Опер ФСБ России. Эхо Союза

Глава 1 «Дорогие гости»

— Спар-так! Спар-так! Спар-так!

Этот рев разорвал сырые октябрьские сумерки над Арбатом, мгновенно подмяв под себя и писклявый кассетный евроденс из палаток, и шуршание шин редких иномарок. Со стороны Смоленской площади плотной, монолитной стеной пер красно-белый «моб». Впереди шла «фирма» — ударный отряд «Flint’s Crew». Полторы сотни бритых, злых лбов, шагающих в ногу, как штурмовой батальон.

На них были пухлые бомберы. У кого-то настоящая американская «Alpha», у большинства — дешевые базарные реплики, но поголовно вывернутые наизнанку, ядовито-оранжевой подкладкой наружу, чтобы в затяжном махаче сразу отличать своих. На ногах — тяжелые английские «Гриндерсы» со вшитыми стальными стаканами, способными с одного удара проломить грудную клетку.

Лица до самых глаз перемотаны шерстяными красно-белыми «розочками» с бахромой, над головами колыхались грубые трафаретные баннеры на кусках старых простыней: «SPARTAK FLINT’S CREW» и «УБЕЙ КОНЯ».

В толпе с шипением сработали ворованные армейские дымовухи и корабельные сигнальные шашки. Воздух мгновенно затянуло едким, удушливым химическим дымом, в багровых вспышках которого перекошенные лица фанатов казались масками чертей. Под ногами фанатской стены хрустели растоптанные коробки, битые бутылки из-под дешевого портвейна и банки «Балтики». Масса двигалась сплошным фронтом, сметая выносные лотки с матрешками и шапками-ушанками.

— Ц-С-КА! Ц-С-КА! Режь мясо!! — прилетел встречный ответ от театра Вахтангова.

Там уже разворачивался в боевой порядок моб армейцев — легендарные «Red-Blue Warriors». Сине-красные цвета, старые джинсовки поверх свитеров, военные берцы и те же бомберы. Их было чуть меньше, но организованнее. Пехота «воинов» не просто бежала — они строились клином. В руках первых рядов тускло поблескивали куски арматуры, обрезки водопроводных труб и солдатские ремни, бляхи которых были изнутри залиты свинцом для убойности.

Арбат, секунду назад бывший главным торговым променадом столицы, вымер за мгновение. Случайные прохожие вжимались в подворотни. По всей улице раздался характерный, страшный грохот — это испуганные лоточники и челноки судорожно срывали стопоры и опускали железные жалюзи на палатках и коммерческих киосках. Этот лязг сминаемого металла в девяносто пятом был самым верным признаком того, что сейчас будет драка.

Две волны сошлись в районе Кривоарбатского переулка. Контакта на дистанции не было — сразу пошел слепой проруб.

Удар встречных масс прозвучал как глухой хруст ломающегося дерева. Первые ряды просто впечатались друг в друга. Парень в красном олимпийском костюме «Adidas» с вышитой эмблемой «Спартака» прямо в прыжке врубил ботинком в лицо лидеру армейцев. Тот рухнул навзничь, но сзади уже накатывала сине-красная лавина.

Никакой эстетики рукопашного боя. Звериная мясорубка сотен тел.

Свинцовая бляха армейского ремня с глухим чавкающим звуком рассекла затылок спартачу в камуфляжных штанах — парня согнуло, и его тут же начали втаптывать в мокрый асфальт десятками ног. Летела ржавая арматура, ломая ключицы и круша ребра.

Толпа выдавила часть дерущихся на витрину круглосуточного пункта обмена валюты. Толстенное витринное стекло прогнулось и лопнуло, осыпав дерущихся стеклянными ножами. Двоих малолеток-армейцев завалили прямо внутрь, на осколки, и три-четыре спартаковских «тяжелых» принялись с прыжка забивать их гриндерами.

Воздух сперло. Пахло гарью от фаеров и свежей кровью, которая тонкими струйками стекала по серому граниту Арбата в дренажные люки. Масштаб побоища парализовал центр города — драка растянулась почти на триста метров, превратив пешеходную зону в сплошной бурлящий котел.

Государственная машина не стала ждать звонков по «02» от перепуганных челноков. Она была готова. Кто-то слил инфу о забиве еще на этапе сбора. Из боковых переулков, наглухо запечатывая выходы с Арбата, без мигалок и сирен вылетели серые милицейские «ПАЗики» и пара «Уралов». Едва скрипнули тормоза, лязгнули двери, и на плитку горохом посыпался ОМОН. Никаких предупреждений в мегафоны. Никаких «разойдитесь». Капкан захлопнулся.

Камуфляж серого цвета «Орех», бронежилеты «Кора-Кулон», на головах —титановые шлемы «Сфера» с опущенными забралами. Это были бойцы, только что вернувшиеся из командировок в Грозный и Гудермес. Для них эта беснующаяся малолетняя толпа в центре Москвы была не согражданами, а агрессивной, опасной биомассой, которую требовалось ликвидировать как угрозу. Быстро, без жалости и рефлексий.

ОМОН пошел в зачистку конвейерным, механическим тактом. Клинья бойцов врезались в фанатское месиво с двух сторон.

Работали длинными пластиковыми дубинками ПР-73. Удары наносились не наотмашь, а короткими, ломающими движениями — по коленным чашечкам, по почкам, под дых. Профессионально, со знанием анатомии. Омоновский щит вбивался в лицо спартаковскому хулигану, ломая нос, а следующий за щитовым боец тут же добивал упавшего дубинкой сверху, перешагивая и двигаясь дальше.

— Всем лежать, суки! Мордой в пол! Руки за голову!

Тех, кто пытался бежать или огрызаться, валили на месте. Парень-армеец замахнулся куском трубы на омоновца — боец перехватил руку, коротким ударом берца сломал сустав в обратную сторону и впечатал фаната лицом в гранит.

Из переулков рванули кинологи. Крупные служебные овчарки захлебывались хриплым лаем, натягивая поводки и рвясь к окровавленной толпе. Лязг щитов, глухие удары пластика по костям и щелкающие челюсти собак довершили разгром — космонавты жестко выдавливали остатки моба, заставляя людей сбиваться в кучи.

Кто-то из лидеров «Flint’s Crew» попытался прорвать оцепление в сторону Плотникова переулка, увлекая за собой остатки тридцати человек. Но там уже сомкнулась глухая стена серых щитов.

Никаких выстрелов и спецэффектов. Только короткая команда: «Взять!». ОМОН начал работать. Удары и лай рвущихся с поводков милицейских овчарок сломали волю толпы за секунды. Это было доминирование. Инстинкт выживания сработал быстрее фанатской чести. Парни бросали арматуру и сами валились на колени, закрывая головы руками и вжимаясь лицами в мокрую тротуарную плитку, дорожную грязь и собственную кровь.

Меньше чем за пять минут Арбат превратился в поле боя после артиллерийского удара. На мокром асфальте вповалку лежали сотни задержанных. Свистел ветер. Омоновцы прохаживались между рядами, пинками проверяя, чтобы никто не поднимал головы. Тех, кто шевелился, успокаивали коротким ударом пластика по ребрам. Началась рутинная погрузка «мяса» и «коней» в серо-зеленые автозаки. Улицу очистили, город переварил вспышку насилия, оставляя на плитке только обрывки красно-белых и сине-красных шарфов.

****

Дубовые панели стен, массивная мебель из красного дерева и мягкий свет настольных ламп с зелеными абажурами. Зона безопасности резидентуры ЦРУ в посольстве США на Новинском бульваре была спроектирована так, чтобы полностью отсекать внешний мир. Климат-контроль фильтровал воздух, уничтожая малейшие запахи московской слякоти и бензиновой гари. Здесь пахло дорогой кожей, полиролью и хорошим кентуккийским бурбоном.

Пол Вэнс сидел в глубоком кресле, закинув ногу на ногу. Темно-синий костюм, серебряная седина на висках, сухие, аристократичные кисти рук. Его холодные, почти прозрачные глаза смотрели сквозь бронированное тонированное стекло на хмурую осеннюю Москву.

Вэнс брезгливо двумя пальцами поднял со столика свежий номер англоязычной «The Moscow Times» и бросил его на стол перед резидентом ЦРУ. На первой полосе красовалась черно-белая фотография побоища на Арбате, снятая стрингером сверх, из окна жилого дома: занесенная над головой арматура и смятые бойцами ОМОНа тела в куртках-бомберах.

— Ты только посмотри на это, Ричард, — голос Вэнса был лишен эмоций. — Они пробивают друг другу черепа кусками железа прямо в центре столицы. И ради чего? Из-за цвета спортивных шарфов.

Ричард Торн, глава московской резидентуры ЦРУ, седой и грузный ветеран холодной войны, медленно кинул в хрустальный стакан два кубика льда и щедро плеснул бурбона.

— Страна огромных возможностей и нулевого менеджмента, Артур, — Торн сделал глоток бурбона, оценивающе глядя на снимок. — У них есть сырье, заводы и ядерный арсенал, но полностью отсутствует система координат.

— Именно, — Вэнс брезгливо сбросил газету на край стола. — То, что мы делали в Лэнгли в рамках «Старгейта» — детские фокусы по сравнению с тем, что советы зарыли в своих лабораториях. И сейчас всё это висит на балансе страны-банкрота. Наш долг перед налогоплательщиками — капитализировать этот хаос. Взять под контроль то, чем они не способны управлять.

— Заберем, — Торн со стуком поставил стакан на стол. — Для этого ты и летишь на Урал.

Вэнс чуть поморщился.

— Екатеринбург. Ваше новое Генеральное консульство. Если в их столице творится такое, то что меня ждет там? На Урале?

— Специфический регион, Пол, — Торн усмехнулся, но глаза его остались холодными. — Дикий капитализм в чистом виде. Только вместо юристов у них крепкие парни в кожанках, а ставки — танковые заводы и металлургические предприятия. Юрисдикция Москвы там сейчас работает со сбоями. Есть только сила и наличные. Поэтому мы решили действовать через местных субподрядчиков — криминалитет. ОПГ должны были сыграть роль рейдеров: выпотрошить Верх-Исетский завод и открыть нам двери к «Инкубатору».

— Должны были, — перебил Вэнс, его глаза сузились. — Силовой сценарий провалился. Красный директор оказался хитрее бандитов и вывел активы в пустышку. Как вы могли это допустить, Ричард?

Торн нахмурился. Упрек резанул по самолюбию старого разведчика.

— Мы недооценили противника, — сухо признал Торн. — Тарасов не мог придумать такую юридическую схему сам. У него менталитет советского инженера. За его спиной кто-то встал. Появился оператор. Кто-то очень грамотный стравил наших псов с конкурирующей бандой, перекрыл проходную их бойцами и увел завод из-под удара. Это почерк спецслужб, Пол.

Вэнс подался вперед.

— Продолжать лобовые атаки на проходную — значит привлечь внимание Москвы. Если ФСБ влезет в разборку за завод, «Инкубатор» будет навсегда для нас закрыт. Они вскроют лабораторию сами. Нам нужно менять стратегию, Ричард. Полностью.

— Уже меняем, — Торн раздавил лед на дне стаканчика. — Мы задействуем административный рычаг. Госкомимущество, Минфин, налоговая. Я инициирую федеральные аудиты и обрушу им экспортные квоты. Мы задушим завод легально.

Вэнс удовлетворенно кивнул. В 1996 году бумага убивала бизнес надежнее пули.

— Екатеринбург, — произнес он, поднимаясь и поправляя манжеты. — Ваше новое консульство уже функционирует. Я вылетаю завтра. Отработаю с губернатором области тему иностранных инвестиций в регион. Торн молча поднял стакан.

— Счастливого пути, Пол.

****

Шилов поднял на меня глаза. В них уже не было ни покровительственного превосходства, ни попыток играть в «батю-командира».

— Садись, Кольцов, — буркнул он, хотя я уже сидел. — У нас кадровые перестановки.

Полковник потянулся за очередной сигаретой.

— Савченко написал рапорт на перевод в информационно-аналитический отдел, — сухо констатировал Шилов. — Сдулся твой напарник. Испугался заводских разборок. Как увидел на проходной ВИЗа автоматчиков Валета, так у него давление скакнуло. В ИАО ему спокойнее будет, бумажки перебирать.

Я молчал. Уход Савченко был логичным.

— Линия тяжелой промышленности оголилась, — Шилов чиркнул зажигалкой, глубоко затянулся. — Завод снова висит в воздухе. Поэтому ВИЗ возвращается к тебе, Алексей. Ты эту кашу заварил, ты и расхлебывай. Твои «Центровые» там сейчас территорию топчут. Вот и следи, чтобы они завод на кирпичи не растащили. Головой отвечаешь за оперативную тишину на объекте.

Шилов затушил сигарету и из красной картонной папки вытащил рапорт.

— Руководство санкционировало, — полковник толкнул лист в мою сторону. — Будешь старшим оперуполномоченным. Заслужил. Но смотри мне, Кольцов. Без самодеятельности. Теперь спрос с тебя будет вдвое строже.

— Завод будет работать, — добавил я, глядя Шилову прямо в глаза. — Тишину на объекте я обеспечу.

Шилов отвел взгляд и нехотя кивнул. Я встал и вышел из кабинета.

Коридор Управления жил своей привычной, суетливой жизнью. Кто-то нес стопки материалов, где-то трещали дисковые телефоны. Я толкнул дверь своего 314-го кабинета.

Внутри было непривычно тихо. Стол Савченко опустел. Никаких гор бумаг, никакой печатной машинки «Ятрань». Я остался один на один со своей оперативной территорией.

Сел за стол. Я придвинул к себе стопку картонных папок с тесемками. Началась классическая оперская рутина. Та самая, невидимая глазу тягомотина, из которой на девяносто процентов состоит работа госбезопасности.

Вытащил из ящика стола пачку серой, шершавой бумаги. Проложил два листа затертой синей копиркой, заправил в тугую каретку «Ятрани».

Начал отстукивать агентурную информацию. Источник под псевдонимом «Семенов» докладывал о схемах обнала через коммерческие ларьки на проспекте Космонавтов. Мелкая возня. Уклонение от налогов, скупка краденого цветмета.

Ударил по клавишам. Металлические литеры с лязгом впечатывали буквы в бумагу. Буква «р» привычно западала — пришлось подцепить рычажок разогнутой канцелярской скрепкой. Пальцы быстро вспомнили старый ритм печати вслепую.

Закончив со справкой, я придвинул к себе дела, которые оставил после себя Савченко. Олег был педантом. ДОУ оказались сформированы безупречно. Корешки выровнены миллиметр к миллиметру, опись документов заполнена образцовым, почти каллиграфическим почерком. Ни одной помарки, ни одной зачеркнутой строчки.

Но взгляд старого контрразведчика зацепился за деталь. Савченко сшил тома белыми нитками.

В старом союзном КГБ была негласная профессиональная примета: никогда не шить дела белым. Только черными или, на худой конец, суровой коричневой дратвой. Иначе материал развалится в суде или прокуратура завернет его на доследование. Поговорка «шито белыми нитками» в Конторе была не просто метафорой. Может, поэтому у Савченко и не пошло по оперативной линии? Слишком верил в правильные формы и не чувствовал уличной сути. Я усмехнулся, отодвигая его идеальное, но мертвое наследие в сторону.

Пора было приводить в порядок свои бумаги. Следовало сдать материалы по линии незаконного оборота наркотиков для передачи другому оперу, чтобы окончательно закрыть этот вопрос и с головой уйти в защиту завода.

Я достал из нижнего ящика стола самодельный оперской станок. Кондовая, сколоченная еще в восьмидесятых годах деревянная станина под формат бумаги А4. Я выровнял пухлую стопку материалов и справок, заложил листы внутрь каркаса. Сверху накрыл прижимной планкой и намертво стянул двумя мощными винтовыми прессами. На верхней деревянной планке зияли четыре направляющих отверстия.

Достал из шкафа электродрель. Вставил сверло прямо в направляющий паз станка. Нажал на курок.

Визг электромотора. Сверло с усилием вгрызлось в спрессованную бумагу. В воздухе мгновенно повис специфический, ни с чем не сравнимый запах оперской рутины — смесь горячей бумажной пыли и озона от искрящих щеток электродвигателя. Отверстия были готовы за минуту.

Я отложил дрель и достал моток толстой капроновой нити. Исключительно черной. Отмерил нужную длину, продел в широкое ушко сапожной иглы. Протянул нить через просверленные отверстия, с усилием стягивая страницы крест-накрест. Затянул узел так, что стопка превратилась в глухой, несгибаемый монолит. Припечатал узел на обороте последней страницы куском бумаги и щедро промазал силикатным клеем. Порядок. Такое дело можно бросать в стену, и из него не вылетит ни одного листа.

Дребезжащий звонок городского телефона оторвал меня от процесса.

Я стер клей с пальцев. Снял белую трубку.

— Слушаю.

— Здравствуйте, — голос директора Тарасова звучал глухо, напряженно, фоном шло характерное эхо бункера Сектора «Д». — Мне нужно вас видеть. Срочно.

Никаких лишних слов и подробностей. Старый аппаратчик прекрасно знал, что городские АТС используются только для назначения встречи.

— Буду через полчаса, — коротко ответил я.

Я сгреб готовые дела в сейф, дважды провернул ключ в замке. Накинул куртку. Через две минуты подо мной ревел мотор вишневой «девятки», переваривая низкооктановый бензин. Я гнал по проспекту Космонавтов, перестраиваясь из ряда в ряд, разрезая лужи, в которых отражался неон коммерческих ларьков и вывесок первых казино. Короткий взгляд по зеркалам. Чисто. Наружки нет.

Я проехал через боковые ворота ВИЗа, коротко махнув корочкой начальнику смены охраны. Территория металлургического гиганта была наполнена привычным гулом работающих цехов и запахом пережженной окалины. Оставил машину у глухой кирпичной пристройки старого административного корпуса и спустился в бункер.

В жилом боксе Сектора «Д» гудела вентиляция, прогоняя через фильтры спертый подземный воздух. Петр Николаевич Тарасов сидел за железным столом. Перед ним стоял граненый стакан с давно остывшим чаем. Директор изменился. Если еще пару дней назад, отбивая атаки уралмашевских, он был похож на старого, упрямого зубра, то сейчас этот он казался смертельно раненным.

Я молча пододвинул стул и сел напротив. Не стал задавать вопросов, просто ждал.

— Звонили из Москвы, Анатолий Иванович, — голос Тарасова потерял свою привычную уверенность. — Из металлургического концерна. Из бывшего нашего министерства.

Старик медленно поднял взгляд на меня.

— Ультиматум. Без вариантов. Контрольный пакет акций завода должен быть передан американскому консорциуму. На уровне правительства подписано какое-то инвестиционное соглашение. Меня отправляют на пенсию.

Он горько усмехнулся, глядя на свои мозолистые руки.

— И это еще не всё. Пятнадцать минут назад звонил лично Губернатор области. Был вежлив. И предельно тверд.

— Что сказал глава региона? — ровно спросил я.

— Через пару дней на ВИЗ прибывает иностранная делегация, — Тарасов сжал кулаки. — Высокие гости. Инвесторы и консультанты. Губернатор приказал мне встретить их по высшему разряду. Обеспечить полный, беспрепятственный доступ во все помещения завода, включая подземные коммуникации. И подготовить все бумаги для передачи оперативного управления. Они забирают всё, Крылов.

Тарасов задумчиво молчал.

— Что будем делать, Анатолий? — директор посмотрел на меня с отчаянием человека, у которого на глазах уничтожают дело всей его жизни. — Может... взорвем здесь всё к чертовой матери? Сектор «Д», аппаратуру, архивы. Заложим термитные заряды, пустим красного петуха. Сожжем дотла, чтобы этим тварям достался только оплавленный бетон!

Он подался вперед, в его глазах блеснул лихорадочный огонек.

— А людей... Ситникова и остальных... спрячем. Вывезем ночью из области, раскидаем по дачам, сделаем новые документы. У нас есть фонд, есть наличные. Мы не можем отдать им «Инкубатор»!

Я смотрел на него немигающим взглядом.

— Исключено, Петр Николаевич, — мой голос ударил по его надеждам, как кузнечный молот. — Это эмоциональное решение.

Тарасов отшатнулся, словно от физического удара.

— Ты предлагаешь им всё сдать?

— Я предлагаю смотреть на ситуацию трезво. Допустим, мы взорвем аппаратуру. Вы думаете, ЦРУ это остановит? Они пригонят сюда лучших реверс-инженеров из Лэнгли. По остаткам контуров они за полгода докопаются до главного принципа «Инкубатора» и воссоздадут технологию.

Я сделал короткую паузу, давая старику переварить факты.

— А теперь по людям. Вы хотите спрятать уникумов в девяносто пятом году? От спайки ЦРУ и «Уралмаша»? Их найдут. Через неделю, через месяц, но найдут. Без мощностей «Инкубатора» они простые, беспомощные люди.

Тарасов обмяк в кресле.

— Значит... всё? — хрипло спросил директор. — Конец?

Я выдержал паузу.

— Но мы сдадим его на своих условиях.

Мой голос изменился. В нем не было интонации молодого опера. В тесном бункере сейчас говорил полковник ВГУ советского КГБ.

— Мы подготовим Сектор «Д» к визиту дорогих гостей так, что они сами пожалеют, что сунулись на Урал.

Глава 2 «Алиби»

Утро пятнадцатого февраля выдалось глухим и снежным. За окном выла уральская метель, забрасывая стекло мелкой ледяной крошкой.

На кухне пахло жареной колбасой и черным хлебом. Марина стояла у плиты в моем старом свитере, с заколотыми на затылке волосами. По радиоприемнику тихо бубнили утренние новости. Домашняя, расслабляющая идиллия, которую мне предстояло разрушить одним предложением.

Я допил чай, поставил кружку на стол.

— Накрывай на стол, и я пойду собираться. Через час уезжаю. Срочная командировка в область. На неделю.

Марина замерла. Деревянная лопатка в ее руке зависла над сковородкой. Шипело раскаленное масло. Она медленно повернулась, и в ее глазах я увидел, как стремительно меняется погода. Растерянность за секунду сменилась колючей, настороженной женской подозрительностью.

— На неделю? — ее голос дрогнул. — Какая командировка, Леш? Куда тебя несет?

Она отложила лопатку. Вытерла руки о полотенце, не сводя с меня глаз. В ее голове сейчас со скоростью курьерского поезда летели логические цепочки. Молодой парень, постоянно пропадает. Утром внезапно срывается на целую неделю. Для любой женщины в девяностые это означало только одно.

— Леша, ты мне не врешь? — она шагнула к столу, уперев руки в бока. — У тебя там никого нет в этой твоей «командировке»? Почему ты вчера ни слова не сказал?

Я не стал отводить взгляд. Встал из-за стола, сократив дистанцию. Подошел к ней вплотную, нависая сверху. Никаких извинений в голосе. Только безапелляционный напор.

— Послушай меня внимательно, Марина, — я смотрел прямо ей в глаза. — Я оперативный сотрудник, а не коммерсант с рынка. Если я говорю, что еду в командировку — значит, я еду работать.

Она попыталась что-то возразить, но я не дал ей вставить и слова, ударив по самому уязвимому месту.

— И еще. Если бы я хотел гулять и бегать по бабам, я бы не привез тебя в свою квартиру. Ты хозяйка здесь. Уяснила?

Марина стушевалась. Агрессия и ревность в ее глазах моментально сдулись, уступив место вине и тревоге за меня. Она опустила голову, выдохнула и прижалась лбом к моему плечу.

— Прости... Просто всё так неожиданно. Опасно будет?

— Рутина, — ровно соврал я. — Я за сумкой.

Я прошел в комнату. Вытащил из шкафа старую, потертую спортивную сумку из плотной ткани. Бросил на кровать. Начались сборы на нелегальное положение.

Внутрь полетели запасные шерстяные носки — в Секторе «Д» по ночам тянуло ледяным сквозняком. Два плотных свитера. Чистое белье. Дешевый китайский фонарик на плоской батарейке. Блок сигарет «L&M» — в глухой изоляции курево становится и твердой валютой, и успокоительным.

В комнату тихо вошла Марина. Вся ее недавняя колючесть исчезла. Включился режим заботы. Она молча подошла к кровати и положила рядом с сумкой небольшую картонную коробочку. Белый силуэт летящей птицы.

— Возьми. Там мыло «Dove», — тихо сказала она. — Я на рынке вчера купила. Оно нормальное, импортное, не то что твое хозяйственное. И вот еще.

Она достала из кармана халата три шоколадных батончика «Сникерс» и пачку жвачки «Stimorol».

— Брось в карман. В дороге перекусишь, если столовых не будет.

— Спасибо.

Перед самым выходом я зашел в ванную. Щелкнул выключателем. С полки под зеркалом на меня смотрел металлический баллон с синими полосами. Пена для бритья «Gillette». Я сунул баллон вглубь сумки, между свитерами.

В прихожей я накинул куртку. Марина стояла у стены. В ее глазах стояла неподдельная тревога. Она не знала, с кем мне предстоит столкнуться, но ее интуиция кричала об опасности.

— Слушай меня внимательно, — я застегнул молнию и посмотрел на нее командирским взглядом. — Из дома без нужды не выходить. После работы — сразу сюда. Дверь никому не открывать, даже если представятся милицией.

Она испуганно кивнула.

— Пейджер всегда при себе, — продолжил я инструктаж. — Если придет сообщение с текстом «Ноль-ноль-ноль»... Не думаешь. Вещи не собираешь. Берешь паспорт, деньги из заначки и едешь на вокзал.

Я посмотрел ей прямо в глаза, чтобы каждое слово впечаталось в память.

— Берешь билет на первый же проходящий до Тюмени или Челябинска. К матери и подругам — ни ногой. Это первое место, где будут искать. Снимешь комнату у частника, через три дня позвонишь мне на рабочий. Поняла?

— Леша, что происходит? — она вцепилась пальцами в мой рукав.

— Рутина, Мариш. Перестраховка.

Я поцеловал ее в губы. Подхватил сумку. Щелкнул замком и шагнул в темный, прокуренный подъезд уральской пятиэтажки. Вышел во двор и нырнул в свою «Девятку».

Прибыв на работу, я сразу направился в дежурную часть. Металлическая решетка, тусклый свет и стойкий запах ружейного масла. Дежурный лениво оторвался от кроссворда в свежем номере «Спид-Инфо».

Я молча просунул в узкое окошко свою карточку-заместитель.

— На выезд, — коротко бросил я. — Опермероприятия.

Дежурный кивнул, скрылся в оружейке и через минуту выложил в лоток мой табельный пистолет Макарова и два снаряженных магазина.

Я взял холодную сталь в руки. Пистолет скользнул в потертую кожаную кобуру под левой подмышкой, плотно прижавшись к ребрам.

Первая часть плана выполнена. Оружие получено легально. Если бы я сначала пошел подписывать рапорт на отпуск, ствол мне бы уже никто не выдал — по инструкции отпускник обязан сдать табельное в ружпарк.

Теперь предстояло преодолеть бюрократический барьер. Я поднялся на свой этаж и свернул в секретариат. За массивным столом, заваленным папками-скоросшивателями, восседала Галина Васильевна — бессменный страж документооборота нашего отдела. Женщина суровая, закаленная еще советской номенклатурной школой.

Я положил перед ней заранее написанный от руки рапорт на предоставление десяти суток отпуска.

Галина Васильевна сдвинула очки на кончик носа. Пробежала глазами по строчкам, затем открыла свой толстый, разлинованный амбарный журнал учета документов. Ее палец медленно пополз по списку.

— Отпуск? Ишь какой шустрый, Кольцов, — она недовольно поджала губы. — А кто долги закрывать будет? Я тебе рапорт не завизирую, пока всё не подобьешь.

Я не стал спорить.

— Галина Васильевна, ну вы же знаете, какая сейчас текучка. Савченко ушел, я за двоих работаю, — я включил обаяние молодого опера и, словно невзначай, выложил поверх рапорта плитку импортного шоколада «Wispa». — Бумаги у меня в сейфе лежат. Я вернусь — первым делом вам сдам. Выручайте. Очень надо.

Секретарша посмотрела на шоколад. Потом на меня. Тяжело вздохнула, но рука ее уже привычным, отработанным движением смахнула плитку в открытый ящик стола.

— Ладно. Верю на слово. Но смотри мне, Кольцов, приедешь — с живого не слезу.

Она аккуратно расписалась в углу моего рапорта. Путь в кабинет начальника был открыт. Но Шилов был не в духе. Начальник листал какую-то сводку, параллельно слушая гудки в телефонной трубке. Когда я вошел и положил перед ним завизированный рапорт, его брови поползли вверх.

— Какой еще отпуск?! — Шилов бросил трубку и уставился на меня воспаленными глазами. — Ты охренел?

— Семейные обстоятельства, товарищ полковник. Двоюродный брат женится. В Каменске-Уральском, — я смотрел на начальника спокойно и уверенно. — Я ему еще год назад обещал свидетелем быть. Вся родня съезжается. Билеты куплены, костюм висит. Если не приеду — обида на всю жизнь будет. Сами понимаете, родственные связи дело святое.

— Свадьба у него! — взорвался Шилов. — У нас отдел горит! Савченко в ИАО сбежал, работать некому! Кто будет по ВИЗу запросы исполнять? У тебя сроки продления двух ДОУ на подходе! Плановые вербовки кто проводить будет? Я, что ли?!

Он схватил рапорт и сделал вид, что собирается его порвать.

Но я стоял ровно.

— Товарищ полковник. По закону имею право на десять суток.

Он с размаху, прорывая бумагу, поставил размашистую подпись под моим рапортом.

— Катись на свою свадьбу. Но чтобы через десять дней как штык был в кабинете! Свободен.

— Есть.

Я развернулся через левое плечо и вышел.

Покидая здание Управления, я чувствовал себя призраком. Система только что официально меня отпустила. Для Шилова, для кадров, для дежурного — старший лейтенант Кольцов прямо сейчас садился на дребезжащий рейсовый «Икарус» и трясся по заснеженной трассе в сторону Каменск-Уральского, чтобы пить водку на свадьбе брата.

Я сел в свою вишневую «девятку». На заднем сиденье лежала потертая спортивная сумка. Повернул ключ зажигания. Двигатель недовольно чихнул и завелся. Я включил поворотник и взял курс на ВИЗ.

Машина нырнула в неприметный технологический туннель за старым прокатным цехом, миновав основные посты охраны. Я заглушил двигатель в глухом бетонном тупике, где пахло мазутом и сыростью. Захлопнул дверцу.

Директор ВИЗа ждал меня у массивной железной двери, замаскированной под трансформаторную будку с выцветшим предупреждающим знаком «Осторожно! Высокое напряжение». Тарасов молча кивнул, достал связку длинных ключей с бородками сложной формы и вставил один из них в неприметную щель под щитком. Внутри лязгнул механизм.

Мы спустились еще ниже — на минус третий горизонт Сектора «Д».

Свет здесь был тусклым, дежурным. Тарасов подвел меня к глухой стене, которая при ближайшем рассмотрении оказалась стальной переборкой, окрашенной в шаровый корабельный цвет. Директор крутанул вентиль кремальеры. Переборка с глухим шипением, выдавив излишки воздуха через резиновые уплотнители, подалась внутрь.

Я шагнул в помещение и одобрительно прищурился. Это был не новодел девяностых годов, наспех слепленный из гипсокартона и коммерческого пластика. Это был классический РКП — резервный командный пункт, спроектированный еще в глухие годы Холодной войны, вероятно, при Андропове, на случай прямого ядерного удара.

Помещение представляло собой автономный жилой модуль квадратов на двадцать. Узкая армейская койка, застеленная суровым серым одеялом. В углу — запас бутилированной воды и ровные штабеля еще советских сухпайков в промасленной бумаге. Свой санузел, своя система регенерации воздуха, тихо гудящая под потолком.

Я кинул взгляд на матово-черный прямоугольник. Рядом был портативный кассетный плеер с поролоновыми наушниками. Я с интересом посмотрел на технику. В моей прошлой реальности видик был дефицитной, громоздкой советской «Электроникой ВМ-12». Кассету в нее нужно было вбивать сверху, с лязгом, как снаряд в гаубицу. Здесь же лежал изящный, почти невесомый кусок пластика с мягкими кнопками. Плеер и вовсе оказался размером чуть больше самой аудиокассеты. Компактно. Капиталисты умели делать вещи.

Тарасов перехватил мой взгляд.

— В одиночестве в бункере с ума можно сойти. Это импортная аппаратура, — директор ткнул узловатым пальцем в гладкий фасад видика. — Кассета грузится спереди. Сама заглатывает. Это пуск, это перемотка. Нажмете эту — выплюнет обратно. Телевизор выведен на третий канал.

Он перевел палец на плеер.

— Здесь система автореверса. Кассету доставать и переворачивать не надо, сама переключится на вторую сторону. Громкость на колесике. Кассеты с фильмами в нижнем ящике. Я туда еще пару книг кинул, чтобы вы тут в тишине с ума не сошли.

Я машинально приоткрыл пластиковый ящик тумбы. Поверх пиратских видеокассет с боевиками лежала книжка в мягкой обложке — «Лесная школа» некоего Александра Тайха. Фэнтези.

— Разберусь, — коротко кивнул я, задвигая ящик.

Но главное находилось у противоположной стены. Длинная консоль, уставленная рядами мониторов, тумблеров и пульсирующих зеленым светом осциллографов. На экраны выводилась картинка со всех точек Сектора «Д» и ключевых кабинетов заводоуправления. Черно-белые, зернистые, но предельно четкие изображения.

— Отличная лежка, — тихо произнес я, бросив спортивную сумку на койку. — Сюда сведено всё.

— Мы строили на совесть, Анатолий Иванович, — голос Тарасова звучал глухо в экранированной комнате. — Здесь можно месяц жить в полной изоляции.

Я подошел к пультам.

— Петр Николаевич, — я развернулся к директору, скрестив руки на груди. — Американцы профессионалы. Они приедут принимать завод. С ними будут сотрудники из технического отдела ЦРУ или АНБ. Они загонят сюда спецов с локаторами нелинейностей и сканерами частот. Они вывернут ваши коммуникации наизнанку.

Я шагнул к стене с мониторами, ткнув пальцем в толстый жгут проводов.

— Они засекут работу этой аппаратуры. Найдут ваши кабели, замерят сопротивление, вычислят потерю сигнала на скрутках и поймут, куда именно идет ответвление. Они вскроют этот бункер за пару часов математических расчетов. Техника шагнула вперед.

Тарасов выслушал мою тираду спокойно. Впервые за последние несколько дней в глазах старого номенклатурщика мелькнула искра былой уверенности. В этой усмешке проскользнула гордость советского инженера, чей проект подвергли сомнению.

— Не найдут, — веско ответил Тарасов, подходя к пультам. — Во-первых, здесь нет никакого радиофона. Система полностью проводная. Ни один американский частотный сканер не уловит излучения в эфире, потому что его там просто не существует.

— Кабели, — упрямо повторил я. — Они найдут физические провода.

— Не найдут, — отрезал директор. — Потому что мы не прокладывали их в кабель-каналах или по шахтам вентиляции, как это делают сейчас. Видео- и аудиолинии, весь толстый коаксиал, были залиты прямо в монолитный бетонный фундамент еще на этапе заливки Сектора «Д» в восемьдесят шестом году. Чтобы добраться до провода, им придется взрывать несущие конструкции завода. Для них этих линий физически не существует.

Я потер подбородок, обдумывая информацию. Бетонный саркофаг — это серьезно.

— Допустим, — кивнул я. — Но камеры работают. Электричество идет. Чувствительные локаторы засекут электромагнитный фон от слаботочки.

Тарасов широко улыбнулся, показывая прокуренные зубы.

— Анатолий Иванович, вы забываете, где находитесь. Это ВИЗ. Питание бункера и всех скрытых линий наблюдения запитано параллельно с электродуговыми печами второго цеха. Вы представляете, что такое плавка стали? Когда работают дуговые печи, электромагнитный фон вокруг завода стоит такой, что в радиусе километра компасы врут, а радиоприемники хрипят. Это сплошной, ревущий белый шум. В этой электромагнитной буре ни один, даже самый чувствительный американский радар не уловит жалкий писк наших видеокамер. Мы для них — призраки. Слепая зона.

— Добро. Технику мы отбили, — я рубанул ладонью воздух. — Теперь переходим к вам.

Тарасов подобрался, ожидая инструктажа.

— Завтра вы встретите их наверху. И вы должны сдаться, Петр Николаевич. Сдаться полностью, без остатка.

Директор нахмурился.

— Никакого скрытого героизма, — я подошел вплотную. — Никаких гордых взглядов исподлобья или саботажа. Вэнс будет вас слушать. Он сканирует людей по дыханию, по микромоторике, по тембру голоса. Если он почувствует, что вы ведете двойную игру — вас уберут в тот же день.

Я взял его за плечо, заставляя смотреть мне в глаза.

— Вы — раздавленный, уставший старик. У вас отобрали дело всей жизни. Вы цепляетесь за возможность остаться при заводе хотя бы в роли технического консультанта. Заискивайте перед ними. Предупреждайте их вопросы. Сами несите им чертежи и схемы. Будьте услужливы до тошноты.

— Я понял, — глухо отозвался Тарасов.

Ему было физически тяжело примерять на себя шкуру предателя и труса.

— Думаете, они клюнут?

— У них нет выбора, — прагматично констатировал я. — Американцам нужен рабочий комплекс, а не куча непонятного советского железа. Сектор «Д» — это лабиринт. Им нужен ваш опыт, чтобы перенять управление в сжатые сроки. Вы станете их незаменимым гидом. Вы будете водить их за ручку, отвлекая внимание от тех деталей, которые им видеть не положено. Вы — наш главный актив наверху.

Я отпустил его плечо. Сделал шаг назад, возвращаясь к панелям мониторов.

На одном из центральных экранов транслировалась картинка из главной лаборатории «Инкубатора». В глубоких, модифицированных креслах, опутанные проводами и датчиками, лежали люди. Проводники. Те самые уникумы. В крайнем кресле я узнал лицо Васи Ситникова.

— Аппаратура — это только половина капкана, Петр Николаевич. Железо не чувствует страха. А люди — чувствуют.

Я повернулся к директору.

— Дайте мне личные дела всех операторов «Инкубатора». Все медицинские карты, психологические портреты. Ситникова и остальных. Прежде чем американцы ступят на территорию комплекса, я должен лично встретиться с каждым. Я проведу с ними инструктаж. Несите документы.

Тарасов кивнул. Он понял всё без лишних вопросов. Директор развернулся и, тяжело ступая, направился к выходу из РКП. Я остался один. Снял кожаную куртку, бросил ее рядом с сумкой. Поправил кобуру с табельным Макаровым, плотнее прижимая ее к ребрам под свитером.

Бункер гудел тихим, ровным фоном. На десятках черно-белых экранов мерцала застывшая жизнь секретного завода. Слепая зона была готова к операции. Оставалось подготовить людей. Я придвинул металлический стул к пультам и стал ждать досье.

Глава 3 «Активный фонд»

Я сидел за пультом в полумраке резервного командного пункта. На стальной столешнице в свете настольной лампы лежала стопка картонных папок. Личные дела. Тех самых уникумов, ради которых ЦРУ пригнало на Урал целую делегацию во главе с ветераном Вэнсом.

Я сдвинул в сторону пустую фаянсовую кружку и открыл первую обложку.

«Линева Софья Андреевна. 1974 года рождения. В разработке с 1993 года».

Никакой мистики, эзотерики или экстрасенсорного бреда, который так любили печатать коммерческие газеты в девяностые. Только сухой, безжалостный язык аналитиков из профильного НИИ КГБ СССР, разбиравших человека на функции и механизмы.

В графе «Специфика» значился термин: «направленный акустический нейрорезонанс».

Девчонка была аудиальным синестетиком с аномальным микротональным слухом. Она интуитивно улавливала частоту работы центральной нервной системы человека — альфа- и тета-ритмы головного мозга. А дальше в дело вступала физика. С помощью скрипки Линева подбирала и генерировала звук, который входил в резонанс с ЦНС слушателя. Смещая тональность всего на десятые доли герца, она физически вмешивалась в работу нейронов. Могла вызвать паническую атаку, ввести в ступор или полностью подавить волю через инфразвуковые вибрации.

В Контору ее забрали прямо из приемного покоя спецпсихлечебницы. Туда ее привезли после выпускного экзамена в музыкальном училище, где государственная комиссия в полном составе, прослушав ее игру, впала в глубокий транс с замедлением сердечного ритма до критических значений.

Я закрыл папку. Любое оружие нужно проверять лично, прежде чем снимать его с предохранителя.

Вышел из РКП и по глухим, экранированным коридорам Сектора «Д» спустился в жилой блок «Инкубатора». Дежурный техник у входа молча отпер передо мной герметичную дверь.

Комната не была похожа на тюремную камеру или больничную палату. Просторное, светлое помещение. У окна, которого здесь отродясь не было (лишь качественная имитация с лампами дневного света за матовым стеклом), сидела девушка.

Софья была по-настоящему милой. Мягкие, чистые черты лица, аккуратно уложенные русые волосы, уютный домашний кардиган. Она выглядела как обычная студентка-отличница из хорошей советской семьи. Девочка с обложки журнала «Юность».

Но когда она подняла на меня взгляд, иллюзия нормальности рухнула. У нее были огромные, пронзительно-голубые глаза. И она не просто смотрела на меня. Она в меня вслушивалась. Этот немигающий взгляд прошивал насквозь, минуя оперативную маску, кожаную куртку и кобуру с пистолетом. Он лез прямо под ребра, к самым внутренним органам.

Я остановился в двух шагах от нее. Не пытался улыбаться или играть в доброго следователя. За спиной тихо щелкнул замок — техник закрыл дверь снаружи.

Софья медленно отложила черный футляр со скрипкой на аккуратно заправленную кровать.

— У вас сбитый ритм, — ее голос прозвучал тихо, но в акустике бокса он резанул слух, как серебряный колокольчик.

— О чем ты? — ровно спросил я.

— О вашем сердце. Оно стучит неправильно. Размеренно, как у очень старого, смертельно уставшего человека, который слишком много видел. А тело... тело молодое. В нем много крови и сил. Этот диссонанс режет мне слух. Вы не тот, кем кажетесь.

Аналитика КГБ не врет. Ее нейросенсорный аппарат работает, она считывает мою физиологию и мою вторую, спрятанную сущность полковника.

— Хороший слух, — я слегка наклонил голову.

Девушка чуть склонила голову набок, не сводя с меня своих бездонных голубых глаз.

— Завтра утром на завод приедут гости, — перешел я к сути по-военному. — Иностранная делегация. Они будут здесь несколько дней. Будут ходить по коридорам, задавать вопросы, совать нос в аппаратуру. Они захотят пообщаться с тобой.

Ее тонкие, изящные пальцы машинально погладили бархатную обивку скрипичного футляра.

— У меня к тебе боевая задача. Каждую ночь, пока американцы будут на территории завода, ты должна играть. Начиная с полуночи и до рассвета.

Я кивнул на старый пластиковый короб абонентского громкоговорителя, висевший на стене над ее кроватью. Обычная советская радиоточка.

— Завтра я буду сидеть за пультом в командном бункере. Я буду слышать их, а ты будешь слышать меня. Прямо оттуда, — я указал на динамик. — Я скажу тебе, когда именно нужно начинать. Жди моей команды.

Софья перевела взгляд на ребристый пластик радиоточки, покорно кивнула. Я развернулся и пошел к выходу.

Вернувшись в РКП, я открыл вторую папку.

Игнатов Владимир Николаевич. Двадцать три года.

В графе «Специфика» аналитики ВГУ КГБ вывели громоздкую формулировку: «Суггестивная психолингвистика и неосознаваемая поведенческая модуляция». Никакого гипноза с качающимся маятником. Парень обладал абсолютным эмпатическим интеллектом. Он сканировал микромимику, расширение зрачков, ритм дыхания собеседника и за доли секунды подстраивал под него собственный голос, тембр и лексику. Возникал подсознательный раппорт. Вовка обходил фильтры критического мышления, напрямую закидывая нужные эмоции — жалость, доверие, вину — прямо в подкорку. За десять минут разговора этот уникум мог заставить человека отдать ключи от сейфа или признаться в госизмене.

Техник открыл следующий бокс. Обстановка здесь была менее аккуратной, чем у скрипачки. На полу валялись стопки книг, на тумбочке — разобранный кубик Рубика. На кровати, привалившись спиной к стене, сидел парень и ритмично подкидывал в воздух потертый теннисный мячик.

Внешность объекта стопроцентно работала на его дар. Вовка был абсолютным альбиносом. Бесцветные, почти белые волосы, прозрачная, болезненно-бледная кожа, белесые ресницы и водянисто-серые, словно выцветшие глаза. Физиология играла с собеседником злую шутку: такая внешность рефлекторно вызывала любопытство и легкую жалость. Собеседник расслаблялся, инстинктивно считая парня уязвимым, фокусировал взгляд на его необычном лице — и именно в этот момент Игнатов захватывал контакт.

Мячик со звонким шлепком лег в узкую, бледную ладонь. Вовка перевел на меня свои прозрачные глаза. На его губах заиграла легкая, располагающая улыбка.

— Спорим на пачку сигарет, товарищ командир, что вы не выйдете из этой комнаты до тех пор, пока не признаетесь мне в убийстве?

Я усмехнулся. Встал у двери, скрестив руки на груди. Вызов был принят. В теле молодого старшего лейтенанта Кольцова я никого не убивал. Но и в прошлой жизни, будучи матерым полковником, начальником отдела ВГУ КГБ, мои руки оставались чистыми. Я был контрразведчиком, архитектором многоходовых оперативных комбинаций.

— У меня с собой целый блок, Володя. Можешь попытаться.

Парень не стал давить. Он заговорил. Тихий, обволакивающий баритон, совершенно не вяжущийся с его хрупкой, почти подростковой внешностью. Он не спрашивал о трупах, крови или бандитских разборках. Он заговорил о Системе. О механизмах. О том, как тяжело носить на плечах чужие судьбы.

Я слушал. Границы реальности начали незаметно размываться.

— Ведь как устроена любая силовая структура, — задумчиво тянул Вовка, медленно крутя в пальцах желтый мячик. — Есть инструмент. Железка. Пистолет. Он слеп и глуп. И есть исполнитель — просто палец, который давит на металл, выполняя приказ. Разве палец несет ответственность? Разве инструмент виноват?

— Нет, — ровно ответил я.

— Верно. Решение всегда рождается в тишине кабинетов, — голос альбиноса проник куда-то под ребра, разливаясь теплом. — Там, где пахнет хорошим табаком и дорогой бумагой. Бумага вообще страшнее свинца, правда? Особенно та бумага, на которой стоит резолюция. Кто настоящий палач? Тот, кто держит ствол в расстрельном подвале, или тот, кто ставит подпись под аналитической справкой, точно зная, что за этой подписью последует выстрел?

И тут мою броню пробило.

Перед глазами возникла не белая стена изолятора, а зеленое сукно моего стола на Лубянке. Семьдесят шестой год. Разработка предателя в оборонке. Два года агентурной игры. Мы обложили фигуранта флажками, собрали неопровержимую базу. И я вспомнил тот вечер, когда передо мной лег итоговый меморандум для руководства, определяющий меру вины. Я знал, что означает этот гриф. Знал, что за ним последует расстрельная команда.

Я взял перьевую ручку. И поставил размашистую подпись. «Утверждаю».

— Я убил его росчерком пера, — глухо произнес я, глядя в пустоту.

Шмяк!

Теннисный мячик с силой ударился о стену в сантиметре от моей головы и отлетел в угол.

Звук сработал как удар хлыста. Зеленое сукно лубянского кабинета мгновенно исчезло. Наваждение рассеялось. Транс спал. Я стоял посреди бокса в бункере ВИЗа.

Я, старый волкодав, вербовщик с тридцатилетним стажем, знающий все техники допроса, только что вывернул душу наизнанку перед двадцатитрехлетним пацаном, которого видел первый раз в жизни. Я сам отдал ему ключи от своих запертых архивов памяти. Провокация удалась на двести процентов.

Вовка сидел на кровати, невинно сложив руки на коленях.

— Вы проиграли сигареты, Анатолий Иванович.

Я молча сунул руку в карман куртки, достал запечатанную пачку «L&M» и бросил на кровать.

— Впечатлен. Твоя взяла.

Парень ловко подхватил добычу, его прозрачные глаза весело блеснули.

— Завтра на завод приедет иностранная комиссия.

Вовка перестал улыбаться. Включился в работу.

— Это не просто инженеры-металлурги, Володя. Там будут нейробиологи, спецы по акустике, технологи из Пентагона и ЦРУ. А во главе — их главный дознаватель. Пол Вэнс. Они попытаются вскрыть этот бункер. Попытаются понять, как вы работаете, чтобы забрать вас в Штаты и разобрать на запчасти.

— Чего вы от меня хотите? — альбинос подался вперед.

— Я хочу, чтобы ты сыграл с ними в игру.

Я подошел к стене. Рядом с выключателем висел старый, потертый пластиковый короб советского абонентского громкоговорителя. Я щелкнул ребристым колесиком громкости.

— Американцы уверены, что приедут изучать безмолвных, покорных подопытных, — продолжил я. — Завтра, когда делегация войдет в эту комнату, я буду в бункере. Я буду слышать каждое их слово. И я буду говорить с тобой. Прямо отсюда.

Я кивнул на пластиковую коробку.

— Для тебя она будет моим голосом. Я буду вести тебя в реальном времени. Жди команд, ночью, ровно в два часа.

Альбинос медленно кивнул. В его бесцветных глазах проступил голодный азарт манипулятора, получившего от командира не просто разрешение на охоту, но и надежный канал связи.

— Только не кричите в микрофон, у меня слух чуткий.

— Договорились. Кури, — я кивнул на пачку «L&M» и вышел из бокса.

Я вернулся в свою рабочую зону, закрыл папку Игнатова и придвинул к себе следующий картонный скоросшиватель.

Богданов Илья Ефимович. Шестьдесят восемь лет. В прошлом — ведущий инженер-конструктор закрытого оборонного НИИ радиоэлектроники.

В графе «Специфика» аналитики КГБ обошлись без лирики, выдав сухой диагноз: «Синдром навязчивого деструктивного конструирования. Гениальность на фоне органического поражения ЦНС».

В тысяча девятьсот семьдесят восьмом году Богданов попал под облучение во время аварии на стенде испытаний сверхвысокочастотных излучателей. Инженер выжил, но его психика необратимо выгорела. Социальные тормоза исчезли, остался лишь голый, маниакальный технический интеллект, зацикленный на уничтожении электроники.

Из советского радиомусора, ферритовых колец и медной проволоки старик собирал портативные генераторы направленных электромагнитных импульсов (ЭМИ). Он не был мутантом. Он был безумным Кулибиным, способным на коленке собрать микроволновую бомбу, которая на расстоянии до двух метров гарантированно выжигала микросхемы, стирала магнитные пленки, глушила радиочастоты и выводила из строя любые кварцевые резонаторы.

Я вышел из РКП. Дверь в бокс Богданова отличалась от остальных — по краям она была дополнительно обита толстым слоем свинцовой фольги и заземлена медными шинами. Едва техник провернул ключ, как в нос ударил едкий, но до боли знакомый и уютный запах плавящейся канифоли и спирто-канифольного флюса.

Помещение не походило на больничную палату. Это был филиал хаоса типичной советской радиомастерской.

На столах, стеллажах и прямо на полу громоздились горы распотрошенной техники. Осциллографы с зелеными экранами, мотки проволоки, россыпи транзисторов и диодов, полуразобранные приемники «ВЭФ» и «Спидола». Везде валялись кусачки, пинцеты и мотки синей изоленты.

Сам хозяин сидел ко мне спиной, сгорбившись над зажатой в тиски платой. В правой руке дымился мощный советский паяльник с деревянной ручкой. На Богданове была выцветшая байковая рубашка в клетку, безнадежно растянутая на локтях.

— Стой там, — хрипло, не оборачиваясь, бросил старик. — Ближе шагнешь — твой модный пейджер в кармане сгорит к чертовой матери. У меня сейчас тестовый контур замкнут, поле фонит так, что пломбы в зубах греются.

Я послушно замер у порога. В моем кармане лежал канал связи с Мариной, и проверять на нем мощность кустарных генераторов я не собирался.

— Думаете, шучу? — Богданов медленно повернулся на скрипучем стуле.

На его носу криво сидели очки с толстенными линзами, дужка которых была сурово перемотана изолентой. Пальцы левой руки сплошь покрывали желтые пятна от въевшегося флюса. В этой же руке он сжимал странный, грубо спаянный прибор — кусок серого пластика, утыканный тумблерами и обмотанный медной катушкой. Типичный безумный гений советской оборонки.

Чтобы не быть голословным, старик большим пальцем сдвинул тумблер на своем устройстве. Воздух в комнате неуловимо завибрировал. Волоски на моих руках мгновенно встали дыбом от статического напряжения.

Стоящий в углу советский телевизор «Рекорд», работавший без звука, внезапно взвыл дурным голосом. Кинескоп пошел дикой, рваной рябью, из динамика вырвался оглушительный, режущий визг белого шума, от которого заложило уши.

Богданов сухо усмехнулся и отщелкнул тумблер обратно. Телевизор мгновенно потух, захлебнувшись собственным писком.

— Аккумуляторы жрет как не в себя, — проворчал старик, поправляя сползающие очки. — Американская база компонентов нужна, наши конденсаторы сохнут быстро. Зачем пожаловал?

— Завтра на завод приедут покупатели на наши секреты, Илья Ефимович, — заговорил я ровным, деловым тоном. — Иностранная делегация. Они придут сюда, чтобы снять телеметрию с «Инкубатора». У них будут лучшие сканеры, жучки и детекторы.

Старик презрительно фыркнул, как фыркает профессор, услышав ответ двоечника. Он небрежно похлопал по своему кустарному излучателю.

— Их техника слепа и глупа. Она работает по законам физики, а я их переписываю. — Именно поэтому я пришел к вам, — кивнул я.

Я посмотрел на стену, выискивая взглядом знакомый пластиковый короб радиоточки. Он оказался наполовину завален мотками проволоки на верхней полке стеллажа.

— Динамик проводной сети рабочий?

Богданов прищурился.

— А то. Я туда еще усилитель впаял, орет как ненормальный, если надо.

— Отлично. Я буду на связи через него. Американские пеленгаторы эту сеть не увидят. Их хваленые сканеры будут искать микрофоны и жучки, но не найдут ничего. Потому что это просто радио, три километра глухой медной проволоки, замурованной в бетон. Я дам вам команду.

Старик сдвинул очки на лоб. В его выцветших, старческих глазах загорелся фанатичный профессиональный азарт. Ломать чужую, да еще и американскую электронику, было для него высшей формой удовольствия.

— Я им по вашей отмашке такие наводки дам, у них осциллографы расплавятся, — прохрипел Богданов, потирая измазанные флюсом пальцы. — Добро.

Я вышел в глухой коридор Сектора «Д». Третий капкан встал на боевой взвод.

Внутри не было ни капли жалости. Американские ученые и инженеры, которые завтра шагнут в этот бункер, по большому счету ни в чем не виноваты. Они просто пешки с хорошим образованием, выполняющие приказ Лэнгли. Но жалеть их я не собирался. В этой игре пленных не берут. Я буду их уничтожать. Не пулями — убивать свинцом слишком гуманно. Я сделаю гораздо хуже.

Глава 4 «Вскрытие профиля»

Я вернулся в резервный командный пункт. За стальным столом перед стеной монохромных экранов сидел Петр Николаевич Тарасов. Директор ВИЗа курил, стряхивая пепел в жестяную банку из-под кофе, и мрачно смотрел на мониторы. На одном из них транслировалась картинка с центральной проходной завода. Там уже расчищали снег — готовились встречать делегацию.

Я бросил на стол папки с личными делами.

— Инструктаж закончен, Петр Николаевич. Теперь ваш выход.

Тарасов затушил сигарету и медленно кивнул, всем своим видом показывая, как ему противна предстоящая роль заискивающего гида.

— Что от меня требуется, Анатолий Иванович? — глухо спросил он. — Водить их за ручку и кланяться?

— Именно, — подтвердил я. — Но кланяться нужно с умом. Наша главная задача на первом этапе — измотать их. Вэнс привезет с собой ученых, инженеров, спецов по акустике из Пентагона и ЦРУ. Они будут полны сил и паранойи. Если вы сразу приведете их в «Инкубатор», они начнут сканировать людей свежим, холодным разумом. Нам это не нужно.

Я подошел к стене с картой-схемой Сектора «Д».

— Включите режим классического советского бюрократа. Водите их самыми длинными маршрутами. Показывайте им пустые насосные станции. Водите по коридорам без оборудования. Заставьте их часами изучать старые, неработающие системы вентиляции. Утопите их в технических терминах. Пусть их хваленые инженеры измеряют рулетками толщину пустых бетонных стен и ищут двойное дно там, где его нет. К моменту спуска в жилой блок они должны быть уставшими, злыми и потерявшими концентрацию.

Тарасов усмехнулся. В этом он был профи. Забалтывать министерские комиссии он умел мастерски.

— Сделаю. Итальянская забастовка на марше. Устанут так, что ног чуять не будут. А как мы будем связываться? Вы же здесь сидеть будете.

Я подошел к стене РКП и постучал костяшками пальцев по серому пластиковому коробу.

— В каждом коридоре, в каждом цеху и в каждом боксе «Инкубатора» на стенах висят такие же радиоточки. Для американских сканеров частот — это мертвый кусок провода. Они ищут радиоволны, а здесь обычные 30 вольт в замкнутом медном контуре. Но для нас — это канал связи.

Я посмотрел директору в глаза.

— Я буду сидеть здесь, за пультами, и наблюдать. Выходить на связь буду при наличии условия в два пятнадцать после полуночи.

— Понял.

— И последнее, — я оперся руками о стол. — Мне нужно, чтобы вы организовали доставку мне кое-каких бытовых мелочей. Сделайте это до приезда комиссии.

Тарасов нахмурился, доставая из кармана блокнот и огрызок карандаша.

— Что нужно? Лекарства?

— Нет. Полотенца.

Карандаш директора замер над бумагой. Он поднял на меня непонимающий взгляд.

— Полотенца? — переспросил Тарасов. — Анатолий Иванович, у нас ЦРУ на пороге, а вы просите полотенца принести? Зачем?

— Пишите, Петр Николаевич. Полотенца должны быть разных размеров и фактур. Пару махровых, одно большое банное, пару вафельных. И главное — цвета. Они должны быть строго контрастными. Одно ярко-красное, одно стерильно-белое, как в больнице, и одно темно-синее. Плюс кусок обычного советского хозяйственного мыла и граненый стакан с водой.

Директор смотрел на меня как на сумасшедшего. В его инженерную картину мира эта просьба не вписывалась.

— Просто принесите их.

Тарасов тяжело вздохнул, закрыл блокнот и сунул его в карман.

— Будут вам полотенца. Надеюсь, вы знаете, что делаете.

Я протянул руку.

Тарасов, после секундного колебания, крепко пожал ее. Директор развернулся и вышел из РКП.

****

Следующее утро. Черно-белый монитор в резервном командном пункте мигнул, когда камеры на центральной проходной зафиксировали движение.

Я придвинулся ближе к экрану. На заснеженную площадь перед заводоуправлением плавно выкатил кортеж. Впереди — милицейская машина с работающей люстрой, за ней длинный седан представительского класса и два огромных, квадратных импортных джипа с наглухо тонированными стеклами. Двери распахнулись. Морозный уральский воздух тут же окутал фигуры людей густым белым паром от выхлопных труб.

Из седана выбрался мэр города — тучный мужчина в дорогом кашемировом пальто и пыжиковой шапке. Его тут же технично взяли в коробочку трое крепких парней в одинаковых кожаных куртках — личная охрана чиновника секла сектора.

Затем из джипов посыпалась иностранная свита. Четыре человека. Четверо мужчин в качественных, не по-нашему скроенных пуховиках и одна женщина в строгом зимнем полупальто. Держались они кучно, у каждого в руках блестел массивный серебристый кейс. Спецы. Те самые ученые и инженеры.

И только потом появился он. Пол Вэнс шагнул на растоптанный уральский снег так, словно это был ковер в холле Пентагона. Высокий, подтянутый, в строгом, идеально сидящем шерстяном пальто. Никаких лишних движений. Никакой суеты. Он медленно обвел взглядом серые, бетонные корпуса завода. Даже через зернистую картинку камеры я почувствовал холод его цепкого, сканирующего взгляда.

Я переключил тумблер на пульте, выводя на центральный экран и колонки картинку из кабинета директора. Звук пошел с едва заметным технологическим шипением.

Тарасов сидел за своим массивным дубовым столом. Дверь распахнулась, и в кабинет по-хозяйски ввалился мэр, пропуская вперед Вэнса и пару его технарей.

Американец сразу занял правильную позицию — не сел в предложенное кресло, а остался стоять, возвышаясь над директором и перекрывая ему свет из окна. Классика допроса.

— Петр Николаевич, времени у нас мало, — мэр не стал тратить слова на приветствия.

Он бросил на стол Тарасова пухлую кожаную папку.

— Ситуация критическая. Завод в долгах, кредиты висят, угроза банкротства и социального взрыва реальна как никогда. Но нам удалось найти стратегического партнера. Знакомьтесь, представители генерального консульства США и фонда «Глобал Инвестментс».

Мэр многозначительно кивнул на Вэнса.

— В этой папке инвестиционный меморандум, — продолжил чиновник, чеканя номенклатурные фразы. — Реструктуризация долгов, санация предприятия. От вас требуется подготовить полный технический аудит, документацию и реестр активов. Мы передаем пятьдесят один процент акций в доверительное управление нашим американским партнерам.

Юридически это был чистейший рейдерский захват, завернутый в глянцевую бумагу приватизации 90-х. Тарасов молчал, его руки лежали на столе.

Вэнс поднял ладонь, мягко останавливая мэра. Американец сделал шаг к столу.

— Господин мэр, ваша политическая воля спасла это предприятие, — голос Вэнса звучал на хорошем, почти без акцента русском. — Вы сделали главное. Дальше начинается скучная, узкоспециализированная техническая рутина. Мы не смеем больше отнимать ваше драгоценное время.

Намек был прозрачен как стекло. Мэр, прагматичный уральский чиновник, прекрасно всё понял.

— Да-да, конечно, — мэр с облегчением запахнул пальто. — Оставляю вас. Петр Николаевич, окажите гостям максимальное содействие.

Дверь за мэром закрылась. В кабинете остались только Тарасов, Вэнс и двое молчаливых «технарей» с кейсами.

Вэнс облокотился на стол, сокращая дистанцию. Я видел, как слегка раздуваются его ноздри. Он начал «слушать» директора. Сканировать его пульс, частоту дыхания, микромоторику.

— Мы с вами деловые люди, Петр Николаевич, — голос американца стал обволакивающим, гипнотическим. — И мы оба знаем, что нас интересуют не ваши старые мартеновские печи. Нас интересуют ваши... специфические научные разработки. Те самые глубокие закрытые исследования, расположенные на нижних горизонтах.

Вэнс ударил по базовым инстинктам.

— Если инвентаризация нужного нам объекта пройдет гладко, вы получите кресло советника нового СП. Хороший, очень хороший бонус на счет в Делавэре. И главное — мультивизу О-1 для вас и вашей семьи. Визу для людей с выдающимися способностями. Выход на пенсию в собственном доме во Флориде. Нам просто нужно спуститься вниз. Вы готовы к сотрудничеству?

Я затаил дыхание, глядя на монитор. Сейчас решалось всё. Вэнс слушал сердце Тарасова. И директор не подвел. Старый номенклатурщик отыграл свою партию. Его пульс, который американец наверняка слышал как удары барабана, подскочил. Вэнс интерпретировал это как адреналиновый всплеск жадности и облегчения — так бьется сердце человека, решившегося продать Родину за американскую мечту. На самом деле Тарасову было до смерти страшно.

Плечи Тарасова опустились. Маска сурового «красного директора», хозяина стального гиганта, сползла, обнажив уставшего, сломленного старика.

Губы Петра Николаевича растянулись в заискивающей, почти жалкой улыбке продавца, которому наконец-то удалось спихнуть залежалый товар богатому иностранцу.

— Конечно, мистер Вэнс, — голос Тарасова дрогнул ровно так, как было нужно.

Он суетливо выдвинул ящик стола и достал связку ключей.

— Документы будут готовы. Я лично вам всё покажу. Прошу за мной. Это... это большая честь для меня.

Вэнс довольно, почти незаметно улыбнулся одними уголками губ. Капкан захлопнулся в его собственной голове. Американец поверил, что сломал директора ВИЗа.

Тарасов, угодливо пригнувшись, распахнул дверь кабинета перед гостями. Делегация вышла в коридор. Я переключил изображение на соседний монитор, отслеживая их маршрут.

Вместо того чтобы повести американцев к прямому техническому лифту Сектора «Д», Тарасов свернул вправо. В длинный, бесконечный, вымороженный коридор, ведущий через заброшенный цех холодной прокатки. Маршрут, на котором можно было потерять минимум полтора часа, изучая ржавые трубы и пустые щитовые.

Я удовлетворенно кивнул, откинулся на спинку металлического стула в РКП и положил руку на ребристый пластик регулятора громкости советской радиоточки. Игра стартовала. Теперь нужно было просто дождаться, когда Вэнс спустится в Сектор «Д» достаточно уставшим.

Два часа блужданий по вымороженным, гулким коридорам цеха холодной прокатки, бесконечные лестничные пролеты и монотонный бубнеж директора об особенностях советских сплавов добили американцев. Джетлаг, смена часовых поясов и, давящий уральский мороз высосали из них остатки сил. На экране монитора я видел, как побледнела единственная женщина в их группе, как начали переминаться с ноги на ногу спецы с кейсами.

Даже Вэнс слегка сбавил темп. Его сканирующий взгляд потускнел. Он вовремя понял, что его стая выдыхается. Американец сухо прервал Тарасова на полуслове, когда тот начал увлеченно рассказывать про нормативы ГОСТа для несущих балок, и потребовал немедленно спуститься к объекту.

Тарасов покорно кивнул, звякнул ключами и повел их к замаскированному грузовому лифту. Я откинулся на спинку стула в РКП, глядя, как стальные створки отсекают делегацию от внешнего мира. Лифт пошел вниз.

Гостей разместили в свободном крыле жилого блока «Инкубатора», в точно таких же боксах, где содержались наши уникумы. Глухие бронированные двери, казенная советская мебель. Абсолютная изоляция. Вэнс занял крайнюю комнату, остальные трое мужчин и женщина разобрали соседние.

Двери закрылись. В коридоре остался только дежурный техник ВИЗа.

Я переключил тумблеры на пульте. Экран, разбитый на шесть сегментов, мигнул и выдал четкую картинку из каждого гостевого бокса. В Конторе никогда не экономили на оптике. Скрытые камеры, вмонтированные в вентиляционные решетки, давали отличный обзор без слепых зон.

Я выдвинул ящик стального стола, достал потертый оперативный блокнот в коленкоровой обложке и обычную шариковую ручку. Первичное накопление материала. Базовый этап любой вербовки или разработки.

Вывел картинку из четвертого бокса на основной, большой монитор. Там разместился один из инженеров. Сухой, поджарый мужчина лет сорока в очках с тонкой металлической оправой. Он не стал бросать вещи на кровать, не пошел в санузел умыться с дороги и не рухнул на матрас, как сделало бы большинство уставших людей.

Он замер посреди комнаты, медленно, с легкой брезгливостью оглядывая спартанский интерьер. Затем аккуратно поставил свой серебристый кейс на край кровати. Щелкнули замки.

Мужчина достал из нутра чемодана пластиковую упаковку. Влажные антибактериальные салфетки. Роскошь для нашей страны в середине девяностых.

Инженер вытянул салфетку и принялся с нажимом протирать поверхность письменного стола. Он двигался по строгой траектории — от верхнего левого угла к нижнему правому, не пропуская ни сантиметра. Закончив со столом, он взял свежую салфетку и перешел к тумбочке. Затем протер спинку деревянного стула.

Я молча смотрел на экран.

Закончив дезинфекцию, американец перешел к распаковке аппаратуры. И вот тут его диагноз проявился во всей красе. Он начал выкладывать приборы на стол. Частотный сканер лег точно по центру. Рядом, на расстоянии ровно в два пальца, опустился направленный микрофон. Затем два диктофона, стопка блокнотов и несколько запасных батарей.

Всё было выровнено строго параллельно краю столешницы. Мужчина отступил на шаг, критически оценивая свою работу. Заметил, что одна из шариковых ручек лежит под едва заметным углом к блокноту. Склонился, аккуратно подцепил ее двумя пальцами и выровнял.

Затем он подошел к кровати и потратил еще две минуты на то, чтобы расправить микроскопические складки на шерстяном одеяле, добиваясь симметрии.

Я щелкнул кнопкой ручки. Классический обсессивно-компульсивный синдром. Педант. Человек, чья психика держится на неизменном порядке и правилах. Вся эта геометрия на столе — это не просто привычка. Это его психологическая броня. Защита от хаоса внешнего мира. В любой непонятной ситуации он опирается на алгоритмы, расчеты и инструкции.

Я открыл блокнот.

«Объект №1. Ричард. Технолог. Ригидная психика. Маниакальная зависимость от порядка и визуального контроля над средой».

Поставил жирную точку. Один готов. Я перевел взгляд на монитор со следующей камерой, готовясь сделать новую запись. Американцы сами закрыли себя в клетке, даже не подозревая, что их препарирование уже началось.

Я перевел тумблер на пульте, отключая глухое шуршание антибактериальных салфеток технолога, и щелкнул двумя соседними переключателями. Пятый и шестой боксы.

Американцы не стали запираться поодиночке. Смежная дверь между их комнатами была распахнута настежь, превратив два изолятора с толстыми в подобие семейного люкса.

Я крутнул ребристое колесо громкости на старом советском усилителе. Чувствительные микрофоны, спрятанные за вентиляционными решетками, выдали в эфир РКП чистое звучание без малейших помех.

Из динамика донесся властный, резкий женский голос.

— Артур, не ставь кейс на пол. Здесь везде пыль. Положи его на стул. И не вздумай трогать воду в графине, я не доверяю их местному водопроводу. Пьем только ту, что привезли с собой.

В свое время во Втором главном управлении КГБ меня натаскивали языковые зубры, годами работавшие по американскому посольству. Я впитывал язык вместе с подтекстами, сленгом и социальной иерархией, легко различая на слух тягучее мычание фермеров Среднего Запада и снобский прононс выпускников Лиги Плюща.

Сейчас я слышал не просто приказы. Я слышал интонации доминирования. Оксфордский английский.

Я всмотрелся в экран. Двое ученых. Мужчина и женщина. На вид — глубоко за пятьдесят.

Женщина — сухощавая, с коротко стриженными седыми волосами, в практичном, но дорогом шерстяном брючном костюме. Ее движения были полными энергии. Она перемещалась между двумя комнатами как боевой генерал по ставке. Открывала шкафы, брезгливо инспектировала советские матрасы, звонко щелкала замками пластиковых чемоданов с оборудованием.

Мужчина, Артур, был ее полной противоположностью. Рыхлый, с поникшими плечами, облаченный в уютный твидовый пиджак, который явно был ему велик. Он стоял посреди комнаты, неловко прижимая к животу старый кожаный портфель, и выглядел потерянным. Как ребенок, которого мать привела в новую поликлинику и велела ждать в коридоре.

— Дай мне рубашки, — скомандовала женщина, не оборачиваясь. — Я повешу их сама. Их вешалки погнуты, ткань деформируется.

— Да, Хелен. Конечно, — Артур с видимым облегчением шагнул к чемодану и передал ей стопку одежды.

Ему было комфортно. В его голосе не скользнуло ни грамма раздражения, усталости или мужского уязвленного эго. Только спокойствие ведомого, с которого сняли необходимость принимать решения.

Я подался вперед, опершись локтями о холодную стальную столешницу пульта.

Хелен достала из своего несессера пластиковый органайзер для таблеток — прозрачную коробочку, разбитую на дни недели. Она вытряхнула капсулу на ладонь и вложила мужу в руку вместе с бутылкой импортной минералки.

— Выпей сейчас. У тебя была аритмия в лифте. И сними пиджак, здесь душно.

Мужчина послушно закинул медикаменты в рот, запил водой и стянул твидовую ткань с плеч, оставшись в рубашке. Его тело рефлекторно расслабилось. Получена четкая директива, алгоритм выполнен. Он делегировал этой женщине всю ответственность за свою физиологию и быт.

Отдав пиджак жене, Артур наконец подошел к тумбочке. Щелкнул медными замками своего портфеля. Это был единственный предмет багажа, который он не позволил распаковать Хелен.

Его бледные пальцы осторожно извлекли из недр кожи небольшую рамку. Он бережно, почти с благоговением поставил ее на выцветшую поверхность советской мебели, аккуратно выровняв по центру.

Я нажал кнопку на пульте управления камерой.

Старый сервопривод объектива тихо зажужжал. Картинка на мониторе дернулась и пошла вперед, съедая расстояние. Оптика выхватила рамку крупным планом.

Черно-белая фотография. Судя по качеству бумаги и фасону одежды — конец шестидесятых или начало семидесятых годов.

На снимке были они. Молодые студенты на фоне кирпичной кладки кампуса — возможно, Стэнфорда или Массачусетского технологического. Но суть заключалась не в фоне и не в молодости лиц. Суть была в геометрии их взглядов.

На фотографии молодая Хелен смотрела прямо в объектив. Ее подбородок был упрямо вздернут, глаза сверкали уверенностью человека, который точно знает, чего хочет от жизни. А молодой Артур... он вообще не смотрел в камеру. Он смотрел на нее. Снизу вверх, хотя физически был на полголовы выше. В его глазах читалось обожание и зависимость.

За тридцать лет не изменилось ничего. Я отпустил кнопку зума. Картинка вернулась в общий план. Все встало на свои места.

Зачем Пентагон и ЦРУ притащили на секретный объект в снегах Урала семейную пару? По всем инструкциям безопасности семейные связи на выездном задании — это уязвимость и риск.

Ответ лежал на поверхности. Они просто не могли их разлучить.

Я взял шариковую ручку. Металлический шарик сухо заскрипел по желтоватой бумаге оперативного блокнота.

«Объекты №2 и №3. Научные сотрудники. Симбиотическая связь. Жесткий матриархат.

Мужчина (Артур): психологически подавлен, добровольно ведомый. Не способен к самостоятельной инициативе вне научной плоскости.

Женщина (Хелен): центр принятия решений, гиперконтроль, агрессивный якорь».

Я захлопнул блокнот. Трое из четырех уже легли на полку в моей голове. Их профили были понятны, предсказуемы и предельно уязвимы. Оставался еще один технический специалист и сам Пол Вэнс.

Глава 5 «Красная тряпка»

Я щелкнул следующим тумблером на пульте. На экране монохромного монитора зажегся седьмой бокс. Последний из свиты американского дознавателя. Четвертый элемент.

На вид ему было около сорока пяти, но безжалостная уральская зима, трансатлантический перелет и итальянская забастовка Тарасова накинули сверху еще десяток лет. Одутловатое, серое лицо, глубокие, темные мешки под глазами, упрямо опущенные уголки губ. Несмотря на стылый холод в бетонных коридорах Сектора «Д», на его высоком лбу блестела испарина. Одет он был в дорогой, явно сшитый на заказ шерстяной костюм, но носил его так, словно спал в нем последние трое суток: узел шелкового галстука безнадежно сбит набок, воротник рубашки помят, пуговицы на пиджаке застегнуты криво.

Это был Грег. Он грузно шагнул в бокс, и дверь отсекла его от внешнего мира. В отличие от педанта-технолога, он даже не посмотрел на обстановку комнаты. Ему было глубоко плевать на пыль, геометрию стола, жесткость матраса и советские бра на стенах. Его тело двигалось на автопилоте, ведомое одной-единственной, физиологической потребностью.

Грег бросил свой рабочий кейс прямо на пол. Суетливо, дергано расстегнул молнию личной дорожной сумки. Я подался к монитору, вглядываясь в изображение. Зум камеры позволил заметить главный маркер — мелкий тремор пальцев.

Из недр сумки он выудил металлическую фляжку. Потертый, покрытый мелкими царапинами, с плотной закручивающейся пробкой. Его пальцы вцепились в крышку, он свернул ее и торопливо поднес металлическое горлышко к губам.

Чувствительные микрофоны в РКП четко передали сухой, неприятный стук металла о зубы. Грег сделал три жадных глотка. Кадык судорожно дернулся. Он оторвал фляжку от лица и крепко зажмурился.

Я сидел перед экраном, молча отсчитывая секунды. Пять. Десять. Пятнадцать.

Химия начала работать. Спирт ударил в кровь, пробивая барьер. Плечи акустика медленно, с видимым облегчением опустились, снимая жестокий мышечный спазм. Испарина на лбу чудесным образом высохла. Но главное — руки. Грег положил левую ладонь на край стола, и тремор исчез. Ровные, спокойные пальцы. Мотор завелся. Организм получил свое законное топливо.

Грег шумно выдохнул, аккуратно закрутил фляжку и тщательно спрятал его обратно в сумку, застегнув молнию. Теперь с монитора на меня смотрел другой человек. Собранный, сфокусированный профессионал. Он достал из кейса ноутбук, мотки проводов и принялся со знанием дела разворачивать свою портативную рабочую станцию.

— Вот ты и попался, — тихо произнес я в полумраке РКП.

Никакой загадки. Физиологическая зависимость. Он пил уже не ради удовольствия, не чтобы расслабиться после смены или забыться. Он пил, чтобы просто поддерживать базовую жизнедеятельность. Без этанола в крови его нейронные связи рассыпались, синапсы коротило, а руки не могли держать даже карандаш.

Зачем Вэнс, профи такого уровня, взял его с собой? Ответ очевиден. Уникальные мозги. Грег был незаменимым инструментом.

Я снова открыл свой потертый оперативный блокнот.

«Объект №4. Грег. Функциональный алкоголизм. Глубокая физиологическая зависимость. Без регулярной дозы — потеря работоспособности».

Свита была препарирована. Базовый профиль снят. Я удовлетворенно закрыл блокнот, сунул ручку во внутренний карман куртки и откинулся в кресле.

Я закрыл блокнот, но убирать его не стал. На доске оставалась главная фигура.

Пол Вэнс не собирался ночевать в бетонном мешке Сектора «Д» на советской койке. Он носил в кармане дипломатический паспорт, числился статусным сотрудником генконсульства и имел в городе комфортную резиденцию. Для него уральский «Инкубатор» был не домом, а местом работы.

Расселив свою свиту по боксам, Вэнс не поспешил к выходу. Он остановил Тарасова прямо в коридоре, у гермодвери.

Я переключил звук на пульте, выводя сигнал с нужного микрофона.

— Петр Николаевич, — голос американца звучал мягко, но в нем уже не было дипломатической патоки.

Маска доброго инвестора, приехавшего спасать уральский завод, сползла за ненадобностью.

— Давайте обойдемся без иллюзий. Мы оба профессионалы. Я прекрасно знаю, по каким стандартам строили подобные закрытые объекты в вашей стране. Этот сектор оборудован системами тотального аудио- и видеоконтроля. Иначе вы просто не смогли бы работать с... материалом.

Тарасов промолчал. Лишь сглотнул, отводя взгляд в сторону.

— Мне нужен доступ, — ровно продолжил Вэнс. — Я должен контролировать своих людей. И я должен видеть ваших подопытных до того, как начну задавать им вопросы. Это вопрос моей личной безопасности и успеха нашего с вами предприятия. Проводите меня в зал наблюдения.

Петр Николаевич даже не попытался отпираться, юлить или играть в оскорбленную невинность. Он отыграл сдавшегося, припертого к стенке человека на все сто процентов.

Тарасов со свистом выдохнул. Его плечи поникли еще сильнее. Он сунул руку в карман помятого пиджака, достал запасную связку ключей с длинными бородками и молча кивнул в сторону соседнего, служебного коридора.

Они прошли мимо гостевых боксов и остановились перед неприметной серой дверью, зашитой в стальной уголок. Тарасов провернул ключ. Замок сухо лязгнул. Это был Главный пост контроля. Официальная пультовая Сектора «Д».

Вэнс шагнул внутрь по-хозяйски. Вспыхнули холодные лампы дневного света, выхватывая из полумрака длинную консоль с десятком монохромных экранов. Американец скользнул взглядом по мониторам. На них транслировалась картинка из коридоров, технических зон и гостевых боксов, где прямо сейчас обустраивалась его свита.

Губы Вэнса тронула едва заметная усмешка. Он получил то, что хотел.

— Отлично, — Вэнс повернулся к Тарасову. — Это помещение переходит в мое личное распоряжение. Здесь будет мой рабочий кабинет. На сегодня всё. Я немного осмотрюсь, проверю качество аппаратуры и уеду в консульство. Вернусь завтра рано утром, чтобы начать работу с объектами. Можете быть свободны, Петр Николаевич. Поднимайтесь наверх, у вас наверняка много бумажной работы по меморандуму.

Тарасов покорно кивнул, развернулся и вышел, аккуратно прикрыв за собой дверь.

Вэнс остался один. Он медленно прошелся вдоль пультов, провел длинными, ухоженными пальцами по стальной столешнице. Он был уверен, что взял объект под контроль. Американец не знал главного правила советской фортификации. Правила «двойного дна».

Любой стратегический объект Конторы строился с параноидальным расчетом. Поэтому под Главным постом всегда лежал Резервный командный пункт. РКП. Тот самый глухой бункер, в котором сейчас сидел я. И у меня был свой, полностью автономный контур наблюдения.

Я щелкнул крайним тумблером на пульте. На моем центральном мониторе загорелась картинка из Главного поста. Камера была вмурована в бетонную стену под самым потолком еще при заливке фундамента. К ней не шло никаких радиоканалов — только старая добрая медь, уходящая глубоко в шахты. Ни один хваленый американский сканер частот не уловит ее сигнал, потому что для их аппаратуры это просто кусок мертвой арматуры в стене.

Я смотрел на Вэнса, который смотрел в свои мониторы. Наблюдатель за наблюдателем. Снова открыл блокнот, приготовившись делать записи. Но с Вэнсом всё было иначе. Американец снял свое дорогое пальто, аккуратно повесил его на спинку стула и сел за пульт. Он проверял углы обзора камер, щелкал тумблерами, изучая советскую аппаратуру.

Я искал хоть одну зацепку. Хоть малейшую брешь в его броне. Суетливые движения? Нет. Его пластика была экономной. Ни одного лишнего жеста. Как у змеи, экономящей энергию перед броском.

Нервные тики? Зависимости? Пусто.

Передо мной сидел сухарь. Машина по считыванию чужих слабостей, не имеющая своих собственных. По крайней мере, на физиологическом и бытовом уровне. Я отложил ручку, так и не сделав ни единой записи. Страница в блокноте осталась девственно чистой.

Вэнс встал из-за пульта в Главном посту, аккуратно надел пальто и направился к выходу. Его первый рабочий день на объекте закончился. Он возвращался в свой безопасный дипломатический мир, оставив свиту ночевать в бетонном мешке. Американские спецы без особого энтузиазма поковыряли ужин, доставленный из заводской столовой, и расползлись по своим боксам.

Я сидел в полумраке резервного командного пункта и курил, глядя на блок мониторов. Один за другим квадраты экранов гасли. Вместо четкой картинки загорался глухой черный фон. Старая советская оптика. Камеры с объективами «игольное ушко» отлично снимали при свете ламп, но без инфракрасной подсветки в полной темноте они слепли намертво. Видеонаблюдение отключилось самой физикой.

Время пришло. Я стряхнул пепел, протянул руку и щелкнул тумблером на панели. Канал связи с боксом скрипачки открылся с тихим щелчком.

— Софья, — негромко сказал я в ребристый пластик микрофона. — Начинай. Работаем по всему гостевому крылу. Мне нужна фаза тревожного сна.

Я отпустил кнопку. Через минуту я почувствовал это кожей. Не услышал, а именно ощутил телом. Стены бункера, пронизанные старыми жестяными коробами вентиляции, неуловимо завибрировали. Софья не играла классику. Она извлекала субгармоники на самой толстой струне своей скрипки, виртуозно превращая вентиляционную шахту в гигантскую акустическую трубу.

Гул балансировал на грани инфразвука. Волна поползла по перекрытиям. Эта частота безжалостно ломала нормальные ритмы мозга. Она вышибала из-под них глубокий, восстанавливающий сон, заменяя его кошмаром. Организм переставал отдыхать, сердцебиение становилось рваным, поверхностным.

Я дал звуку набрать плотность. Выждал пятнадцать минут. Убедился, что ловушка захлопнулась и клиенты дошли до нужной кондиции.

Пора. Я нагнулся, вытащил из-под стального пульта свою спортивную сумку и резко дернул молнию. Внутри, в поролоновом кофре, лежал старый, проверенный армейский ПНВ. Массивный прибор ночного видения с жестким ременным креплением. В Афгане такие штуки спасали ребятам жизни при ночных зачистках.

Натянул ремни на голову, подогнал размер. Опустил окуляры на глаза и щелкнул тумблером питания на блоке. Тихий, комариный писк трансформатора. Мир вокруг мгновенно окрасился в зеленый цвет. Тени стали резкими, предметы обрели фосфоресцирующую четкость. Камеры могли писать свой черный квадрат сколько угодно. Я в этой темноте видел всё.

Я сунул во внутренний карман куртки свернутое махровое полотенце. Ярко-красное. Одно из тех, что днем принес Тарасов по моей инструкции. Взял со стола мастер-ключ от жилого сектора, проверил ход табельного ПМ в кобуре чисто на рефлексах и вышел в глухой коридор.

Зеленый мир Сектора «Д» выглядел зловеще. Пустые стены, бронированные двери, мерцающие в окулярах индикаторы скрытой проводки. Я шел бесшумно, по-кошачьи перекатываясь с пятки на носок. Тело помнило эти движения. Никакой суеты.

Четвертый бокс. Комната педанта. Я приложил матер-ключ, бесшумно нажал на металлическую ручку и шагнул внутрь. В зеленом свете ПНВ обстановка бокса казалась сюрреалистичной. Дыхание американца было сбитым, хриплым.

Я прошел в санузел, который находился прямо на входе бокса. Дверь была приоткрыта. Я скользнул внутрь. Здесь царил тот же маниакальный, выверенный порядок. На крючке возле раковины висело личное полотенце Ричарда. Белоснежное, выглаженное. На полочке под зеркалом, словно солдаты на параде, выстроились туалетные принадлежности. Пластиковый стаканчик с зубной щеткой стоял строго по центру. Дорогая американская зубная паста лежала логотипом вверх, параллельно краю стеклянной полки.

Я достал из куртки свой красный махровый трофей. Аккуратно снял белое полотенце американца. На его место повесил красное. Специально сдвинул его чуть в сторону, чтобы один край свисал ниже другого, ломая симметрию крючка.

Затем потянулся к полке. Сдвинул стаканчик с зубной щеткой ровно на три сантиметра влево. Взял тюбик с пастой и перевернул его логотипом вниз.

Всё. Я бросил последний взгляд на плоды своих трудов. Так же бесшумно, как и вошел, я покинул санузел. Вышел в коридор, надежно запирая бокс снаружи. Вэнс утром может лично проверять замки — они будут закрыты.

Когда я вернулся в РКП, на электронных часах пульта светились зеленые цифры: три часа ночи. Я стянул с головы ПНВ и бросил его в сумку. Глаза с непривычки резануло полумраком бункера, на переносице остался глубокий след от резины.

Я нажал кнопку на панели связи.

— Софья. Достаточно. Отбой.

Давящий гул в системе вентиляции оборвался мгновенно. Бункер наполнился привычной, естественной тишиной. Воздух словно стал легче, пульсация в висках прекратилась. Я бросил скомканное белоснежное полотенце на стальную столешницу пульта. Вытянул ноги под столом, разминая затекшие мышцы, и усмехнулся.

На первую ночь достаточно.

Утро в бетонном саркофаге всегда одинаковое. Ни солнца, ни неба. Только сухой, фильтрованный воздух и ровное гудение вентиляции. Я заварил себе крепкого чая. Поставил кружку на стальной пульт РКП и перевел взгляд на мониторы.

Стрелки на электронных часах показывали семь утра.

В переговорной комнате Сектора «Д», смежной с Главным постом наблюдения, начал собираться американский консилиум. Я вывел картинку с потолочной камеры на центральный экран и добавил звук.

Зрелище было жалким. Элита заокеанской науки напоминала стадо помятых зомби, которых подняли из могил, но забыли выдать инструкции, как жить дальше. Акустический удар скрипачки отработал на пять баллов с плюсом.

Грег сидел, обхватив голову руками, и массировал виски. Супруги-ученые выглядели немногим лучше: Артур непрерывно зевал, моргая красными, воспаленными глазами, а его вечно доминирующая жена Хелен растеряла всю свою резкость. Она сидела ссутулившись и невидяще смотрела в пустую стену. Ричард держал спину ровно, но его выдавала микромоторика. Он постоянно теребил пуговицу на манжете рубашки. Взгляд бегающий, тревожный.

Дверь переговорной распахнулась. Вошел Пол Вэнс.

Сотрудник ЦРУ выглядел так, словно только что сошел с обложки журнала. Выбрит, свеж, в выглаженном костюме. Он провел ночь в комфортной дипломатической резиденции, дышал свежим воздухом и спал на ортопедическом матрасе, пока его люди варились в инфразвуковом котле моего бункера.

Вэнс остановился во главе длинного стола. Окинул сотрудников взглядом.

— Тяжелая ночь, господа? — голос Вэнса звучал ровно, почти равнодушно. — Акклиматизация. Смена часовых поясов. Плюс давящая атмосфера старого советского объекта. Понимаю. Пейте кофе, умывайтесь холодной водой. Времени на раскачку у нас нет.

Он щелкнул замками своего дипломата. Достал блокнот.

— Хелен, Артур, — Вэнс посмотрел на семейную пару. — Ваша задача на первую половину дня — изучить медицинские карты объектов номер два и три. Нам нужны их нейробиологические профили. Грег, расчехляйте аппаратуру. Просканируйте жилой блок на предмет скрытых пустот и неучтенных радиочастот. Мне нужна полная картина акустики этого подземелья.

Ученые вяло кивали. Они достали свои записные книжки и лениво, словно через силу, начали делать пометки.

Вэнс перевел взгляд на педанта.

— Ричард. Вы отвечаете за общую инвентаризацию оборудования в боксах содержания. Начните с...

— Мистер Вэнс, — Ричард неожиданно перебил начальника.

Голос инженера дрогнул. Пол замолчал. Его левая бровь медленно поползла вверх. Он не терпел, когда его перебивали подчиненные.

— Слушаю вас, Ричард, — холодно отозвался он. — У вас возражения по распределению задач?

— Местный персонал позволяет себе рыться в наших личных вещах!

Вэнс нахмурился.

— О чем вы говорите? Местному персоналу, включая техников и самого директора Тарасова, строжайше запрещено спускаться в гостевое крыло. Доступ есть только у меня. Охрана периметра проинструктирована.

— Тем не менее, кто-то был в моей комнате! — Ричард повысил голос. — Вчера вечером. Кто-то зашел в мой бокс и трогал мои вещи. Мое полотенце... мое личное белое полотенце исчезло! Вместо него в ванной висит какая-то красная тряпка! И мои туалетные принадлежности сдвинуты с места. Стаканчик с щеткой стоял не так, а зубную пасту перевернули!

В переговорной повисла тишина. Артур удивленно заморгал. Грег оторвал руки от головы и посмотрел на Ричарда как на сумасшедшего.

Вэнс молчал несколько секунд. Он видел, что Ричард не лжет. Инженер действительно в панике. Но холодная логика ЦРУшника не могла состыковать эту панику с реальностью. Зачем местному персоналу поменять полотенце?

— Ричард, — голос Вэнса стал подчеркнуто мягким, успокаивающим. — Вы оставляли комнату без присмотра?

— Да! Перед сном я прогуливался по сектору. В это время они зашли, пока меня не было! У них есть ключи от крыла! — упирался педант.

Вэнс тяжело вздохнул. Он понял, что спорить бесполезно.

— Хорошо. Я вас услышал, — Вэнс захлопнул свой блокнот. — Мы не будем строить догадки. Сектор напичкан видеокамерами. Сразу после планерки я зайду в Главный пост и лично просмотрю записи со входа в ваш бокс. Никто не пройдет мимо объективов. Я выясню, кто трогал ваши вещи. А теперь, Ричард, возьмите себя в руки и приступайте к работе.

Инженер судорожно сглотнул и кивнул. Обещание видеоконтроля немного успокоило его расшатанные нервы. Он верил в технику.

Я сидел в Резервном командном пункте, глядя на экран, и тихо смеялся.

— Смотри свои пленки, Пол, — прошептал я. — Смотри внимательно. Это только начало.

Глава 6 «Гость из будущего»

Первый рабочий день американской делегации летел в тартарары. Я сидел за пультами Резервного командного пункта и с удовлетворением наблюдал, как хваленая заокеанская наука вязнет в густом, как патока, утреннем похмелье.

Ночная игра Скрипачки дала результат. Элита США откровенно буксовала. Технолог Ричард дергался от каждого скрипа и пялился в пустые чертежи, Грег ронял из рук щупы осциллографа, а семейная чета просто сидела в углу, пытаясь сфокусировать взгляды на одной странице медицинского отчета.

Пол Вэнс понял это через час.

Будучи прагматиком до мозга костей, он не стал орать на подчиненных или заставлять их работать из-под палки. Сломанным инструментом не починишь часы. Он оставил технарей ковыряться с железом, а сам направился в жилой блок «Инкубатора». К самому ценному, что здесь было. К человеческому материалу.

На главном мониторе я видел, как Вэнс уверенно прошел по коридору и остановился у бронированной двери второго бокса. Там содержалась Софья.

Случайность? Вряд ли. Вэнс был человеческим сканером. Он интуитивно пошел к той, чью одаренность было сложнее всего измерить приборами. Слухач к слухачу.

Лязгнул замок. Американец шагнул в палату.

Я крутнул ручку громкости на усилителе и подался вперед, вглядываясь в зернистый экран. Софья сидела на стуле, поджав под себя ноги. На ней была простая юбка чуть выше колена и бесформенный свитер. Увидев американца, она инстинктивно сжалась, обхватив плечи руками.

Вэнс сработал спокойно. Никакого давления, никаких резких движений или прокурорского тона. Он не стал нависать над ней. Он взял второй стул, аккуратно поставил его напротив девушки и сел, опустив руки на колени. Открытая поза. Демонстрация безопасности.

— Здравствуй, Софья, — его русский был хорошим, без акцента, с мягкой, располагающей интонацией. — Меня зовут Пол. Я приехал издалека. И я знаю, что тебе здесь страшно.

Она промолчала, исподлобья глядя на чужака.

— То, что они с тобой делают — это преступление против науки, — негромко продолжил Вэнс.

Его баритон обволакивал, гипнотизировал. Классическая мягкая вербовка. Присоединение к проблеме жертвы.

— Держать тебя в этом бетонном подвале, пичкать таблетками... Ты для них просто подопытная мышь. Но твой дар — это не проклятие. Это чудо.

Вэнс сделал паузу, позволяя словам осесть в ее голове.

— У нас в Штатах есть программа. Проект «Звездные врата». Мы не запираем людей с уникальными способностями в тюрьмах. Мы даем им лаборатории, дома на природе, уважение и лучших врачей. Если ты поможешь мне разобраться в том, как работает твой дар, я обещаю... я лично гарантирую, что вывезу тебя отсюда. Ты увидишь другой мир, Софья.

Он продавал ей мечту. Грамотно, тонко, давя на самые больные точки узника — надежду и свободу.

Я откинулся на спинку кресла. Слова Вэнса были высшим классом психологической манипуляции. Но старая школа Второго главка КГБ учила меня простому правилу: хочешь понять истинные мотивы вербовщика — выключи звук и смотри на тело. Тело никогда не лжет.

Я мысленно отсек его правильные, красивые фразы и сосредоточился исключительно на пластике. На микромоторике. На том, как этот идеальный дипломат двигался.

И вот тут монолитный фасад црушника дал крошечную, едва заметную трещину. Вэнс сидел напротив девушки. Софья, устав от его мягкого взгляда, нервно пошевелилась. Она попыталась устроиться поудобнее, и край ее юбки скользнул чуть выше, обнажив острые коленки.

Взгляд Вэнса.

Это длилось долю секунды. Короткий, сканирующий мазок по ее обнаженным ногам, от коленей до тонких лодыжек, и сразу обратно к лицу. Но в этом взгляде не было ничего от ученого или доброго наставника. Это был взгляд хищника, оценивающего добычу.

Я нахмурился, впившись глазами в экран. Вэнс подался вперед. Сантиметров на пятнадцать ближе, чем диктовала деловая дистанция и инструкция по работе с объектами. Он вторгся в ее личное пространство, а его правая рука, спокойно лежащая на колене, выдала его с головой: большой палец медленно, с усилием терся о сустав указательного. Неосознанный жест сбрасывания внутреннего напряжения.

Я усмехнулся. Вот она. Брешь в броне идеальной машины.

До сегодняшнего дня Пол Вэнс казался мне безупречным. Эмоциональный сухарь, робот-эмпат без слабостей и зависимостей. Но прямо сейчас я смотрел на мужчину, который испытывает к молодой, уязвимой, полностью зависящей от него девчонке откровенное сексуальное влечение.

Это не был научный интерес. И это не была просто вербовка. Вэнс хотел ею владеть. Комплекс Пигмалиона с двойным, грязным дном. Он смотрел на нее как на собственность, которую собирается забрать себе. И ради этого он терял контроль над дистанцией, позволяя первобытной химии бить по мозгам.

Я выдвинул ящик стола и достал свой блокнот. Щелкнул шариковой ручкой.

Я открыл нужную страницу и быстрым почерком сделал запись.

«Объект №5. Вэнс. Скрытая уязвимость. Подавленное сексуальное влечение к объекту разработки (Софья). Инстинкт собственника. Теряет контроль над личной дистанцией».

Поставил жирную точку.

Рабочий день американцев завершился. Делегация расползлась по своим бетонным норам.

Мой выход.

Я щелкнул тумблером громкой связи в РКП, активируя микрофон Софьи.

— Начинай. Тот же ритм. Дави их.

Из вентиляционной шахты пополз уже знакомый инфразвуковой гул. Американцы начали проваливаться в вязкий дельта-сон, но один из экранов на моем мониторе продолжал упрямо светиться. Четвертый бокс.

Ричард сопротивлялся. После вчерашней истории с красным полотенцем педант откровенно параноил. Было слышно, как инженер мечется по советскому матрасу. Он то и дело вскидывался, проверял замок на бронированной двери, нервно поправлял край одеяла, выравнивая его параллельно полу. Адреналин и страх отчаянно боролись с акустическим давлением Скрипачки.

Придется подождать.

Пока Ричард воевал с собственным рассудком, я потянулся к вмонтированному в стену абонентскому радиоприемнику. Я перевел ребристый тумблер на нужный канал и нажал кнопку вызова.

— На связи, — в динамике сухо треснул голос Богданова.

— Илья Ефимович. Пора ломать им время.

— Понял вас, — голос Богданова оживился.

Я снова посмотрел на монитор. Ричард замер. Его тело наконец сдалось под натиском низких частот скрипачки, и он провалился в сон.

Я натянул ремни ПНВ, проверил мастер-ключ и вышел из РКП. Бесшумно вошел в четвертый бокс. Подошел к его рабочему столу. На нем лежал дорогой американский блокнот в кожаном переплете. Выровненный по краю столешницы. Внутри — шелковая закладка-ляссе, отмечающая последнюю заполненную страницу. Ричард, как истинный педант, всегда знал, на чем остановился.

Я осторожно приоткрыл блокнот, подцепил шелковую ленточку ногтем и переложил ее ровно на одну страницу назад. На уже исписанный лист.

Затем я взял две лежащие рядом авторучки «Паркер». Одной модели, но в разном исполнении. Основная — с колпачком из рифленой нержавеющей стали. Запасная — с колпачком из гладкого матового пластика. Я знал, что Ричард пишет одной, а вторую держит про запас. Я аккуратно скрутил с них колпачки и поменял местами. Резьба совпала. Теперь, когда он возьмет запасную ручку, она окажется наполовину пустой, а его основная, которой он писал весь день — полной. Логика сломается на уровне подсознания.

Но главный удар я приготовил напоследок.

На тумбочке у входа, аккуратно сложенные, лежали очки Ричарда. Дорогая, тонкая золотистая оправа. Я достал из кармана куртки часовую отвертку — тонкую, как игла. Осторожно взял очки за мостик, стараясь не оставить отпечатков на стеклах. Снял ПНВ, подсветил карманным фонариком. Прицелился жалом отвертки в крошечный винт на левой дужке.

Поворот. Ровно на половину оборота.

Петля на дужке едва заметно ослабла. Для глаза это было невидимо. Но когда Ричард наденет их утром, оправа сядет на его переносицу с микроскопическим, в десятые доли миллиметра, перекосом. Одно стекло будет чуть ближе к глазу, чем другое.

Я положил очки обратно на тумбочку точно в то же положение, в котором взял. Спрятал отвертку, развернулся и бесшумно вышел из бокса. Вернулся в РКП и дал скрипачке отбой.

Резервный командный пункт наполнился тишиной. Глухой пенал, спроектированный, чтобы пережить ядерный удар. На стенах — тусклые дежурные лампы в металлических сетках, мертвые стрелки дозиметров и карболитовые тумблеры.

Я сидел за стальным пультом, превратив его в обеденный стол.

В животе пустовало еще с обеда. Оперативная диета. На походной спиртовке медленно закипала вскрытая банка армейской тушенки. Настоящей, из старых запасов госрезерва. Запах разогретого мяса, жира и лаврового листа смешивался с сухой пылью бункера. Рядом в граненом стакане угрожающе шипел советский кипятильник.

Сюрреализм быта. На суровой броневой стали лежали артефакты нового времени, дикого девяносто шестого. Черная пачка новых сигарет «Петр I» с двуглавым орлом. Рядом — обертка батончика «Сникерс». И бутылка водки «Привет!».

Я плеснул в запасной стакан на два пальца прозрачной жидкости. Суточная норма оперативника для снятия тремора и расширения сосудов. Не для пьянства — для стабилизации нервной системы перед сном. Снял тушенку со спиртовки, обжигая пальцы о жесть. Подцепил алюминиевой ложкой кусок мяса.

В бункере не хватало только одного — информационного фона. Тишина сводила с ума быстрее, чем инфразвук скрипачки. Тарасов, старый лис, это понимал. Он позаботился и заблаговременно притащил в РКП телевизор и видеомагнитофон с зарубежными надписями «Thomson» и «PanaSanyo». Рядом легла стопка видеокассет.

Я дотянулся до пластиковой коробки. На торце синей шариковой ручкой, кривым почерком пирата-копировальщика было выведено: «Терминатор / Рэмбо 2».

Щелчок кнопки. Кассета с легким жужжанием провалилась в чрево магнитофона. Экран телевизора мигнул серым шумом, пошли белые полосы, а затем из динамика раздался странный гнусавый голос переводчика. Человек с прищепкой на носу.

Я закинул в рот кусок тушенки и уставился в экран.

Там, в ночном Лос-Анджелесе 1984 года, сверкали синие молнии хроносферы. Из асфальта, окруженный дымом, поднялся голый мужик. Кайл Риз. Сержант сопротивления сработал грамотно. Без лишней суеты. Прибыл голым в чужую агрессивную среду. Мгновенно оценил обстановку. Отобрал штаны у бродяги — решил базовую потребность в маскировке. Ушел от патрульных. Наглухо вырубил полицейского, но не убил, чтобы не поднимать статус розыска. Забрался в патрульную машину. Достал помповик. Изучил алгоритм работы чужой техники.

Коротко. Жестко. Рационально.

Увидел. Оценил. Экипировался. Приступил к выполнению задачи.

Никаких соплей, никаких истерик по поводу путешествий во времени или философских размышлений о парадоксах континуума. Чистый, отточенный алгоритм выживания заброшенного диверсанта.

Я выпил водку. Холодная жидкость обожгла горло, упала в желудок, разгоняя кровь по венам. Разорвал упаковку «Сникерса», откусил приторно-сладкую нугу с орехами. Контраст вкусов, но уставший мозг требовал глюкозы.

На экране Риз угонял машину, спасая девчонку от здоровяка из австрийского дуба. Я вытащил из черной пачки сигарету «Петр I», чиркнул спичкой. Терпкий, крепкий дым поплыл к потолку бункера.

Я понимал этого Кайла Риза лучше, чем кто-либо на этой планете. Потому что мы с ним были коллегами. Братьями по оружию, которых выплюнуло в чужое время. Он прыгнул из сгоревшего будущего в 1984-й год, чтобы спасти одну женщину от бездушной металлической машины. Опередить терминатора.

Я прыгнул из 1981-го в 1995-й, чтобы спасти целую страну от другой, не менее бездушной и расчетливой машины — аналитических центров ЦРУ, западных корпораций, рвущих осколки Союза на части.

У нас обоих не было связи с Центром. Не было точек эвакуации, запасных паспортов, группы огневого прикрытия или тайников с валютой. Билет в один конец.

Риз сидел в угнанной машине и тяжело дышал, сжимая в руках дробовик. Я сидел в советском бункере, сжимая граненый стакан.

— Грамотно работаешь, сержант, — негромко сказал я экрану.

Хорошее кино. Жизненное. Без дешевых трюков и лишнего пафоса. Практическая видеоинструкция по оперативной работе в условиях полной изоляции. На экране киборг на мотоцикле подъезжал к полицейскому участку, готовясь устроить локальный армагеддон.

Я доел тушенку. Выскоблил банку алюминиевой ложкой до блеска. Погасил спиртовку. Нажал кнопку на панели. Экран телевизора погас, оборвав стрельбу и гнусавый перевод на полуслове. Кассета с щелчком выплюнулась наружу.

Пора было возвращаться к своей собственной войне. Я раздавил окурок в пепельнице, проверил затвор табельного ПМ, положил его под подушку и лег на пружинистую койку.

Утро началось с запаха озона от старой вентиляции. Я сидел за пультом РКП, сжимая в ладонях горячую кружку, и наблюдал за тем, как «Инкубатор» медленно переваривает американскую делегацию.

На центральном мониторе светилась переговорная комната. Пол Вэнс прибыл туда первым. Я выкрутил усиление звука на максимум и слышал, как он ритмично постукивает дорогой авторучкой по столешнице.

Дверь переговорной резко распахнулась. Первым влетел Ричард. Он буквально бросил на стол перед Вэнсом свой кожаный блокнот и две ручки «Паркер».

— Это продолжается! — голос инженера сорвался. — Они снова были в моей комнате!

Вэнс вздохнул, убирая свою авторучку.

— Успокойтесь, Ричард. Что на этот раз?

— Закладка! — педант ткнул дрожащим пальцем в блокнот. — Она переложена ровно на одну страницу назад! Я никогда так не делаю! И ручки... Вчера я писал этой, она была полная. А теперь в ней нет чернил! Они переставили колпачки!

Ричард нервно дернул головой. Его рука машинально взметнулась к лицу, в сотый раз за утро поправляя очки. Оправа сидела криво, давя на переносицу. Эта микроскопическая асимметрия сводила его с ума, лишала равновесия.

Он снова дернул дужку. Слишком сильно. Слишком резко. Ослабленный винт, державшийся на честном слове, не выдержал. Он с тихим щелчком вылетел из петли. Золотистая оправа перекосилась, тонкая стеклянная линза выскользнула из паза, ударилась о бетонный пол и с сухим хрустом треснула пополам.

Ричард замер. Он смотрел на осколки стекла у своих ног так, словно это были осколки его собственной жизни.

— Как... — прошептал он побелевшими губами. — Как я теперь буду работать?

— Возьмите запасные, Ричард, — голос Вэнса прозвучал как удар хлыста. — И прекратите эту истерику. Я лично, слышите, лично просмотрел восьмичасовую запись с вашей камеры за прошлый вечер. Во время вашего отсутствия в ваш бокс не входил никто. Коридор был абсолютно пуст.

— Но закладка... полотенце…

— Вы забыли! — отрезал Вэнс. — Вы вымотаны, на вас давит клаустрофобия этого бункера, и ваш мозг играет с вами в игры. Соберите осколки, сядьте на место и возьмите себя в руки. Это приказ.

Инженер медленно, словно во сне, опустился на колени. В этот момент в коридоре послышались шаги и приглушенные голоса. Я переключился на внешние микрофоны. Супруги-ученые. Хелен шла впереди, зло и быстро чеканя шаг. Артур плелся следом.

— ...ты даже не попытался настоять! — злобно шипела женщина. — Ты бесхребетный идиот, Артур. Если бы не я, ты бы до сих пор лаборантом пробирки мыл!

— Хелен, прошу тебя, не сейчас, у меня раскалывается голова... — слабо отбивался муж.

Они подошли к двери переговорной. И тут произошло то, что американцы умеют делать лучше всего на свете. Они «надели» лица.

Дверь открылась. В зал вошла Хелен с пластиковой улыбкой на лице. Следом, лучась фальшивым позитивом, шагнул Артур.

— Доброе утро, мистер Вэнс! — бодро рапортовала Хелен, бросив брезгливый взгляд на Ричарда, который все еще ползал по полу, собирая стекло. — Мы готовы к работе.

— Рад слышать, — сухо кивнул Вэнс, он посмотрел на настенные часы. — Мы ждем Грега.

Ждать пришлось недолго. Дверь снова открылась, и в переговорную ввалился Грег. Он поднял руку, посмотрел на свои дорогие швейцарские часы с автоподзаводом, затем перевел мутный, непонимающий взгляд на электромеханические часы на стене переговорной.

Потом снова на свои. Потом на стену. Он молча сел на стул, обхватив голову руками.

Вэнс поднялся. Вожак стаи понял, что мотивация группы на нуле.

— Слушайте меня внимательно, — голос Вэнса заполнил переговорную. — Я знаю, что вам здесь тяжело.

Он сделал паузу.

— Но мы здесь не для того, чтобы наслаждаться комфортом. Мы здесь, чтобы вскрыть этот «Инкубатор». Чтобы забрать их технологии и заставить их людей работать на нас. Чем быстрее вы соберетесь и решите эту задачу, тем быстрее мы сядем в самолет. Тем быстрее мы вернемся в Вашингтон, к нормальному кофе, солнцу и вашим семьям. Время пошло, господа.

Это была хорошая, крепкая речь. Вэнс умел мотивировать. Я отхлебнул чай, глядя в монитор. И вдруг мое внимание зацепилось за одну деталь. Мелкую.

Пока Вэнс толкал свою мотивирующую речь, Хелен чуть повернула голову. Она не смотрела на шефа. Она смотрела на Грега. Тот, не поднимая головы от стола, скосил глаза и ответил ей точно таким же скрытным, быстрым взглядом.

В этом коротком зрительном контакте не было ни капли профессиональной солидарности. Там была химия. Общий секрет.

Я открыл чистую страницу и сделал новую запись.

«Объекты №3 (Хелен) и №4 (Грег). Скрытая неформальная связь. Возможен тайный роман.».

Глава 7 «Преемственность поколений»

Ангар автомастерской на окраине Уралмаша. Под тусклыми лампами дневного света на гидравлическом подъемнике висела белая «девятка» с тонированными в ноль стеклами. Под ней стояли пятеро.

Залетные. Казанская братва, которая решила, что в Свердловске можно играть по своим правилам и попыталась перехватить контроль над авторынком «Белая башня». Дерганые, голодные, на понтах. В одинаковых черных кожанках поверх спортивных костюмов «Montana» и турецких свитеров.

Напротив них, у ржавого верстака, заваленного гаечными ключами, стоял Валера по кличке «Кастет» — старший бригадир ОПГ «Уралмаш».

Длинное черное кожаное пальто Кастета было распахнуто. Под ним угадывались угловатые контуры милицейского бронежилета «Кираса». Сзади, перекрывая выходы из ангара, замерли четверо его «быков». Молчаливые, бритоголовые парни с неподвижными лицами.

Старший казанских, скуластый татарин Ринат, нервно жевал жвачку. Он чувствовал напряжение, но пытался давить авторитетом. Размахивал руками, сыпал блатными понятиями, пытался вывести разговор на эмоции.

— Ты, Валера, берега не путай! — голос Рината эхом отскакивал от бетонных стен. — Мы сюда не щи хлебать приехали. Рынок под нами ходит, наши люди туда уже зашли. Вы, уралмашевские, жадные стали. Делиться надо. По понятиям надо жить, а не беспредел творить!

Кастет молчал. Он смотрел на Рината пустыми, немигающими глазами. Бригадир не собирался спорить по понятиям. Понятия — это для шестерок в СИЗО. У Кастета был прямой приказ от начальника службы безопасности. Приказ от Макара. Короткий, ясный и не подлежащий обсуждению: «Обнулить».

Кастет работал просто. Понятно. Он просканировал позицию казанских. Ринат стоит по центру, дистанция три метра. Двое по бокам держат руки в карманах курток — там явно стволы. Еще двое жмутся ближе к подъемнику, перекрывая друг другу сектор обстрела. Ошибка.

— Ты че молчишь, Кастет?! — Ринат дернулся, его рука инстинктивно скользнула за пазуху.

Дешевый понт. Попытка взять на испуг.

Он не успел. Кастет не стал выхватывать оружие с киношным замахом. Его правая рука, до этого спокойно лежавшая в глубоком кармане пальто, резко поднялась. Надежный армейский ТТ-33. Никаких предупредительных выстрелов. Никаких криков.

Два оглушительных хлопка слились в один сплошной грохот. Первая пуля пробила Ринату грудину, вторая разворотила кадык. Казанский старший рухнул на замасленный бетон, забулькал кровью, судорожно скребя пальцами горло.

Ангар взорвался звуком. Быки Кастета отработали как слаженный механизм. Обошлись без суеты. Ближний к воротам уралмашевец выдернул из-под длинной куртки помповик «Mossberg» и ударил картечью в толпу у подъемника. Казанского в свитере швырнуло на капот «девятки», разрывая грудную клетку в кровавые лохмотья.

Оставшиеся трое попытались отстреливаться. Один выхватил пистолет Макарова, успел нажать на спуск. Пуля со звоном срикошетила от железного верстака у головы Кастета. Бригадир даже не пригнулся. Он перевел ствол ТТ правее и дважды выстрелил в центр силуэта. Казанский дернулся, выронил оружие и осел на колени.

Грохот пальбы стоял такой, что с потолка ангара посыпалась многолетняя пыль. Запахло жженой серой, кровью и пробитыми антифризными трубками.

Спустя шесть секунд всё было кончено. Где-то в углу шипела пробитая пулей кислородная горелка, да хрипел на полу один из недобитых казанских.

Кастет опустил дымящийся пистолет. В ушах стоял легкий звон. Он привычным жестом оттянул рукав, посмотрел на массивные золотые часы «Rolex». Нормально. Уложились.

Он медленно подошел к Ринату. Тот был еще жив. Лежал на спине, глядя в грязный потолок стекленеющими глазами. Кастет брезгливо пнул его по руке, отбрасывая подальше выпавший из-под куртки ствол. Поднял ТТ, прицелился точно в лоб и нажал на спуск. Последняя гильза с легким звоном упала на бетон.

— Валера, этого тоже в расход? — спросил один из быков, кивая на казанского, который зажимал простреленный живот у колеса «девятки».

— Всех, — равнодушно бросил Кастет, убирая пистолет за пояс. — Загоняйте сюда труповозку. Скатайте в ковры и в лесополосу на Московский тракт. Машину их сжечь к херам.

Он развернулся и вышел из провонявшего порохом ангара на свежий воздух. На улице, у ворот, урчал заведенным двигателем черный, бронированный «Мерседес-600». Кастет сел на заднее кожаное сиденье. Водитель молча включил печку.

Бригадир достал из внутреннего кармана пальто черную трубку сотового телефона Motorola. Нажал несколько кнопок, слушая длинные, электронные гудки.

Трубку сняли быстро.

— Да, — раздался в динамике холодный, бархатный голос Макарова.

— Сергей Владимирович, — уважительно, без лишнего блатного гонора отчеканил Кастет. — Вопрос решен. Залетные кончились. Рынок наш.

— Хорошо, — ровно ответил Макаров. — Работайте.

Короткие гудки. Кастет удовлетворенно хмыкнул и бросил телефон на сиденье. Отличный день. Конкретная, понятная работа.

А на другом конце города, в своем роскошном кабинете, обшитом дубом, Макар медленно опустил трубку на базу дорогого японского телефона и с глухой, разъедающей тоской посмотрел на красные цифры перекидного календаря. Выполненная ликвидация конкурентов не вызвала в нем ничего, кроме беспросветной скуки.

Макаров откинулся на спинку массивного кожаного кресла и обвел взглядом свой кабинет. Чистота на столе, швейцарский хронометр на запястье, глухие стекла в окнах. У него было всё, о чем только мог мечтать любой человек в этой стране. Деньги, которым он давно потерял счет. Власть. Свобода действий.

Но внутри, под итальянским пиджаком, стояла пустота. Скука. Беспросветная. Ему больше не нужно было думать. Не нужно было напрягать интеллект, чтобы раздавить конкурента или перекупить очередного чиновника. Вся эта работа с ларьками, рынками, банками и даже металлургическими заводами казалась ему возней слепых котят в песочнице. Его противники были предсказуемы, жадны и трусливы. Их мотивация читалась с первых секунд разговора.

Макар снова посмотрел на светящийся дисплей телефона. Пластиковая, бездушная игрушка. И вдруг он понял, чего именно ему сейчас не хватает. Ему не хватало аппарата правительственной связи. Старой советской «вертушки» АТС-2 с гербом на диске. Не хватало того резкого, вибрирующего зуммерного звонка, который прошивал кабинет насквозь и от которого кровь мгновенно срывалась в галоп, разгоняя ледяной адреналин по венам.

Он закрыл глаза. Память услужливо подкинула картинку из прошлого. Он снимает карболитовую трубку. И слышит там не тягучий, с блатными интонациями говорок Царя, а лязг голоса генерал-лейтенанта Воронова.

— Зайди ко мне.

И короткие гудки. Никаких «пожалуйста», никаких расшаркиваний и долгих вводных по закрытой линии. Чистый приказ.

В те годы, когда он защищал главную тайну Союза — проект «Инкубатор», — каждый такой вызов к генералу означал локальную катастрофу. Означал, что система дала сбой, что появилась угроза, что аналитики ЦРУ нащупали слабину. Воронов ставил нереальные задачи. Давал сумасшедшие, невыполнимые сроки. Требовал результата, не принимая в расчет ни усталость, ни отсутствие ресурсов, ни законы физики.

Макар выходил из кабинета генерала, имея на руках проблему, которую невозможно было решить. Вот тогда начиналась настоящая жизнь. Он возвращался к себе, запирался и включал тот анализ, который вбил в него Крылов.

Когда-то полковник сидел напротив, курил одну за другой дрянные сигареты, щурился сквозь дым и заставлял молодого лейтенанта Макарова расплетать невидимые оперативные узлы. Он мог бросить на стол фотографию ничем не примечательного уличного перекрестка в Вене и короткую распечатку радиоперехвата. «Что видишь, Сережа?». И Макар часами сверлил взглядом глянцевую бумагу, пока мозг не начинал кипеть, пока он не понимал, что маршрут американского атташе и график уборки мусора на этом перекрестке пересекаются с неестественной точностью.

Крылов учил его вскрывать чужие головы. Учил читать между строк агентурных донесений. Видеть скрытые связи там, где остальные фиксировали лишь хаос случайных событий.

— Ошибки и препятствия, Сережа, — скрипучим, ровным голосом говорил полковник, стряхивая пепел мимо стеклянной пепельницы. — Это просто фильтр. Естественный отбор. Они отсеивают слабых, глупых и ленивых. Если задача кажется тебе нерешаемой, значит, ты смотришь на нее под неправильным углом. Смени угол. Убери эмоции. Оставь только физику процесса. Человек — это механизм. Найди его шестеренки.

И Макар менял. Он отсекал всё человеческое. Вытравливал из себя жалость, сомнения. Превращал себя в расчетливый инструмент.

Он находил выход. Всегда. И в тот момент, когда нерешаемая задача вдруг с легким щелчком складывалась в оперативную комбинацию, приносил ему ни с чем не сравнимый кайф. Это был оперативный азарт высшей пробы, ради которого стоило жить.

Сейчас этого смысла не было. Было только сытое, комфортное бытие на службе у бандитов. Макар открыл глаза. Морок прошлого рассеялся, оставив после себя лишь горький привкус на языке.

Его взгляд скользнул по поверхности стола и остановился на дорогом перекидном календаре. Золоченая рамка, плотная, лощеная бумага.

Он посмотрел на цифры. Замер. Память кадрового офицера выдала информацию автоматически, без запроса. После завтра генерал-лейтенанту Воронову исполнялось семьдесят лет.

Макар придвинул к себе базу японского радиотелефона «Panasonic». Скользнул взглядом по жидкокристаллическому дисплею и нажал несколько кнопок. Номер начальника отдела экономической безопасности Управления ФСБ он помнил наизусть.

Гудки не успели начаться. На том конце сорвали трубку так быстро, словно сидели, положив на нее руку.

— Да. Слушаю.

Голос полковника ФСБ дрожал. В динамике явственно слышалось тяжелое, прерывистое дыхание и нервный металлический лязг — Шилов, как всегда, теребил свою дурацкую позолоченную зажигалку.

— Добрый вечер, Геннадий Петрович, — ровно произнес Макар, откинувшись в кресле.

— Сергей Владимирович... приветствую, — зачастил Шилов, срываясь на визгливые, заискивающие ноты. — По ВИЗу возникли определенные... непредвиденные обстоятельства…

Макар слушал этот словесный понос с брезгливым, холодным равнодушием.

— Геннадий Петрович, — тихо, но так, чтобы отсечь каждое следующее слово собеседника, произнес Макар. — Замолчите.

Шилов заткнулся мгновенно. Лязг зажигалки прекратился.

— Мне нужен домашний адрес генерал-лейтенанта Воронова. Срочно.

Заминка.

— Генерал Воронов? — растерянно блеянул полковник. — Но он же...

— Мне нужен его адрес, Шилов. Сегодня.

— Понял… Сейчас свяжусь с советом ветеранов в Москве…

Макар молча нажал кнопку отбоя.

Следующим утром он уже был в Аэропорту «Кольцово». Девяносто шестой год диктовал свои правила даже в зоне вылета. Рядом с обшарпанными стойками регистрации жались коммерческие ларьки, забитые пестрым мусором нового времени: бутылками ликера «Amaretto» с квадратными этикетками, водкой «Rasputin», где мужик с бородой подмигивал голографическим глазом, и блоками сигарет.

Макар прошел контроль, не привлекая внимания. Обычный пассажир в неброском костюме. Дорожная сумка через плечо. Посадка в старый Ту-154М. Узкий трап, запах авиационного керосина и разогретого гудрона на бетонке.

Макар занял свое место у иллюминатора. В салоне стоял дух дешевого турецкого парфюма. Проходы были забиты челноками. Суетливые люди с серыми лицами утрамбовывали на багажных полках знаменитые «мечты оккупанта» — гигантские клетчатые баулы, набитые китайским ширпотребом.

Соседом оказался классический коммерсант эпохи первоначального накопления капитала. Малиновый пиджак, водолазка, на поясе — черная коробочка пейджера «Motorola». Он сразу попытался наладить контакт. Достал из внутреннего кармана плоскую фляжку, пахнуло коньяком.

— Ну что, земляк, в столицу? По чуть-чуть за взлет?

Макар повернул голову. Посмотрел на него. Один раз. Коротко, сканирующим взглядом, от переносицы до кадыка. Как смотрят на выбракованную деталь перед тем, как отправить ее под пресс.

Коммерсант осекся на полуслове. Его улыбка сползла, фляжка торопливо нырнула обратно в карман. До самой посадки он сидел, вжавшись в кресло, и делал вид, что читает газету «Коммерсантъ».

Взлет. Натужный рев двигателей. Самолет пробил облачность. Макар прикрыл глаза, погружаясь в легкий сон. Шасси с ударом коснулись бетонки Домодедово.

Москва ударила по нервам сразу, как только открылись двери терминала. Едкий дым — курили прямо в зале прилета, стряхивая пепел в урны. Визуальный хаос: кричащие растяжки «Хопёр-Инвест — отличная компания!», обменники валюты за мутными стеклами, где на картонках черным маркером были от руки вписаны скачущие курсы доллара и дойчмарки.

Зона выдачи багажа гудела. Транспортер со скрипом выплевывал сумки, и толпа набрасывалась на них, как стервятники. Макару багаж был не нужен.

На выходе его атаковала таксомоторная мафия. Крепкие парни в кожаных куртках и спортивных костюмах Montana.

— Шеф, до центра!

— Командир, поехали, тачка у входа!

Один из них, в потертой джинсовке, попытался перехватить Макара за рукав. Ошибка.

Макар не сбавил шаг. Чуть довернул корпус, сбрасывая захват, и бросил на бомбилу короткий взгляд. Таксист инстинктивно считал этот сигнал, отшатнулся и поднял руки, словно обжегся.

Снаружи было душно. Макар поймал неприметную «шестерку»-жигули. Коротко сговорился о цене через опущенное стекло и сел на переднее сиденье.

— Домодедовская. Метро.

Спуск в подземку был похож на погружение в другой слой реальности. Подземный переход у станции представлял собой сплошной базар. Вдоль обшарпанных стен тянулись палатки. Из хриплых колонок двухкассетника Sharp орала группа «Кар-Мэн». Пахло жареными чебуреками, перегоревшим подсолнечным маслом и сыростью.

У входа на грязной картонке сидел парень. Без обеих ног. Из-под выцветшей «афганки» виднелась десантная тельняшка, на груди тускло блестела медаль «За отвагу». Рядом стояла потрепанная картонная коробка, куда прохожие бросали мелочь.

Макар прошел мимо. Стеклянные двери вестибюля ухнули за спиной. В нос ударил тот самый, ни с чем не сравнимый запах московского метро. Макар подошел к кассе. Отсчитал мелочь, бросил в тарелочку перед толстым стеклом. Кассирша с начесом на голове не глядя смахнула монеты и вытолкнула обратно сдачу и зеленый люминесцентный жетон.

Турникеты старого образца. Ряд железных тумб с грозными, хищно раздвинутыми створками. Макар привычным движением опустил зеленый пластик в прорезь. Механизм сыто лязгнул. Зажегся зеленый глаз. Можно идти.

Эскалатор уносил его глубоко под землю. Макар встал справа, положив руку на толстый, постоянно убегающий вперед резиновый поручень. Мгновенно просканировал встречный поток.

Студентка, увлеченно давящая кнопки на ручном «Тетрисе». Работяга с перегаром. Стайка подростков — на головах бейсболки «USA California». Двое милиционеров идут вразвалочку, высматривая кавказцев без прописки.

Платформа станции встретила его гулким эхом и сквозняком. На путевой стене висел огромный, аляповатый рекламный плакат жевательной резинки «Stimorol». Из черного зева тоннеля плавно выкатился состав — относительно новый «номерной», синий с белой полосой и шестью фарами на морде. Поезд подошел к платформе мягко, без визга тормозов.

Двери с шипением разъехались.

— Осторожно, двери закрываются. Следующая станция... — прохрипел динамик.

Макар зашел в вагон. Встал в торце, у нерабочей двери кабины машиниста. Спина прикрыта. Поезд дернулся, свет в вагоне на секунду мигнул желтым, и состав с ревом нырнул в тоннель. За черным стеклом замелькали кабели и чугунные тюбинги.

Макар скользил взглядом по пассажирам.

У крайних дверей трется щуплый паренек. Рука скрыта под перекинутой курткой. Пасется возле сумки полной женщины. Карманник. Работает грубо. Напротив сидит мужик с бегающими глазами, мертвой хваткой вцепившись в кожаный дипломат. Трясется при каждой остановке.

Макаров вышел из станции метро Сокол. Тихие дворы старых номенклатурных домов, где в советские годы селились ответственные работники ЦК и старший офицерский состав Комитета госбезопасности.

Темные, раскидистые липы, разбитый асфальт. Распахнутые настежь двери подъездов со сломанными кнопочными кодовыми замками. Макар шел медленно, перед тем как свернуть во двор нужного дома, он остановился у крепкого железного ларька с массивными решетками на окнах. Взял бутылку шведской водки «Absolut» в фирменном матовом стекле, плоскую банку черной зернистой икры и блок крепких американских сигарет «Marlboro» в классической красно-белой пачке.

Подъезд номер три. Второй этаж. Квартира сорок два.

Макар протянул руку и нажал на кнопку механического звонка.

Тишина.

Он замер, ожидая. На секунду промелькнула мысль, что квартира пуста, что старик на даче, в больнице или его вообще нет в живых. Но следом послышался звук. Шаркающие шаги, приближавшиеся из глубины прихожей.

Скрип засова. Дверь приоткрылась ровно на ширину ладони, упершись в натянутое звено страховочной цепи. В темном проеме появился человек.

Седая щетина, глубокие складки у рта, изрозненные старостью веки, но взгляд... Взгляд остался прежним. Цепкий, холодный, мгновенно считывающий пространство и человека навылет.

Старик вглядывался в лицо гостя пристально. Без испуга — только с профессиональным любопытством. Память ветерана сработала без сбоев. В глубине его тусклых глаз шевельнулась тень воспоминания.

— Сережа?.. — голос генерала прозвучал хрипло.

Макар выпрямился, убирая руки в карманы строгого плаща. Лицо осталось неподвижным, но в этот момент он словно снова стоял в кабинете на Лубянке.

— Здравия желаю, товарищ генерал, — четко, чеканя каждое слово, произнес он.

Короткий металлический звонок. Цепочка соскочила с паза. Дверь распахнулась полностью. Воронов отступил на шаг в полумрак прихожей. На нем были старые трикотажные брюки и выцветшая клетчатая рубашка с засученными рукавами. Он постарел — плечи опали, суставы на костлявых руках вздулись от времени, но прямая, вбитая армейская выправка держала его каркас.

Макар переступил порог. Дверь за спиной захлопнулась. Здесь пахло аптечными каплями, сухими лекарственными травами, дешевым табаком и одиночеством. Никаких следов лихого девяносто шестого года — ни евроремонта, ни пластиковых панелей, ни кричащих упаковок. Выцветшие обои семидесятых, полированный гарнитур, до отказа забитый монографиями по военной истории и закрытыми папками, настенные часы, мерно отсчитывающие время в никуда.

Завтра у генерал-лейтенанта Воронова был юбилей. Ему исполнялось ровно семьдесят лет. Но телефон на маленьком столике в углу молчал. Макар прошел вглубь прихожей, аккуратно поставил на тумбочку пакет с водкой. И тут его взгляд зацепился за приоткрытую створку платяного шкафа в коридоре.

Шаг Макара замедлился. Он остановился. В темном проеме шкафа, защищенный от пыли прозрачным гардинным чехлом, висел парадный офицерский китель. Генеральского сукна классического кроя. Отглаженный, без единой заломины. На плечах — золотые погоны с двумя крупными генеральскими звездами. На груди — ровные, строгие ряды разноцветных орденских планок и золотые звезды боевых наград.

Отставной генерал проводил Макарова на кухню. Никакой лишней посуды, никаких крошек на клеенке. Спартанский порядок человека, привыкшего к дисциплине.

Сергей быстро накрыл на стол, туда стала бутылка «Абсолюта», открытая банка черной икры и две граненые советские рюмки из хрусталя.

Воронов налил. Точно, без дрожи в руках. Они выпили молча. Старик опрокинул водку так, словно это была вода. Возраст брал свое, суставы на руках вздулись, но чекистская закалка никуда не делась — генерал контролировал алкоголь, позволяя себе выпить только по особым датам.

Воронов аккуратно поставил рюмку, подцепил вилкой немного икры. Затем поднялся, прошел в комнату и вернулся с толстым фотоальбомом в потертом бархатном переплете. Он положил его на стол, отодвинув бутылку. Раскрыл.

Плотные картонные страницы тихо шелестели. Никаких подписей под фотографиями. Макар смотрел на черно-белые глянцевые прямоугольники. Вот они с полковником Крыловым на закрытом полигоне под Москвой. Вот сам Макаров — молодой лейтенант, с еще не застывшим, живым взглядом. Вот группа офицеров в парадной форме КГБ СССР. Дальше — строгие гражданские костюмы «двойки» на фоне улиц. Следом — выцветшие снимки в полевой «афганке».

— Преемственность, Сережа, — ровно произнес Воронов, перелистывая очередную страницу. — Вот на чем строилась структура. Мы передавали опыт. Вы должны были сменить нас.

Генерал закрыл альбом. Провел сухой ладонью по обложке.

— В девяносто первом цепь порвали. Страна закончилась. Меня просто списали в архив, как устаревшее оборудование.

Генерал сцепил пальцы в замок.

— Зачем ты здесь?

Макар выдержал паузу. Вдохнул запах старой бумаги, исходящий от альбома.

— Он работает, — тихо сказал Макаров. — Нам удалось.

Воронов замер. Его лицо осталось неподвижным. Опытный мозг мгновенно расшифровал короткую фразу. В их общем прошлом был только один проект такого масштаба.

— «Инкубатор»? — голос генерала стал глуше.

Макар коротко кивнул.

Воронов нахмурился. В его взгляде появилось недоумение.

— Этого не может быть. В августе девяносто первого, перед самым моим уходом, мне на стол лег рапорт. Проект был признан нерентабельным. Финансирование обрубили. Базу законсервировали. Мне докладывали, что объект закрыт.

Макар медленно, отрицательно покачал головой.

— Проект жив, товарищ генерал. Он работает. И результаты выходят за рамки того, что мы планировали. Уникумы способны на невозможное. Я сам тому свидетель. Я видел это.

Воронов молчал.

— Но есть проблема, — закончил Макар. — Прямо сейчас американцы снова пытаются его вскрыть.

Глава 8 «Незаменимый актив»

Центральный монитор транслировал жилой сектор. Вася Ситников сидел на стуле, ссутулившись и нервно потирая дужки очков. В мешковатом свитере, щуплый, с бегающим взглядом — типичный кабинетный ботаник. Для опытного вербовщика это была даже не мишень, а открытая дверь. Вербовка на ущемленном эго — классика Лэнгли.

Я смотрел на экран, слушал звук через наушники и понимал механику происходящего. Вэнс был профи. Его психика — бронированный сейф. Выстроенные блоки, контроль эмоций, дисциплина. Издалека, через бетонные перекрытия бункера, Вася просто не мог за него зацепиться. Ему нужен был этот допрос. Нужен был физический контакт. Зрительная привязка, тембр голоса, ритм чужого дыхания. Ситников сам залез в пасть к тигру, чтобы нащупать его слабость.

— Василий, — Вэнс говорил мягко, вкрадчиво, с балансом дружелюбия и авторитета. — Я изучил твое личное дело. То, что они мне дали прочитать. И знаешь, что я там увидел?

Вася поднял глаза. Робко, с ожиданием. Отличная актерская игра.

— Я увидел гения, которого заперли в подвале, — американец подался вперед, сокращая дистанцию. — Ваш уровень нейронного моделирования опережает всё, что я видел. Но посмотрите вокруг.

Вэнс обвел рукой серые бетонные стены переговорной.

— Ваша страна… Наука никому не нужна. Какое будущее вас ждет здесь?

Вася опустил голову. Пальцы нервно теребили край свитера.

Я присмотрелся к экрану. Грудь Васи вздымалась в синхроне с грудью Вэнса. Он подстроился под ритм дыхания объекта. Зеркалил его позу.

— В Штатах всё иначе, — голос ЦРУшника стал громче, в нем зазвучали ноты американской мечты. — Кремниевая долина. Массачусетский технологический. Там умы вашего калибра двигают мировой прогресс. Неограниченные бюджеты на исследования. Доступ к лучшим мировым лабораториям. Свобода. Уважение. Вы должны писать историю, Василий. Я могу открыть вам эту дверь.

Вэнс закинул крючок. Он бил точно и больно, давя на классическую проблему «утечки мозгов» девяностых.

Вася поднял голову. В его глазах больше не было испуга.

— Вы... вы правда думаете, что меня там оценят? — голос Ситникова дрогнул.

— Я это знаю, — Вэнс улыбнулся теплой, отеческой улыбкой. — Но мне нужно понимать ваш реальный потенциал. Покажите, что вы умеете, Василий?

Вот оно. Я ждал, что Вася сейчас начнет выкладывать теорию, забалтывать американца формулами, растягивая время контакта. Но Ситников сломал шаблон.

Он выпрямил спину. Сутулость исчезла. Плечи развернулись, а голос вдруг потерял все неуверенные, дребезжащие ноты.

— Вы говорите о технологиях, мистер Вэнс, — произнес Вася совершенно чужим тоном. — О компьютерах и бюджетах. Но вы даже близко не понимаете, с чем столкнулись здесь. Слова не имеют смысла.

Улыбка Вэнса дрогнула и медленно сползла с лица.

— Разрешите мне продемонстрировать, — Вася смотрел американцу прямо в зрачки, не моргая. — Здесь и сейчас. Я покажу вам.

Американец протянул руку к настольной радиостанции.

— Господин Тарасов, — бросил Вэнс в микрофон. — Подойдите в бокс Ситникова.

Вася самостоятельно сел в модифицированное медицинское кресло. Через пару минут вошел Тарасов, он все понял без слов. Директор действовал скупыми, заученными движениями профессионала. Он затянул ремни на запястьях и груди Ситникова, фиксируя тело. Затем опустил ему на голову массивный, громоздкий шлем, от которого к трансформаторам тянулись толстые кабели и гофрированные шланги системы активного охлаждения.

Вэнс стоял чуть в стороне. Руки скрещены на груди. На губах — легкая, снисходительная полуулыбка. Американец был уверен, что контролирует ситуацию. Я смотрел на монитор и ждал.

Тарасов подошел к главному пульту. Положил ладонь на карболитовый рубильник.

— Готовность, — сухо бросил директор.

Он крутнул реостат, подавая питание.

Бункер едва заметно вздрогнул. Мощные промышленные трансформаторы издали низкий, нарастающий гул, переходящий в ультразвуковой писк. В воздухе мгновенно запахло озоном.

На моем экране дернулась зеленая линия кардиомонитора. Тело Васи в кресле выгнулось дугой, натянув фиксирующие ремни до скрипа. Кожа на его лице стала почти прозрачной, пергаментной. Синяя сетка вен на висках вздулась и начала пульсировать. Система «Инкубатора» не творила чудес — она просто брала природную, оголенную гиперчувствительность Васи и выкручивала ее на запредельные частоты, используя парня как живой катализатор.

— Вектор, Ситников, — приказал Тарасов, глядя на прыгающие стрелки осциллографов.

Вася открыл глаза. Зрачки расширились до предела, полностью поглотив радужку. Он не сканировал бункер. Это была ширма. Вася уже привязался к дыханию и пульсу Вэнса еще в ходе беседы с ним. Сейчас он просто вгрызался в открытое сознание ЦРУшника, маскируя прямой взлом под эхо-локацию помещений.

— Верхний ярус... — голос Васи изменился. — Американец... Грег.

Улыбка стерлась с лица Вэнса. Он подобрался.

— От него несет, — медленно, на выдохе произнес Вася. — Он пьет тайком. Прячет плоскую фляжку во внутреннем кармане. Его багаж, чемодан заполнен бутылками американского алкоголя. Его психика трещит по швам. Он боится этих стен. Он сорвется. Он подведет вас.

Я зафиксировал реакцию Вэнса. ЦРУшник сам подозревал своего коллегу в срыве, и теперь Вася подтвердил это, выдав оперативную легенду. Но этого было мало.

— Травма детства, мистер Вэнс, — Вася сек словами, вытаскивая на свет чужой кошмар. — Этот страх впечатан в подкорку Грега с ранних лет. Я вижу... тесный дом. Пролитый бурбон. Мать кричит. Отец бьет ее по лицу.

Пальцы американца впились в край металлического стола.

— Маленький Грег сидит под столом, — безжалостно продолжал Ситников. — Он зажимает уши, но всё равно слышит крики. Алкоголь родителей сжег их, а теперь сжигает его. Это не просто привычка. Это проклятие, от которого он бежит всю жизнь, прикладываясь к фляжке. Он уже сломан, мистер Вэнс. И сломается здесь окончательно.

Лицо Вэнса стало пепельно-серым. Такие детали детства сугубо личное.

— Отбой! — рявкнул Тарасов.

Гул трансформаторов оборвался. Директор бросился к креслу, срывая с парня шлем и расстегивая ремни.

Я откинулся в кресле перед мониторами РКП. Смотрел на Вэнса. Американец стоял, тяжело дыша. В его глазах больше не было снисходительности. Он поверил.

Тарасов увел Пола. На мониторе было видно, как Вася Ситников медленно с трудом поднялся. Он сделал пару неверных шагов к стене, где висел ребристый пластиковый короб радиоточки. Вася наклонился вплотную к динамику. Я щелкнул тумблером на своем пульте, переводя линию в режим приема.

Вася крутнул ручку настройки. Динамик на моем пульте ожил. Сквозь треск статического электричества и плотный белый шум прорезался хриплый, измотанный голос Ситникова.

— Вэнс — не просто кабинетный разведчик. Он из их старого закрытого проекта. «Звездные врата». Пси-войска Пентагона. Он такой же как и мы. У него врожденная мутация слухового аппарата и коры головного мозга. Акустическая гиперчувствительность. И я нащупал его старый триггер. Громкий скандал в Лэнгли.

Я молчал, давая парню выговориться.

— Ему было тридцать пять. Он был на пике оперативной формы. И он сорвался. Использовал свой дар в личных, низменных целях. Там была девушка. Молодая стажерка. Он решил ее сломать. Соблазнить, используя контроль над ее реакциями.

Вася перевел дух.

— Он слушал ее тело, Анатолий Иванович. Считывал выбросы адреналина, расширение сосудов, феромоны. Он манипулировал, полностью подчинил себе. А потом в ЦРУ это вскрыли. Чуть не вышвырнули с позором.

Вася сделал паузу. В динамике снова затрещал глухой эфир.

— Я видел эту девушку. Ту, из его воспоминаний. Я считал ее визуальный профиль прямо из его памяти. В деталях.

— И?

— Овал лица. Острые, аристократичные скулы. Упрямый, жесткий подбородок. И глаза. Пронзительно голубые глаза.

У меня внутри что-то щелкнуло. Глаза. Подбородок.

Софья.

****

Он снял пиджак, аккуратно повесил его на спинку стула и опустился перед стойкой с ЭЛТ-мониторами. На столешнице ровными рядами стояли профессиональные кассетные деки «Panasonic». Вчера вечером, перед тем как уехать ночевать в консульство, Вэнс лично зарядил в них чистые трехчасовые кассеты, переведя магнитофоны в режим длительной записи EP. Он никому не доверял контроль над своей командой.

То, что произошло утром в оперативном блоке «Инкубатора», выбило у него почву из-под ног. Русский уникум вскрыл подноготную Грега. Эти слова про пьяного отца и детский ужас... Ситников не мог этого знать.

Но слова — это просто слова. Опытный вербовщик или психолог может угадать типаж, прочитать микромимику, выстроить профиль на основе внешних признаков. Одутловатое лицо Грега, его дерганые движения, потливость — все это выдавало человека, сидящего на стакане.

Чтобы поверить в сверхъестественную силу русского проекта, Вэнсу нужно было физическое доказательство. Деталь, которую невозможно угадать.

Фляжка. Ситников сказал: «Он пьет тайком. Прячет плоскую фляжку во внутреннем кармане».

Вэнс щелкнул тумблером питания. Экраны моргнули серым статическим шумом и высветили ряды черно-белых картинок. Пальцы Вэнса легли на тугие, ребристые клавиши видеомагнитофона. Заморгал зеленый таймкод. Перемотка назад.

Экран номер четыре. Блок Грега. Вэнс нажал «Воспроизведение». Пленка слегка дернулась, выравнивая трекинг. 23:14 по местному времени бункера. Американец сидел на своей койке, не раздеваясь. Вэнс чуть подался вперед, вглядываясь в экран.

Грег судорожно выдохнул, запустил руку во внутренний карман висящей на стуле куртки. Пальцы сжали металлический предмет. Плоская армейская фляжка. Он торопливо, дрожащими руками открутил крышку и припал к горлышку. Сделал несколько больших, жадных глотков, откинув голову назад. Затем вытер губы тыльной стороной ладони, быстро закрутил крышку и сунул фляжку обратно.

Вэнс откинулся на спинку стула. Описание совпало. Ситников действительно залез в голову Грега. «Инкубатор» работал. Вэнс потянулся к кнопке «Стоп», чтобы извлечь кассету, но его рука замерла над пультом.

На экране возникло движение. Дверь в каюту Грега бесшумно приоткрылась. Вэнс нахмурился. На таймкоде было 23:40. В комнату скользнула темная фигура. Хелен.

Сотрудник ЦРУ прищурился, не веря своим глазам. Женщина, которая никогда не позволяла себе слабости и держала уставную дистанцию со всеми членами команды. Сейчас она выглядела совершенно иначе. Плечи опущены. Волосы растрепаны.

Она села на край койки рядом с Грегом. Никакой субординации. Никаких формальностей. Грег посмотрел на нее, понимающе кивнул и снова полез в куртку. Он достал фляжку и молча протянул ее Хелен.

Вэнс нажал на паузу. В последние дни группа начала рассыпаться. Корень зла сидел в его собственной команде. Грег.

С территории ВИЗа он сразу направился на улицу Гоголя. Двухэтажный особняк из красного кирпича. Здание Генерального консульства США выглядело чужеродным пятном на фоне сурового уральского города. Над козырьком главного входа полоскался на ветру звездно-полосатый флаг. Он хлопал плотной тканью уверенно, по-хозяйски. Как маркер новой власти, застолбившей территорию на осколках рухнувшей империи.

Пол Вэнс вышел из черного бронированного «Шевроле Субурбан». Одернул полы дорогого костюма. Захлопнул дверь. Дипломат прошел через двойной контур охраны, кивнул дежурному морпеху за стеклом и быстро поднялся в свой кабинет.

Ему не нужен был обычный телефон на рабочем столе. Вэнс запер дверь на внутренний замок. Отодвинул фальшпанель деревянной обшивки стены и ввел код на скрытом электронном циферблате. Стальная дверь бесшумно ушла в сторону, открывая доступ в SCIF — специальное, полностью изолированное помещение для работы с секретной информацией.

Внутри не было окон. Стены были зашиты толстыми свинцовыми плитами и медной сеткой Фарадея. В углах монотонно гудели генераторы белого шума, отсекая любые попытки лазерного съема звука с поверхностей. На столе стоял только один аппарат. Угловатый телефон правительственной связи STU-III.

Вэнс сел в кресло. Вставил в специальный паз криптографический ключ, напоминающий толстый пластиковый брелок. Дождался, пока на маленьком монохромном дисплее загорится зеленая надпись «SECURE», и набрал прямой номер московской резидентуры.

Трубку сняли на третьем гудке.

— Слушаю, — раздался в динамике сухой, лишенный эмоций голос Кевина Торна, резидента ЦРУ в Москве.

— Это Вэнс. Докладываю по объекту.

— Сроки горят, Пол. Аналитики в Лэнгли ждут конкретики. Что с технологиями? Вы получили доступ?

Вэнс потер переносицу.

— Продвигаемся медленнее, чем планировали, Кевин. Технологии старые, архитектура наглухо закрытая, но дело не в этом.

— А в чем?

— В сложной адаптации моих специалистов, — отчеканил Вэнс. — Условия работы критические. Изолированный подземный бункер. Абсолютный дефицит солнечного света. Постоянное психологическое давление. Мои люди плохо переносят эти факторы. Психика не справляется. Мы готовились к технологическому аудиту, а оказались в агрессивной среде, к которой нельзя привыкнуть в теплых лабораториях Мэриленда.

Торн на том конце провода недовольно хмыкнул. Статический треск криптованного канала исказил звук, превратив его в металлическое шипение.

— Ты звонишь, чтобы пожаловаться на плохую вентиляцию и тяжелую атмосферу, Пол? Мне нужен результат, а не сводка о настроении твоих инженеров.

— Я звоню, чтобы подтвердить статус проекта, — голос Вэнса стал тверже. — Оно того стоит, Кевин. Забудьте про задержки. То, что мы ищем — абсолютно реально. Местные уникумы способны на вещи, которые полностью перечеркивают всё, что мы знаем. У них есть субъект. Ситников. Я видел его работу. Это не фокусы и не советская пропаганда. Это прямой пробой сознания. Чистая нейробиология на запредельных мощностях. Если мы вытащим их схемы форсирования, «Инкубатор» окупит весь бюджет резидентуры на десять лет вперед.

— Отлично, — ровно ответил Торн. — Тогда в чем проблема? Работайте.

— Проблема внутри моей команды, — Вэнс наконец подошел к главной цели разговора.

Торн промолчал, давая подчиненному выговориться.

— Он пьет, Кевин, — прямо заявил Вэнс. — Тайком глушит спиртное прямо на объекте. Он не выдерживает давления среды. Но это полбеды. Его состояние — это вирус. Он вносит смуту в коллектив, разлагает дисциплину и тянет за собой Хелен. Влияет на нее негативно. Он сорвет нам всю миссию, если я не купирую очаг прямо сейчас.

— Твои предложения? — холодно спросил московский резидент.

—Отзовите его. Пришлите мне замену. Любого инженера из технического отдела с соответствующим допуском.

Наступила тишина. Секунду в динамике слышалось только ровное, электронное дыхание защищенной линии. А затем Торн ударил наотмашь.

— Замены не будет, Пол.

Вэнс нахмурился, подавшись ближе к аппарату.

— Кевин, ты не понял. Человек нестабилен. Он создает прямую угрозу безопасности...

— Это ты не понял, Вэнс! — голос Торна отсекал любые возражения. — О том, что Грег глушит спиртное, все прекрасно знают. Эта информация лежит в его личном деле. Это не новость ни для меня, ни для медицинского отдела в Лэнгли.

Вэнс замер.

— Знаете? И отправили его на секретный объект высшей категории?

— Потому что он лучший специалист по технологиям на всем Восточном побережье! — жестко осадил его Торн. — Только его мозги способны разобраться в этой советской архитектуре и перевести их аналоговые формулы на наш язык. Он единственный, кто может прочитать чертежи «Инкубатора». Он уникальный инструмент, Пол. Пьющий, дерганый, нестабильный, но незаменимый.

— Он развалит команду изнутри, — глухо бросил Вэнс.

— Твоя задача не менять специалистов, когда они тебе не нравятся. Твоя задача — найти способ заставить их работать.

Торн сделал короткую паузу, закрепляя приказ.

— Держи его в узде. Изолируй, контролируй, заставь Хелен следить за ним, мне плевать на методы. Но Грег должен выдать результат. Конец связи.

Раздались частые, бездушные электронные гудки.

Вэнс медленно опустил трубку. Аппарат моргнул зеленым диодом и отключился.

Глава 9 «Карусель времени»

Искусственная ночь опустилась на бункер строго по расписанию. Лампы дневного света в бетонных коридорах погасли, уступив место тусклому, синюшному дежурному освещению.

Я сидел в кресле на резервном командном пункте. Посмотрел на зеленые цифры электронных часов. Пора.

Палец привычно лег на тангенту микрофона, связанного с блоком Софьи.

— Соня. Твой выход, — произнес я ровно. — Но сегодня работаем без лимитов. Рви струны всю ночь. До самого подъема.

В динамике раздался тихий вздох, а через секунду бетонные переборки завибрировали. Смычок ударил по струнам. Никакой мелодии. Никакой гармонии. Только рваный, надрывный, царапающий звук. Он ввинчивался в перекрытия, как ржавое сверло. Акустическое оружие на истощение. Вэнс на ночь уезжал отсыпаться в свою резиденцию, но его команда оставалась здесь.

Я потянулся к потертому деревянному корпусу старого советского радиоприемника. Щелкнул тумблером, поймал нужную частоту.

— Богданов.

— На приеме, — тут же отозвался голос техника.

— Начинаем карусель со временем. Увеличиваем разрыв.

— Как в прошлый раз?

— Никаких резких скачков, делай плавно. По паре минут за каждый час. У одних часы пусти на две минуты вперед. Серверные тайминги — на две минуты назад. Пусть их личные наручные хронометры не бьются с локальным временем бункера.

— Понял, — хмыкнул Богданов. — Разведем стрелки.

— Выполняй.

Я отключил связь и откинулся в кресле. На мгновение мелькнула мысль спуститься в жилой сектор. Навестить Ричарда.

Оценка рисков. Отказ.

Я снова крутнул массивную ручку настройки на радиоприемнике. Другая частота. Узкий диапазон.

— Вова. Спишь?

— Какое там, — бодро отозвался динамик голосом нашего провокатора. —Жду указаний.

— Настал твой час. Завтра у тебя личный контакт с Вэнсом.

Я коротко сбросил ему всю фактуру, которую Вася выпотрошил из головы американского резидента. Акустическая мутация. Супер-слух, из-за которого он слышит чужой пульс. Скандал в Лэнгли с проектом «Звездные врата». И главное — молоденькая стажерка, которой Вэнс манипулировал в личных целях.

— Понял, Вова? — спросил я. — Девчонка из его прошлого выглядит точь-в-точь как наша Софья. Один типаж. Это его слепая зона. И еще он жрет барбитураты из-за мигреней. Панически боится, что начальство спишет его в утиль, и боится потерять контроль над ситуацией.

— Ай, красота... — сладострастно протянул Вова.

Я кожей почувствовал, как он сейчас улыбается в темноте своей каюты. Для него чужие комплексы были как глина для скульптора.

— Идеальная мишень.

— Завтра при встрече раскачай его, — приказал я. — Бей по этим точкам. Тонко, на полутонах. Вскрой его так, чтобы он забыл, зачем вообще прилетел на Урал. Вэнс считает себя хозяином положения. Докажи ему обратное.

— Сделаю в лучшем виде, командир, — хохотнул Вова. — Размотаю на британский флаг.

Связь прервалась. Я щелкнул тумблером, вырубая радиоприемник.

Где-то глубоко внизу, за метрами бетона и свинца, американцы сейчас ворочались на узких казенных койках. Они сходили с ума от звука скрипки, от неуловимого временного сдвига, от давящей изоляции. Они варились в собственном страхе. А мне завтра нужна была абсолютно свежая, холодная голова. На контрасте с нашими американскими «друзьями».

Я понимал, что неуловимый звук скрипки Софьи монотонно пробивается даже сквозь звукоизоляцию РКП. Выдвинул нижний ящик стола. Достал толстый, серый пластиковый кругляш портативного CD-плеера с надписью «Panasonic». Внутри уже стояли свежие батарейки «Duracell». Откинул крышку, вщелкнул на шпиндель пиратский компакт-диск со сборником «Союз-17». Спасибо Тарасову, он явно позаботился о моем досуге в изоляции.

Достал наушники. Обычные, с тонкой металлической дужкой и черными поролоновыми амбушюрами. Натянул их на голову. Нажал кнопку «Play».

В уши ударил примитивный, бодрый синтезаторный ритм дешевой русской попсы. Прямой бит и какой-то беззаботный, прилипчивый мотив про любовь и девчонок. Музыка, не несущая никакой смысловой нагрузки, но работающая как акустический щит. То, что нужно.

Я закинул ноги на соседний стул, скрестил руки на груди, прикрыл глаза и под ритмы попсы мгновенно провалился в крепкий, здоровый сон профессионала.

Я проснулся за минуту до звонка будильника. Голова была ясной. Тело отдохнуло. Восьмичасовой сон под бодрые ритмы русской попсы сработал как акустический щит, полностью отсекая вой Софьиной скрипки.

Налил в кружку крепкий черный кофе, сел в кресло и вывел картинку на мониторы. Утро начиналось прекрасно. Время собирать урожай.

На экране переговорной Сектора «Д» сидел Ричард. Педант был один. Он нервно дергал ногой, отбивая рваный ритм по бетонному полу, и непрерывно щелкал кнопкой дорогой ручки. Щелк-щелк. Щелк-щелк. Я бросил взгляд на свой электронный хронометр. Локальное время бункера — восемь тридцать утра. Но Ричард уже бесился от «опоздания» коллег, потому что на его часах было начало десятого. Богданов отработал ювелирно, плавно накрутив «карусель» времени в его каюте.

Дверь открылась. Вошел Пол Вэнс. Американец выглядел собранным, в отглаженном костюме. Он пришел на полчаса раньше штатного расписания.

— Где все? — с ходу пошел в атаку Ричард, не дав ЦРУшнику и рта раскрыть. — Пол, дисциплина разваливается. И в моей каюте снова кто-то был. Вещи лежат иначе. Я слышал шорох в вентиляции всю ночь. Они следят за нами.

Я усмехнулся. В этот раз я не спускался в жилой блок. Никаких ночных визитов. Ричард сам загнал себя в угол. Паранойя варила его в собственном соку, дорисовывая призраков там, где их не было. Автономный режим саморазрушения.

В коридоре послышались шаги. В переговорную ввалилась семейная пара. Артур был красным от гнева, он шел на шаг позади жены и зло шипел ей в спину:

— ...я проснулся, а тебя нет. Куда ты ходила ночью?

— Я не могла уснуть, Артур, — Хелен резко развернулась, обрезая его на полуслове. — Прошлась по коридору. Отстань от меня. Ты меня душишь.

Она выстроила глухую защиту, агрессивно блокируя любые подозрения. Я знал правду — Хелен была в каюте у Грега.

Переговорная начала наполняться напряжением. Вэнс молча стоял у стола, наблюдая за этим бардаком. Дверь снова распахнулась. Завалился Грег. Мятый, потный. Он тяжело дышал, распространяя вокруг себя застарелый запах перегара.

— Извините, — Грег плюхнулся на стул, растирая лицо ладонями. — Будильник подвел. Опоздал на пятнадцать минут.

— Пятнадцать?! — взвизгнул Ричард, вскакивая с места. Его нервы лопнули. — Я жду здесь сорок пять минут!

— Отвали, — вяло отмахнулся пьющий инженер. — У меня башка раскалывается.

Артур снова что-то рявкнул Хелен. Та огрызнулась. Ричард сорвался на крик, обвиняя всех в саботаже. Переговорная взорвалась базарным гвалтом.

Бах!

Звук удара оборвал крики. Вэнс со всей силы впечатал ладонь в столешницу.

— Молчать! — рявкнул сотрудник ЦРУ.

Голос ударил по ушам, как хлыст. Наступила мертвая тишина. Только тяжело, с присвистом дышал Грег. Вэнс закрыл глаза. Я видел на мониторе, как напряглось его лицо. Американец включил свой дар. Акустическая гиперчувствительность. Супер-слух, способный разобрать микровибрации.

Он не стал слушать их пульс. Сердца и так колотились. Вэнс прислушался к технике. К механике.

Тик-так. Тик-так.

На запястье каждого из присутствующих были дорогие хронометры. Швейцарская механика, точные японские кварцы. Вэнс слушал, как бьются секунды на их руках. И он услышал аномалию. Ритмы расходились. Механизмы работали в полном рассинхроне. У Ричарда ритм частил, срываясь на бег. У Грега — лениво тянул интервалы.

Вэнс открыл глаза. Его взгляд стал холодным и острым.

— Назовите время, — тихо, но с приказом в голосе произнес он. — Каждый. По своим часам. Ричард?

— Девять двадцать, — процедил педант.

— Хелен?

— Без десяти девять.

— Грег?

— Девять пятнадцать... — инженер тупо уставился на свой циферблат.

Вэнс обвел их взглядом. Разница достигала десятков минут. Хронометры такого класса не могли дать подобный сбой одновременно. Американский спецслужбист сразу понял суть диверсии.

Вэнс перешел в режим кризисного менеджмента. Демократия закончилась. Началась диктатура.

— Слушать сюда, — Пол навис над столом. — Синхронизируйте часы по мне. Сейчас девять ноль-ноль.

Он резко повернулся к инженеру:

— Грег. От тебя несет, как из портового кабака. Ввожу сухой закон. Если я еще раз унюхаю перегар — я лично запру тебя в карцере, а в Вашингтон ты полетишь в наручниках под трибунал. Ты понял?

Грег судорожно сглотнул и кивнул. Хмель слетел с него в одну секунду.

Вэнс перевел взгляд на педанта.

— Ричард. Захлопнись. Прекрати искать призраков и скулить про вещи. Ты разваливаешь дисциплину. Увижу панику — отстраню от работы с секретными блоками.

Педант побледнел, но промолчал, сжав губы в тонкую линию.

— Артур, Хелен.

Семейная пара инстинктивно подобралась.

— Свои постельные разборки решите дома. Здесь вы — служащие Соединенных Штатов. И вы будете вести себя соответственно.

Вэнс выпрямился. Он восстановил контроль, по-армейски закрутив гайки. Паника была купирована в зародыше.

— Совещание окончено, — бросил он.

Сотрудник ЦРУ круто развернулся на каблуках и стремительным шагом покинул переговорную. Я проводил его взглядом через камеры. Вэнс устремился прямиком в свою аппаратную. Он пошел проверять средства аудио- и видеонаблюдения, чтобы найти следы нашего вмешательства.

Я переключил тумблер на пульте видеонаблюдения, выводя на центральный монитор картинку из Сектора «В». Инструктаж Пола Вэнса был красивым. Американец попытался забетонировать трещины в дисциплине административным ресурсом. Он рявкнул, раздал угрозы и решил, что вернул контроль над ситуацией. Ошибка. Приказы не работают против расшатанной психики и базовых инстинктов.

Артур вызвался провести технический аудит аппаратуры активного форсирования. Я видел это через камеры: он буквально сбежал из жилого блока. Искал спасения в работе. Хотел окружить себя понятными вещами — осциллографами, схемами, вольтметрами. Уйти от навязчивых мыслей о жене.

Изолированный бокс Вовы встретил американского инженера гудением промышленных трансформаторов и запахом озона. Брутальная советская инженерия. Ряды глухих металлических шкафов, жгуты силовых кабелей толщиной в руку, уходящие прямо в бетонный пол. У входа застыли двое сопровождающих из американской службы безопасности.

Артур зашел внутрь. Он честно пытался быть профессионалом. Достал блокнот, щелкнул авторучкой, подошел к центральному пульту и начал переписывать маркировки гнезд.

Но его выдавала физиология. Плечи ссутулены. Дыхание поверхностное, рваное. Пальцы сжимали ручку так, что побелели костяшки. Американец был похож на натянутую струну.

Вова сидел в центре бокса, в своем рабочем кресле. Не пристегнутый. Расслабленный. Наш эмпат-провокатор откинул голову на подголовник и с ленивой полуулыбкой наблюдал за иностранцем.

Васе Ситникову нужны были провода, контакт и дикое физическое напряжение, чтобы вскрыть память объекта. Вова работал иначе. Он был эмоциональным резонатором. Локатором. Ему не требовалось читать мысли. Он читал эмоции.

— You look tired, Arthur, — внезапно произнес Вова.

Английский у него был базовый с русским акцентом. Но интонация — издевательски точная.

Артур вздрогнул. Авторучка громко чиркнула по бумаге. Он медленно повернул голову.

— Shut up and sit still, — процедил американец. — You're keeping me from working.

Вова тихо, бархатисто рассмеялся.

— You look... small, — продолжил он, проигнорировав приказ. — Ты маленький человек, Артур. Ты пришел сюда смотреть на мои провода. Но ты ничего не видишь. Твои мысли не здесь.

Инженер попытался отвернуться. Снова уткнулся в блокнот. Но его плечи напряглись еще сильнее. Броня начала трещать. Вова безошибочно нащупал открытый нерв. Он почувствовал боль американца. Его патологическую зависимость от Хелен.

— You're thinking about her, — голос Вовы перешел на мягкий, вкрадчивый шепот. — About your wife. You didn't sleep last night. You lay in the dark and listened to her leave.

Артур резко развернулся. Его лицо пошло красными пятнами.

— I told you to shut your mouth! — голос инженера сорвался, эхом отразившись от бетонных стен.

Двое конвойных у двери даже не шелохнулись, но их молчаливое присутствие делало унижение абсолютным. Американец срывался на истерику на глазах у охраны.

Вове только это и было нужно. Почувствовав брешь, он ударил наотмашь. Без жалости. Он не сканировал факты. Он просто взял животный страх Артура и выплеснул ему в лицо как доказанный, неоспоримый факт.

— Она тебе изменяет.

Артур замер. Его губы дрогнули.

— She is cheating on you, — Вова перешел на английский, вбивая фразы, как гвозди. — Прямо у тебя под носом. В этом самом бункере. Пока ты боишься лишний раз вдохнуть, она уходит к другому.

— You're lying... These are cheap Soviet tricks., — прохрипел Артур, пятясь назад, блокнот выскользнул из его ослабевших пальцев и шлепнулся на железный пол.

— I can feel your truth, Arthur, (Я чувствую твою правду, Артур) — Вова подался вперед, его глаза блестели фанатичным азартом. — She despises you. Thinks you're a spineless worm. She's going to another guy... She's laughing at you. You're a zero, Arthur. An empty space in her bed (Она презирает тебя. Считает слизнем. Она ходит к другому парню... Она смеется над тобой. Ты ноль, Артур. Пустое место в ее постели).

Лицо Артура исказилось от боли и неконтролируемой ярости.

— Shut up! Shut up! — истерично закричал Артур, схватившись за голову.

Он не выдержал. Американец круто развернулся, едва не сбив с ног одного из конвойных, и пулей вылетел в коридор. Дверь с лязгом захлопнулась за ним.

Наступила тишина. На полу сиротливо валялся раскрытый блокнот с брошенной авторучкой.

Вова откинулся в кресле и сыто, издевательски рассмеялся.

Я отпил остывший кофе, глядя на экран РКП. Оперативная игра шла как по нотам. На центральном экране я видел аппаратную Сектора «Д». Вэнс заперся там один. Отсек себя от паникующей команды. Сотрудник ЦРУ сбросил пиджак, ослабил узел дорогого галстука и отсматривал ночные записи с камер видеонаблюдения.

Я смотрел на него и чувствовал спокойствие профессионала. Моя конспирация была железобетонной. Никаких телефонов, к которым можно подключиться. Никаких раций с их цифровыми следами. Связь в бункере шла только через старые, бытовые советские приемники с плавающей частотой. Взломать эфир невозможно. Пусть тратит время.

На экране Вэнс вытащил из стойки очередную VHS-кассету. Щелкнул пластиковым боксом. Камера номер семь. Бокс Софьи. Я криво усмехнулся. Вэнс искал техническую аномалию. Он хотел понять, как мы устроили «карусель» со временем, и теперь цеплялся за любой внешний раздражитель.

Американец загнал кассету в деку видеомагнитофона. Затем он сделал то, что заставило меня подобраться. Вэнс не стал тянуться к кнопке перемотки. Он достал массивные, профессиональные студийные наушники с толстыми амбушюрами. Надел их на голову, полностью изолируя себя от внешних звуков.

Палец резидента нажал кнопку «Play».

Я нахмурился. Ни один нормальный человек не стал бы слушать ночную запись из бокса Софьи в реальном времени. Но Вэнс закрыл глаза. Он сидел неподвижно. Окаменевший.

До меня начало доходить. Я забыл базовое правило Конторы: никогда не считай противника идиотом и никогда не забывай о его сильных сторонах. Вэнс был ветераном проекта «Звездные врата». Живым, мать его, локатором. Его акустическая гиперчувствительность работала лучше любых цифровых фильтров Пентагона.

Внезапно Вэнс вздрогнул. Его плечи резко дернулись, глаза распахнулись. Американец подался вперед, едва не впечатавшись лбом в выпуклое стекло монитора. Рука метнулась к пульту. Резкий удар по клавише. Пленка дернулась назад, покрывшись рябью трекинга.

Вэнс прослушал кусок еще раз. Его лицо изменилось. Исчезла усталость. Исчезла растерянность. В глазах вспыхнул хищный блеск гончей, почуявшей каплю свежей крови на снегу. Он схватил со стола ручку, придвинул к себе блокнот и начал торопливо что-то записывать.

Я потянулся к своему пульту управления камерами. Выкрутил зум на максимум, наводя объектив прямо на экран американского монитора. Качество упало, картинка распалась на серые квадраты пикселей, но в правом нижнем углу отчетливо горели зеленые цифры таймкода.

Ноль один. Четырнадцать. Двадцать две секунды.

01:14.

Я бросил взгляд на свой журнал дежурства. Ровно в час четырнадцать ночи я щелкнул тумблером деревянного радиоприемника на этом самом столе. Я вышел на связь с Софьей. И я отдал ей приказ: «Твой выход. Но сегодня работаем без лимитов. Рви струны всю ночь».

Микрофон их системы видеонаблюдения записал колебания воздуха. Для любого техника эта дорожка была просто браком. Сплошной перегруз, хрип, статика. Ни один эквалайзер не смог бы вытащить человеческий голос из-под этого акустического ада. Но Вэнс сделал это сам. Его мутировавший мозг расслоил звуковую дорожку. Как скальпелем, он отсек частоты, отфильтровал шум и вытащил со дна записи мой голос.

Он услышал инструкции. Но в каком объеме?

Самоуверенность сыграла со мной злую шутку.

На экране Вэнс бросил ручку. Откинулся в кресле. Теперь он знал. Он получил неопровержимое доказательство того, что процессом руководят извне.

Глава 10 «Точка срыва»

На экране моего монитора Пол Вэнс снял студийные наушники. Медленно. Аккуратно. Положил их на стол рядом с кассетной декой.

Я ждал, что он поднимет тревогу. Начнет истерично проверять вентиляционные шахты в поисках жучков. Но американец удивил меня снова.

Вэнс резко поднялся, не надевая пиджака. Распахнул гермодверь и стремительным шагом двинулся по серому бетонному коридору.

Я переключил камеру на бокс Софьи.

Девушка сидела в своем кресле, положив скрипку на колени. Она была измотана ночным марафоном. Услышав шаги, она подняла голову. Американец влетел в помещение. Он даже не посмотрел на Софью. Его взгляд мгновенно выцепил старый радиоприемник в деревянном корпусе, стоявший на металлическом стеллаже.

В два длинных шага Вэнс пересек комнату. Он схватил приемник, рванул его на себя, с мясом выдирая шнур питания из розетки, и с размаху, вложив в движение весь вес тела, впечатал аппарат в бетонную стену. Деревянный корпус разлетелся в щепки. Брызнули осколки ламп, покатились по полу конденсаторы и обрывки медной проволоки. Узел связи перестал существовать.

Софья вздрогнула, инстинктивно вжимаясь в спинку кресла и прижимая к груди инструмент. Она была напугана. Вэнс медленно повернулся к ней. Он шагнул вперед, наклонился и грубо, одним рывком вырвал скрипку из ее ослабевших рук.

— Эй! — крикнула девушка, подавшись вперед.

Американец не произнес ни слова. Он перехватил гриф, поднял колено и с сухим, отвратительным хрустом сломал инструмент пополам. Тонкое лакированное дерево лопнуло. Струны жалобно, фальшиво звякнули и порвались, хлестнув по воздуху. Источник ночной акустической пытки был уничтожен физически.

Вэнс бросил обломки к ногам Софьи, круто развернулся и вышел, оставив девушку в тишине усеянного щепками бокса.

Я переключил тумблер на пульте. Камера в аппаратной Богданова. Техник сидел за своим пультом, лениво ковыряясь отверткой во внутренностях какого-то блока. Дверь распахнулась.

Вэнс ворвался внутрь. Богданов попытался вскочить, но американец просто отшвырнул его в сторону. Пол нашел взглядом второй приемник. Удар кулаком сверху вниз проломил пластиковую решетку динамика. Американец схватил аппарат за шнур, с размаху грохнул его об угол металлического стола, а затем швырнул остатки на пол и дважды с силой впечатал каблук туфли в микросхемы.

Вэнс развернулся и вышел в коридор. Его маршрут был очевиден. Бокс Вовы.

Я подался вперед, вглядываясь в монитор. С Вэнсом всё было ясно. Но Вова не был инженером или скрипачкой. Вова был эмпатом. И он чувствовал приближение американца задолго до того, как тот сделал первый шаг по коридору.

Камера в боксе Вовы показала знакомую картину. Трансформаторы, пучки кабелей. Двое конвойных у входа.

Вова сидел в центре. Собранный. Он уже ждал.

Дверь распахнулась. Вэнс шагнул через порог, тяжело дыша. Его взгляд заметался по боксу, выискивая радиоприемник. Но Вова оказался умнее — он заранее спрятал аппарат под металлический фальшпол.

Поняв, что ломать нечего, Вэнс переключил внимание на самого объекта. Американец выпрямился. Его грудная клетка расширилась, вбирая воздух. Я знал, что он делает. Он включал свой дар. Акустическую гиперчувствительность. Пол хотел подавить русского уникума, просканировать его страх, услышать, как бешено колотится его сердце, чтобы перехватить инициативу и вернуть себе контроль над ситуацией. Он открыл свои слуховые каналы на полную мощность, фокусируясь на груди Вовы, превращая свои уши в сверхчувствительные радары.

Это была ошибка. Вова сидел неподвижно. Он чувствовал давящую, сканирующую волну американца. И в ту самую секунду, когда концентрация Вэнса достигла пика, когда его слух ловил каждый шорох пылинок в воздухе...

Вова намотал на кулак свой казенный ремень и с размаху ударил тяжелой латунной бляхой по голой, резонирующей чугунной станине промышленного трансформатора.

КЛАЦ-Ц-Ц!

Для двух конвойных у дверей это был просто резкий металлический лязг. Громкий, неприятный, но терпимый. Они даже не поморщились.

Но для Вэнса с его открытыми нараспашку слуховыми рецепторами этот звук стал акустической гранатой. Прямым попаданием гаубичного снаряда прямо в мозг. Американец закричал. Звук потонул в металлическом эхе.

Вэнс рухнул на колени, судорожно зажимая уши ладонями. Его лицо исказилось от дикой, невыносимой физической боли. Глаза зажмурились до спазма. Он потерял ориентацию в пространстве, его замутило. Звуковая волна разорвала его вестибулярный аппарат в клочья, превратив его суперсилу в его же главную уязвимость.

Вова небрежно бросил гаечный ключ на пол. Железка звякнула, заставив Вэнса снова болезненно скривиться. Провокатор медленно поднялся с кресла. Подошел к стоящему на коленях, дезориентированному сотруднику ЦРУ и сел перед ним на корточки. В его глазах не было ни страха, ни злорадства. Только холодная, издевательская уверенность хозяина положения.

— You think breaking plastic stops the voices, Paul? — тихо, почти ласково произнес Вова на своем ломаном английском.

Вэнс тяжело дышал, пытаясь сфокусировать на нем мутный, налитый кровью взгляд.

— Думаешь, если разбить ящик, призраки исчезнут? — Вова перешел на русский, зная, что американец поймет каждое слово. — Ты слушаешь нашу девочку. Верно? Ты хочешь ее?

Лицо Вэнса побледнело. Удар был точным, под самую броню.

— Приходи завтра. Один. Без лишних ушей. Поговорим один на один.

Вэнс стиснул челюсти. Он ничего не ответил. Развернулся, едва не потеряв равновесие, и нетвердым шагом вышел из бокса.

На мониторе резервного командного пункта мелькнула картинка с наружной камеры. Бронированные ворота КПП медленно поползли в стороны, выпуская черный автомобиль дипломата. Машина ушла пустой. Пол Вэнс остался на объекте.

Сотрудник ЦРУ принял решение не возвращаться в уютный особняк генконсульства на улице Гоголя. Игры в дипломатию, фуршеты и протокольные улыбки закончились. Вэнс перевел свою группу на казарменное положение.

Я смотрел на экран и мысленно отдал американцу должное. Увидел угрозу — принял меры. Никаких колебаний. На кадрах с внутренней камеры было видно, как Вэнс перетащил свой дипломатический кейс и спортивную сумку с вещами из аппаратной в одну из узких, спартанских кают Сектора «Д». Он заправлял казенную койку резкими движениями. Готовился держать круговую оборону. Осада началась.

Первым делом Вэнс заблокировал внешний периметр. У американцев была своя служба безопасности — двое крепких, коротко стриженных парней, официально числившихся техническими специалистами делегации. Обычные морпехи из подразделения охраны посольств.

Вэнс вывел их в коридор. Короткий инструктаж. Парни синхронно кивнули и заняли позиции у массивных гермодверей, ведущих в блоки, где находились уникумы.

Затем Пол взялся за внутренние проблемы. На следующем мониторе было видно, как он согнал всю свою вымотанную, рассыпающуюся команду в переговорную.

Картина была жалкая. Ричард сидел с краю, нервно дергая плечом и постоянно озираясь на вентиляционную решетку. Артур уставился в одну точку пустым взглядом — слова Вовы про измену жены не выходили из головы. Хелен куталась в объемный кардиган, скрестив руки на груди в глухой защитной позе, и избегала смотреть на мужа. Грега мелко трясло от начинающегося абстинентного синдрома.

Вэнс не стал тратить время на психотерапию и уговоры. Он подошел вплотную к Грегу и коротким жестом приказал вывернуть карманы. Инженер вяло попытался возмутиться, что-то промямлил про личное пространство, но Вэнс стальной хваткой ухватил его за воротник рубашки и сам залез в карман его куртки.

Плоская металлическая фляжка с глухим стуком легла на стол. Вэнс открутил крышку, понюхал горлышко и отправился с Грегом в его жилой блок. Шмон пошел по всем правилам тюремного надзора. Сотрудник ЦРУ выпотрошил сумку Грега, найдя бутылки с алкоголем, и отправил их содержимое в раковину.

Они вернулись в переговорную и Вэнс достал из кармана блистер с таблетками. Армейское снотворное. Бросил на стол перед командой и дал безапелляционную команду: «Всем спать».

Команда послушно разбрелась по каютам. Но Вэнс на этом не закончил. Он вернулся в свою аппаратную и вынес оттуда прямоугольный пластиковый кофр с усиленными углами. Щелкнул тугими металлическими замками. Внутри, в поролоновых нишах, лежали черные матовые коробочки — портативные генераторы белого шума. Стандартное, обкатанное в десятках конфликтов оборудование ЦРУ для защиты от лазерной прослушки и акустических атак.

Вэнс расставил их по углам жилого коридора, вымеряя дистанцию шагами. Одну коробку засунул прямо в вентиляционную шахту. Щелкнул тумблерами активации.

Стрелки на аудио-ресиверах моего пульта мгновенно дернулись вправо, ловя перегруз. Из динамиков ударило плотное, ровное шипение. Этот синтетический гул мгновенно заполнил пространство сектора, сожрав все остальные звуки.

Напоследок ЦРУшник лично прошел по каютам и заставил каждого вставить в уши тактические пенополиуретановые беруши, а также сверил у всех часы.

Я откинулся в кресле. Вэнс выстроил крепость. Он молодец. Он доказал, что свой пост занимает не просто так. Но он забыл одно простое правило уличной драки. Если ты намертво запираешься в железном контейнере от внешних врагов, убедись, что внутри с тобой нет бешеной собаки.

Я отмотал запись с внутренних камер на полчаса назад и криво усмехнулся, глядя на экран. Вот Хелен берет блистер. Вэнс отворачивается, и железная леди привычным жестом иллюзиониста прячет капсулу.

Вот Грег. Инженера колотит от абстиненции. Он спускает свою таблетку в унитаз.

И, наконец, Артур. Обманутый муж покорно кладет снотворное в рот, запивает водой под строгим взглядом жены. А через пять минут, оставшись один в санитарном блоке каюты, сплевывает размокшую капсулу в раковину.

Они все обманули своего командира. Система безопасности Вэнса рухнула, так и не начав работать. На таймкоде было два часа ночи. В коридорах сектора плотной стеной стоял синтетический гул белого шума, отсекая любые звуки извне.

Камера номер четыре. Каюта семейной пары. Хелен лежала поверх одеяла. Я видел, как она напряженно вслушивается в ровное, глубокое дыхание мужа. Артур лежал спиной к ней, отвернувшись к стене. Имитация сна. Хелен бесшумно встала, поправила футболку и выскользнула в коридор.

Камера номер шесть. Каюта Грега.

Инженер сидел на краю кровати, обхватив голову руками. Хелен вошла без стука. Дверь осталась незапертой. Никакой романтики. Никаких долгих прелюдий. Они вцепились друг в друга так, словно пытались согреться на дне ледяного колодца, а в это время на экране камеры номер четыре Артур открыл глаза.

В них не было ни слез, ни сомнений. Вова отработал ювелирно. Двадцать лет брака. Двадцать лет он был тенью своей доминирующей жены. Он терпел ее снисходительный тон, ее карьерный рост, ее холодность. И теперь она предпочла ему другого. Прямо здесь. За соседней стеной.

Артур встал с койки. Вышел в коридор. Его фигура на черно-белом мониторе казалась призраком. Он свернул в зону отдыха, где стоял кухонный блок. Американец остановился. Камера зафиксировала тусклый блеск металла — Артур вытащил из подставки шеф-нож с широким лезвием. Пальцы легли на рукоять. Несколько секунд он стоял неподвижно. Затем резко повернулся и стремительно направился в сторону жилого блока Грега.

Ирония ситуации. Генераторы белого шума, которые Вэнс расставил для защиты команды, теперь работали против него. Ровный гул глушил шаги обезумевшего инженера. Шумоизоляция ЦРУ и отсутствие патруля внутри самого жилого блока — морпехи стерегли только внешние шлюзы — превратили Артура в призрака.

Он подошел к приоткрытой двери Грега. Толкнул ее. На моем пульте видеоряд как в фильме ужасов. Никаких пафосных монологов обманутого мужа. Артур шагнул внутрь и ударил первым. Сверху вниз. Всю массу тела, всю накопленную за годы унижений ярость он вложил в этот удар.

Лезвие вошло Хелен под лопатку. Она выгнулась дугой, ее рот широко распахнулся в беззвучном крике. Артур выдернул нож и ударил снова, в основание шеи. Быстро, страшно, по-мясницки. Хелен обмякла и рухнула на пол. Шансов не было. Смерть наступила почти мгновенно.

Грег в ужасе отшатнулся, путаясь в простынях. Артур, залитый черной в свете дежурных ламп кровью, бросился на него. Началась свалка. Они покатились по полу. Металлическая койка с грохотом перевернулась, ударившись о бетонную стену.

На соседнем мониторе дверь каюты Вэнса распахнулась. Сотрудник ЦРУ вылетел в коридор. Следом ворвались двое морпехов с внешнего периметра. Они втроем влетели в каюту Грега.

Картина, которую они застали, не снилась аналитикам Лэнгли даже в самых страшных кошмарах. Стены в брызгах крови. Мертвая Хелен. И Артур, который с маниакальным упорством пытался перепилить ножом горло визжащему, отбивающемуся Грегу.

Морпехи сработали профессионально. Один обхватил Артура, второй заломил ему руку и выбил окровавленный нож. Грега, скулящего и размазывающего по лицу чужую кровь, оттащили в угол.

Команда была уничтожена. Физически и морально. Я переключил тумблер, выводя на боковой экран картинку из Сектора «В». Изолированный бокс. Метры бетона и свинца от места трагедии.

Вова сидел в своем кресле в полной темноте. Внезапно он распахнул глаза. Ему не нужно было слушать радио или смотреть в камеры. Эмпат. Он принял эту волну напрямую. Выброс животного ужаса, боли и внезапной смерти ударил по его рецепторам мощнее любого тока.

Володя запрокинул голову и рассмеялся. Это был страшный, глубокий, издевательский смех хищника, который наблюдал, как добыча сама перегрызла себе лапы в капкане. Он хохотал, раскачиваясь в кресле, и звук его голоса гулким эхом отражался от чугунных станин трансформаторов, уходя в вентиляционные шахты.

Я вернул взгляд на центральный монитор. Пол Вэнс стоял посреди залитой кровью каюты. План обернулся катастрофой. В состоянии аффекта, на пике адреналина, его мутировавший слух непроизвольно вышел на максимальную мощность.

Я видел, как Вэнс вдруг вздрогнул. Как он медленно поднял голову, глядя в серый бетонный потолок. Сквозь дыхание морпехов. Сквозь скулеж Грега. Сквозь шипение хваленых генераторов белого шума. Американец услышал этот смех. Далекий, вибрирующий в перекрытиях бункера хохот русского уникума.

Дверь в залитую кровью каюту Грега была распахнута настежь. Морпехи тяжело дышали, вдавливая хрипящего, извивающегося Артура коленями в пол. Грег забился в угол, зажимая уши руками, скуля и раскачиваясь из стороны в сторону. В центре этого хаоса возвышался Пол Вэнс.

И тут в дверном проеме появился Ричард. Педант выглядел так, словно только что вышел из своей спальни в пригороде Вашингтона, чтобы отправиться на воскресную службу. Застегнутая на все пуговицы светлая рубашка. Брюки с ровными стрелками. В руках — неизменный кожаный блокнот. Никаких следов бессонной ночи. Лицо воодушевленное, щеки горят румянцем, а глаза лихорадочно, неестественно блестят.

Ричард шагнул через порог. Он не вздрогнул. Не отшатнулся. Не издал ни звука. Он просто пошел вперед, прямо к Вэнсу.

На кадрах с камеры было отчетливо видно, как дорогой кожаный ботинок аналитика опустился в густую, еще теплую лужу крови, натекшую из-под тела Хелен. Ричард даже не опустил голову. Он перешагнул через вытянутую руку убитой женщины с такой небрежной легкостью, словно это был брошенный на пол скомканный чертеж.

Ричард прошел в дюйме от морпеха, он не посмотрел на участников трагедии. Для него их просто не существовало. Педант приблизился к онемевшему сотруднику ЦРУ. Вэнс медленно, словно во сне, повернул к нему голову.

Ричард протянул руку и схватил начальника за рукав пиджака. Потянул на себя. Раз. Другой. Мелкие, дерганые движения нетерпеливого ребенка, который требует немедленного внимания взрослого.

— Пол, — голос Ричарда прозвучал ровно, он подался вперед, переходя на заговорщицкий полушепот. — Пол, нам нужно поговорить. Прямо сейчас.

Вэнс моргнул. Он перевел взгляд с окровавленного кухонного ножа на полу на лицо своего аналитика.

— Пойдем ко мне в каюту, — Ричард снова дернул его за рукав, свободной рукой потряс кожаным блокнотом прямо перед лицом резидента. — Это нельзя обсуждать здесь. Я всё понял, Пол. Я разгадал их систему. У меня есть доказательства. Я всё записал.

На его губах играла легкая, почти счастливая полуулыбка человека, который только что совершил величайшее открытие в своей жизни.

— Пошли, Пол. Аудиенция. Срочно. Это меняет всё, — настойчиво зашептал он. — Они оставили следы. Я знаю, как они это делают.

Вэнс смотрел на него. На его застегнутый воротник. На пухлый блокнот. На багровый, липкий след, который оставил левый ботинок Ричарда на сером линолеуме. Сотрудник ЦРУ медленно кивнул и последовал за Ричардом.

От автора:

Уважаемые читатели, со следующей главы книга переходит в формат платной подписки. Спасибо за поддержку цикла!