделать новые документы и уйти через Грузию в Европу. Подальше от войны и фанатиков.

На лбу казначея выступила мелкая испарина. Кадык нервно дернулся.

— Мы сделаем следующее. Завтра утром мы посадим тебя в УАЗ и высадим живым и здоровым на центральной площади в Ведено. А за два часа до этого копии документов с расшифровкой твоих кипрских переводов лягут на стол амиру Хасану. И, что еще важнее, — на стол твоему отцу.

Борз побледнел. Вся его спесь, весь его цинизм испарились в секунду.

— Ты знаешь, что будет дальше. Хасан объявит тебя крысой, ворующей деньги на джихад. Твой отец проклянет тебя при всем ауле. Твои же братья будут вынуждены перерезать тебе горло, чтобы смыть позор с тейпа. Твой род потеряет всё имущество и уважение. Вы станете изгоями. И всё из-за того, что ты воровал у своих.

— Нет! — вырвалось у Борза.

Он рванулся на стуле, пытаясь дотянуться до Володи, но стяжки удержали его на месте. Глаза казначея заметались по бетонным стенам.

— Вы не сделаете этого!

Володя поднялся с табурета и сделал шаг назад, растворяясь в тени. Психологический скальпель сделал свой надрез, обнажив зияющую рану.

Я шагнул под тусклый свет лампы.

— Сделаем, Рустам. Если ты откажешься работать.

— Чего вы хотите? — хрипло выдавил он.

— Ты возвращаешься к своим. Твоя машина сломалась в балке у Гойты. Поймал камень, пробил радиатор, перегрел движок. Связи не было. Ты переночевал у знакомых чабанов и вернулся пешком. А стекло выбили местные мародеры, пока машина стояла брошенной на дороге. Искали магнитолу. Обычная бытовуха.

Я выдержал паузу, давая ему ухватиться за брошенный спасательный круг.

— Ты продолжаешь качать арабские деньги. Твой отец спит спокойно, твой тейп в почете, а братья живы. Мы сохраняем твою тайну от Хасана. Но теперь ты играешь по нашим нотам. Все игры твоих кураторов из ОБСЕ ложатся мне на стол. Согласен?

Борз опустил голову. Секунды тянулись, как капли оружейного масла. Я предлагал ему единственно возможный выход.

— Я согласен, — глухо, надломлено произнес он.

Я достал из кармана нож. Одно точное движение лезвия, и пластиковые стяжки с сухим щелчком упали на бетонный пол котельной.

Борз не торопился вставать. Он медленно, со вкусом растер затекшие запястья. Шок от ломки сошел. На смену панике вернулся холодный рассудок. Казначей понял, что остался в живых, сохранил лицо перед тейпом и теперь перешел в другую лигу. Ему нужно было понять новые правила игры.

— Раз уж мы теперь в одной лодке, — Рустам откинулся на спинку стула. — Чего вы от меня хотите? Сдавать вам маршруты Хасана? Сливать адреса складов в зеленке?

Я придвинул табурет и сел напротив. Громов маячил за моей спиной, окутанный сизым табачным дымом.

— Бери выше, Рустам. Зеленкой займется армейская разведка. Меня интересуют твои западные друзья.

Борз чуть прищурился.

— Конкретнее.

— Миссия ОБСЕ. И те, кто работает под их гуманитарной крышей, — я достал сигареты, прикурил сам и бросил ему пачку. — Давай вспомним твою поездку в Баку. Полгода назад.

Казначей не взял сигарету. Он буравил меня взглядом.

— Я договаривался о транзите для наших раненых.

— Это для Хасана ты договаривался о транзите, — отрезал я, не давая ему уйти в глухую оборону. — А для себя ты искал запасной аэродром. С кем ты там встречался? Кто тебе предложил офшоры на Кипре и новые документы в обмен на сотрудничество? Американцы?

Борз криво усмехнулся. Разбитая губа снова закровила, но он даже не попытался стереть красную каплю.

— Вы правильно мыслите. Но мимо. Не ЦРУ.

— МИ-6? — я сделал затяжку. — Британская разведка?

Рустам утвердительно кивнул. Играть в молчанку больше не было смысла.

— Вышли на меня через представителей миссии. Предложили условия. Офшоры, вид на жительство в Соединенном Королевстве для семьи. Домик в Суррее.

Мой опыт работы во Втором главке КГБ включился на автомате. Рефлексы старой школы. За британский паспорт и валюту агенты такого калибра отдавали стратегию.

— Что ты им сливал за этот домик? — я посмотрел ему прямо в глаза, сканируя реакцию. — Частоты нашей авиации? Графики движения колонн? Схемы блокпостов в Грозном? Номенклатуру вооружения, которое вы скупаете у прапорщиков?

Борз рассмеялся. Искренне, почти с жалостью.

— Холодная война давно сдохла. Вы до сих пор верите, что весь мир только спит и видит, как бы уничтожить Россию.

— А разве нет?

— Британцам плевать, сколько ваших танков сгорит на улицах. Им вообще не интересны ваши блокпосты, — Борз подался вперед, тон стал почти лекторским. — Они решают свои задачи. Сюда, на Кавказ, текут доллары от саудитов и эмиратов. Сюда едут радикалы со всего Ближнего Востока. У нас на складах оседают ПЗРК «Игла», тонны пластида, шифраторы. Знаешь, чего МИ-6 боится больше всего?

Я молчал, не перебивая.

— Что всё это оружие и эти фанатики завтра окажутся в лондонском метро. Или в Палестине, — Борз сцепил пальцы в замок. — МИ-6 завербовала меня как контролера. Я их предохранитель. Моя задача — гарантировать, чтобы ни один ствол, купленный на деньги джихада, не ушел на Запад. Чтобы арабские спонсоры сжигали свои доллары здесь, в вашей грязи. Я сливаю британцам списки наемников из Сирии и Иордании, которые воюют за Хасана. Они пасут их тут вашими руками, чтобы они не взрывали Европу.

— Значит, сидишь на двух стульях, — я выпустил струю дыма в потолок. — Берешь деньги у арабов на войну с нами, и сдаешь этих же арабов британцам. И сколько Запад платит в общак за такую услугу?

Борз снова рассмеялся, на этот раз зло и отрывисто.

— Платит? Британцы удавятся за лишний фунт. Зачем Западу финансировать чеченское сопротивление, если вы сами отлично с этим справляетесь?

Я прищурился.

— Обоснуй.

— Вам не нужно искать врагов за океаном. Ваши главные спонсоры джихада сидят в Москве. В пределах Садового кольца. Ваши олигархи платят нам лучше, чем любой шейх.

Громов за моей спиной перестал дымить.

— Схемы с выкупом, — я не спрашивал, я утверждал.

— Именно, — кивнул Борз. — Борис Абрамович. И его ручные эмиссары. Как это работает? Басаев или Радуев берут в заложники пару журналистов. Или контрактников. Шумиха на всю страну. Прилетает человек БАБа. Привозит дипломаты. Два, три миллиона долларов наличными.

Рустам подался еще ближе, понизив голос:

— Кэш в заводских вакуумных упаковках. Прямо из хранилищ московских банков. Мы отдаем пленных. Вечером по ОРТ выходит сюжет в прайм-тайм: Березовский — спаситель жизней, миротворец. Государство бессильно, армия бессильна, а он — решает.

— Пиар на крови, — глухо бросил Громов.

— Это инвестиции, — поправил Борз. — Он покупает политический вес. Получает рычаги давления на Кремль. Показывает, кто реальный хозяин на Кавказе. Ну и доступ к транзиту чеченской нефти бонусом.

Олигарх покупает эфирное время и власть за кэш. Заложники — просто товар.

— А деньги? — я вперил в казначея немигающий взгляд.

— А деньги идут в мой сейф, капитан, — Борз развел руками. — На эти «московские» миллионы я завтра же закупаю в Турции американскую оптику, радиостанции «Моторола», нанимаю арабских инструкторов. И никаких следов ЦРУ.

Я сидел молча. Одно дело — ловить бородатых фанатиков в зеленке. Другое — понять, что ты рубишь головы гидре, которую кормит твоя же элита. Борз был не просто ключом к британской резидентуре. Он был прямым выходом на теневую бухгалтерию московского олигархата.

Я поднялся с табурета.

— Значит так, Рустам. Теперь стульев три, — я навис над ним. — Ты продолжишь кормить МИ-6 тем, что им нужно. Но перед каждым сеансом связи мы сверяем ноты. Британцы запросят инфу о наших людях или операциях — погонишь им дезу, которую дам я.

Я достал из кармана его затертый блокнот и бросил ему на колени.

— И главное. Теперь ты фиксируешь каждый доллар, приходящий от московских эмиссаров. Даты, суммы, фамилии курьеров, номера банковских упаковок. Я хочу видеть всю их теневую кассу.

Борз спрятал блокнот за пазуху и кивнул. Он всё понял.

— Пора тебе возвращаться в аул, — я кивнул на стальную дверь.

«Ржавый» молча поднялся. В сопровождении Громова он направился к выходу. У порога Рустам обернулся.

— Как держим связь?

— График поездок к отцу у тебя стабильный. На обратном пути из аула будешь делать крюк, — я мысленно вызвал перед глазами карту предгорий. — Заброшенная кошара в трех километрах от трассы на Шали. Место слепое, с дороги не бьется. Заезжаешь туда каждый второй визит к старику.

Рустам запомнил, коротко моргнув.

Я вывел Борза из помещения и обратился к старшему группы РОСН, стоявшему в тени у выхода:

— Упакуйте его в УАЗ. Наденьте мешок. Выбросите на грунтовку ровно за полтора километра до его аула. Дальше потопает своими ногами. Для достоверности легенды он должен стереть подошвы и явиться к родственникам злым, уставшим и по уши в грязи.

Боец молча кивнул, доставая из разгрузки плотный черный мешок. Громов отделился от стены, чтобы лично проконтролировать погрузку объекта.

В сопровождении штурмовика Борз направился к выходу. У порога он притормозил и обернулся.

— Капитан.

Я поднял голову.

— Что?

Рустам секунду смотрел на меня, словно хотел что-то добавить. Потом передумал.

— Вы слишком уверены, что знаете, кому на самом деле нужна эта пленка.

Я усмехнулся.

— Тебе, что ли?

Уголок его рта едва заметно дрогнул.

— Мне — меньше всех.

Он шагнул за порог и уже оттуда бросил:

— Вы играете с огнем. Эти люди в Москве сожрут вас и не подавятся.

— Свободен, — отрезал я.

Громов вернулся через пять минут. Он подошел к столу, вытащил из пачки сигарету и прикурил от моей зажигалки.

— И что дальше? Понесешь рапорт Баринову?

— Обязательно, дам полный расклад.

Глава 8 «Куклы»

Кабинет заместителя начальника Управления ФСБ России по Чеченской Республике. Баринов сидел за столом, пиджак висел на спинке стула, ворот рубашки расстегнут.

Я молча подошел к столу и положил перед полковником две папки.

— Первая, — я кивнул на тонкую картонную обложку. — Материалы по объекту «Ржавый». Вербовка прошла чисто. Борз на крючке. Агентурный псевдоним — «Банкир». Согласился на полное сотрудничество в обмен на сохранение тайны от тейпа.

Баринов открыл папку, быстро пробежал глазами по строкам.

— Хорошо, Кольцов. Смотрю ты сработался с Громовым.

— Так точно, Максим принимал непосредственное участие в вербовке объекта. Но главное не в самом факте вербовки, товарищ полковник. Борз работает на западные спецслужбы.

Баринов перестал читать и поднял на меня глаза.

— С кем?

— МИ-6, — кивнул я. — Британская разведка. Вышли на него полгода назад в Баку, когда он налаживал канал транзита раненых. Взяли на крючок гарантиями неприкосновенности кипрских офшоров и обещанием британского подданства.

— Что он им сливал? Секреты нашей группировки?

— В том-то и дело, что нет. Как утверждает «Банкир», их интересует общая ситуация на Кавказе. Потоки арабских фондов. Сюда едут радикалы. На складах оседают ПЗРК. Знаете, чего Лондон боится больше всего? Что эти наемники и ракеты завтра окажутся в Европе. Борз для них — предохранитель. Он гарантировал МИ-6, что всё купленное оружие и все террористы останутся здесь. Запад цинично локализует пожар нашими жизнями.

Баринов чиркнул зажигалкой, глубоко затянулся, выпуская струю сизого дыма в потолок.

— Суки.

— Прагматики, — поправил я. — Но теперь канал связи Борза с Лондоном под нашим полным контролем.

Полковник одобрительно хмыкнул, стряхнул пепел мимо урны и захлопнул первую папку.

— А во второй что? — Баринов пододвинул к себе вторую.

— Аналитическая справка, — я сел на стул для посетителей. — Составлена мной на основе оперативных данных «Банкира» и профилирования, которое провел Володя при контакте с объектом. Мы вскрыли схему финансирования джихада. И главное — спонсоров.

Баринов открыл папку. Я видел, как меняется его лицо по мере чтения. Брови сошлись на переносице, губы сжались в тонкую линию. Он перелистнул страницу, вчитываясь в сухие абзацы, которые мы с Громовым выверяли полночи.

Документ был в отношении Березовского.

— «Объект рассматривает государство исключительно как коммерческую корпорацию, подлежащую враждебному поглощению», — начал читать вслух Баринов. — «Финансирование бандподполья через фиктивные выкупы заложников не является политической ошибкой. Это осознанный инструмент создания контролируемого хаоса. Цель — ослабление государственного аппарата и приватизация политического влияния. Заложники выступают лишь товаром для покупки эфирного времени на подконтрольных телеканалах».

Полковник поднял на меня взгляд.

— Ты понимаешь, на кого замахнулся, Алексей?

— Читайте дальше, товарищ полковник. Раздел «Прогноз».

Баринов снова опустил глаза в текст.

— «Ввиду полного отсутствия патриотического ядра, объект не способен на системную работу в интересах страны. Прогнозируется следующий сценарий: при малейшей угрозе со стороны окрепшего государственного аппарата и силовых структур, объект откажется от открытого противостояния. Он использует заранее подготовленные финансовые коридоры для вывода теневых капиталов за рубеж. Наиболее вероятный вектор эмиграции — Великобритания, учитывая выявленные нами контакты его чеченских контрагентов с МИ-6. В статусе эмигранта объект неизбежно трансформируется в открытого врага государства. Выведенные средства будут направлены на спонсирование оппозиции, информационный террор и дестабилизацию конституционного строя извне».

Баринов замолчал, глядя на меня поверх папки с аналитикой.

— Ты принес мне красивую теорию, Кольцов, — полковник устало потер переносицу. — И я с ней полностью согласен. Но Москва не принимает управленческих решений на базе прогнозов и эмпатии.

Баринов продолжил, постучав костяшками пальцев по столу.

— Твой «Банкир» может рассказывать любые сказки про московские транши и банковские упаковки. Оценки твоего Володи, его пульс и вегетатика к уголовному делу не пришиваются. В Москве, когда эта бумага ляжет на стол, первый же вопрос будет: «Где доказательства? Вы предлагаете нам объявить войну человеку, который спонсирует выборы, опираясь на треп пойманного чеченского боевика?»

Полковник придвинулся ближе.

— Чтобы атаковать фигуру такого калибра, нужны весомые, документальные доказательства. Пленки. Бумаги с подписями. Зафиксированная передача наличности. У нас этого нет.

— Мы используем «Банкира», чтобы выдернуть фигуранта на Кавказ, — я говорил ровно, формулируя лишь суть замысла. — Лично. Рустам создаст такую ситуацию в переговорах, вбросит такую наживку, ради которой столичный гость бросит свои телеэфиры и прилетит сюда.

— Заставишь его сесть за один стол с бородачами? — задумчиво протянул Баринов, просчитывая ходы.

— Именно. А место для этого стола выберет и подготовим мы.

Я выдержал паузу, давая полковнику осознать масштаб задуманного.

— Мы обеспечим объективный контроль. Задокументируем, как он лично жмет руки лидерам боевиков, как обсуждает суммы и политические торги.

Баринов откинулся на спинку скрипучего стула. Он молчал долго, слушая, как за окном захлебывается армейский дизель-генератор.

— Добро. Утверждаю. Готовь операцию, Кольцов.

После общения с Бариновым я сразу отправился в кабинет к Громову, но того не было на месте. Шубин предложил погонять чай. В этот момент дверь приоткрылась, и майор едва не подавился обжигающе-горячей жидкостью. Старший опер закашлялся, со стуком впечатав алюминиевую кружку в столешницу, и уставился на приоткрытую дверь.

На пороге стоял Громов. Точнее, силуэт, в котором Макс угадывался только по кожаной куртке и характерному, чуть сутулому развороту плеч. Его голова была выбрита под ноль. Гладкая кожа обнажила кривой, бугристый шрам над правым ухом от старого осколочного ранения и россыпь мелких рытвин на затылке. Без привычной русой шевелюры черты лица Громова заострились. Взгляд исподлобья стал колючим и злым.

Я откинулся на спинку стула и с удовольствием закурил, чиркнув спичкой.

— Спор есть спор, Макс, — я выпустил дым в желтоватый потолок, по которому ползли трещины.

Громов мрачно провел широкой ладонью по блестящему темени. Кожа отозвалась легким шорохом щетины.

— Твоя взяла, Кольцов. Умеешь ты людям мозги выкручивать почище плоскогубцев, — он подошел к своему столу и рухнул на стул.

Шубин, наконец продышавшись, вытер выступившие слезы и глухо рассмеялся:

— Ну ты и отморозок, Макс. Настоящий череп. Картина маслом: смерть с косой, только косу в оружейке забыл.

Громов хищно оскалился. Ему явно польстило сравнение.

— Череп? А что. Коротко и по делу.

С этого момента кличка приклеилась к нему намертво.

— Ладно, Череп. Лирику в сторону, — я затушил окурок о край пепельницы из снарядной гильзы. — Баринов дал добро. Нам санкционировали активную игру через нашего нового агента.

Шубин мгновенно стал серьезным. Улыбка слетела с лица старого опера. Он придвинул к себе пепельницу и подался вперед.

— На кого капкан ставим?

— На Бориса Абрамовича Березовского. Или его ближайших столичных эмиссаров, — я обвел взглядом напарников. — Нам нужно выдернуть их из Москвы сюда, на Кавказ. Заставить сесть за один стол с людьми амира Хасана. И всё это — под нашу скрытую запись.

Шубин присвистнул. Он не стал задавать вопросов о том, зачем нам сдался олигарх.

— Выдернуть БАБа из телевизора прямо в зеленку будет непросто, — Шубин потер небритый подбородок, глядя в стену невидящим взглядом. — Но именно сейчас — реально. В Москве паника. У них там своя война.

— Выборы, — коротко бросил Громов, попадая в точку.

— Именно, — кивнул старший опер. — Скоро первый тур. Ельцин еле ходит, рейтинг болтается на уровне статистической погрешности. Процентов пять, не больше. Коммунисты уже готовятся возвращаться. Эти банкиры, Березовский, Гусинский, Потанин — они в один день лишатся всего. Телеканалов, нефтяных вышек, залоговых аукционов. В лучшем случае успеют сбежать на свои виллы в Испанию, в худшем — поедут валить лес в Коми. Им кровь из носу нужно накачать рейтинг Ельцину.

Громов зло хмыкнул.

— И при чем тут Чечня? Пусть в Москве свои митинги собирают с певцами ртом.

— При том, что война здесь всем поперек горла, — голос Шубина зазвенел от сдерживаемой злобы. — Страна устала гробы встречать. Если армия буксует и топчется на месте, значит, спасителем нации должен стать гражданский. Миротворец в дорогом костюме.

Громов вскочил, прошелся по тесному кабинету и резко развернулся.

— С москвичами ясно. Им нужен эфир. А бородатым этот цирк зачем? Нахрена Хасану отдавать заложников на камеру, если он может их просто пустить в расход и нагнать страха?

— Потому что Дудаева обнулили, — ответил я. — Нет у них больше президента. Нет единого центра.

— У них там сейчас пауки в банке, — подхватил мысль Шубин, криво усмехнувшись. — Началась грызня. Басаев, Радуев, Хаттаб — каждый тянет одеяло на себя. Единый фронт посыпался. Каждый полевой командир теперь сам себе эмир и главнокомандующий.

— У них сейчас авторитет измеряется не идеями джихада, а стволами и кэшем, — я посмотрел на Громова. — Кто больше зеленой бумаги в общак занесет, кто больше наемников вооружит — тот и главный. Хасану до одури нужен этот московский нал. На эти миллионы от БАБа он скупит партию ПЗРК, наймет еще пару сотен арабов и покажет остальным полевым командирам, кто теперь реальная сила на Кавказе.

— Ради таких денег Хасан станцует с московскими эмиссарами лезгинку перед любой камерой ОРТ, — резюмировал Шубин, допивая остывший чай. — Одни покупают власть в Москве, другие — власть в горах.

— Значит, мы дадим им повод для такого пиара, — сказал я, возвращая разговор из русла политологии в оперативную плоскость.

— Иностранцы, — тут же предложил Череп. — Обычный пехотинец БАБу не нужен, он на нем очки не заработает. А вот если бородатые возьмут западных журналистов или пару наблюдателей — скандал выйдет на международный уровень. Ельцину начнут обрывать телефоны из Парижа и Берлина. БАБ такого шанса выслужиться перед гарантом не упустит. Он сам прибежит с чемоданом кэша.

— Годится, наживка то, что надо. У нас ровно неделя, — я посмотрел на настенный календарь, испещренный пометками красного маркера. — В следующий четверг Борз снова едет в родовое село. На обратном пути делает крюк к заброшенной кошаре за Шали.

Я поднялся из-за стола, обрывая планерку.

— За это время мы должны спланировать и подготовиться.

Дальше я направился к Володе. В его кабинете всегда царил полумрак. Окно, выходящее во внутренний двор Управления, было плотно занавешено армейской плащ-палаткой. Единственным источником света в комнате служил мерцающий экран пузатого телевизора «Sony».

Володя сидел на стуле, неестественно прямо, подавшись вперед. Звук был выкручен почти на ноль — доносилось лишь невнятное бормотание. Эмпат не смотрел телевизор как обыватель, он вглядывался в экран так, как криминалист изучает записи с места преступления.

На экране дергалась пестрая картинка. Толпа молодежи на стадионе, вспышки софитов, скачущие по сцене музыканты. Внизу экрана билась пульсирующая надпись, набранная агрессивным рубленым шрифтом: «Голосуй или проиграешь!»

Следом картинка сменилась. Пошел черно-белый, давящий на психику ролик из серии «Спаси и сохрани Россию». Вкрадчивый, загробный голос диктора на фоне кадров с колючей проволокой ГУЛАГа и марширующими колоннами коммунистов вещал о том, что возврат к прошлому означает голод и расстрелы.

Я подошел ближе и прислонился плечом к косяку.

— Пытаешься понять, за кого галочку ставить, Володя?

Эмпат не обернулся. Он продолжал сверлить взглядом экран, где черно-белая хроника сменилась крупным планом Бориса Ельцина. Президент, тяжело опираясь на трибуну, пытался улыбаться в толпу.

— Я пытаюсь понять, кто нами управляет, Анатолий Иванович, — тихо ответил Володя. — Смотри на него. Не слушай, что он говорит. Просто смотри.

Я перевел взгляд на телевизор. Лицо первого лица государства, загримированное до состояния восковой маски.

— Видишь микромоторику? — голос эмпата стал бесстрастным, ледяным. — Одутловатость под скулами. Правая рука жестко фиксирует край трибуны, потому что левая висит почти плетью, он ее контролирует с огромным трудом. Дыхание поверхностное, рваное, он глотает воздух как рыба. Гримеры замазали синюшность губ, но они не могут скрыть испарину на лбу.

— Возраст, — пожал я плечами. — И стресс.

— У него уже были серьёзные сердечные приступы. О многом обществу не рассказывают. Я читаю его тело, ему недалеко до инфарктов. Он пуст. Батарейка села. Человек на экране физически разрушен и хочет только одного — абсолютного покоя.

На экране картинка сменилась. Кадры из Ростова. Президент, подбадриваемый толпой, тяжело переступает с ноги на ногу, пытаясь танцевать под ритм, задаваемый попсовым певцом. Диктор за кадром восторженно вещал о неиссякаемой энергии лидера.

Володя ткнул пальцем в экран.

— А теперь посмотри в его глаза.

Я присмотрелся к изображению. Сквозь наигранную улыбку и нелепые движения проступало что-то другое.

— Что ты видишь? — спросил я.

— Страх, — Володя откинулся на спинку стула, сложив руки на груди. — Он боится. И боится он не коммунистов, не Зюганова с его красными флагами. Он боится тех, кто стоит у него за спиной. Спонсоров. Олигархов. Людей вроде Березовского, Гусинского, Потанина. Тех, кто оплачивает этот бесконечный телеэфир и эти концерты на стадионах.

Владимир повернулся ко мне.

— Он их заложник, Анатолий Иванович. Президент понимает: если он отдаст кресло, они потеряют всё — заводы, телеканалы, нефть. А его самого, лишившегося иммунитета, разорвут на куски. Они накачивают его лекарствами, гримируют, как покойника, и выталкивают на сцену танцевать.

Мозаика, которую мы с Громовым и Шубиным собирали в кабинете, обрела цельность.

— Страной управляет не президент, — Володя озвучил мою мысль. — Страной управляет теневой синдикат бизнесменов. Они используют больного старика как ширму. Для них Россия — это не родина. Это коммерческое предприятие под ликвидацию. А война здесь, в Чечне, — это просто удобная статья списания расходов. Кровь спишет любые хищения.

Щелчок пультом. Канал НТВ. Территория Гусинского. На экране кривлялись куклы из сатирической передачи. Гротескный резиновый Ельцин невнятно шамкал губами, а за его спиной суетился карикатурный Черномырдин. Вся страна ржала над этими резиновыми уродцами по воскресеньям, сидя на тесных кухнях с полугодовыми задержками по зарплате. Считали это настоящей свободой слова.

— Смотри, как они делят сознание толпы, — Володя кивнул на экран. — ОРТ лепит из президента спасителя нации. НТВ делает из него посмешище, показывая, кто реальный хозяин. Олигархи меряются телеканалами, как бандиты — стволами.

Снова щелчок. Лучезарная тетя Ася приехала со своим отбеливателем. Улыбки, кипенно-белые рубашки, счастье от чистого белья. Следом — анонс очередной серии бразильской «Тропиканки».

А за окном нашего Управления — изрытый воронками асфальт, грязь по колено и срочники в завшивленных бушлатах.

— Они создали две реальности, Анатолий Иванович, — Володя бросил пульт на стол. — В одной — сытая Москва, реклама «Херши-колы» и бесплатные концерты на площадях. В другой — мы. И эти реальности пересекаются только тогда, когда им нужно показать по телевизору доброго барина с дипломатом долларов, спасающего пленных. Заложники для них — это просто декорация для вечернего выпуска новостей.

Глава 9 «Диета номер пять»

Вторые сутки мы с Черепом месили воду в ступе. Кабинет превратился в газовую камеру от сигаретного дыма. На столе валялся ватман с набросками схем, перечеркнутый вдоль и поперек.

— Хрень выходит, — Громов отбросил карандаш, и тот сухо стукнул о столешницу. — Если мы просто скажем, что Хасан взял журналистов из Европы, московские кураторы сначала пустят проверку по своим каналам. Они свяжутся с посольствами. Дипломаты ответят, что все их репортеры на месте и живы-здоровы. Легенда посыплется до того, как БАБ купит билет на самолет.

— Значит, журналисты должны быть не зарегистрированы в МИДе, — я затушил окурок. — Свободные стрингеры. Нелегалы.

— За стрингеров много политических очков не дадут, Кольцов. Они не стоят того, чтобы Березовский летел сюда лично. Замкнутый круг.

Я встал и подошел к окну. За стеклом, наполовину заложенным мешками с песком, плавился от зноя грозненский асфальт. Мы уперлись в бетонную стену. Мозги закипали. Оперативная комбинация такого уровня требовала изящества, а у нас выходил топорный развод, который раскусит любой толковый столичный аналитик.

В запертом кабинете озарение не придет. Глаз замылился. Нужно сменить обстановку и вырвать себя из контекста войны, иначе мы завалим операцию.

Я молча снял со спинки стула куртку.

— Ты куда? — нахмурился Череп.

— Искать вдохновение. Продолжай крутить варианты, Макс. Ищи брешь.

Я постучал и вошел в кабинет Баринова. Замначальника Управления пил крепкий чай, просматривая шифротелеграммы из Центра.

— Товарищ полковник. Прошу санкцию на выезд за пределы республики, — я положил на стол рапорт. — Трое суток. Кавказские Минеральные Воды.

Баринов поднял глаза от бумаг.

— На курорт собрался, Кольцов? Где замысел твоей операции?

— Голова не работает. Мы с Громовым бьемся лбом в стену, наживка для москвичей не складывается. Нужна пауза. Плюс, моя должность по проекту «Эхо Союза» дает мне определенную оперативную свободу.

Баринов посмотрел на меня, потом на рапорт. Старый чекист отлично понимал специфику работы: если опер перегорел, толку от него не добиться.

— Проветрить мозги, говоришь? — полковник взял ручку и размашисто черканул резолюцию на бланке. — Три дня, Алексей. Ни часом больше. Чтобы на неделе на этом столе лежал рабочий план. Свободен.

Дорога до Кисловодска заняла несколько часов, но по ощущениям я пересек границу двух разных вселенных. Броня, блокпосты, пыль и запах пороха остались по ту сторону хребта.

Ведомственный санаторий ФСБ, некогда принадлежавший всесильному КГБ, встретил меня тишиной и запахом прогретой хвои. Это был монументальный осколок сталинского ампира. Величественные колонны, широкие мраморные лестницы, лепнина на высоких потолках. Но эпоха уже брала свое: позолота на капителях потускнела, местами осыпалась штукатурка, а в воздухе висел едва уловимый запах старой мебели. Здесь доживала свой век старая гвардия. По аллеям неспешно прогуливались седые полковники с женами, на скамейках курили молодые офицеры, приехавшие залечивать ранения после госпиталей.

Но стоило выйти за чугунные ворота санатория, как на тебя обрушивались дикие девяностые.

Курортный Кисловодск жил по законам нового времени. Возле Колоннады плотными рядами стояли ларьки. Из дребезжащих динамиков надрывалась попса, в витринах блестели бутылки с паленой водкой и «Баунти». По пешеходным зонам вразвалочку бродили «новые русские» в ярких спортивных костюмах, приехавшие кутить на воды со своими спутницами в боевом раскрасе.

Марина ждала меня у фонтана «Стеклянная струя».

Я остановился за десяток шагов, просто чтобы посмотреть на нее. Она вырвалась из пыльного, пропитанного тревогой гарнизона в Моздоке на день раньше меня. И теперь словно расцвела, сбросив невидимый груз постоянного ожидания плохих новостей.

На ней был легкий летний сарафан кремового цвета, открывающий ровный загар на плечах. Босоножки на небольшом каблуке делали ее фигуру еще более стройной. Никакого вычурного макияжа, только чистая, естественная красота женщины, которая знает себе цену. Ветер играл ее темными волосами.

Мужчины, проходящие мимо по аллее, откровенно сворачивали шеи. Кто-то из местной братвы в малиновом пиджаке попытался притормозить рядом, открыв рот для скабрезного комплимента, но Марина даже не посмотрела в его сторону. Ее взгляд скользил поверх толпы, выискивая только одного человека.

Я шагнул вперед. Она заметила меня. Лицо мгновенно изменилось — исчезла холодная отстраненность, губы тронула теплая, искренняя улыбка.

Марина бросилась ко мне, не обращая внимания на окружающих. Я подхватил ее, прижал к себе. От нее пахло не гарнизонной пылью и не армейским мылом. Она пахла дорогим шампунем, солнцем и свежим ветром.

— Приехал, — она уткнулась лицом мне в шею, крепко обхватив руками.

— Вырвался, — я зарылся лицом в ее волосы, чувствуя, как сжатая внутри пружина начинает медленно разжиматься. — Баринов дал трое суток.

Я взял ее под руку. Мы неспешно пошли по аллее Курортного парка, усыпанной рыжей хвоей. Я ловил на себе завистливые взгляды встречных мужчин и чувствовал спокойную гордость. Рядом со мной шла женщина, ради которой стоило возвращаться из любой командировки.

— Куда пойдем? — спросил я, вдыхая чистый воздух.

— В Нарзанную галерею, — Марина улыбнулась, потянув меня в сторону старинного здания с готическими окнами. — Будем лечить твои нервы. Я уже и кружки специальные купила.

Она достала из сумочки две забавные фарфоровые чашки с длинными, загнутыми вверх носиками — питейники.

— Зачем такие сложности? — усмехнулся я.

— Из стакана минералка не пьется? — Настоящий нарзан пьют только так, товарищ капитан, — тоном экскурсовода ответила Марина. — Иначе минералы быстро разрушат эмаль на зубах. Привыкай к курортной жизни. Здесь свои законы выживания.

Мы зашли под высокие своды галереи. Пахло сероводородом и влажным камнем. Из кранов в каменных чашах струилась вода. Я сделал первый глоток через тонкий фарфоровый носик. Вкус был специфическим, солоноватым, отдающим железом. Вкус мирной земли, скрывающей внутри себя бурлящие силы.

Мы вышли из галереи и направились вглубь парка. Шум ларьков и навязчивая музыка остались позади. Их сменил шелест столетних туй и стрекот цикад. Мы сели за маленький столик у уличного кафе. Пожилой армянин в белоснежной рубашке сварил нам кофе на раскаленном песке в медной турке.

Я смотрел на Марину, слушал ее голос и чувствовал, как Грозный, Березовский, Борз и вся эта политическая игра отступают на задний план. Голова становилась ясной, пустой и холодной. Это было именно то состояние, которое требовалось для сборки капкана.

Кофе на песке обжигал губы густой, терпкой горечью. Мы расплатились и пошли дальше, поднимаясь по терренкуру вглубь Курортного парка.

Зной спадал, уступая место прохладе от горной речки Ольховки. Воздух здесь был другим — густым, настоянным на хвое и запахе прелой листвы. Мы шли не торопясь, наслаждаясь тишиной.

Марина держала меня под руку. Мы говорили о каких-то бытовых пустяках: о ее работе в Моздоке, о книгах, о планах на осень. Обо всем, кроме Чечни. Это было негласное правило — не тянуть войну за собой в эти редкие часы покоя.

Тропинка вывела нас на широкое плато.

— Долина Роз, — Марина остановилась, глубоко вдохнув.

Перед нами раскинулось огромное пространство, расчерченное ровными квадратами цветочных клумб. Тысячи роз всех возможных оттенков. Между ними неспешно прогуливались курортники.

Мы подошли к кованой ограде. Я смотрел на клумбы, но мой мозг, получивший передышку, уже начал фоном прокручивать тупиковую задачу с приманкой для Березовского. Подсознание искало выход там, где логика бессильно билась о стену.

Следующее утро началось не с привычного рева прогреваемых армейских дизелей за окном, а с перезвона посуды.

Мы спустились на завтрак. Столовая ведомственного санатория представляла собой отдельный, застывший во времени мир. Просторный зал с высокими, уходящими в бесконечность потолками. Наверху висели многоярусные хрустальные люстры. На стенах — дубовые панели и барельефы с колосьями, помнящие еще партийные съезды шестидесятых.

Девяностые бушевали за чугунным забором, а здесь царил нетронутый, законсервированный социализм.

Нас проводили к нашему столику. Белоснежная скатерть, накрахмаленные тканевые салфетки домиком.

Подошла официантка — женщина средних лет в чистом белом фартуке и наколке на волосах. Такие кадры работали здесь десятилетиями и умели сканировать посетителей не хуже оперативников.

— Ваше меню на послезавтра, — она положила перед нами два серых бумажных бланка. — Отмечайте карандашом. Диета номер пять.

Я пробежался глазами по списку. Система заказного меню. Никаких шведских столов, как в турецких отелях, про которые писали глянцевые журналы. Только лечебное питание. Отварная говядина, паровые биточки, тушеная морковь, гречневая каша и овсяный кисель. Сплошной ЗОЖ и удар по рецепторам, привыкшим к пережаренному армейскому тушняку и чифиру.

Мы заказали завтрак. Я огляделся, машинально считывая публику.

Основной контингент — пенсионеры конторы. Седые, крепкие старики в отутюженных брюках и рубашках с коротким рукавом. Рядом с ними их жены с химической завивкой и нитками жемчуга на шее. Они ели свою овсянку молча, с достоинством людей, отдавших жизнь Системе.

Но были и другие. За столиком у окна сидел парень лет двадцати пяти. Короткая стрижка, шрам пересекает бровь. Он неловко цеплял алюминиевой вилкой паровую котлету левой рукой, потому что правая была закована в гипс от костяшек до самого плеча. Рядом сидела худенькая жена, суетливо пытаясь ему помочь, но он упрямо отодвигал ее руку.

Наш брат. Окопник. Скорее всего, из спецов, раз путевку выбили сюда, а не в обычный госпиталь.

Марина перехватила мой взгляд. Она была в легком голубом платье с открытым воротом. Без косметики, с чуть влажными после душа волосами, собранными на затылке. Среди выцветшей советской роскоши и стареющих генералов она выглядела как глоток свежего воздуха. Я видел, как официантки бросают на нее оценивающие взгляды, а мужчины за соседними столиками стараются не пялиться в открытую, но то и дело косят глазами.

После завтрака мы направились в медицинский корпус, который встретил нас запахами нагретого кафеля, хлорки, серы и хвойного экстракта. Это был запах государственного здравоохранения.

Врач-терапевт, пожилой грузин с кустистыми бровями, долго слушал мое сердце через холодный стетоскоп. Затем молча пробежался пальцами по рубцам от старых ранений на спине и боку.

— Сон как? — спросил он, садясь за стол и берясь за перьевую ручку.

— Сплю отлично.

— Врешь, — беззлобно констатировал врач. — Пульс рваный, плечевой пояс каменный. Адреналина в крови столько, что можно БТР заправить. Вода всё вытянет. Назначу тебе Шарко и Тамбуканскую грязь. Будем выбивать из тебя войну.

Через полчаса я стоял в просторной комнате, выложенной белой квадратной плиткой. Процедура «душ Шарко» не имела ничего общего с релаксом. Это был гидродинамический расстрел.

У пульта стояла дородная женщина в резиновом фартуке. Она повернула вентили, и из брандспойта в ее руках вырвалась упругая, звенящая струя воды.

Удар пришелся по ногам, затем пошел вверх, по позвоночнику. Давление было таким, что приходилось упираться руками в поручень на стене, чтобы не улететь вперед. Холодная струя сменялась горячей. Вода била по лопаткам, разминая забитые, спазмированные мышцы. Это было больно, но боль приносила странное облегчение. С каждым ударом водяной плети из тела уходило мышечное оцепенение, копившееся месяцами в подвалах и на блокпостах.

Затем была грязелечебница. Меня положили на кушетку, застеленную толстой клеенкой, и щедро обмазали черной, пахнущей сероводородом и древним илом грязью со дна озера Тамбукан. Медбрат замотал меня в пленку, сверху накрыл суровым колючим одеялом.

Жар проникал под кожу. Сердце застучало быстрее. Грязь грела суставы, вытягивая из них сырость горных ночевок и холод бетона. Я лежал в этом черном коконе сорок минут, проваливаясь в густую, вязкую дремоту, в которой не было ни выстрелов, ни радиоперехватов. Только ровный гул крови в ушах.

Финалом стала нарзанная ванна. Старинная чугунная купель на массивных львиных лапах была до краев наполнена желтоватой, цвета слабой ржавчины водой. Я погрузился в нее по шею. Вода зашипела. Тело мгновенно покрылось тысячами мелких газовых пузырьков. Они щекотали кожу, углекислота расширяла капилляры.

Точка покоя. Я закрыл глаза. Физиология брала свое. Организм переключался с режима выживания на режим восстановления. Война смывалась в сливное отверстие вместе с ржавой водой.

Мы встретились с Мариной в холле перед обедом. Она тоже прошла через свои процедуры. На ее щеках играл румянец, глаза блестели.

— Как ты? — спросила она, беря меня под руку.

— Как заново родился. Оказывается, у меня есть мышцы, о которых я не подозревал, и теперь они все расслаблены.

Вечером мы вышли в город. Санаторный ужин с отварной рыбой мы проигнорировали, решив нарушить диету.

Мы нашли ресторанчик на Курортном бульваре. Настоящий кавказский дворик, увитый виноградной лозой. Шашлык из молодой баранины, истекающий соком на лаваше, зелень, домашний сыр и бутылка холодного «Саперави».

Марина переоделась. На ней было вечернее платье цвета спелой вишни, облегающее фигуру, и тонкая золотая цепочка на шее. Она сидела напротив, держа бокал с вином, и улыбалась каким-то своим мыслям. В полумраке ресторанчика, освещенного гирляндами из цветных лампочек, она была ослепительна.

В углу двора играл вживую ансамбль. Синтезатор «Yamaha», гитара и солист в белой рубашке нараспашку, хриплым баритоном выводящий шлягеры Шуфутинского. А за забором ресторана, из проезжающей мимо вишневой «девятки» с тонированными стеклами, грохотал свежий хит группы «Руки Вверх». Две эпохи, две культуры наслаивались друг на друга в этом южном городе, порождая неповторимый хаос девяностых.

Я разрезал мясо ножом. Оно таяло во рту.

— Знаешь, о чем я думаю? — Марина отпила вина и посмотрела на меня поверх бокала. — О том, что завтра снова на процедуры?

— Нет, — она покачала головой. — О том, что ты сейчас не похож на офицера госбезопасности. Ты похож на нормального, живого мужчину.

Остаток вечера мы провели в прогулке по парку. Неподалеку от нас развернулась типичная курортная сценка девяностых. Плотный мужчина в бордовом пиджаке и тяжелой золотой цепи поверх черной водолазки распекал местного фотографа. Тот стоял, опустив глаза, держа на кожаной перчатке облезлого, замученного орла с завязанным клювом.

— Ты кого мне подсунул, братан? — гудел «новый русский», поигрывая ключами от машины. — Я тебе бабки плачу за фото с нормальной птицей, шоб пацанам в Москве показать! А это чё за курица ощипанная?

— Эй, дарагой, зачем так говоришь? — оправдывался фотограф, пытаясь расправить орлу крыло. — Это настоящий горный орел! Просто болел немного...

Марина поморщилась и отвернулась.

— Как это пошло, — тихо сказала она. — Приехать за тысячу километров, чтобы сфотографироваться с замученной птицей, выдав ее за трофей. Им ведь не нужен орел. Им нужна картинка, чтобы похвастаться перед своими.

Мы с Черепом двое суток пытались придумать реальных заложников, которых можно подсунуть Березовскому. Пытались вычислить, кто из иностранных стрингеров сейчас работает в Чечне. Искали правдоподобный вариант.

А БАБу не нужна была правда! Ему не нужны были реальные иностранные журналисты, чьи имена числятся в списках МИДа или ОБСЕ. Ему нужна была картинка для вечернего выпуска новостей на ОРТ.

Я резко развернулся к Марине, положив руки ей на плечи.

— Повтори, что ты сейчас сказала.

Она удивленно моргнула, сбитая с толку моим внезапным напором.

— Сказала, что это пошло...

— Нет, потом. Про фальшивку и картинку.

— Им не нужен настоящий трофей, Леша, — Марина нахмурилась, пытаясь понять, что происходит. — Им нужна только красивая картинка, чтобы пустить пыль в глаза.

— Гениально, — я широко улыбнулся и притянул ее к себе. — Марина, ты просто гений.

Она отстранилась, глядя на меня с подозрением.

— Алексей, ты сейчас не со мной. Что ты придумал?

— Я придумал, как поймать московского орла, — я отпустил ее плечи, чувствуя, как в крови закипает рабочий адреналин.

— Ты где-то очень далеко, капитан, — голос Марины выдернул меня из оперативных схем.

Она смотрела на меня с легкой грустью, понимая, что отдых для моего мозга закончен.

— Прости, — я перехватил ее руку, переплетая наши пальцы. — Я здесь. С тобой. И у нас есть еще целых два дня.

Я отложил план капкана в дальний угол сознания. Легенда была готова. Но сейчас, под шелест кисловодских туй, я принадлежал только этой женщине.

Глава 10 «Чужими руками»

Заброшенная кошара располагалась в трех километрах от трассы на Шали. Это были выжженные солнцем развалины из серого, крошащегося камня. Крыша давно провалилась внутрь, обнажив почерневшие от времени стропила. Вокруг до самого горизонта тянулась пожухлая трава, изрезанная редким кустарником и высохшими балками. Место отлично подходило для тайной встречи. И точно так же оно подходило для засады.

Мы прибыли за два часа до контрольного времени. Группа поддержки из РОСН сработала как часы. Парни вывалились из неприметных «Уралов» еще на подходе и растворились в зеленке. Две снайперские пары ушли на высоты, слившись с камнями и сухой травой. Пулеметный расчет перекрыл единственную грунтовку, ведущую к развалинам. Никакой бравады. Если Борз сдал нас Хасану, вместо старенькой «шестерки» на дорогу вылетят два пикапа с бородачами и крупнокалиберным ДШК в кузове.

Череп скользнул внутрь каменного периметра. Громов двигался бесшумно, шаг за шагом проверяя завалы на предмет растяжек, осматривая пыльный пол в поисках свежих следов и оценивая сектора обстрела.

Оптика снайперов видит только то, что на поверхности. Грамотный дозор боевиков мог закопаться в землю еще со вчерашнего вечера и лежать под маскировочными сетями, дожидаясь нашего появления.

Я повернулся к Володе. Эмпат стоял у полуразрушенной стены, привалившись к нагретому солнцем камню. На нем поверх энцефалитки был надет штатный армейский бронежилет, который болтался на его худой фигуре, как панцирь на чужой черепахе. Кевларовый воротник натирал шею. Володе было жарко, неудобно и страшно. Он не был бойцом, не умел стрелять навскидку и падать маятником.

Время тянулось медленно. Солнце начало крениться к западу, окрашивая склоны гор в медные тона. Жара спадала, но духота внутри каменного помещения оставалась плотной.

В рации, закрепленной у меня на разгрузке, дважды сухо щелкнула тангента. Условный сигнал от передового дозора. Объект в зоне видимости. Я подобрался, сместившись к краю дверного проема.

На серой ленте грунтовки, вьющейся среди холмов, показалось облако желтой пыли. Вскоре из него вынырнула грязная, побитая жизнью «шестерка». Машина двигалась медленно, переваливаясь на ухабах.

Борз приехал один. По графику. Машина скрипнула тормозами и замерла. Хлопнула дверца. Хруст гравия под подошвами раздался совсем близко.

Рустам Борз шагнул под своды разрушенной кошары. После слепящего горного солнца ему потребовалась пара секунд, чтобы глаза привыкли к полумраку. Он моргнул, разглядел меня и чуть заметно выдохнул. Оружия он не доставал, руки держал на виду.

— Здорово, Банкир, — я не сдвинулся с места, оставаясь в густой тени.

— И вам не хворать, — казначей стряхнул пыль с рукава дорогой импортной ветровки.

Внешне он держался уверенно, как и подобает человеку его статуса, но напряженная линия плеч и бегающий взгляд выдавали скрытый мандраж.

Я сделал шаг вперед.

— Как зашла легенда с поломанным автомобилем? Родня не задавала лишних вопросов? Был риск расшифровки?

Борз криво усмехнулся.

— Я для них теперь просто городской фраер, который по горам рулить не умеет. Отец плевался, что я машину угробил. Младшие братья поржали и оттащили «шестерку» на тросе в аул. Никто даже ухом не повел.

В этот момент из темного угла бесшумно вынырнул Громов. Его бритый под ноль череп тускло блеснул в луче света, пробивающемся сквозь дыру в крыше. Макс не стал тратить время на вежливость. Он шагнул вплотную к Борзу, нависая над ним и вторгаясь в личное пространство.

— А для остальных? Кому ты успел слить, что теперь на коротком поводке у Конторы?

Рустам рефлекторно отшатнулся, но Череп мертвой хваткой вцепился в воротник его ветровки, припечатав спиной к шершавой каменной кладке. С потолка посыпалась сухая земля.

— В глаза мне смотри, Рустам! — рявкнул оперативник. — Ты выходил на связь со своими лондонскими друзьями? Плакался в жилетку МИ-6? Амиру своему сболтнул, что за ним теперь пасут? Кому ты нас сдал?

Борз побелел, но взгляд не отвел.

Слишком правильная реакция. Испуганный человек обычно хватается за первое обвинение, начинает оправдываться, спорить, путаться в словах. Рустам же замер, будто решал более простую задачу: сколько правды можно оставить на поверхности.

Потом он медленно выдохнул.

— Если бы я хотел вас сдать, вы бы сейчас со мной не разговаривали. Я не шахид-самоубийца. Если Хасан или британцы узнают, что я под вами, мне башку отрежут. Семью под нож пустят. Я жить хочу. Я молчал.

В дальнем углу кошары, почти сливаясь со стеной в своем бронежилете, стоял Володя. Он не смотрел на Борза. Эмпат опустил веки, прислушиваясь к тому, что нельзя было сыграть или подделать. Он читал физиологию и эмоциональный фон казначея.

Я подождал еще секунду, позволяя Громову дожать ситуацию, затем негромко скомандовал:

— Остынь, Макс. Отпусти его.

Громов презрительно скривился, разжал пальцы и отступил на шаг, не сводя с агента колючего взгляда. Борз одернул куртку, шумно втягивая пыльный воздух.

Я кивнул Володе и отошел вглубь развалин, подальше от казначея. Эмпат бесшумно скользнул следом.

— Ну? — спросил я почти шепотом. — Что скажешь?

Володя потер переносицу, возвращаясь из своего транса в реальность.

— Он чист.

— Уверен? Он профессиональный переговорщик, Володя. Он умеет врать так, что полиграф сгорит. У него контроль эмоций на уровне рефлексов.

— У него был скачок страха, когда Макс прижал его к стене. Это нормальная реакция на угрозу. Но внутри нет второго дна. Нет фальши, нет злорадоства или ожидания засады.

Володя посмотрел мне прямо в глаза.

— Банкир искренен. Он действительно ни слова никому не сказал. Выжить он хочет гораздо сильнее, чем играть в двойные игры. Ему можно передавать наживку.

Я развернулся и пошел обратно к Борзу, который под присмотром Громова пытался восстановить сбитое дыхание. Достал пачку сигарет, выбил одну и прикурил, не предлагая Борзу.

— Рустам, как у Хасана сейчас с обменным фондом? Кого в ямах держите?

Казначей недоуменно нахмурился, явно не ожидая такого резкого перехода от допроса к делам.

— Пусто, — он развел руками. — Пара ваших срочников сидит.

— А деньги нужны, — это был не вопрос, а констатация факта.

— Нужны. Как воздух нужны, — Борз стал предельно серьезен. — Дудаева обнулили, сами знаете. В Ичкерии сейчас каждый на себя одеяло тянет. Басаев, Радуев, араб этот… Кровавый передел идет. Кто первый стволы нормальные в Турции возьмет, кто наемников купит, тот и будет сверху. Хасану московский нал нужен, чтобы авторитет не растерять. Мы бы с радостью заработали, да только продавать некого.

— Значит, продадим им красивую картинку. Фальшивку.

Череп у стены хищно ухмыльнулся, а Борз непонимающе уставился на меня.

— Слушай внимательно. Через месяц выборы президента. Рейтинг у Ельцина болтается на дне. Олигархам, и Березовскому в первую очередь, кровь из носу нужна телевизионная победа. Пиар. Ему нужно показать всей стране по своему же ОРТ, что армия вязнет в горах, а он, Борис Абрамович, в белом пальто спасает людей и договаривается с дьяволом.

Я сделал паузу, давая казначею осмыслить масштаб игры.

— Вы выходите на своих московских решал. И предлагаете им спектакль. Инсценировку.

— Спектакль? — глаза Борза сузились.

— Именно. Москвичам нужна драма? Пусть сами ее и привезут. Они отправляют сюда съемочную группу со «звездным» репортером. Или привозят парочку прикормленных западных стрингеров — им виднее, кто вызовет больше соплей у избирателя. Хасан для вида блокирует их кортеж. Никакого насилия, никакого реального плена и отрезанных пальцев. Посидят пару дней в ауле, поедят шашлык. А потом, — продолжил я, — прилетает эмиссар Березовского. Привозит дипломаты с миллионами в заводской вакуумной упаковке. И под объективы телекамер героически «выкупает» заложников. Вы получаете свои доллары в общак, москвичи получают эфир в прайм-тайм, который спасает их капиталы в Кремле.

Я видел, как в голове казначея бешено крутятся шестеренки. Борз не ответил сразу. Он опустил взгляд, будто прикидывал сумму, сроки и риски. Но слишком быстро исчезло выражение растерянности, которое я ожидал увидеть у человека, только что услышавшего авантюру такого масштаба.

На долю секунды мне показалось, что Рустам оценивает не сам план. Будто он проверяет, насколько далеко мы готовы зайти.

Потом он поднял голову.

— Валлахи, Хасан в эту тему впишется, — медленно, словно пробуя слова на вкус, произнес Борз. — Ни одного выстрела, потерь нет, под зачистку федералов не попадаем... Кэш отдадут просто за то, что он с автоматом на камеру постоит. Это сильно. Грамотно.

— Это политика, — отрезал я. — Теперь твой алгоритм. Возвращаешься к своим. Идешь к Хасану и вливаешь эту мысль ему в уши. Ты казначей, это твоя обязанность — искать деньги. Ты нашел способ выдоить москвичей без крови. Хасан даст добро. Затем выходишь на связь с эмиссарами Березовского и озвучиваешь предложение. Уверяю, они ухватятся за него обеими руками.

Я шагнул к Рустаму, сокращая дистанцию.

— И самое главное. Место для переговоров с эмиссаром выбираешь ты. Никаких лесов и зеленки. Нужен дом. Надежный, на нейтральной территории, где-то в предгорьях.

Борз судорожно сглотнул.

— Понял, — Рустам кивнул, пряча мандраж. — Всё сделаю, как сказал. Завтра же Хасану эту схему в голову вложу.

— Теперь по твоим иностранным друзьям. Выкладывай расклады, — я подошел ближе. — Что конкретно МИ-6 требует от тебя сейчас?

Рустам почесал небритый подбородок.

— То же, что и всегда. Списки прибывающих наемников, — Борз пожал плечами. — Через две недели к Хаттабу должна зайти группа инструкторов из Иордании. Куратор из миссии требует полные установочные данные на старшего группы. Британцы боятся, что этот араб начнет готовить смертников для работы в Европе.

— Значит, сольешь им этого араба, — кивнул я. — Нам он тоже здесь не нужен. Что еще?

— Пока всё. Они не дергают меня по мелочам. Их интерес — чтобы война варилась внутри Чечни и не выплеснулась наружу. Глобальная безопасность.

Я переглянулся с Володей. Эмпат, стоявший в тени развалин, утвердительно прикрыл глаза. Борз не врал, скрытых задач от британцев у него на данный момент не было.

— Хорошо, — я отступил в тень. — Пусть британцы спят спокойно. Мы тоже не хотим видеть здесь иорданских инструкторов.

— Мое дело — казна. Я товар отдаю — мне платят, — спокойно ответил Борз, возвращаясь к своей прагматичной роли. — Мне лишние проблемы не нужны.

— Хорошо, пока свободен, — я отступил в тень. — Встречаемся тут же ровно через две недели.

Борз сделал шаг к выходу, но внезапно остановился. Он потоптался на месте, словно взвешивая, стоит ли говорить то, что крутилось у него на языке.

В полумраке кошары повисла пауза. Череп, уже расслабивший плечи, снова подобрался, рука скользнула к цевью автомата.

— Уважаемый, — Рустам повернулся ко мне.

В его голосе исчезла напряженная осторожность, уступив место деловой, почти торгашеской хватке.

— У меня для вас еще кое-что есть. В счет наших будущих хороших отношений. В Грозном, в Заводском районе, где старые цеха «Красного Молота» стоят, завтра сделка будет, — Борз понизил голос, хотя нас никто не мог услышать. — Есть там одна бригада. Отморозки. Никакому амиру не подчиняются, Аллаха вспоминают, только когда им выгодно. Живут грабежами и мародеркой.

— Знаю таких, — кивнул Громов. — Дикие гуси.

— Они самые, — подтвердил Рустам. — Надыбали они где-то партию армейского пластида. И пару «Игл» из старых запасов вытащили. Хасан им за этот товар нормальную цену давал, но они уперлись. Решили перепродать подороже арабам-наемникам, которые сейчас к Хаттабу тянутся. Арабам стволы и взрывчатка нужны, чтобы громко о себе заявить.

— Когда сделка? — сухо спросил я, чувствуя, как внутри разгорается рабочий азарт.

— Послезавтра в полдень, — Борз назвал точное время. — Арабы пришлют покупателей с валютой. Дикие будут ждать их в подвалах старого литейного цеха. Если накроете — заберете и товар, и доллары. И Хасану услугу сделаете, убрав с дороги конкурентов.

Казначей тонко улыбнулся. Он не скрывал своих мотивов. Чужими руками, руками ФСБ, он зачищал поляну для своего полевого командира, убирая конкурентов, которые отказались работать по правилам.

— Адрес точный дашь? — Череп шагнул ближе, его глаза хищно блеснули.

— Там один нормальный подход остался, со стороны железнодорожной ветки. Остальные завалены. Дикие выставят фишки на периметре, но если тихо зайдете, возьмете их теплыми.

Я достал из разгрузки потрепанную тактическую карту города и развернул ее прямо на плоском, нагретом солнце валуне у стены кошары.

— Показывай.

Следующие десять минут Рустам Борз, наш агент, уверенно водил ногтем по карте Грозного, сдавая дикую бригаду с потрохами. Он указывал пути отхода, возможные точки расположения дозоров и место самой сделки в лабиринтах разрушенного завода.

— Всё, — Рустам отстранился от карты. — Больше ничего не знаю. Дальше вы сами.

— Принято, — я свернул карту и сунул ее обратно в карман. — Если информация подтвердится, докажешь свою надежность.

— Я пошел.

Борз вышел, и вскоре серая «шестерка» исчезла в облаке пыли, унося нашего агента обратно в логово волков.

Я повернулся к Громову.

— Слышал, Макс? Заводской район. «Красный Молот». Дикие.

— Слышал, Леха, — ухмылка расползлась по лицу Громова. — Отработаем. Хоть разомнемся, а то от этих ваших политических интриг и разговоров с олигархами уже челюсть сводит от скуки. Пора поработать руками.

Мы возвращались в Грозный в сгущающихся сумерках.

Дорога в это время суток всегда превращалась в рулетку. Наш пыльный, лишенный опознавательных знаков УАЗик подпрыгивал на разбитом асфальте. Фары выхватывали из темноты остовы сгоревшей бронетехники на обочинах — ржавые памятники первым штурмам.

Водитель из группы РОСН крутил баранку, напряженно вглядываясь в серую ленту дороги, стараясь объезжать подозрительные кучи мусора и рытвины — классические места для закладки фугасов.

Громов сидел на переднем сиденье. Его рука привычно лежала на рукоятке автомата, ствол смотрел в открытое окно. Макс не спал, его глаза сканировали мелькающую зеленку. Володя, сидевший рядом со мной на заднем сиденье, привалился к дребезжащему стеклу и провалился в беспокойный сон.

Едва добравшись до Управления, я прямиком направился в кабинет Баринова. Замначальника был на месте. Здесь, казалось, вообще никто никогда не спал.

Я коротко, без лирических отступлений выложил полковнику расклад от Банкира: Заводской район, старые цеха «Красного Молота», отморозки, партия пластида и две «Иглы».

Баринов слушал молча, ритмично постукивая карандашом по столу.

— Насколько информация надежна, Кольцов? — спросил он, когда я закончил. — Это не ловушка?

— Володя дает гарантию, что агент был искренен, — я не стал вдаваться в подробности проверки. — Борз сливает конкурентов чужими руками. Ему это выгодно. Инфа чистая.

Полковник посмотрел на часы. Половина второго ночи.

— Значит, берем. Если там действительно «Иглы», медлить нельзя.

— Есть.

Я вышел из кабинета Баринова в пустой коридор Управления. Сон накатил мгновенно, стоило только осознать, что санкция на штурм получена. Тело, державшееся на адреналине с момента встречи в кошаре, внезапно обмякло, напоминая о сутках без отдыха.

Я добрался до кабинета, сел на край скрипучей армейской койки. Пальцы на автомате расшнуровали берцы. Скинул их на пол, стянул пропотевшую рубашку. На табуретку рядом с кроватью лег табельный ПМ.

Завел механический будильник «Слава». Рухнул на матрас, даже не расправляя колючее одеяло, и провалился в глухую темноту прежде, чем голова коснулась плоской подушки.