Опасный синдром

Глава 1

1.1

Мария открыла глаза и снова зажмурилась. Яркий свет ослепил ее. Мгновение назад она гуляла в парке с подругой и ее маленьким сыном, кружила смеющегося Адама и любовалась солнечными бликами в его кудряшках. Теперь пение птиц смолкло. Голоса людей, доносившиеся с реки, затихли. Летний теплый ветер не обдувал ее лицо, не играл распущенными волосами. И Адам больше не смеялся. Мария не держала ребенка на руках, не переступала по щекочущей босые ступни траве газона. Она лежала.

Свет беспощадным лучом прожектора бил по векам. Мария хотела заслониться, но рука почему-то не слушалась. Приподняться бы или отвернуться, но тело оцепенело. Она попыталась позвать на помощь Люси и только тогда почувствовала, как сильно пересох ее рот. Губы растрескались. Вместо имени подруги с них сорвался лишь негромкий стон. Мария запаниковала. Грудь сдавили стальные тиски страха, сжимавшиеся с каждой секундой всё сильнее до тех пор, пока она не стала задыхаться. Мария судорожно и жадно хватала воздух ртом, но кислород не поступал в легкие.

— Мария, всё хорошо. Вы в безопасности. Дышите ровно, — услышала она со стороны мужской голос.

То, что она не одна, немного успокоило ее. Вверху что-то клацнуло. Свет погас. Веки Марии, будто налитые свинцом, тяжело приподнялись. Сквозь серую муть она различила большое металлическое блюдо с шестью круглыми, теперь уже потухшими, лампами. Светильник. Такие обычно используют в операционных.

— Чтобы не смущать вас, — прозвучал тот же голос. На миг над ней появилась рука. На запястье, выглядывающем из-под рукава медицинского халата, Мария заметила массивный металлический браслет часов. Рука отвела купол светильника в сторону, открыв взгляду Марии побеленный потолок, в правом углу которого расплылась огромная рыжая клякса ржавчины.

Чтобы увидеть обладателя руки, Марии пришлось повернуть голову влево. Простое движение далось с трудом. Из-за изменения положения ее взгляд расфокусировался. На фоне светло-желтой стены она разглядела лишь размытое белое пятно, напоминающее очертаниями человеческую фигуру. Пришлось несколько раз моргнуть, и только после этого картинка обрела четкость.

Перед ней стоял доктор, осунувшийся и уставший. Темные тени под глазами были заметны даже за линзами старомодных роговых очков. Мария дала бы ему лет сорок, может, чуть больше. Хотя она всегда не слишком преуспевала в определении возраста. В той среде, где она вращалась, люди выглядели гораздо моложе своих лет.

— Всё хорошо. Вы в безопасности, — повторил он. — Сейчас я отключу аппаратуру.

Прикосновения его пальцев ко лбу, вискам, темени сопровождались легкими щелчками. Скоро в руках доктора оказался пучок отсоединенных проводков с пластинками на концах, которые он аккуратно смотал и скрепил резинкой. Доктор положил моток на край тумбочки рядом с аппаратом, вскоре исчезнувшим в металлическом чемоданчике. Поверхность тумбочки осталась совершенно пустой, и теперь ничего не скрывало многочисленных царапин и сколов лака на ней.

Закрыв крышку чемодана и щелкнув замками, доктор внимательно посмотрел на Марию.

— Вы понимаете, что я вам говорю?

Удовлетворившись слабым кивком в ответ, доктор продолжил:

— Помните, что с вами произошло?

Хороший вопрос. Язык Марии несколько раз беспомощно ткнулся в нёбо, и с пересохших губ слетело невнятное мычание. Поняв, что у нее не получится произнести даже простейшее слово, она покачала головой.

Сначала она подумала о парке. Еще свежо было ощущение мягкой травы под ногами, ласковых прикосновений солнца к лицу и непокрытым плечам, в ушах звенели отголоски песен птиц, прячущихся в раскидистых кронах старых деревьев. Вот только после рождения Адама они с Люси ни разу не выбирались в парк. В грядущие выходные они планировали это исправить. Очевидно, прогулка была лишь ярким кадром, фрагментом сна, не имеющим никакой связи с предшествующими событиями.

Последним реальным воспоминанием было то, как Джеф отвозил ее домой после сборного концерта в Карнеги-холле. Настроение Марии испортилось из-за встречи с Дереком, а Джеф чувствовал себя неважно, только поэтому они не остались на фуршет для артистов. Если бы не запущенная простуда, продюсер непременно заставил бы Марию отбыть на этом мероприятии хотя бы час. Но глаза Джефа слезились, нос раздулся и покраснел, а бумажные платочки слишком быстро заканчивались, поэтому он не пожелал тратить силы на дискуссию с ней. Тем более СМИ пугали очередной эпидемией гриппа, а Джеф всегда заботился о здоровье своей «подопечной». Только почему-то себя к источникам инфекции он упрямо не относил и продолжал вести привычный образ жизни, не обращая внимания на насморк и кашель. «Это не заразно, Мария, — говорил он, улыбаясь, — пара витаминок, и всё пройдет».

Сколько бы Мария ни напрягала память, она не помнила, чтобы кофейный бентли Джефа останавливался на Парк-Авеню перед Левер-Хаус, так же как не помнила себя, достающей ключи и отмыкающей дверь в свои апартаменты. Дом Марии от Карнеги-холла отделяло всего лишь шесть кварталов, и мысль о том, что по пути могло произойти нечто ужасное, казалась ей странной. Она перебирала варианты событий и не могла выбрать самый убедительный. Авария? В таком случае ей следовало быть мгновенной, чтобы Мария не успела осознать даже ее факт. Инсульт? В последнее время она пахала как проклятая. Джеф не позволял расслабиться, называя фортуну подругой изменчивой. Но никаких предпосылок к кровоизлиянию Мария не замечала. Редкие приступы мигрени по вечерам она в расчет не брала.

Мария прекрасно помнила свое имя и кем она является, но как она здесь оказалась, было загадкой, как и то, почему она оказалась именно здесь. Палата пугала ее. Она не была похожа ни на одну из тех, в которых ей доводилось пребывать ранее. В ней не было ни телевизора, ни холодильника, ни уютного диванчика для бесед с посетителями, ни стола, за которым можно перекусить. Из мебели присутствовали лишь металлическая койка с жестким прорезиненным матрасом, занятая Марией, поцарапанная тумбочка и стул. Если смотреть прямо, то взгляд упирался в огромное окно в стене, выходящее в коридор и напоминающее витрину. Нетрудно догадаться, что его назначение состояло в том, чтобы медперсонал мог следить за пациентами. Справа была дощатая облупленная дверь, вероятно, ведущая в санузел. Грязные стены буквально молили, чтобы их выкрасили как можно скорее. Это место, в представлении Марии, больше походило на приют для бродяг, чем на больницу. Почему ее доставили сюда? И куда, черт побери, смотрел Джеф?

Знает ли доктор, что с ней случилось? Он называл ее Марией. Интересно, ему сказали ее имя или сам вспомнил? Фотографии Марии часто мелькали в газетах, на обложках глянцевых журналов и украшали билборды. Тут уж Джеф постарался на славу, задавшись целью, чтобы любой, даже далекий от музыки человек имел представление, кто такая Мария Соул. Ее звезда уже десятилетие сверкала на небосклоне, и Джеф делал всё, чтобы она не закатилась. Теперь на карьере можно поставить жирный крест. Мария застонала от этой мысли.

Доктор расценил ее стон по-своему.

— Вы устали. Отдыхайте, Мария. Обещаю скоро вернуться.

Возможно, он сам уже собирался уходить, а теперь остался повод распрощаться с пациенткой. Так или иначе, он ушел, забрав свой чемоданчик и оставив ее одну в палате со ржавым пятном на потолке и мазками грязи на выкрашенных светло-желтой краской стенах.

«Отдыхайте, Мария». В этих словах она увидела издёвку. Теперь отдыхать придется долго. Джеф был прав. Фортуна — подруга изменчивая. Только вчера она была успешной пианисткой, а теперь калека. Всё, что создавалось таким трудом, рухнуло. Смысл жизни потерян. Она жила музыкой, дышала музыкой, без музыки для нее не было и жизни. Не нужно обладать медицинским образованием, чтобы понять — тело парализовано, и даже если удастся восстановить какие-то функции, играть она всё равно не сможет. Вмиг жизнь разделилась на «до» и «после». А то, что было «между», мог знать только Джеф.

Господи, Джеф! Мария устыдилась, что, оплакивая свое безрадостное будущее, она совершенно забыла о друге. Что с ним? Пострадал ли он? Теперь ей оставалось надеяться, что до прихода доктора совесть не сгрызет ее окончательно. Вот только задать вопросы доктору языком, ставшим вдруг чужим, неповоротливым, раздутым и мешающимся, было той еще проблемой. Если она хочет узнать правду, ей придется приручить собственный язык. Этим она и решила занять время до следующего визита доктора.

1.2

Время тянулось. Тягуче переливалось, как густой мед. На стрелках настенных часов повисли невидимые гири, замедляя их ход. Мысли как наглые квартиранты оккупировали голову Марии. Они теснились, метались и обрывали друг друга на полуслове. Они пугали Марию, и она рада была бы разучиться думать, чтобы не мучиться неопределенностью.

Единственное, что она представляла отчетливо — жизнь для нее закончилась, придется довольствоваться существованием, причем лишенным какого-либо смысла.

Оставшиеся годы она проведет распластавшись на шелковом белье в прекрасно меблированной спальне, пялясь в потолок и пуская слюни, иногда мыча что-то нечленораздельное. Несомненно, Джеф наймет лучшую сиделку, будет наведываться к Марии каждый день, чтобы пересказать за пять минут события своей бурной жизни, непременно чмокнув в щеку на прощанье. Люси будет печь так любимый Марией лаймовый пирог и кормить им с ложечки в каждый свой визит. Она станет для друзей обузой, обязательством, которое они возьмут на себя из чувства долга перед ней прежней. И даже догадываться не будут, что она всё та же, просто теперь заперта в тюрьме собственного беспомощного тела. Уж лучше умереть! Хотя Джеф бы с ней поспорил. Он бы сказал: «Не раскисай, Мышонок! Борись!». Знать бы зачем и будет ли толк от борьбы.

Пока Мария боролась лишь со своим непослушным языком, да и то безуспешно. Она повторяла снова и снова два вопроса, которые собиралась задать доктору. Только доктор не спешил возвращаться.

В закрашенное белой краской практически до самого верха окно заглянула темнота, сначала несмело, а потом набралась наглости в своем стремлении погрузить палату в кромешный мрак. Но ее планам не суждено было сбыться. Вероятно, сработал датчик, и загорелась длинная люминесцентная лампа над входной дверью. Холодный голубоватый свет нервировал Марию, к тому же лампа протяжно гудела, будто в палату залетел пчелиный рой.

Мария ненавидела больницы. В детстве она старалась болеть как можно реже или, если не получалось не заболеть, скрывала симптомы от взрослых. Но обмануть внимательную Кейтлин было непросто, а отец любил перестраховываться, потому избежать больниц у девочки не получалось. Днем в уютных палатах было еще терпимо, а по вечерам накатывала тоска. Мария подолгу застывала, прижавшись лбом к холодному стеклу, и смотрела на ночной город, чувствуя себя бесконечно одинокой. Она без разговоров отдала бы все свои игрушки, лишь бы оказаться в это мгновение дома.

От воспоминаний сердце сжалось, и в ту же секунду его обожгло так, будто оно попало в кастрюлю с раскаленным маслом. Жар распространился ниже, опалил легкие и захватил живот. Внутри бушевало пламя, а Мария не могла пошевелить ни единым пальцем. Всё, что у нее получалось — стонать и хрипеть — агония была мучительной. Совсем рядом, слева от кровати, маячила красная кнопка вызова персонала. Стоит протянуть руку — и помощь придет. Только протянуть руку… В глазах Марии застыли слезы бессилья. Она молила, чтобы кто-нибудь случайно вошел, а спустя несколько минут боль лишила ее возможности связно мыслить. Осталось единственное всепоглощающее желание, чтобы жизнь быстрее оборвалась, избавив ее от мучений.

Потом всё выгорело. Пожар не оставил после себя пепелища — только пустоту, разрастающуюся и свербящую, жаждущую поглощать. Пустота требовала от Марии решительных действий, звала куда-то, будто не могла смириться с тем, что та неподвижно лежит. Она тянула мышцы, выламывала скованные параличом члены, выкручивала суставы. Слезы оставляли на щеках Марии неровные дорожки. На стоны уже не было сил, а пытка всё продолжалась.

Мария не заметила, как открылась дверь. Доктор бросил быстрый взгляд на Марию, чертыхнулся и достал из кармана прямоугольный непрозрачный пакет, похожий на те, в которых продают детское питание, только белый, без надписей.

— Сейчас станет легче. Потерпите. У вас уже установлен назальный зонд. Это не займет много времени, — пробормотал он, в пару шагов пересекая палату.

Доктор выдвинул верхний ящик прикроватной тумбочки, застыл над ним в поисках необходимого и уже через миг извлек двадцати кубовый шприц. Набрав в него розоватую субстанцию из пакета, доктор постепенно ввел содержимое в трубку, закрепленную на щеке пациентки. Мария дернула головой — зонд неприятно давил на надгортанник. Как только масса достигла желудка, боль прошла, и Мария ощутила умиротворение. Способность связно мыслить вернулась, и Мария удивилась столь быстрому обезболивающему эффекту лекарства, понадеявшись, что оно не содержит в своем составе наркотиков.

— Как себя чувствуете? Вам лучше?— поинтересовался доктор.

Эйфория окутала Марию теплой волной. Ей не хотелось шевелиться лишний раз, даже кивать, поэтому она просто моргнула.

— Давайте я помогу вам. Так будет удобнее, — доктор отрегулировал изголовье койки и приподнял Марию.

Мария планировала спросить о Джефе при первой возможности, но теперь она промычала совсем другой вопрос, к счастью, доктор разобрал его.

— Мария, вы в больнице. Шесть месяцев вы провели в коме. У вас серьезно поражен головной мозг, имеется ряд сопутствующих заболеваний. Работу речевого и двигательного центра мозга мы восстановим, так что не спешите себя хоронить. То, что с вами сегодня произошло, моя оплошность. Больше такого не повторится. Сейчас я сделаю пару инъекций, и вы отдохнете.

Полгода! Полгода комы. Что за событие привело к столь чудовищным последствиям? Доктор сказал, что она снова сможет говорить и двигаться. Сказал так, будто безоговорочно был уверен в результате. Разве так бывает? По опыту Марии, врачи всегда оставляли лазейки и никогда не давали стопроцентных гарантий.

Но Мария не успела хорошо поразмыслить над этим — доктор ввел в катетер золотистую жидкость, а потом прозрачную, и тьма плотным покрывалом окутала ее сознание.

1.3

Утро разбудило Марию странными щелчками. Открыв глаза, Мария увидела нависшего над ней вчерашнего доктора. Застиранная простыня, которой она накануне была накрыта по шею, валялась скомканная в ногах. Доктор не заметил ее пробуждения, он возился с застежками на широком ремне, стягивающем талию Марии. Ремни на запястьях и щиколотках он уже успел расстегнуть. Закончив, доктор распрямился и, заметив, что Мария с ужасом наблюдает за ним, пояснил:

— Вас пристегнули для вашей же безопасности. Это обычная практика. Было бы печально, если б вы упали и покалечились.

Затем он придвинул скрипучий деревянный стул к койке, уселся на него и приподнял руку Марии. Мария подумала, что доктор еще не успел побывать в отпуске — об этом свидетельствовала светлая кожа, лишенная малейшего намека на загар. Но даже на фоне его ладони ее рука казалась выточенной из алебастра. Марию ужаснули фиолетовые сосуды, сплетающиеся в мелкую уродливую сеть. У малыша Адама в течение нескольких месяцев после рождения была такая же кожа. Мраморная. Так ее называла Люси. Подруга говорила, что это признак проблем с кровообращением. И если состояние кожи нашло логическое объяснение, то ногти повергли Марию в шок. Уродливые, криво, почти до мяса обрезанные, покрытые безвкусным вишневым лаком. Мария помнила, что, когда она садилась в машину к Джефу, на ногтях был идеальный френч. Неужели кто-то, пока она находилась в коме, подстригал и красил их?

Доктор отпустил ее руку, и та безвольно шлепнулась на кровать.

— Ногти… — чуть слышно прохрипела Мария, надеясь, что доктор всё же разберет невнятные звуки.

— Мария, неудачный маникюр не диагноз. Помочь ничем не могу, — он усмехнулся, будто сказал хорошую шутку. — Сейчас мы попробуем поупражняться. Готовы?

Мария проигнорировала вопрос. Ее не заботил доктор, который терпеливо ждал ответ. Она чувствовала какой-то подвох. Что-то было неправильно. Но она никак не могла уцепиться за мысль. Наконец она поняла — доктор ни слова не сказал про Джефа и Люси. Им должны были сообщить, что Мария пришла в себя. Даже если посещения не разрешены, друзья нашли бы способ оказать ей внимание. Люси передала бы что-нибудь вкусненькое, а Джеф уставил бы всю палату цветами, как делал раньше. Даже не так. Джеф вытащил бы ее из этой убогой больницы, поместил бы в лучшую клинику, нашел бы высококлассных специалистов. Он не раз говорил, что Мария — самый важный проект в его жизни, он бы боролся и сделал всё, в том числе невозможное, чтобы она снова смогла играть. Если только… Нет. Мария отогнала испугавшую мысль. С такими, как Джеф, никогда ничего серьезнее простуды не случается. Так что не нужны ей упражнения. Пусть доктор катится с ними и со своей унылой богадельней ко всем чертям. Ей нужен Джеф. Он заберет ее домой.

— Где Джеф? — Мария торопливо задала самый важный вопрос, боясь, что ее сознание снова сыграет с ней злую шутку, и выстроенная с таким трудом логическая цепочка рассыплется на детали пазла — попробуй собери потом воедино.

— Не имею ни малейшего понятия, о ком вы. Но чем быстрее вы восстановитесь, тем скорее его увидите, кем бы он ни был. Давайте не болтать, а заниматься делом, — доктор посмотрел на Марию с легким укором. — Для того чтобы заново научиться разговаривать, нужно развить мелкую моторику. Вы, должно быть, знаете, что наша речь находится на кончиках пальцев. Попробуйте пошевелить указательным.

Мария с досадой подумала, как сильно повезло доктору, что пока она может говорить только отдельные слова, да и те даются непросто. Уж она бы прочитала ему отповедь и заставила связаться с Джефом. Получалось, что единственный способ скорее оказаться дома — поладить с собственным языком. И чем быстрее она это сделает, тем лучше. Осталось убедить в этом свои пальцы. Мария уставилась на них, мысленно уговаривая пошевелиться, ругала их и умоляла, но они оставались неподвижными.

Какое-то время доктор с интересом наблюдал за нелепой пантомимой в исполнении пациентки, но потом ему наскучило.

— Послушайте, Мария. Представьте, что вы видите свою руку. Представьте, что ваши пальцы двигаются. Увидьте это здесь, в голове, — доктор постучал указательным пальцем по ее виску. — Сила мысли творит чудеса.

Мария всегда относилась со здоровым скепсисом к подобным утверждениям, но не попробовать, хотя бы для того, чтобы доказать обратное, не могла. Она представила свою руку такой, какой она была до болезни — ухоженной, изящной, без жуткой сосудистой сетки, с ноготками-френч. Пальцы двигались легко и свободно. Но только в ее фантазии. В реальности уродливая рука покоилась на застиранной посеревшей простыне и плевать хотела на силу мысли. Чудо не произошло. Мария констатировала этот факт стоном и бросила беспомощный взгляд на доктора.

— Знаете, на кого вы сейчас похожи? — дождавшись, когда Мария отрицательно покачает головой, он продолжил: — На слизняка. Который оказался на автостраде. Мимо, шурша шинами по мокрому асфальту, проносятся машины. А слизняку нет никакого дела до того, что творится вокруг. И даже заметив, что на него надвигается огромное черное колесо, слизняк продолжит лениво лежать, готовый покорно принять свою участь. Так вот, стоило ли мне вытаскивать вас с того света, чтобы любоваться вашей никчемностью?

Сначала Мария не поверила своим ушам. Потом ее охватило праведное негодование. Да что себе позволяет этот заштатный докторишка? Так на протяжении многих лет унижал ее единственный человек, но это было очень давно. В голове отчетливо прозвучали слова Джефа: «Никогда никому не позволяй себя оскорблять. Только ты знаешь, что представляешь из себя на самом деле. Только ты можешь быть себе судьей». Мария окинула доктора гневным взглядом: уж он точно не имеет ни малейшего представления, через что ей пришлось пройти, чтобы чего-то добиться в жизни. И ее передернуло. Доктор наслаждался ее реакцией, смаковал ее эмоции, упиваясь безответностью. Влепить бы ему хлесткую пощечину, такую, чтоб его голова дернулась в сторону. Тогда это отвратительное выражение сотрется с его лица…

Мария с удивлением заметила, что выражение лица доктора действительно изменилось. Теперь он улыбался как ни в чем не бывало. Такая разительная перемена нашла объяснение — доктор указал жестом на кровать, и Мария увидела, что кисть ее руки приподнята над простыней, а пальцы распрямлены и растопырены.

Мария рассмеялась, радуясь как ребенок. Он спровоцировал ее, и это сработало. Но ее настроение испортилось, когда она услышала брошенное доктором:

— Теперь я знаю, что вас мотивирует. Мои меткие сравнения. Я попал в яблочко.

Робкая, начавшая зарождаться симпатия сменилась неприязнью. Мария демонстративно отвернулась.

Доктор же достал из кармана небольшой эспандер и положил на тумбочку:

— Свободного времени у вас, в отличие от меня, очень много. Можете позволить себе развлечься. Эспандер хорошо развивает кисть, а значит, и речь. Как знать, может, уже скоро мы будем мило беседовать о вашем Джоне.

1.4

Отец Марии часто повторял: «Путь к большой цели состоит из маленьких шажков. Проходи один километр в день в нужном направлении и сама не заметишь, как окажешься на вершине». Кто бы мог подумать, что однажды для нее такой целью станет эспандер, лежащий на краю старой больничной тумбочки. Если кто-то есть там, наверху, то он явно любит пошутить. Вот только Марии было не до смеха. Потерять вмиг всё после того, как познала сладость триумфа и начала жить, наслаждаясь плодами своих трудов, — такое ей не представлялось даже в самом жутком кошмаре.

Мария была уверена, что затея с эспандером обречена на провал. Но просто лежать, ничего не предпринимая, было еще хуже, чем совершать заведомо бесплодные попытки. Ей очень не хватало Джефа. Он бы поддержал ее, нашел нужные слова. А теперь она осталась наедине со своей беспомощностью. Мария подумала, что мог сказать Джеф, если бы был рядом. «Нет нерешаемых задач, — прозвучал в голове его мягкий голос. — Можно справиться со всем. Раздели задачу на простые части и действуй».

Элементарное действие превратилось для Марии в невыполнимую миссию, состоящую из нескольких этапов: оторвать руку от постели; отвести руку в сторону ровно до того места, где лежит эспандер; взять его деревянными, негнущимися пальцами; перенести, не уронив на кровать.

Всё застопорилось уже на первом. Или рука внезапно стала весить тонну, или земля превратилась в гигантский магнит, а рука — в стальную иголку. Обе версии казались Марии одинаково правдоподобными— поднять руку не получалось, как бы она ни напрягалась. Ее дыхание сбивалось, на лбу выступили капли пота, но рука всё так же покоилась на застиранной простыне.

Только к вечеру ей пару раз удалось задержать руку в воздухе на несколько секунд, прежде чем та с глухим стуком упала на кровать. Видимо, придется застрять в этой ужасной палате навечно. Мария окинула взглядом облупленную желтую краску на грязных стенах, ржавый потек на потолке, и сердце наполнилось жалостью к себе. Почему она здесь? Почему именно она? Мария тихонько заскулила.

— Если реветь белугой, а не тренироваться, вряд ли вы когда-нибудь встанете с койки. Вы снова разочаровываете меня, — Мария вздрогнула, услышав голос доктора. Он остановился в дверях, наблюдая за ней и кривя губы.

Мария подумала, что доктор обладает суперспособностью — приходить не вовремя. Вчера он опоздал, пропустив большую часть ее агонии, а сегодня заявился не тогда, когда она упорно тренировалась, и не тогда, когда она уже взяла бы себя в руки. Он пришел в момент ее слабости.

Между тем доктор достал из кармана пакет, такой же как и вчера, и совершил те же манипуляции. Если в пакете было лекарство, то зачем его было давать Марии сегодня, когда она не собиралась умирать? В тот раз лекарство подействовало быстро, слишком быстро. Но любой врач предпочел бы инъекцию оральной форме препарата в случаях, когда счет идет на минуты. Мария запутывалась в своих заключениях всё больше и больше.

— Что это? — спросила она, не особо надеясь получить ответ.

— Высокопитательная, полностью усваиваемая смесь, специально разработанная для таких случаев, как у вас.

Ответ ничего не разъяснил, напротив, породил множество вопросов. Кому придет в голову кормить агонизирующего человека? Почему питание в считаные секунды сняло болевой синдром? Содержатся ли в нем сильнодействующие наркотики? И что за «такой» случай у Марии?

Доктор не собирался задерживаться и проявлять какой-то интерес к состоянию пациентки, потому ушел быстро. Ровно в девять он вернулся — Мария определила время по расположению стрелок, они образовали прямой угол в левом верхнем секторе круга беспокойно тикающих часов. Снова в набухшую вену Марии поступила сначала прозрачная жидкость, а потом золотистая. Перед тем как ее сознание отключилось, Мария успела подумать, что один из препаратов явно обладает снотворным эффектом.

1.5

Прошла неделя, прежде чем Марии удалось взять эспандер. Неделя ее бесконечных попыток приручить собственную руку, чаще всего безуспешных: то рука совершенно не хотела подниматься, то отказывалась двигаться в заданном направлении. Она будто принадлежала старой механической кукле, шарниры которой давно пришли в негодность — настолько плохо гнулись пальцы. Когда они наконец слабо обхватили твердую резину эспандера, Мария возликовала. Она осторожно оторвала руку от тумбочки, и сразу же тишину палаты нарушили громкие редкие хлопки. В дверном проеме стоял доктор. Он демонстративно аплодировал, причем на его лице застыло саркастическое выражение. Мария вздрогнула, пальцы предательски разжались, и эспандер покатился прямо под ноги доктору. Он подобрал его, покрутил в руках и, вопреки ожиданиям Марии, не отдал ей, а положил на тумбочку.

— Плохо, Мария. Тренируйтесь усерднее, — холодно произнес он.

Мария со стоном отвернула голову и смежила веки. К занятиям она вернулась только после того, как скрипнула, закрываясь, дверь.

Лишь к концу следующего дня эспандер оказался рядом с Марией на кровати. Она старалась не задеть его ненароком, чтобы он не упал на пол. Оттуда ей его точно не достать. В глубине души Мария надеялась на похвалу или хотя бы на одобрение, но доктор снова был недоволен. Мария судорожно сжала эспандер, боясь, что доктор отберет его, и ей снова придется повторять всё сначала. Так и случилось. Игнорируя жалкие попытки сопротивления, он отнял у нее эспандер и положил на ее левое колено.

— Вы совершенно забыли о правой руке. Если вам прекрасно хватит и одной, чтобы жить долго и счастливо, я не спорю. Но с двумя руками живется веселее. К тому же вам всё равно нечем заниматься, так что развлекайтесь, — Мария опять услышала в его словах издёвку. С каждым днем доктор нравился ей всё меньше и меньше.

«Развлекалась» Мария еще неделю. Теперь у нее получалось перекладывать эспандер из руки в руку, сжимать его — несильно, но всё-таки это было значительно лучше, чем никак. Дни напролет, с утра до вечера, практически беспрерывно она жала его и смотрела в окно-витрину на пустой коридор. За окном никто никогда не проходил, кроме лечащего врача. Ни разу она не видела ни уборщиц, ни санитарок, разносящих еду и утки для больных, ни медсестер, везущих на тележках таблетки и заранее наполненные шприцы для инъекций. Раньше она не обращала на это внимания, потому что его полностью поглощали попытки завладеть эспандером. Зато сейчас пустота коридора настораживала.

Коридор был не только пуст, но и нем. Даже в отдалении не раздавалось никаких звуков — ни голосов, ни хлопков дверей, ни дребезжания колес каталок. Только пугающая тишина. Иногда она разбавлялась торопливыми шагами доктора. Он приходил к Марии три раза в день: первый — в девять часов утра, второй— в полдень, покормить ее странным субстратом, третий — в девять на вечерний обход.

В один из таких обходов доктор подкинул ей новую игрушку — вязаный шарик, набитый горохом, и рассказал, что с ним делать. А через пару дней он принес ей две небольшие плошки. Одну— пустую, другую — с фасолью и чечевицей.

— Помните сказку про Золушку? Никогда не задумывались, что мачеха на самом деле желала своей падчерице только добра. Перебирать крупы очень полезно для мелкой моторики.

Мария смотрела прямо перед собой, плотно сжав губы. Доктор издевался, не иначе. После его ухода она попробовала захватить пальцами фасолинку, но у нее ничего не вышло, и она в сердцах скинула плошки вниз.

— Так вы никогда не заполучите принца, — покачал головой ее мучитель, увидев разбросанную по полу крупу. — Вдобавок останетесь немой. Впрочем, может, это не так уж и плохо. Что-то подсказывает мне, что характер у вас неважный. Но если вас вдруг посетит идея пообщаться со мной, сначала убедитесь, что ваш язык не прирос к нёбу. Подекламируйте стишки на досуге.

Теперь доктор приносил плошки каждое утро и уносил вечером, с удовлетворением отмечая, что на дне второй плошки с каждым днем оказывается всё больше фасолин. К тому же часто он заставал Марию бубнящей один и тот же детский стишок. Обычно она замолкала, стоило ей заметить его появление. Но несколько раз она с каким-то отчаянным упрямством, глядя на него так, будто он виновен в ее несчастьях, продолжала говорить. Она путала слова, глотала слоги, неверно произносила звуки, но он всё равно знал, какую потешку она твердит:

«Идут на горку Джек и Джилл,

Несут в руках ведерки.

Свалился Джек и лоб разбил,

А Джилл слетела с горки.

Заплакал Джек, а тетка Доб,

Склонившись над беднягой,

Спешит ему заклеить лоб

Коричневой бумагой».

Иногда она плакала при этом. И он догадывался — причина не в том, что ей тяжело даются слова.

Мария часто рассказывала эту потешку Адаму. Она помнила ее еще с детства, одну-единственную. Но Адаму она не надоедала. Всякий раз, когда Люси приходила с сыном, он забирался на колени к Марии и требовал, чтобы она рассказала ее. Наверное, ему нравилось, что Мария в такт речи раскачивала его, а в конце непременно громко чмокала в лоб.

Мария скучала по Адаму, Джефу и Люси. Она устала задаваться вопросом, почему друзья не навещают ее и даже не звонят.

Она вдруг стала никому не нужной.

Конечно, Джеф понял, что проект всей его жизни закончился оглушительным фиаско, и нашел себе новую талантливую протеже. А Люси нужны были только ее деньги, которых Мария никогда не жалела на Адама. Выгодно иметь богатую и знаменитую подругу, а калека кому нужна? Все исчезли из жизни Марии, будто их никогда и не было. Прав был ее отец, любивший повторять: не привязывайся ни к кому, люди имеют свойство растворяться в воздухе, как только ты перестанешь им быть полезной.

Глава 2

2.1

Время шло. Дни, сменяющие друг друга, были похожи как близнецы. И Мария в конце концов потеряла им счет. На самом деле прошло полтора месяца, за которые никто так и не вспомнил о ней. Единственный человек, которого она видела — доктор, приходил к ней в одни и те же часы, проводил уже привычные манипуляции и спешно удалялся. Длительные тренировки дали свои плоды — чувствительность рук восстановилась, пальцы вновь стали подвижными и послушными, кожа приобрела привычный оттенок. Речь звучала чище, только ее скорость оставляла желать лучшего. Теперь у Марии появилась уверенность, что доктор поймет сказанное и не будет нервничать, играя в «угадайку». Вопросов у Марии накопилось немало, и на все она жаждала получить ответы.

Как только доктор явился на утренний обход, Мария приступила к расспросам.

— Где я?

Тонкие губы доктора криво изогнулись:

— Судя по вашему воинственному виду, сегодня вы решили меня допрашивать? Помнится, я отвечал вам на этот вопрос. Или ваша амнезия прогрессирует? Вы в больнице, Мария.

— В Нью-Йорке слишком много больниц.

— А в Найеке только одна больница, и именно в ней вы находитесь.

— В Найеке? Вы шутите?

Мария всмотрелась в его лицо, чтобы понять, не лжет ли он ей. Как она могла очутиться в этом маленьком, тихом городке, отделенном от Манхэттена Гудзоном? После автокатастрофы она бы попала в больницу Святого Павла. Но то, что Мария находится не в ней, стало ясно с того момента, как она пришла в себя. Кто мог отвезти ее в больницу, находящуюся в другом городе, да еще и удивительным образом похожую на приют для бродяг.

— Почему я здесь?

Доктор присел на стул и сложил руки на груди.

— Вас привезли. Семья туристов обнаружила вас в полубессознательном состоянии на лесной дороге. Вы успели сказать, как вас зовут и что-то про нападение зверя, а потом потеряли сознание. В себя вы так и не пришли. Ни документов, ни телефона при вас не оказалось.

— Погодите… какого зверя?

— Лесного, Мария.

Мария почувствовала, что ей не хватает воздуха, она оттянула рукой ворот больничной сорочки, словно это могло помочь. Доктор рассказывал не про нее. Он ошибся. Перепутал записи или что-нибудь в этом роде.

— Этого не может быть. Мы с моим концертным директором возвращались домой после выступления. Он плохо себя чувствовал и, вероятно, не справился с управлением. Это Манхэттен. Там нет леса и лесным зверям взяться неоткуда.

— Напоминаю, вас нашли в окрестностях Найека.

— Это какая-то ерунда. Я же не могла сюда телепортироваться. Что говорит полиция? Вы сообщили им, что я пришла в себя?

— Полиция поставлена в известность. К сожалению, вашу личность не удалось установить. Похожих на вас женщин в розыск не объявляли.

— Я хочу с ними побеседовать. Они опрашивают людей и в худшем состоянии.

— Исключено, Мария. Ваше психическое состояние нестабильно. И общение с полицией никак не будет способствовать моей задаче поставить вас на ноги. Но мы можем записать всё, что вы скажете, на диктофон и передать полицейским. Если они решат задать вам уточняющие вопросы после того, как прослушают запись, мы будем готовы на них ответить. Или так, или никак, Мария. Согласны?

Мария нахмурилась, но кивнула:

— Конечно.

Буквально через несколько минут доктор принес диктофон, положил его на тумбочку и начал опрос.

— Имя. Фамилия. Возраст. Род занятий, — спросил он сухо.

— Мария Соул. 29 лет. Пианистка и композитор.

— Точная дата рождения.

Мария на миг испугалась, что память подведет ее, но ответы приходили на ум легко.

— 15 сентября 1995 года.

— Адрес.

— Манхэттен. Парк Авеню, 390, Левер Хаус, пентхаус.

— Расскажите о последнем дне, оставшемся в памяти.

Мария в подробностях рассказала о концерте в Карнеги-холле, специально называя фамилии участвовавших в нем артистов, надеясь, что полиция опросит их, и они подтвердят — Мария физически не могла в этот день находиться в Найеке.

— Кому из ваших родственников или близких я могу сообщить о вас? Родителям? Мужу?

— Родителей нет в живых. Я не замужем. Сообщите моим друзьям Люси Мейсон и Джефри Коннору.

Мария продиктовала номера телефонов Люси и Джефри, которые, к счастью, помнила наизусть.

2.2

После ухода доктора в голове Марии творился полнейший беспорядок. Ее теория об аварии потерпела крах. В случае автокатастрофы она просто не могла бы попасть в эту затрапезную лечебницу в маленьком городишке. Тем более доктор назвал другую причину ее нахождения здесь. Но что она могла забыть в Найеке? Да еще и в лесу. Мария не любила туристические походы, красота здешних лесов ее не привлекала. Ей вполне хватало прогулок в Центральном парке, расположенном неподалеку от дома.

Единственная версия, которая казалась Марии более-менее логичной — похищение. Да, ее могли похитить ради выкупа или какой-то маньяк завез ее в свое логово в лесу. Мария знала, что среди ее фанатов попадались люди с раскачанной психикой, они писали в комментариях на ее странице пылкие признания в любви, пожелания встретиться и даже оскорбления. Подробное содержание подобных посланий для Марии оставалось тайной — Джеф сам отвечал на комментарии и чистил всё, что выходило за пределы адекватного общения. Он ценил душевное спокойствие своей Мышки и показывал ей только вдохновляющие отзывы.

Каких-то странных событий Мария припомнить не могла. Ей никто посторонний не звонил— ее личный номер знали только Джеф и Люси. Ее никто не преследовал. Правда, после каждого концерта в гримерке ее ждала корзина белых роз одного и того же сорта. В цветах ни разу не было карточки отправителя. Но сейчас этот внезапно всплывший в памяти факт насторожил ее.

Если предположить, что кто-то каким-то образом увез ее из Манхэттена, то картинка складывалась, хоть и не безупречно. Возможно, ее удерживали в лесу какое-то время. К тому же похититель однозначно псих. Иначе как объяснить то, что он сделал с ее ногтями. Так или иначе, Марии удалось бежать, но не посчастливилось встретиться со зверем. Волком? Медведем? Мария понятия не имела, кто водится в здешних местах. Однако зверь не загрыз ее насмерть, и ей удалось добраться до дороги и попросить о помощи. Только почему она ничего не может вспомнить об этом?

Еще одна мысль отчаянно билась в раскалывающейся от боли голове Марии — ее похищение было бы довольно громким делом, освещаемым прессой и телевидением. Ее бы искали. Сенсационная новость всколыхнула бы не только Штаты, но и весь мир. СМИ обсасывали бы ее со всех сторон, словно сладкую косточку. Статьи о ее исчезновении пестрели бы на первых полосах всех печатных изданий, сотни диванных экспертов, псевдодрузей и псевдознакомых, желающих засветиться, вещали бы с серьезно-печальными лицами полную чепуху в студиях популярных телепередач. Уж они-то прошлись бы вдоль и поперек по ее личности, смакуя как откровения несуществующие подробности ее жизни. Всё время они жили в условиях дефицита информации о Марии, и им оставалось лишь довольствоваться фантазией и верить в свои и чужие сказки. За время карьеры Мария ни разу не становилась героиней скандальных таблоидов. Пару раз ей приписывали связь с Джефом, но слишком робко, слишком деликатно, с частым употреблением слова «возможно». Мария в ужасе подумала, что на какое-нибудь шоу заявится Дерек Майлз. Интерес к его персоне в последние годы снизился, и ему как воздух был необходим пиар. Можно было только надеяться, что если он не смолчит, то хотя бы придумает трогательную историю об их отношениях.

В таких условиях под прессингом общественности полиции пришлось бы проявить куда большее рвение в расследовании ее исчезновения. Полицейские же уделяли внимания ее персоне не больше, чем спившейся бездомной.

Весть о том, что Мария нашлась и пришла в себя после шести месяцев комы, стала бы не менее горячей сенсацией. Как только полиция сообщит об этом прессе, в больницу хлынут толпы репортеров в надежде проникнуть внутрь и сделать пару снимков.

Эти мысли занимали Марию ровно до того момента, как пришел доктор, чтобы затолкнуть в нее очередной пакет питания. Не успел доктор набрать питание в шприц, как на него посыпался шквал вопросов.

— Когда меня заберут отсюда? Люси и Джеф уже приехали за мной?

— Мария, те номера, что вы дали недоступны.

— Но Джеф никогда не менял свой номер. Ерунда какая-то, — растерянно пробормотала Мария. — Вы хотя бы сообщили в полицию о том, что я пришла в себя?

— Конечно, Мария.

— Репортеры уже здесь?

— Что, простите?— доктор удивленно уставился на нее сквозь линзы очков, и это повергло Марию в смятение.

— Репортеры, которые желают узнать о моем самочувствии.

— То, что вы вышли из комы с теми повреждениями, что у вас имелись, это, конечно, чудо, — рассмеялся он. — Но не настолько, чтобы устраивать шумиху. Возможно, этому случаю посвятят пару-тройку строк на седьмой странице «Вечерних новостей Найека».

— У вас странное чувство юмора, — снисходительно заметила Мария. — Завтра утренние газеты всего мира будут кричать наперебой об этом!

— Почему вы так считаете?— доктор усмехнулся и сложил руки на груди.

— Я же Мария Соул! — градус ее возмущения возрастал с каждой минутой. Чтобы в самом деле ничего не знать о ней, а не придуряться, как сейчас, он должен был быть слепым на оба глаза и глухим на оба уха, и в придачу жить в закрытой консервной банке.

— Я на память не жалуюсь.

— Я пианистка.

— Я помню. Вы утром говорили об этом. Может, в городской газете упомянут и вашу профессию.

— Я обладательница пятнадцати престижных музыкальных премий, участвовала в трех мировых турне! Написанные мной композиции становились хитами. Мое имя известно во многих странах, — Мария распалялась всё больше и сама не заметила, как перешла на крик.

— Угу, — пробормотал доктор, набирая в шприц питание. — Вот только в Найеке о вас никто ничего не слышал.

Щеки Марии пылали, она раскрыла рот, чтобы произнести гневную тираду, но смогла выдохнуть только возмущенное:

— Это уже издевательство, доктор… — она бросила взгляд на бейджик. Буквы не плыли, но прочитать его имя не получалось, сколько бы она ни напрягала зрение.

— Кларк. Доктор Кларк. Мария, над вами никто не издевается. Я уже понял, что вы считаете себя великой пианисткой.

— Считаю? О нет! Я и есть пианистка, — назвать себя великой у нее не повернулся язык.— Довольно известная пианистка.

Доктор кашлянул, придвинул стул и уселся на него, сцепив пальцы в замок.

— Мария, так иногда бывает. Есть такое явление, описанное в медицине как подмена воспоминаний. Случается у некоторых пациентов, длительное время находившихся в коме. Ваш мозг воспроизводил что-то вроде снов, которые сейчас вы принимаете за свои воспоминания.

Ладони Марии взметнулись к ушам, плотно закрывая их. Только не слышать этот бред. Она плотно зажмурила глаза. Только бы не видеть доктора. Это неправда. Это не может быть правдой. Просто этот человек хочет отнять ее личность, превратить ее в пустое место, в тень без имени и прошлого.

— Я Мария Соул, и я известная пианистка, — повторяли ее губы, сначала тихо, а потом всё громче и громче, перекрикивая его размеренную речь — он что-то пытался ей втолковать.

Когда она немного успокоилась и открыла глаза, то увидела Кларка, который сидел на стуле в той же позе и смотрел на нее. Она подумала, что со стороны выглядит совсем спятившей.

— Мария, у меня есть одно предложение, — мягко произнес Кларк. — Вы мне будете рассказывать ваши воспоминания, и мы попробуем разобраться, что имело место, а что вам привиделось.

Его ровный доброжелательный тон поколебал ее уверенность. Вдруг он прав? Он врач, а она пациентка. Кто из них двоих может быть ближе к истине? Может, рассказать всё ему? Открыться? Довериться? Позволить незнакомцу судить о ней не по улыбающейся отфотошопленной фотографии с обложки дорогого журнала, а по содержимому черепной коробки и тому, что спрятано под ребрами? Можно ли при нем препарировать саму себя, чтобы разобраться, что с ней не так? Мария задумалась. Ее открытость можно было сравнить с платьем в пол с высоким воротом, наглухо застегнутым на сто пятьдесят мелких пуговок. С Люси она могла ослабить давление воротника и расстегнуть пару-тройку пуговиц. С Джефом позволяла себе чуть больше. Даже оставаясь наедине с собой, она не расстегивала платье до конца, а чтобы снять его не могло быть и речи. Для человека, который застегивает свою душу на все сто пятьдесят пуговиц перед тем, как выйти из дома, открыться кому-то сродни шагу с крыши небоскреба. И Мария приняла решение, занеся ногу над пустотой.

2.3

На поцарапанную поверхность тумбочки лег диктофон. Пока доктор отсутствовал, Мария успела пожалеть о принятом решении. Она не любила разговаривать с людьми, особенно рассказывать о себе. Единственным способом общения с миром, который она признавала, была музыка. Она точно передавала все ее чувства, мысли, переживания.

Нажатие на кнопку, и крошечный красный огонек возвестил о начале записи.

— Расскажите о вашей семье, — Кларк сел на стул у кровати.

Мария медлила. Она не знала, с чего начать. Доктор терпеливо ждал, будто понимал ее состояние.

— Рита, моя мать, умерла при родах. Я ничего о ней не знаю, кроме того, что она была очень красива — видела ее на фотографиях в семейном альбоме. Отец о ней не рассказывал. Через четыре года после ее смерти он женился на Кейтлин, своей костюмерше.

— Какие у вас были отношения с мачехой?

— Прекрасные. У нее не могло быть детей, и она относилась ко мне как к дочери. Она говорила, что полюбила меня еще тогда, когда я была в материнском животе. Она дружила с Ритой, но на мои расспросы о маме отвечала только, что та была самой замечательной женщиной из всех, что ей довелось знать.

Мария не раз слышала, что знакомые за глаза удивлялись, как импозантный Джонатан Соул после смерти красавицы-жены мог связать жизнь с такой дурнушкой — большеротой, с глазами чуть навыкате и очень худой. Некоторые подозревали, что она его приворожила, но ее секрет состоял в теплом, добром сердце, которым она обладала.

— Кейтлин оставила работу ради меня. Заступалась, когда отец был не в духе. Он всегда много требовал, а Кейтлин пыталась изо всех сил урвать для меня кусочек детства. Даже просила Розу, помощницу по хозяйству, приводить к нам дочь, мою ровесницу, чтобы я могла хоть с кем-то побегать по саду.

— Отец был слишком строг с вами?

— Он лепил из меня знаменитость. Говорил, что талант — это выдумка лентяев. На самом деле— это не более чем ежедневный адский труд, когда ты жертвуешь сном, посиделками с друзьями, отношениями с противоположным полом и с родными людьми, да всем, чем только можно пожертвовать, ради цели,— я горько улыбнулась.— Отец любил играть. Он играл потрясающе. Дом полнился мелодиями, завораживающими меня и Кейтлин. А потом… Потом его руки изуродовал артрит. Он очень переживал, срывался на нас. Из первоклассного пианиста получился ужасный учитель. Он ругал меня за каждую фальшивую нотку, отчитывал за то, что я недостаточно усердна, недостаточно музыкальна, недостаточно умна. А как-то сказал, что врачи ошиблись с выбором. Мне тогда было семь. Я поняла, что он имел в виду, только гораздо позднее— он винил меня, может, и неосознанно, в смерти матери. Кейтлин говорила, что всё из-за моей внешности. Я слишком напоминала ему Риту.

— Его не интересовала моя успеваемость в школе. Он говорил: тому, кто играет как бог, простят, если он не знает, где находятся Гималаи. Не распыляйся на второстепенное, иди к цели. Только цель была его, а не моя. Мне просто до безумия нравилась музыка, а известность совершенно не волновала. Моя цель заключалась в том, чтобы заслужить его одобрение и любовь. И я ее не достигла, как ни старалась. Знаете, какие были его последние слова? Не запори выступление! Он даже не обнял меня на прощание. Просто сел в машину и укатил вместе с Кейтлин в аэропорт. Они собирались на отдых в Испанию. За двадцать минут до моего выступления мне позвонили из полиции и сообщили, что мои родители погибли в автокатастрофе. Перед глазами всё плыло. Я еле дошла до рояля. Но я не могла подвести Джефа, убедившего старшего священника Риверсайдской церкви, что никому не известная пианистка сможет сыграть лучше любого органиста. Я не могла подвести отца и запороть всё. Отец так и не узнал, что я ничего не запорола.

Мария закрыла лицо ладонями и замолчала.

Первая пуговица на платье расстегнулась.

Глава 3

3.1

Марию раздражали слова доктора о том, что она ничего не смыслит в медицине. Конечно, доктор был прав — ее познания ограничивались редкими просмотренными сериалами вроде «Клиники», но даже их хватало, чтобы понять, что лечение не соответствует ее пышному букету болезней. Больше всего она боялась, что мышцы превратятся в желе. Ей не назначили ни аппаратную стимуляцию, ни обычный массаж, решив, что с нее будет довольно двух инъекций по вечерам. Причем одно из лекарств было простым снотворным.

— Расскажите, как вы собираетесь меня лечить?— спросила она, как только доктор появился в дверях с очередным ненавистным пакетом питания.

— Мария, продолжаем лечение в том же духе.

— То есть и дальше ничего не делаем?

— Вы получаете всё необходимое, — пакет шлепнулся на поверхность тумбочки, доктор развернулся, показывая, что не намерен продолжать беседу с пациенткой.

— Одна инъекция! Снотворное я не считаю. Не слишком ли интенсивно вы меня лечите?

— Мария, не ёрничайте, — широким шагом он подошел к койке. — Вам не к лицу. Вы получаете прекрасное лекарство, очень дорогое, я бы сказал, бесценное.

В дороговизну и бесценность лекарства Марии верилось слабо. Судя по обшарпанности палаты, дела с финансированием больницы шли совсем туго. А значит, на квалифицированность персонала и обеспеченность медикаментами и оборудованием особо надеяться не приходилось.

— Вы ведь доктор и прекрасно понимаете, что без массажа мои мышцы окончательно атрофируются.

— Вот в этом вы правы, Мария, здесь я доктор, и я прекрасно знаю, какие способы лечения эффективны, а какие будут как мертвому припарка.

— Знаете что, я совершенно не уверена в вашей квалификации, поэтому требую заменить мне лечащего врача.

Ее воинственный тон позабавил доктора, его губы расплылись в широкой улыбке. Он сунул руки в карманы халата и довольно покрутился на каблуках.

— Знаете что, Мария. Это не в моей компетенции. Такие вопросы решает главный врач. Так что вперед и с песней, — он указал рукой на дверь.

После этого он не стал задерживаться в палате, оставив Марию наедине со своими эмоциями. Невысказанные едкие слова крутились у Марии в голове. Он посмел издеваться над ней! Над ее болезнью. С таким отношением к пациентам его не возьмет ни одна уважающая себя клиника, ему самое место в больнице для бедняков. Хотя, по всей видимости, именно там он уже и работает. С мстительной улыбкой Мария представила, как первым делом посетит главврача и накатает жалобу на Кларка. Еще и в попечительский совет больницы напишет, чтоб жизнь ему медом не казалась. А еще сделает щедрое пожертвование больнице, чтоб хватило на хороший ремонт и на оплату профессионалам. Одна загвоздка — с методами лечения Кларка она встанет с постели только к глубокой старости, и то если повезет.

На везение ей никогда рассчитывать не приходилось, вся надежда была только на себя. Полная решимости как можно скорее поставить этого отвратительного докторишку на место, Мария скинула простыню на пол и тут же залилась слезами. Ее ноги, синюшные, исхудавшие, безжизненно покоились на простыне. Раньше простыня была цветной, но от многочисленных стирок выцвела, и по бледным розоватым и желтоватым округлым пятнам было совершенно непонятно, что за узор был на ней до того, как она превратилась в застиранную тряпку. На этом фоне выделялись своей почти неестественной белизной едва прикрывающие щиколотки по-детски трогательные кружевные носочки. Фокус, удавшийся с пальцами руки, повторить не удалось. Ноги не слушались, будто чужие. Устав бороться с ними и уже рыдая в голос от собственного бессилия, Мария хлопнула ладонями по бедрам. Раз. Другой. Третий. Ноги не чувствовали ничего. И Мария принялась молотить по ним кулаками, всё сильнее и сильнее, до тянущей боли в кистях, надеясь пробудить их чувствительность. Внезапно сбоку раздался насмешливый голос доктора:

— Вы серьезно полагаете, что ваши методы лучше моих?

Руки застыли на бедрах, застигнутые врасплох. Пальцы смяли тонкую ткань сорочки. Мария мысленно прокляла суперспособность доктора появляться не вовремя. Она вперила взгляд в серое полотно сорочки, раздумывая, как долго он наблюдал за ней. Ей было стыдно смотреть на него, и она с надеждой ждала, что доктор так же быстро испарится, как и возник. Но он испаряться не собирался.

— Я пришел сказать, что с завтрашнего дня вам назначен массаж, — наконец произнес он. — Но вижу, вы и сами неплохо справляетесь. Не так ли?

— Не так, — огрызнулась Мария, но потом, так же не поднимая головы, добавила: — Спасибо.

3.2

На следующий день утренний обход плавно перетек в процедуру массажа. Без лишних церемоний доктор задрал подол сорочки Марии и начал активно разминать переднюю часть бедра. Перед этим он не смазал руки кремом, не разогрел их и даже не помыл.

— Что вы делаете?— Мария возмущенно одернула сорочку и прижала ее руками к телу, не пуская Кларка выше. Она ожидала увидеть настоящего массажиста, а не дилетанта.

— Это называют массажем, Мария, — как умственно отсталой пояснил он.

— Сомневаюсь. Почему вы не разогрели руки? Даже не помыли их!

— Вам-то какая разница? Вы всё равно ничего не чувствуете, — усмехнулся Кларк.

И действительно, Мария ровным счетом ничего не чувствовала. Только то, что она внимательно следила за его движениями, давало ей уверенность в том, что доктор на самом деле разминает ее ногу, а не поглаживает простыню рядом с ней. В эффект от действий Кларка Мария не верила, так мог массировать любитель, а не профессионал.

— Кто вы такой?

Доктор на мгновение отвлекся от своего занятия. Видимо, вопрос пациентки оказался слишком неожиданным.

— Мария, вы меня пугаете. Я ваш лечащий врач. Ну же, вспоминайте.

— Врач? Какой? — задумчиво произнесла Мария. — Невролог? Психиатр? Терапевт? Массажист? Неужели вы такой уникальный? Или в вашей больнице настолько всё плохо с кадрами, что по ночам вы еще моете коридоры?

О том, что в этой дыре каждый день убирают, свидетельствовали стойкий запах хлорки по утрам и высохшие разводы от тряпки на полу.

— Вообще-то, я нейрохирург. Но для вас я всё то, что вы перечислили. С коридорами только не угадали.

— Если вы остальные обязанности выполняете так же, как делаете массаж, то мне искренне жаль ваших пациентов. Как только Джеф заберет меня отсюда, мы найдем самого лучшего массажиста, который будет ответственно подходить к своей работе, а не бестолково водить ладонями.

— Мария, я смотрю, у вас сегодня сильно чешется язык. Давайте извлечем из этого пользу. Расскажите о своих друзьях. Если вы открыли рот, чтоб отказаться, закройте и дослушайте меня. У меня есть кое-какие новости о них. Так что предлагаю обмен информацией.

Мария мысленно поблагодарила Бога. Ну наконец-то! Неудивительно, что с подобным отношением к работе, Кларку понадобилось два дня, чтобы дозвониться Люси и Джефу, и теперь друзья наверняка готовятся к выписке и, может быть, даже сегодня к вечеру заберут ее из этой отвратной лечебницы.

— Хорошо. Спрашивайте.

— Расскажите мне о друзьях детства.

— О, у меня их было много! Ровно восемьдесят восемь друзей.

— Серьезно?— Кларк приподнял брови, и его лоб прочертили несколько продольных складок.

— Серьезнее не бывает. Тридцать шесть черных и пятьдесят два белых друга.

— Вы сейчас явно не о людях.

— О клавишах рояля. Кроме них, у меня никого не было. Да, я играла с Корой, дочерью кухарки. Но она проводила время со мной только потому, что ей приказывала мать.

— Если у вас и в детстве был такой же характер, то я понимаю Кору.

— Да нет же. Дело в том, что я опасалась других детей и взрослых и совершенно не знала, как вести себя с ними. Пока другие дети развлекались на аттракционах в парке и ели бургеры в кафе, я учила ноты. Пока мои сверстники тайком пили пиво на школьных вечеринках и зажимались в темных углах, я играла Бетховена. Всё мое детство и юность занимала музыка.

— Мария, а как в вашу жизнь сумела затесаться Люси?

— Совершенно случайно. Мы познакомились в парке.

Для Люси эта встреча стала судьбоносной, если бы она не произошла, то малыш Адам вряд ли бы появился на свет. Это случилось в ту зиму, когда Мария переехала на Парк-Авеню из родительского дома. Она тяжело перенесла смерть отца и Кейтлин, теряла в весе, перестала идти на контакт со знакомыми, часто плакала и целыми днями играла депрессивные вещи. Джеф сказал, что во всем виновата энергетика дома, и от него нужно избавиться, чтобы жить без якорей прошлого. Мария послушалась. Впрочем, она была в таком состоянии, что сделала бы всё, что бы он ни предложил. Если бы он нагрел руки на этой сделке и лишил ее имущества, она бы даже не заметила. Ей было совершенно всё равно. Все действия она выполняла механически и больше напоминала пустоголовую куклу, чем живого человека.

Джеф нашел совершенно потрясающий пентхаус. Его устраивало хорошее расположение, а Мария была очарована видом, который открывался на ночной Манхэттен, и небольшим садом, разбитым прямо на крыше небоскреба. Этот сад принадлежал только Марии.

Первое время Джеф боялся оставлять Марию одну, следил, чтобы она не забывала есть, чистить зубы и принимать душ, не подходила близко к раскрытым окнам, оставался ночевать с ней. Оберегал, успокаивал, утешал как мог. И сам не ожидал, что однажды зайдет, утешая, так далеко.

Джеф считал, что Марии в ее состоянии просто необходим свежий воздух, поэтому каждый день он тащил Марию в Центральный парк. Потом это вошло в привычку, и Мария каждый день гуляла по парку даже после того, как тоска притупилась.

Обычно она не обращала никакого внимания на окружающих. Наушники в уши и полное погружение в собственные мысли — вот рецепт хорошей прогулки, которому она постоянно следовала. В тот день Мария остановилась, чтобы переключить трек, и увидела ее, Люси. Она стояла, слегка пошатываясь, и неотрывно смотрела на пару лебедей, качающихся на глади озера. Рука, затянутая в коричневую кожаную перчатку, поглаживала живот, вторая цеплялась за ограду моста так, будто девушка боялась упасть. Легкое малиновое пальтишко и тонкий шерстяной ажурный берет не могли защитить ее от промозглой погоды. Холодный ветер беззастенчиво трепал волосы и, несомненно, продувал пальто. Именно одежда не по сезону и привлекла внимание Марии. Только подойдя ближе, она заметила черные потеки туши на лице девушки.

Не особо рассчитывая на ответ, Мария спросила, нужна ли помощь. Незнакомка могла промолчать, огрызнуться или ответить вежливое «нет». Этого было бы достаточно для успокоения совести Марии. Она бы пошла своей дорогой, и через несколько минут и не вспомнила бы о плачущей девушке. Но та уставила на Марию покрасневшие глаза и с горячностью прокричала:

— Он бросил меня! Сволочь! Чтоб ему пусто было. Сказал, делай аборт! А я не хочу!— она громко всхлипнула:— Но придется. Я и себя-то с трудом прокормить могу, не говоря уже о малыше. Так что спасибо, что поинтересовались. Помочь вы мне ничем не сможете.

Обычно Мария проходила мимо чужой беды, ускоряя шаг, чтобы сердце не успела затопить жалость. Она не отдавала бездомным всю наличность из кошелька и не приводила незнакомых расстроенных женщин домой. В этот раз система дала сбой, и Мария сама удивилась, когда с ее губ сорвались слова:

— Ошибаетесь, смогу.

Всю дорогу девушка молчала, хлюпала носом и утирала слезы, всё больше размазывая тушь по лицу. Шла как механическая кукла, такая же, какой была Мария всего месяц назад. Она назвала Марии свое имя, а потом полностью отрешилась, будто происходящее ее абсолютно не волновало. Она не смотрела по сторонам и не понимала, куда идет. Ей сказали идти — и она послушно побрела следом на хлипком поводке надежды. Люси не проявила никакого любопытства, оказавшись в роскошном Левер-Хаусе. Ее не поразило убранство холла и мерцание мрамора в свете массивных хрустальных люстр. Она смотрела вглубь себя и видела только пустоту. В лифте люди оглядывали ее и тут же отводили глаза, будто боялись быть уличенными в любопытстве.

На пороге квартиры Люси встала как вкопанная и, наверное, стояла бы еще долго, если бы Мария не попросила ее разуться и снять пальто. Она осталась в жидком свитерке с растянутыми рукавами и черных тонких брюках.

— Господи, как же вы не закоченели? — засуетилась Мария. — Вас надо срочно отпаивать чем-нибудь горячим.

Она усадила Люси на диван, укутала ноги шерстяным пледом и ушла на кухню заваривать чай, решив, что беременным кофе вреден. Джеф потом назвал Марию сумасшедшей, справедливо заметив, что Люси могла оказаться наркоманкой, алкоголичкой, мошенницей или воровкой. В тот момент у Марии не возникло даже подобной мысли. Она видела несчастную молодую женщину, готовую окончательно сломаться.

У Люси были серьезные проблемы. Хозяин кафе, узнав, что девушка беременна, выгнал ее с работы не заплатив. За съемную квартиру она задолжала, и хозяйка сегодня-завтра собиралась выставить на улицу. Люси видела выход только в том, чтобы последовать доброму совету своего бывшего и сделать аборт, а потом вернуться к матери в небольшую деревушку, откуда она сбежала после школы в поисках счастливой жизни.

— Он же живой! Он не виноват, что он получился, — она снова зарыдала, и руки, обхватывающие большую чашку с чаем, задрожали. Мария аккуратно забрала чашку и поставила на столик. От греха подальше. — Я должна любить его и заботиться о нем, а вместо этого мне придется его убить.

— Люси, ты никого не убьешь. Ты родишь здорового малыша и станешь прекрасной мамой. Я тебе обещаю.

В голову Марии пришла шальная мысль, почему бы Люси не остаться у нее. Пентхаус Марии был слишком большой для одного человека. В некоторые комнаты заходила только горничная, чтобы протереть пыль. Здесь хватило бы места Люси и ее малышу, но Джефу не понравилась эта идея.

— Мышка, дай ей денег и пусть идет с миром на все четыре стороны, — сказал он ей, попивая виски с содовой, сидя там же, где несколько часов назад ревела Люси, которая, уставшая от рыданий и разомлевшая после сытного ужина, уже спала в выделенной ей комнате.

— Не могу. Я обещала, что помогу ей.

— Мне кажется, в слово «помощь» ты слишком много вкладываешь. Ты совершенно ее не знаешь. А что такое маленький ребенок, ты даже не представляешь. Маленькие дети — источник немалого раздражения. Ты не сможешь играть, ты не сможешь творить. Уж поверь мне. У моей сестры двое. И я не прибил их только потому, что они мои племянники.

— Джеф, но я обещала.

Он поставил хайбол на столик, подошел сзади и подышал на ладони, разогревая их, а потом прикоснулся к плечам Марии. Она разомлела от чередующихся поглаживающих и мягких разминающих движений и прикрыла веки.

— Так не пойдет, — прошептал он в ухо, потом распрямился и продолжил поглаживать напряженную шею и плечи. — Знаешь, я сам найду ей подходящую квартиру и хорошего гинеколога, только давай в будущем ты не станешь делать широких жестов необоснованного человеколюбия, по крайней мере, не посоветовавшись со мной.

Джеф выполнил свое обещание — снял чистую и уютную квартирку в спальном районе и оплатил посещения врача. Мария купила для малыша кроватку, милые вещички, игрушки и всё то, что предлагал обрадованный продавец-консультант. Когда Джеф привез Люси кроватку и кучу пакетов из детского магазина, она замялась:

— Покупать вещи для нерожденного младенца — дурной знак, — еле слышно сказала она, но потом тряхнула головой и рассмеялась: — Но нет ничего дурного, в том, чтобы принимать дары от ангелов-хранителей малыша.

Несмотря на суеверия Люси, роды прошли быстро и практически безболезненно. Но на той фотографии, что она прислала Марии из роддома, она выглядела измученной. Лицо похудело и вытянулось, сосуды в глазах полопались, а под глазами залегли тени. При этом Люси счастливо улыбалась и прижимала к себе запеленутого краснолицего младенца. «Смотрите, какой красавец!» — так она подписала фото.

Красавцем Адам, так Люси назвала малыша, стал только к году. Его глазенки приобрели насыщенный синий цвет, темные волосенки выкатались, а вместо них выросли золотистые кудри.

Мать Люси, которая практически отреклась от нее, когда та рассказала, что беременна от бросившего ее мужчины, после рождения Адама оттаяла сердцем. Даже стала помогать ей деньгами. Но за всё время, что Мария знала Люси, она ни разу так и не приехала, чтобы повидать внука. Она жила в «далекой дыре», как говорила Люси, где именно находится эта дыра, Люси не уточняла. Она вообще не любила говорить о своем прошлом.

Папаша Адама так и не объявился. Отцовские чувства в нем не взыграли. Но в принципе Люси и не сообщала ему, что оставила ребенка.

Люси не унывала, она стала замечательной матерью. Еще и умудрялась зарабатывать, ведя кулинарный блог и администрируя пару сайтов. Мария не знала, каковы были ее доходы, но ей хватало денег на оплату счетов и обеспечение себя и малыша всем необходимым. Она даже пыталась несколько раз вернуть Марии и Джефу деньги, потраченные на нее.

— Вы познакомились в парке. И? — голос доктора вернул Марию в реальность.

— Я пригласила ее в гости. Так мы и подружились, — пожала плечами она.

— Коротко и ясно, — усмехнулся доктор.

— Просто не о чем рассказывать. Обычная женская дружба. Совместные походы по магазинам, прогулки, ничего интересного.

— А как вы познакомились с Джефом?

— Джеф — продюсер. Он часто посещал музыкальные школы, присутствовал на прослушиваниях и выступлениях в поисках юных дарований. Он заметил меня на финальном прослушивании в Манхэттенской консерватории. В тот же день мы подписали контракт.

Мария вспомнила, как он единственный из тройки продюсеров спросил, кто автор произведения, которое она играла. Для нее стало настоящим шоком, когда он назвал ее имя, ее, а не Дерека Майлза, бесспорного фаворита конкурса.

Позднее, спустя несколько лет, когда они валялись с Джефом на диване в обнимку, она спросила у Джефа, почему он выбрал ее.

— Ты случаем не прогадал? У Дерека редкий талант, и это видно невооруженным глазом.

— А у тебя душа. Не знаю кто как, а я заметил это сразу.

— Душа, — Мария разочарованно хмыкнула, она-то втайне надеялась на слова, что ее способности ничуть не хуже, чем у Дерека.

— Ладно, скажу честно, что повлияло на мой выбор. Мне бы не хотелось сейчас обниматься с Дереком, — он рассмеялся и громко чмокнул ее в щеку.

— Мое дебютное выступление состоялось на открытие Риверсайдской церкви после реконструкции, — продолжила она, не глядя на Кларка. — Джеф приложил немало усилий, чтобы убедить ее старшего священника. Событие освещалось в прессе. Прихожане, делясь впечатлениями, говорили, что не могли сдержать слез при звуках рояля, настолько музыка затронула их сердца. После службы сам старший священник подошел к Джефу и сказал, что почувствовал, как во время моей игры на церковь снизошла благодать. В этот день я потеряла отца и Кейтлин, и было бы вполне логично, если бы Джеф тоже исчез из моей жизни, заменив меня кем-нибудь менее проблемным, да тем же Дереком. Но Джеф остался оберегать и опекать меня, зная наверняка, что первые несколько месяцев после потери от меня вряд ли можно было ожидать каких-то результатов.

— А потом ваши отношения переросли в романтические? — предположил доктор.

— Нет. Какая романтика? — вполне искренне возмутилась Мария. — Нас не связывали никакие обещания и обязательства, кроме тех, что были указаны в контракте.

— Тогда секс, полагаю, тоже входил в его условия? — ехидно заметил он.

— Нет, он не был обязательным.

Марию раздражали слишком личные вопросы доктора, но она не кривила душой, говоря об отношениях с Джефом. Помимо работы, их связывало нечто большее, что не вписывалось в рамки общепринятых понятий. С ним было легко — легко работать, легко общаться на любые темы, легко заниматься любовью. Она доверила ему не только свою карьеру, но и жизнь. При этом в его жизнь Мария не вмешивалась. Она била ключом. Как он успевал при своей бешеной загруженности развлекаться, для нее оставалось загадкой. Его романы длились недолго, на светских раутах каждый раз его сопровождала новая пассия. Актрисы, певицы, модели сменяли друг друга, а Джеф смеялся над своим непостоянством, говоря, что его друзья уже делают ставки на то, сколько продержится очередная подружка.

Мария не ревновала, не чувствовала уколов самолюбию, когда на страницах журналов ей попадалась его фотография с какой-нибудь красоткой. Она оценивала только, насколько хорошо девушка получилась. Что касается Джефа, на фотографиях он всегда выглядел идеально — его прищуренные глаза лучились, а улыбка очаровывала. В реальной жизни он тоже был идеален, за исключением тех случаев, когда просыпался помятый, с жутким похмельем и сам не понимал, зачем бросил в клубе разочарованную подружку и уехал, причем не к себе, а к Марии.

Впрочем, Джеф часто относился к ним несерьезно. Мария вспомнила один случай. Вечером они смотрели бейсбол, развалившись на диване. Мария устроила голову на коленях Джефа, подложив под нее подушку, вяло следила за передвижением игроков по полю и почти засыпала — болельщик из нее был никакой. Джеф время от времени делал пару глотков из запотевшей бутылки «Будвайзера», а свободной рукой поглаживал волосы Марии. Трель звонка вынудила Джефа поставить бутылку на подлокотник дивана и взять мобильник. Мария невольно прислушалась к приятному женскому голосу. Неведомая девушка предложила Джефу провести этот выходной вместе, и когда Джеф ответил, что очень занят, она явно расстроилась и по-детски раскапризничалась, пытаясь уговорить его.

— Детка, я действительно не могу приехать. Сейчас я усиленно работаю над самым важным проектом в моей жизни. Так что прости, в другой раз, — он сбросил вызов и проговорил, снова принимаясь за пиво: — Нет, Мышка, так она долго не протянет. Две недели общаемся, а уже выносит мозг.

— Мария, расскажите немного о Джефе, — доктор вырвал Марию из приятного плена теплых воспоминаний.

— Джефа можно назвать баловнем судьбы. Ему всегда везло. Может, причиной тому было и не везение, а то, что он обладал особенным магнетизмом. Он нравился людям, всем без исключения.

— Так не бывает, Мария, — усомнился доктор.

— О, вы просто его не видели. Иначе бы и вы попали под его чары.

— Ну, это вряд ли, — поморщился Кларк. — У меня другие вкусы.

— Безусловно. Он не только обаятелен, но и хорош собой. Чем-то похож на вас, — Мария удивилась тому, что заметила сходство только сейчас, хотя сходством в обычном смысле слова это было сложно назвать. — У него тоже голубые глаза. Но у вас они бледные, уставшие, а у него яркие и сверкающие. У вас обоих светлые волосы, но у Джефа они золотистые, волнистые, со вкусом уложенные, а у вас, — Мария чуть не сказала мышиные, но вовремя подобрала другое слово, — а у вас с пепельным оттенком и зализаны назад, — Кларк поморщился, наверное, ему не понравилось слово «зализаны». — А еще у вас обоих тонкие губы, только у Джефа они часто улыбаются, а у вас недовольно кривятся, вот как сейчас. А еще…

— Мария, может, хватит сравнивать меня с вашим Джефом?

— А еще вы оба высокие. Вот только у него была спортивная фигура, а у вас… астеническое телосложение, так называется правильно, да?

— Прекратите, Мария. Я уже прекрасно понял, что в вашем понимании до Джефа мне, как до Луны. Давайте закроем эту тему.

— Хорошо. Вы говорили, что у вас новости о моих друзьях.

— Да, говорил. Джефу пока не удалось дозвониться, — Кларк прекратил массажировать ноги, поправил подол сорочки и укрыл их простыней. — А с Люси не всё так гладко. Тот номер, что вы мне продиктовали… Его не существует в природе. В телефонном справочнике штата данные о Люси Мейсон отсутствуют. Я подумал, что телефон мог быть оформлен на кого-то другого, и попросил ребят из полиции пробить вашу подругу по базам. Так вот, Люси Мейсон не имеет никакого имущества, ей не выдавалось водительское удостоверение, она никогда не оплачивала коммунальные услуги, налоги и штрафы. По всем возможным графам в сведениях о данном лице стоит прочерк. Либо вы что-то напутали, либо Люси Мейсон жила только в вашем воображении.

— Какая ерунда! — в груди волной поднялось негодование. Марии казалось, что она умеет держать свои эмоции на строгом поводке, но с доктором ее гнев превращался в бешеного пса, рвущегося с цепи. — Смешно полагать, что отсутствие имущества является фактом, опровергающим существование человека. Своей машины у Люси не было, поэтому вполне вероятно, что водительское удостоверение она не получала. Счета могли оплачиваться от имени хозяев квартиры. Так что ваши выводы выглядят нелепо.

— Мария, успокойтесь. Не надо брызгать на меня слюной. Я всего лишь допустил такую возможность. Так ведь вы любите говорить? Постарайтесь вспомнить что-то еще о вашей подруге. Было бы намного проще, если бы вы назвали ее адрес.

— Люси жила где-то в западной части Гарлема. Это всё, что я знаю.

Ее дом был одной из типовых краснокирпичных многоэтажек, построенных сразу после Великой депрессии. В этих домах с окнами, защищенными металлическими решетками и разбитыми под стенами грядками с луком, петрушкой и кресс-салатом, жила беднота. Здесь непременно на каждую грядку в потрескавшуюся землю втыкали колышек с белой табличкой, на которой черный силуэт собаки был перечеркнут красным. Обязательно в течение дня возле такой таблички гадила чья-то псина, пока ее владелец крутил в руках поводок и смотрел в другую сторону, делая вид, что увлечен разглядыванием машин, припаркованных у мусорных баков. В таких районах мусор вывозили редко, и вокруг переполненных баков, красующихся желтой кривой надписью «Машины не ставить!», образовывалась гора пованивающих черных пакетов. Картину дополняли вечно галдящие соседи и пьяные разборки.

По рассказам Люси ее дом выглядел не настолько печально. Джеф умудрился найти самое приличное место из возможного. По крайней мере, внутри жилище Люси казалось очень милым. Люси любила идеальный порядок. И фотографии Адама, запечатленного в квартире, это подтверждали. Но Люси стыдилась принимать у себя богатую подругу с Парк-Авеню.

— Сколько лет вы дружили?

— Почти четыре года.

— И за всё время Люси не пригласила вас с Джефом на барбекю на лужайке у дома и даже ни разу не обмолвилась, где живет?

— Вы так удивляетесь, будто знаете адреса всех своих друзей.

— Не знаю, — только Мария хотела сказать что-то вроде «ну вот видите», как он добавил: — Потому что их нет.

— Немудрено, — довольно хмыкнула Мария.

— Я целыми днями вкалываю на работе и не вижу смысла тратить время на людей, основная масса которых мне совершенно неинтересна, — очевидно, доктора задел ее тон, иначе с чего бы он так завелся. — Впрочем, по числу друзей вы не слишком меня обогнали.

— Постойте, я знаю, как найти Люси, — выпалила Мария, бесцеремонно перебивая его. — Пять лет назад она рожала в «Маунт Синай», больнице на Пятой Авеню, в картотеке должны были сохраниться данные о ней. Адрес и телефон — так точно.

— Я вам только что сказал о своей загруженности, а вы предлагаете мне играть в детектива. МиссисСоул, где вы потеряли вашу логику?

— Я ведь не прошу о многом! Если вам сложно отправить запрос в «Маунт Синай», то хотя бы сообщите эту информацию в управление полиции. Люси может знать то, что поможет следствию.

От снисходительно-ласковой улыбки прежней Марии Кларк бы растаял, но парализованной пациентке, да еще и не слишком приятной в общении, он мог отказать, не мучаясь угрызениями совести. Но к удивлению Марии, Кларк не отказал, он спросил дату рождения Адама и уточнил, является ли имя Люси полным.

Если бы только получилось дозвониться Джефу, это решило бы все проблемы и, возможно, пролило свет на то, что произошло с Марией. Доводы доктора, что Люси плод ее воображения, казались Марии смехотворными, они разбивались разумными контраргументами. Но мысль о том, почему при звонке Джефу в трубке слышны лишь длинные гудки, настораживала Марию. Обычно по телефону Джеф был доступен двадцать четыре часа в сутки.

Глава 4

4.1

Всю следующую неделю доктор продолжал сеансы массажа. Иногда Марии казалось, что чувствительность начинает возвращаться, но она боялась тешить себя глупыми надеждами. От Джефа вестей не было. Его телефон по-прежнему не отвечал. Доктор направил запрос в «Маунт Синай», но предупредил, что ожидание может затянуться.

Беседы при мигающем красным глазке диктофона продолжались. Одна из тем вывела Марию из состояния шаткого равновесия.

Когда доктор предложил ей поговорить о сексе, а диктофон подмигнул при этом как старый знакомый, Мария закашлялась.

— Вы издеваетесь?

— Отнюдь. Во-первых, вам нужно отвлечься в ожидании сведений о Люси. Во-вторых, сексуальность — неотъемлемый признак физического и психического здоровья. Может, ваш мозг блокирует неприятные воспоминания, связанные именно с этой частью вашей жизни, или, щадя вас, создает более радостную картину.

Мария с усмешкой подумала, что в таком случае ее мозг должен был стереть всю информацию о Дереке Майлзе, причем так, чтоб ее нельзя было восстановить. Никогда. Ни при каких обстоятельствах.

— Мне не о чем рассказывать, — она уткнулась взглядом в простыню, изучая плохо отстиранные пятна на посеревшей ткани.

Кларк усмехнулся.

— Да бросьте, Мария, ну неужели за столько лет на вас никто не покусился?

Видя, что Мария не реагирует на его провокацию, и не желая мириться с ее упорным молчанием, он принялся вкрадчивым голосом увещевать:

— Мне совершенно нет дела до вашей половой жизни. Я не собираюсь вас осуждать. Нам просто необходимо разобраться, что творится в вашей голове, а без анализа этой сферы воспоминаний мы не продвинемся дальше. Мария, будьте умницей. Отбросьте ложный стыд.

Ну, конечно, что ж тут такого постыдного рассказать как на духу то, что никому знать не следует? Выпотрошить то, что она запрятала слишком глубоко, махнуть рукой: перебирайте, анализируйте, делайте выводы? О Дереке не знали ни Люси, ни Джеф. Зато будет знать доктор Кларк. Если сделал шаг с крыши, назад пути нет.

Голос Марии предательски сел, поэтому пришлось прочистить горло.

— Не знаю, чем это вам поможет, — негромко начала она, — моей первой и единственной любовью был скрипач, Дерек Майлз. Ему, как и мне, повезло попасть в Манхэттенскую музыкальную школу. Если вы не в курсе, это престижная консерватория с мировым именем, в которую просто так не пробиться. За меня просуетился мой папочка. Он не верил в меня, поэтому дернул за нужные ниточки своих многочисленных связей. Дерек поступил сам. И неудивительно. Он играл виртуозно, чисто, божественно. Преподаватели прочили ему великое будущее, и я была уверена, что они правы.

— Я любила в нем всё: его точеный профиль, его огромные, карие по-детски наивные глаза, его волосы, спадающие на лоб крупными каштановыми кольцами, его длинные тонкие пальцы. А когда он улыбался, в груди что-то замирало. Каждый раз, как мы встречались взглядами, я жутко смущалась и чувствовала, как щеки начинают пылать. Сейчас это кажется такой несусветной глупостью, но тогда я грезила о нем постоянно, даже тогда, когда садилась за фортепиано. Подумать только, чувства к нему чуть не потеснили любовь к музыке в моем сердце. Вы верите в любовь, доктор?

Кларк не ответил. Смотрел куда-то мимо Марии в грязную желтую стену, словно думал о чем-то своем.

— В общем, скрипка в его руках превратилась в дудочку Крысолова. Она заманила меня туда, где мне не стоило оказываться.

— Имеете в виду его постель? — доктор внезапно отмер. — Судя по последней фразе, его дудочка вас не впечатлила.

Мария закрыла лицо руками и рассмеялась:

— Скорее наоборот. Он сказал, что чувствует себя дятлом, который долбит дупло в сосне.

— Хм... весьма образно, — доктор сморщил переносицу.

— Он не захотел быть дятлом. А я поняла, что всегда разочаровывала тех, кого любила. Отца, потом Дерека. Наш короткий красивый роман разбился о старую, скрипящую кровать в его комнатке в общежитии. Я не виню его в этом. Никто не хочет быть дятлом. Мне было обидно другое. Уже через пару дней за моей спиной перешептывались по поводу того, что я в двадцать лет впервые увидела… ну… вы поняли, о чем я. Что самое странное, когда мы сталкивались с ним в коридорах, он не здоровался со мной, будто это я нанесла ему непростительную обиду. Мы не общались с ним восемь лет. Потом наши пути пересеклись на сборном концерте. Это был не дятел, нет. Это был разжиревший пингвин. Фрак и белоснежная рубашка усиливали сходство. Казалось, стоит ему совершить неверное движение, и пуговицы накрахмаленной рубашки с треском разлетятся в разные стороны. Жесткий воротничок впивался в его расплывшийся подбородок. А улыбка не казалась уже столь чарующей. Она была заискивающей и липкой, такой же липкой, как пот его ладоней, которыми он жал мои руки. Я долго отмывала их в туалете филармонии. Так же долго, как мылась в душе после первого и единственного раза с ним.

— Да уж. Нерадостная история. Надеюсь, дальше вам везло больше.

— До конца учебы и еще пару лет у меня ничего ни с кем не было. Никто не смог очаровать меня настолько, чтобы не вспоминать о скрипящей койке Дерека. Наверное, это можно считать везением?

— А потом?

— А потом я спала со своим концертным директором и была весьма довольна. Это ведь не такая редкая практика. Можно сказать, продолжение профессиональных отношений, правда, в иной плоскости. Вы и сами это предполагали.

— Можете рассказать подробнее?

Мария поборола порыв ответить резко.

— Джеф не был дятлом. Дятел видит перед собой дерево, а мужчина видит женщину.

— Как-то вы скупы на слова, Мария.

Мысленно Мария приказала себе успокоиться. Спокойно. Дыши. Спокойно. И у нее даже получилось ответить довольно ровно.

— А что вы хотите услышать? Вам рассказать про позы, количество подходов и интервал между ними?

Теперь уже закашлялся доктор:

— И правда, Мария. Достаточно. Давайте на сегодня закончим.

В этот раз Мария не расстегнула пуговицы на платье — она вырвала их «с мясом».

4.2

К счастью Марии, доктор больше таких тем не касался. Беседы стали носить иной характер. Теперь Кларка интересовали какие-то незначительные детали ее жизни. Мелочи. Но он не уставал повторять, что каждая мелочь может иметь существенное значение.

— Расскажите, чем вы любили заниматься в свободное время. Может, готовка? Вышивание? Вязание?

— Внизу в Левер-Хаус есть ресторанчик, так что стоило спуститься на лифте, и отличный ужин был обеспечен. На моей кухне готовила только Люси, да Джеф делал тосты к кофе. Мой максимум — поставить в микроволновку китайскую еду. Правда, как-то раз я даже вязала. Я заболела воспалением легких и лежала в больнице. Когда я пожаловалась Люси на скуку, она принесла мне моток светло-серых ниток и спицы. Сказала, что вязание хорошо отвлекает и успокаивает. Это считается любимым занятием? Люси научила вязать лицевые и изнаночные петли. У меня получалось и довольно сносно. Рукоделие пожирало всё время между процедурами и обследованиями, но назвать его успокаивающим у меня язык бы не повернулся. Худо-бедно я связала длинную полосу резинки. Джеф только усмехался по поводу моего вынужденного увлечения рукоделием. Зато потом произошла забавная ситуация. Как-то, прогуливаясь с Люси, мы забрели на стихийный рынок на одной из улочек Гарлема. Если боишься лишиться сумочки, то Гарлем не самое лучшее место для прогулок. Но, несмотря на его дурную репутацию, с нами ничего страшного не произошло. Напротив, мы повстречали старушку, разложившую на деревянном шатком лотке свой нехитрый товар — вязаные ажурные шали, яркие пончо, детские кофточки (Люси притормозила именно из-за них). А я заметила свитер, который показался мне очень красивым и подходящим Джефу. Цветом он напоминал те нитки, которые я долго мучила в больнице. Конечно же, я купила его, оставив сдачу обрадовавшейся старушке. Джеф растрогался, он почему-то решил, что свитер я связала сама, а мне не хотелось его разочаровывать. Носил его очень часто, свитер был ему к лицу. А теперь скажите, считается ли вязание моим любимым занятием? — улыбнулась Мария.

— Нет, не считается, — покачал головой доктор. — Любимое занятие — это то, что приносит удовлетворение.

— Тогда музыка. Я люблю играть на рояле.

— То есть, отдыхая от игры на рояле, вы играли на рояле? — усмехнулся Кларк.

— Вроде того. А вы, позвольте угадаю, в свободное время читаете? Толстой, Манн, Гюго и Фрейд — ваши любимые авторы. Даже не сомневаюсь.

— Мария, чтобы чем-то заниматься в свободное время, нужно его иметь. А у меня его просто нет. Так сложились обстоятельства, но я не поверю, что вы ограничили себя лишь музыкой.

— Увы. В остальном я ничем не примечательная личность с весьма узким кругозором.

В последующем Кларк частенько устраивал Марии блицопросы, напоминающие шоу, которое шло по субботам, где нужно было дать ответ как можно быстрее, чтобы не сгорели очки. Он спрашивал о любимых животных, питомцах, пристрастиях в еде, фильмах, местах, где Мария проводила время, книгах, которые ей нравились. Единственный раз Мария солгала. Это был вопрос о любимом цвете. Мария назвала зеленый, хотя на самом деле любила голубой — цвет неба, которого она не видела почти год.

4.3

Из «Маунт Синай» ответили только спустя три недели. Ответ оказался неожиданным. За последние шесть лет роженица с именем Люси Мейсон в больницу не поступала. Не значились в их картотеке употребленные вместе с фамилией Мейсон Алисия, Люция, Люсьена и прочие созвучные имена, которые смог сочинить Кларк.

— Знаете, что я думаю, — Кларк уселся на стул, это означало, что он настроен на долгий разговор, — никакой Люси Мейсон не было, — игнорируя возмущенный вздох Марии, он продолжил: — Это ваше альтер-эго, Мария. Последние разговоры о мелочах были неслучайны. Наши специалисты составили ваш психологический портрет. Вы типичная домохозяйка, хорошая мать и супруга, но, к сожалению, неверная, — продолжать доктору пришлось, повысив голос, чтобы заглушить громкий смех Марии.

— Описанные вами отношения с Джефом Коннором свидетельствуют о том, что вы не осуждаете адюльтер, допускаете смешивание рабочих и личных отношений. Я бы сказал даже не личных, а близких отношений, слишком близких. Возможно, даже в целях получения покровительства.

Мария закрыла лицо ладонями, потом потерла виски — ее голова начинала болеть:

— Что за вздор вы несете? Сомневаюсь, что в этой дыре могут быть нормальные специалисты. И когда вам удастся связаться с Джефом, вы сами убедитесь в их непрофессионализме.

— Мария, полиция нашла Джефа.

— Нашла?

— Он проходит курс реабилитации в Калифорнии.

— Что с ним?

— Уже ничего страшного, восстанавливается после аварии.

— Господи! Какая авария? — она в ужасе поднесла ладонь к губам. Стены палаты вдруг начали плыть, и Марии показалось, что она вот-вот потеряет сознание.

— Он всё рассказал, Мария. Под нажимом полиции. Хотя, я уверен, он бы с радостью похоронил эту мутную историю.

— Я ничего не понимаю.

— Мария, помните, вы рассказывали, что ехали в машине вместе с вашим концертным директором? Вот так почти и было, за тем исключением, что Джеф не концертный директор, а директор музыкальной школы, и ехали вы не из Карнеги-холла, а в Найек.

— Глупости! — выкрикнула она, а потом, немного успокоившись, добавила требовательно: — Ладно, хорошо. Что мы забыли в Найеке?

— Если ехать всё время вверх по девятому шоссе, то можно приехать в потрясающе красивое место. Насколько красивое, настолько же тихое и практически безлюдное. Лес. Птицы. А в самом начале леса недорогие бунгало, которые сдают, не задавая лишних вопросов.

— К чему вы вообще клоните?

— Отношения между директором и преподавателем аморальны, особенно если у каждого из них есть семья. Попечительский совет за такое по головке не погладил бы. Но даже страх потерять работу не мог справиться с вашей похотью. Вас тянуло друг к другу. Предыдущие попытки разорвать порочную связь проваливались, вы всё равно оказывались в одной постели. Но теперь жена Джефа начала подозревать неладное, и он, как хороший семьянин, решил всеми силами сохранить семью, а напоследок подарить себе и вам незабываемый вечер на природе. Только после ужина и секса на десерт он сглупил, сообщив, что этот вечер прощальный и что со следующего понедельника вы можете подыскивать себе другую работу — слишком велик соблазн. Конечно же, последовал скандал. В бедолагу полетели тарелки, недопитая бутылка с шампанским чуть не попала ему в голову. Вы кричали, что найдете кого-то получше, причем здесь же, на месте. Даже преуспели в том, что закадрили какого-то одинокого мужичка на стареньком форде и на глазах у Джефа упросили его увезти вас в Манхэттен. У вашего любовника взыграло, когда он увидел отъезжающий форд в клубах поднятой пыли. Он бросился вдогонку, выжимая из своего Шевроле всё, на что тот был способен. Алкоголь и нервное перевозбуждение сделали свое дело — Джеф не справился с управлением. Машина слетела в обрыв. Парню повезло — остался жив, хотя и сильно переломался. Знал бы он, что вас не было в той машине… Вы ушли в лес, прихватив в компанию бутылочку виски. Так сказала полиции Сара Ричардс, хозяйка бунгало. Женщина не проявила беспокойства потому, что Джеф заверил ее, что в конце концов вы уехали с хозяином форда.

— Я не знаю, как родилась эта история, — Мария расхохоталась, — но тот, кто ее сочинил, прекрасный выдумщик. Я помню, кто я.

— Да, Мария. Вот только в эту «выдуманную» историю, — Кларк нарисовал в воздухе воображаемые кавычки, — превосходно вписывается состояние, в котором вы поступили к нам больницу, и рассказ туристов, где и как они вас нашли. Сравните с вашими россказнями о том, что вы знаменитая на весь мир пианистка и за вами по пятам ходят папарацци. Что звучит логичнее?

Теперь ее голова разрывалась от адской боли.

— Мария, это нормально, — голос Кларка звучал мягко и успокаивающе. — Мозг всегда защищает нас. Никто не знает, какие ужасы вам довелось пережить, скитаясь в лесной чаще, и каким чудом вы выжили. Поэтому и произошла подмена воспоминаний.

— Почему же меня не искали? — Мария схватилась за голову руками. Ей казалось, если она не будет удерживать ее, то черепная коробка треснет как орех от возрастающего давления изнутри.

— Вас искали. Ваш муж забил тревогу, после того как вернулся из Торнвуда и не нашел вас дома. Он отвозил туда, к своим родителям, вашу дочь. Что касается Джефа, он сам недавно начал приходить в себя и поначалу не знал, что вы исчезли, а потом подумал, что всё сложилось к лучшему. Полиция не смогла вас найти потому, что все ниточки обрывались. Вы просто вышли из дома ранним утром и не вернулись. Так это выглядело. Ваше исчезновение и обнаружение в Найеке истерзанной зверем женщины не связали. Тем более вы представились Марией Соул. На самом же деле вы Мария Портман.

— Вы Мария Портман, — в ставшем тягучим и раскаленным воздухе повторил доктор. Он говорил что-то еще, но Мария не слышала. В ушах протяжно загудело. Она видела только, как его губы шевелятся. Будто кто-то выключил все внешние звуки, оставив невыносимый гул, рождающийся внутри головы. Потом Кларк поднялся со стула и ввел снотворное, отправив Марию в спасительную темноту.

Когда тьма рассеялась, Мария увидела, что Кларк сидит возле кровати.

— Я дал вам успокоительное. Как вы себя чувствуете? — мягко спросил он.

— Хорошо.

Настолько хорошо, как может чувствовать себя человек, которому недавно сказали, что он не тот, кем себя считает. Но теперь, когда препараты заглушили эмоции, Мария могла рассуждать здраво. По крайней мере, она надеялась, что лекарства не тормозили мыслительный процесс.

— Я хочу поговорить с Джефом, — твердо сказала она. Джеф оставался связующей ниточкой с ее прошлым, каким бы оно ни было. Если бы она услышала его голос, то сразу поняла бы, что происходит. Так ей проще было бы убедить себя в истинности рассказа доктора. Головой она понимала, что его слова звучат логично, но в сердце зрел протест. Учительница, мать, жена, любовница своего начальника. Всем этим была некая Мария Портман, но не она.

— Исключено, Мария.

— Почему?

— Мы предлагали ему увидеться с вами, чтобы стимулировать вашу память. Но он считает вас виновной в том, что его жизнь пошла под откос. Одно упоминание о вас вызывает у него волну негатива. Его можно понять: после аварии Джефа ждут годы реабилитации.

Доктор замолчал. Марии тоже было нечего сказать: этого Джефа она не знала. Ее Джеф никогда бы так не поступил, не перекинул бы ответственность за свои действия на другого человека.

— Мария, у меня для вас есть и хорошие новости. Полиция собирается сообщить вашему супругу, что вы нашлись. Но полицейские хотят подстраховаться и сделать пару ваших снимков, чтобы не давать ему неоправданную надежду. Я не уверен, что вы готовы к встрече с полицейскими. Мне кажется, что с вас хватит потрясений.

— Я встречусь с ними, — вмиг выцветшим голосом произнесла она. — Как зовут моего мужа?

— Вашего супруга зовут Натаниэль Портман, а дочку Энни.

Натаниэль. Энни. Мария перебирала воспоминания как вещи на захламленном чердаке, но не находила ничего, связанного с этими именами. Сердце тоже молчало. Она не могла быть замужем. Не могла быть матерью. Не могла работать в школе. Кроме того, не в ее характере было лгать. Если бы она разлюбила мужа, то просто ушла бы от него. Оставалось надеяться на то, что полиция ошиблась, что они нашли какого-то другого Джефа и наспех сшили дело.

— Что-то еще хотите спросить?

— Нет. Ничего, — она отвернулась от доктора и прикрыла глаза.

Глава 5

5.1

Полицейские не стали медлить с визитом. Уже на следующий день Мария увидела через окно тучную фигуру негритянки в форме. Надо отдать ей должное, перед тем как войти, она постучала, правда, ответа так и не дождалась.

— Лейтенант полиции Найека, Кейси Миллер, — бодро представилась она, а Мария обратила внимание, что губы женщины лоснятся от жира, будто она только что перекусила, но в спешке забыла их вытереть.

— А вы Мария Портман? — спросила Миллер, устраиваясь на стуле и игнорируя его жалобный скрип под своим массивным задом. Догадку Марии подтверждали несколько крупных крошек рядом с фотоаппаратом, покоящимся на объемной груди Миллер, обтянутой черной форменной курткой. К тому же пахло от лейтенанта чем-то жареным и масляным. Мария сглотнула, сейчас она не отказалась бы от пончика в шоколадной глазури.

— Соул, — на автомате поправила Мария, отгоняя мысли о нормальной человеческой еде.

— Да-да, доктор Кларк меня предупреждал. Доктор Кларк выделил мне всего десять минут, потому давайте приступим к делу. Он сообщил, что уже в щадящей форме рассказал вам то, что нам удалось выяснить. Поэтому я не стану повторяться, а спрошу у вас, помните ли вы хоть что-то.

— Не помню.

— Я могу дать вам показания Джефа Коннора и Сары Ричардс, — лейтенант щелкнула застежкой на кожаной папке и, достав несколько листов, сунула их Марии.

Та взяла их и долго смотрела на корявые буквы, пляшущие на черных линиях. Она узнавала буквы, но не могла сложить их в слова, как ни пыталась.

— Я не могу прочесть, — с горечью произнесла она, перебирая листы. Внезапно она поняла, что одна деталь смутила ее. — Погодите, — она остановила взгляд там, где заканчивался текст на странице, отложила лист и нашла то же место на другом, — но здесь нет подписи Джефа. Ни одной.

Размашистый росчерк его подписи Мария узнала бы из тысячи.

— Вы правы. У него сломаны обе руки и за него подписывал лечащий врач, присутствовавший при опросе.

— Как он?

— В целом неплохо. Парень держится. Пытается всё забыть. Может, и к лучшему, что вы ничего не помните. Не ворошите прошлое, живите настоящим.

Лейтенант Миллер спрятала документы в папку и сняла фотоаппарат с шеи.

— Нужно сделать пару-тройку ваших снимков. Это скорее формальность. Сомнений в вашей личности нет. Мы запросили дело об исчезновении Марии Портман, всё сошлось. К тому же невооруженным глазом видно, что женщина с фотографии, предоставленной Натаниэлем Портманом, вы.

— Я могу взглянуть на нее.

Миллер кивнула, снова клацнула застежкой и протянула Марии фотографию. Мария узнала себя. Снимок был профессиональный, студийный, но Мария не помнила, когда и кем он был сделан. Мария молча вернула фотографию.

Миллер снова взялась за фотоаппарат, несколько раз щелкнула, просмотрела кадры, удовлетворенно хмыкнула и собралась уходить.

— Вы всё расскажете моему мужу? — уже в спину спросила Мария.

Миллер обернулась:

— Мне жаль, но да. Как женщина я вас понимаю, но это наша работа. Мы не имеем права скрывать факты, — она пожала плечами и улыбнулась так, будто извинялась.

5.2

Сеансы массажа продолжались несколько недель. Мария перестала следить за действиями доктора. Ей было совершенно наплевать, что он делает с ее конечностями. После его ухода Мария закрывала глаза и не открывала до следующего посещения. Если б можно было закрыть их и не открывать никогда. Марии претило быть учительницей, которая едет в бунгало со своим любовником, швыряет в него тарелки, пьет виски с горла бутылки и кадрит первого встречного мужика, а потом возвращается в семью и играет роль добропорядочной матери, всё еще храня на своем теле запах другого мужчины. Этот Натаниэль теперь знает, что его жена наставляла ему рога, стоило только ему отвернуться. Его жена не могла быть Марией

Дни напролет Мария пыталась представить, как выглядят муж и дочь, зацепиться за какую-нибудь знакомую черту, как за спасительную доску в бушующем океане в шторм. Но перед глазами стояли только лица Джефа, Люси и Адама, которые она помнила до мелочей.

Кларку не нравился ее настрой. Его попытки вести с ней беседы разбивались о «я не хочу ни о чем говорить». Как-то он принес ей книгу, которую передал Натаниэль, чтобы оживить ее воспоминания. Книга была старой, с пожелтевшими страницами и потрепанным корешком. Она и пахла, как пахнут старые книги — пылью и сыростью. На ее развороте корявыми буквами, но при этом старательно, была выведена какая-то надпись. Мария положила книгу на тумбочку. Никаких воспоминаний книга не пробудила, а читать она не могла.

Время шло. Ни малейшего прогресса в состоянии Марии не наблюдалось. Кларк подумывал о том, чтобы увеличить дозу препарата. Однако его останавливали побочные действия. Неконтролируемая агрессия, иллюзии, перепады настроения, оглушенность сознания входили в их довольно обширный перечень. Остальное Мария не запомнила.

— Мне всё равно. Делайте что хотите, — ответила Мария на его очередные раздумья вслух и отвернулась, чтобы пресечь дальнейшие рассуждения.

Вероятно, Кларк возлагал на свой препарат слишком большие надежды. Никакого эффекта даже после недели применения в повышенной дозировке Мария не ощутила, разве что при массаже чувствовала тепло от прикосновений Кларка.

Доктор скрывал раздражение, но Мария ощущала его в спертом воздухе палаты.

— Вы давно уже должны были начать ходить и отправиться к своей любимой семье, — сказал он ей как-то. — Проблема не в препарате, а в вашей голове. Вы просто не хотите выходить из больницы. Вы боитесь. Я бы уже давно позволил Натаниэлю забрать вас, но достаток семьи слишком скромен, чтобы обеспечить вам удовлетворительный уход. Им и так пришлось продать дом и перебраться в жилье поскромнее, чтобы оплатить ваше лечение.

Может, он рассчитывал на то, что у Марии проснется совесть, и она откинет простыню и бегом бросится в объятья людей, о которых ничего не знала (и не хотела знать). Но ей было всё равно. Она никого не просила продавать дома и идти на какие-то жертвы ради нее. Ей было бы проще, если б семья забыла о ее существовании. Мария молчала и ждала, когда он наконец уйдет. Но Кларк не уходил, а попытался зайти в своих методах воздействия с другой стороны:

— Мария, все мы люди. Все совершаем ошибки. Начните жить с чистого листа, не важно, какой вы были раньше. Важно, какой хотите стать.

— Можно взять чистый лист, но почерк-то в один миг не изменишь, верно? — печально улыбнулась Мария.

— Главное — желание, — он похлопал ее по руке и ушел.

5.3

Больнее всего по сознанию Марии било ощущение неизбежности. Рано или поздно придется встретиться с теми, кто называет себя ее семьей. Можно было, конечно, строить оптимистичные прогнозы и представлять, что как только она увидит их, в ее сердце, как по волшебству, возникнут теплые чувства. Но она не была оптимисткой. Более того, она совершенно не хотела видеть своего ребенка. Она не могла быть матерью. Тем более такой отвратительной. Как она посмотрит дочери в глаза, зная это? Как посмотрит в глаза мужу-рогоносцу? Ему известно, что произошло в те злополучные выходные в Найеке. Вероятно, полиция уже ознакомила его с материалами дела, и он читал показания Джефа. Он знал о ее изменах гораздо больше, чем она сама. Вина перед мужем давила на Марию неподъемным грузом.

Но было что-то еще. Чувство неправильности происходящего. Вся эта история претила Марии, с ней просто не могло произойти ничего подобного. Ее оболгали. Если бы она услышала от Джефа подтверждение, даже слова о том, как сильно она ему отвратительна, она бы нашла силы последовать совету доктора и начать жизнь с чистого листа.

Мария подумала, что в любой больнице на сестринском посту есть телефон, а кроме него в холле обязательно должен быть телефон для пациентов. Даже в такой дыре. Что-то подсказывало ей, что доктор не позволит ей поговорить с Джефом по мобильному. В случае отказа доктора у нее останется запасной вариант. Но до телефона в коридоре надо как-то добраться. Как там говорил доктор? Нужно только захотеть.

После череды безуспешных попыток Марии удалось пошевелить ступней. Она принялась ерзать пяткой по простыне, подтягивая ногу к себе. От напряжения на лбу проступил пот. Наконец ей удалось обхватить ногу под коленкой и притянуть ее. С удовлетворением она отметила, что лекарство доктора помогло: уродливая сетка кровеносных сосудов практически пропала и чувствительность вернулась. Потом ее взгляд упал на ступню. Ногти с черной каемкой и облупившимся лаком выглядели столь же ужасными, как и на пальцах рук. Пятки растрескались, и в трещины забилась грязь. Для того чтобы довести ноги до такого жуткого состояния нужно было не один день бродить по лесу босиком. Вполне возможно, так и было. Гораздо больше Марию смутила абсолютно гладкая кожа, будто она недавно посетила салон и сделала эпиляцию. Почти год она провела здесь, и если доктор не вооружается по ночам бритвой, о бархатной и нежной коже не могло быть и речи. Решив проверить свою догадку, Мария задрала сорочку и ужаснулась — контуры интимной стрижки были идеальными, никакого намека на отрастающие волосы вокруг. Так не бывает.

Еще один факт поразил ее. На ней не было подгузника, катетера с мочеприемником она также не обнаружила. Ее познания в области медицины и физиологии были весьма скудны, но не настолько, чтобы не знать, что у человека должна работать выделительная система. До этого момента она считала, что из-за паралича не чувствует, как справляет естественную нужду, а продукты ее жизнедеятельности убирают пока она в отключке санитарки.

В двенадцать Кларк принес обед. Он сунул в ее руку пакет с питанием и собрался уйти.

— Подождите, у меня есть пара вопросов, — остановила его Мария.

— Вы хотите поговорить о своей семье? — Кларк засунул руки в карманы халата и прищурился.

— Нет. Я хочу поговорить о себе. Почему на мне нет подгузника?

— Если вас это так сильно смущает, могу попросить вашего супруга исполнить ваш каприз и приобрести их для вас. Но вам они не нужны. Питание полностью усваивается, до последней молекулы. Кажется, об этом я вам уже говорил. Лишняя жидкость выводится потовыми железами. У вас всё? — он взглянул на наручные часы.

— Нет. Почему на моих ногах не растут волосы?

— Это особенность вашего обмена веществ. Они не растут у вас не только на ногах. Но не печальтесь, это даже удобно. Сэкономите на косметологе.

— Подождите, то есть, теряя волосы на голове, я могу остаться лысой?

Доктор развел руками:

— В вашем состоянии это не то, о чем нужно беспокоиться. В конце концов, купите парик. Мария, у меня много работы, и мне недосуг вести с вами разговоры о вашей внешности, — он метнул взгляд в сторону двери.

Не так быстро, доктор.

— Позвольте мне поговорить с Джефом. Позвоните ему, пожалуйста.

— Мария, мы с вами это уже обсуждали. Человек ясно дал понять, что не хочет слышать о вас ни слова.

— Пусть он скажет это сам.

— Исключено, Мария. Не нужно стучать в запертую дверь. Признаюсь, я был о вас куда лучшего мнения. Вместо того чтобы пытаться наладить отношения со своей семьей, вы думаете о любовнике. Вместо того чтобы упражняться с ногами, забиваете голову вопросами о своей прическе «выпадут — не выпадут» и прочей чепухой. Хоть бы раз за всё время попытались разработать ноги.

— Я и так… — Мария вовремя закрыла рот, иначе она пожалела бы о сказанном.

— Что вы и так? — взгляд доктора стал острым и подозрительным.

— Ничего.

Интуиция подсказывала Марии, что доктору о ее планах лучше не знать.

Глава 6

6.1

С каждым днем Мария укреплялась в необходимости услышать голос Джефа. Просто услышать. Как не силилась, она не могла до конца поверить, что единственный человек, которому она целиком и полностью доверяла, на самом деле оказался плодом искаженной работы больного мозга. «Вы посмотрели увлекательный фильм, поблагодарите ваш мозг за это и вернитесь наконец в серую реальность», — как-то сказал ей Кларк. У нее же было обратное ощущение. Кто-то выдернул ее из реальности в низкобюджетное кино с минимумом декораций и актеров, к тому же с отвратительным сценарием.

Дни напролет втайне от Кларка она разминала ноги, делала что-то вроде гимнастики: тяжело дыша от напряжения, она спускала их, практически бесчувственные и неживые, при помощи рук на пол и затаскивала на кровать. Однажды осмелев, она попыталась встать на них. Ноги дрожали и подкашивались, к счастью, Мария успела ухватиться за спинку кровати. Сев, она долго не могла восстановить дыхание. Ее переполняли счастье и гордость. Она не сдастся, как бы сложно ей ни было.

Вскоре Марии удалось сделать пару крошечных шагов и вернуться на кровать. В следующий раз она попыталась дойти до противоположной стены. Она осознавала риск. Упав, она уже не поднялась бы сама, и тогда точно не избежала бы неприятных объяснений с Кларком. Но это было не самое страшное. В таком случае о разговоре с Джефом она могла бы забыть.

Она шла как канатоходец по тонкой веревке, натянутой над пропастью. Один неверный шаг, и пианистка Мария Соул умрет, останется Мария Портман, которую она совсем не знала. И которая вызывала у нее отвращение.

Мария балансировала руками и выверяла каждый шаг, молясь, чтобы ее маленькое представление осталось без зрителей. Она помнила о суперспособности Кларка появляться не вовремя.

Постепенно Мария усовершенствовала навык, исходив небольшую палату в разных направлениях. Совершая прогулки по палате, она скользила печальным взглядом по стенам и недоумевала, почему попечительский совет больницы не желает расщедриться на ремонт. Под окном-витриной Мария приметила самое большое неряшливое пятно. Неудивительно, что она обратила на него внимание только сейчас — оно было белым и не бросалось в глаза на бледно-желтом фоне. От остальных пятен оно отличалось четкой формой — оно напоминало растопыренную пятерню. Сначала Марию позабавило это сходство, а когда она подошла поближе, ей стало жутко. Это действительно был отпечаток чьей-то ладони. Рука, оставившая его, была узкой, с длинными тонкими пальцами и, скорее всего, принадлежала женщине или подростку. Мария опустилась на колени и дотронулась до отпечатка. Подушечка пальца стала сероватой. Тогда она приложила к отпечатку свою ладонь. Контуры практически идеально совпали. Кто оставил этот след? И зачем? Может, тот, кто находился в палате до нее, хотел что-то сообщить, и где-то оставлены еще подсказки?

Мария заглянула за глухую дверь. За ней, как она и предполагала, скрывался санузел, причем более убогий, чем палата. Кафельная плитка, помутневшая от известкового налета, сохранилась на стенах лишь частично. Остальная отбита и свалена в кучу в углу. Рядом сложены строительные материалы, если верить надписям на мешках — цемент и гипс. Сквозь внушительную прореху в одном из мешков было видно, что гипс затвердел и теперь непригоден к использованию.

Вся сантехника была в ужасающем состоянии. Грязный унитаз примостился в углу рядом с закрашенным краской (как и в палате) окном. Потеки ржавой воды из-под ободка засохли и оставили охристо-коричневые следы. Мария поморщилась — из унитаза несло канализацией. В сливном бачке воды не оказалось. Судя по всему, им давно не пользовались.

Мария подошла к окну в надежде найти просвет в краске, чтобы выглянуть во двор, но тот, кто красил стекло, отнесся к задаче ответственно. С рамы кто-то снял ручку, видимо, для того чтобы пресечь попытки пациентов открыть окно.

Пожелтевшая фаянсовая раковина с большой трещиной у слива смотрелась не лучше, чем унитаз. Мария попыталась повернуть вентили, но они прикипели намертво. Один всё же поддался со скрипом. Кран тут же отозвался громким протяжным звуком, словно стремясь выдать Марию. Исторгнув из себя несколько бурых капель, кран замолк.

В душевой кабинке кто-то сорвал дверь с петель, и теперь она показывала всем желающим свое жалкое нутро. Габаритами она похвастать не могла — в ней поместился бы только худой человек. Упитанному пришлось бы надеяться, что струи воды, льющиеся из лейки душа, забитой налетом, отмоют его без участия рук. Он просто не смог бы их поднять. Из боязни повторения истории с краном Мария не стала касаться вентилей душа.

Закончив осмотр, Мария испытала разочарование — никаких посланий она не обнаружила. Она окинула прощальным взглядом убогую обстановку перед тем, как выйти. И вдруг подумала, что ту же самую картину видел и человек, находящийся здесь до нее. Возможно, именно он разорвал пакет с гипсом, чтоб оставить отпечаток.

В тот раз Мария забыла об осторожности и чуть не попалась. Только она успела забраться на койку, как вошел доктор, держа под мышкой старенький синтезатор.

— Ваш муж передал. Он считает, что музыка поможет вам.

Мария хотела съязвить, но тут заметила, что к кровати ведет цепочка пыльных следов от ее босых ног. Пол в санузле никто не мыл.

— Это вряд ли, — стараясь не смотреть на проклятые следы, почти смиренно ответила она. — Я не смогу играть. Пальцы утратили пластичность.

— Мария, вы всё время ноете, — скривился Кларк. — Меня всегда удивляли такие люди, которые, не попробовав, не приложив минимальных усилий, начинают скулить, что у них ничего не получается. Чтобы получалось, нужно пытаться, а не валяться целыми днями и смотреть в потолок. Вот чем вы сегодня занимались? Молчите? Потому что вам сказать нечего. Вы знаете, что я полностью прав, только вам не хватает смелости признать это.

Он установил инструмент на тумбочке и возился с проводами, распутывая и подключая. Потом переместил синтезатор к ней на колени.

— Играйте.

Пальцы Марии отвыкли от клавиатуры. Будто прошло гораздо больше времени с тех пор, как они касались клавиш. Там-дам! От неприятного звука Мария и доктор поморщились практически в унисон.

— Думаю, я послушаю вашу прекрасную игру в другой раз, — Мария поняла, что он решил ретироваться.

— Попросите, пожалуйста, передать ноты. Мне так будет проще, — улыбнулась она.

— Вы же всё равно ничего не разберете. Ладно, мне не сложно.

Мария смогла выдохнуть только после того, как за ним закрылась дверь. Дождавшись пока затихнут его шаги, Мария вскочила с кровати и затерла следы от ног простыней.

6.2

На следующий день доктор принес ноты — старые желтые листы, от которых Мария уловила слабый запах плесени.

— Это «К Элизе». Вам нравится Бетховен? По крайней мере, я подумал, что такое произведение вам должно быть известно.

— Звучит как издевательство, — прошипела Мария и установила ноты на пюпитр.

Та-да-да-да-да да-да дам та-да-да-дам та-да-да-дам… В голове Марии мелодия звучала отчетливо, ясно, но пальцы, деревянные, непослушные, словно пальцы новичка, воспроизводили звуки, которые мало чем походили на музыку. Затея супруга казалась ей глупой. Ежедневные упражнения давали нулевой эффект. Еще и Кларк взял обыкновение подолгу торчать в палате. Он разваливался на стуле, прикрывал глаза и слушал, периодически морщась, как от сильной боли. Мария злилась на него: почему интерес Кларка к ее персоне проснулся именно тогда, когда она была близка как никогда к своей цели — телефону в коридоре.

Он бесил ее одним только фактом присутствия поблизости. Она готова была разрыдаться от отчаяния, но не могла себе позволить дать ему новый повод для насмешек с его стороны. Почти наяву она слышала голос Джефа: «Мышка, у тебя всё получится. Нет никого сильнее и отважнее моей маленькой Мышки». Конечно, это был не тот Джеф, что уворачивался от бутылки из-под шампанского в бунгало. Это был ее Джеф, которого она помнила, но которого никогда не было. Этот Джеф, даже не существуя в реальности, умудрялся ее поддерживать. От доктора же можно было услышать только гадости.

— Мария, если моему коту прищемить яйца, орет он куда приятнее, чем вы играете.

— Мне жаль вашего кота и его тестикулы, — огрызнулась Мария. — Ему явно не повезло с хозяином.

— Это метафора, Мария, — Кларк закатил глаза. — Хоть это вы должны понимать. Не настолько уж ваш мозг повредился.

— Удачи вашему коту, — буркнула она и принялась с еще большим остервенением долбить по клавишам и терзать несчастную «Элизу».

Судя по мученическим гримасам Кларка, его терпение заканчивалось. Мария торжествовала от одной только мысли, что он вот-вот уберется отсюда, и она спокойно займется своими ногами. Та-да-да-да-да да-да дам та-да-да-дам… Бам! И сначала. Та-да-да-да-да да-да дам та-да-да-дам та-да-да… Бам-бам! И заново… Если раньше в присутствии доктора ее сковывало напряжение, гораздо большее, чем в те моменты, когда ее игру слушал отец, то теперь осталась только злость.

Значительный отрывок удался ей без запинок, и в груди теплой волной поднялась радость. Брови доктора поползли вверх, во взгляде промелькнуло удивление, а уголки губ на пару мгновений приподнялись. Пусть мимолетно, но он улыбнулся. Первый раз за всё время.

Мария поборола внезапный порыв вскочить с кровати и кружиться от радости по комнате. Ноты на желтых, пахнущих пылью листах, поддержали ее стремление и сорвались с нотного стана в пляс. Даже воздух начинал подрагивать, напоминая марево, исходящее в жаркий день от нагретого асфальта. Устав кружиться, ноты зависли в воздухе прямо перед ее лицом, и тут ее осенило, что она только что прочитала нотную запись. Руки увереннее коснулись клавиш, кончики пальцев приятно покалывало от возбуждения, и Мария ощутила, как через нее потекла теплая, чистая энергия любви. Такое она чувствовала всегда, когда рождалась музыка.

— Как у вас так получилось?

Кларк всё еще выглядел ошеломленным. Мария пожала плечами, удивившись тому, что злость, вызванная поведением Кларка, трансформировалась в мощное и чистое чувство. А самое невероятное, она теперь понимала ноты. Волшебство момента прошло, но понимание не исчезло с последними колебаниями воздуха. Со слабой надеждой Мария посмотрела на бейдж доктора. Буквы Л, И, А, М слились в слово Лиам.

— Лиам, — повторили губы.

Кларк вздрогнул:

— Простите, что вы сказали?

— Доктор Лиам Кларк?

— Это невозможно. Не в вашем состоянии. Это невозможно, — он снял очки, снова надел, снова снял, протер стекла краем своего посеревшего от частых стирок халата и принялся рассеянно вертеть в руках, смотря на них, будто ожидая, что вот сейчас они ему скажут: «Да, Кларк, это невозможно. Не знаем как, но она тебя дурит». — Завтра. Всё завтра, — пробормотал он под нос и, хмурясь, вышел.

Кларк не отличался многословностью и на вечернем обходе. Будто напряженно размышлял о чем-то. То, что он задумал для Марии эксперимент, стало понятно уже с утра следующего дня. Судя по внушительной стопке бумаг в его руках, пытать пациентку он собирался долго.

— Доброе утро, Мария. Давайте проверим кое-что. Это картинки, — он продемонстрировал Марии несколько листов с отпечатанными крупными черно-белыми картинками и надписями под ними. — Каждая подписана. Многого от вас не нужно: просто прочитайте надписи.

Он показал ей первый лист, с которого смотрела взлохмаченная дворняга с высунутым языком. Буквы не подвели. С, о, б, а, к, а отделились от бумаги и сложились в воздухе в слово «собака». На следующей картинке была изображена ель. Но буквы складываются в слово «спички».

— Спички? Здесь действительно написано «спички»?

— Не задавайте вопросов, Мария. Читайте.

Доктор ускорил темп. Когда Мария поняла, что картинки не соответствуют надписям и имеют цель сбить ее с толку, перестала путаться и сосредоточилась только на буквах.

— Не знаю, как вы умудряетесь, но вы действительно читаете, — ошеломленно произнес Кларк.

Мария потянулась к книге. Она могла бы посмотреть ее еще вчера, но она не верила, что мозг научился воспринимать текст, и боялась разочароваться. Теперь буквы названия с готовностью сложились в «Узорный покров». Мария шумно выдохнула. Натаниэль, преднамеренно или нет, надавил на больную мозоль. История про неверную женщину, не ценившую мужа. Что еще можно передать супруге, уличенной в измене?

Каракули на форзаце старательным почерком человека, который пользуется ручкой в лучшем случае раз в год, дрожащие и шатающиеся застыли в фразе «Вместе навсегда». И словно в подтверждение на колени выпал заложенный между страниц книги засушенный желтый нарцисс.

— Романтичненько, не правда ли? — хмыкнул Кларк.

Глава 7

7.1

После утреннего обхода Мария выждала ровно час. Как ей казалось, этого времени должно быть вполне достаточно, чтобы не пересечься с Кларком в коридоре. В нетерпении она грызла костяшки пальцев, поглядывая на стрелки часов, которые еле ползли. Мария чувствовала себя героиней шпионского фильма перед спецоперацией и понимала, как это глупо. Ей всего лишь нужно выйти из палаты и позвонить по телефону для пациентов или попросить медсестру позволить ей воспользоваться служебным аппаратом, но мандраж унять не удавалось.

Когда минутная стрелка остановилась на нужной цифре, Мария выдохнула и подошла к двери. Несколько долгих мгновений она смотрела на дверную ручку. Почему-то ей казалось, что если она перешагнет через порог палаты, то минует незримую черту, и назад дороги уже не будет. Мария снова одернула себя. Ну почему ей в голову упорно лезут глупости?

Оказавшись в коридоре, Мария остановилась в недоумении. В окно она видела только его малую часть, зато теперь могла оценить во всей красе. По сравнению с ним палата выглядела еще по-божески. Люминесцентные лампы на потолке светили тускло. Некоторые и вовсе перегорели. Но даже в неверном свете ламп Мария хорошо видела грязные пятна на выкрашенных серой краской стенах и уродливые ржавые потеки на потолке. Скорее всего, крыша протекала, а отделение занимало последний этаж. На эту же мысль наводили толстые трубы под потолком.Кое-где обшивка труб прохудилась, и сквозь прорехи торчали клоки теплоизоляции, напоминающие бурую шерсть.

Сестринского поста не наблюдалось, и Мария растерялась, не зная, в какую сторону ей идти. Она побрела налево, минуя пустые палаты, недобро таращившиеся на нее окнами-витринами. Металлические кровати со свернутыми ватными матрасами терпеливо ждали своих пациентов.

Марии показалось, что вся больница вымерла и во всем здании находятся только она и Кларк. Она поежилась. Пустота угнетала ее. Кого здесь лечит вечно занятой доктор?

Она уже не ожидала никого увидеть и перестала всматриваться в окна, но вдруг мельком заметила какое-то движение внутри палаты. Мария остановилась и замерла у окна. В палате была девочка. Она сидела в инвалидном кресле, склонившись над книгой. Мария постучала по стеклу. Девочка оторвалась от чтения и с удивлением взглянула в ее сторону.

— Я войду? — спросила Мария, сомневаясь в том, что девочка расслышала ее вопрос. Но девочка неуверенно кивнула ей в ответ.

Палата незнакомки тоже требовала ремонта, но здесь помимо кровати, тумбочки и стула, были шкаф, стол и полка с книгами. На столе рядом с графином с водой стояла ваза с виноградом и персиками. Мария сглотнула голодную слюну.

— Ты здесь одна? — спросила Мария, не без труда переведя взгляд с фруктов на девочку. Девочка опять кивнула и настороженно уставилась на гостью ярко-голубыми глазищами. Из-за бледности кожи и неестественной худобы девочка походила на хрупкую фарфоровую куклу. Розовое платье с рюшами не скрывало выпирающих ключиц, тонких рук и острых коленок. Длинные льняные волосы придавали ей особую трогательность.

— Не бойся. Я заблудилась. Я здесь лечусь. Тебя тоже лечат?

Девочка покачала головой.

Мария подошла к ней и присела на корточки перед креслом, чтобы оказаться на одном уровне с ребенком.

— К тебе приходит доктор? — Мария переформулировала вопрос, подумав, что девочка не поняла ее.

Девочка снова покачала головой.

— Как тебя зовут?

Не получив ответа, Мария подумала, что собеседница, вероятно, отстает в развитии, но тут же укорила себя за это. Взгляд девочки был не по-детски серьезным и осознанным.

— Ты не можешь говорить? — догадалась Мария. Девочка довольно кивнула. — И ты здесь живешь?

Снова последовал кивок.

— Сколько тебе лет?

Девочка показала десять пальцев, а потом еще два.

— Ты видела здесь людей, кроме меня?

Девочка кивнула вновь.

— Я к тебе еще зайду. Только никому не рассказывай, что видела меня.

Не стоило понапрасну тратить время. Марию могли хватиться, а ей еще нужно было поговорить с Джефом. Место, в котором она находилась, нравилось ей всё меньше. На прощание она махнула девочке рукой, и та ответила ей слабой улыбкой.

Мария снова продолжила поиски телефона. Явив несколько пустых палат, коридор вильнул, и за углом Мария обнаружила ординаторскую. По крайней мере, так было написано на покосившейся табличке на двери. Мария улыбнулась — уж здесь точно должен быть телефон. Она несмело постучала. Ей не хотелось нарваться на Кларка, но, возможно, там будет кто-то другой, кто не сможет отказать пациентке в звонке. На стук никто не отозвался, и Мария потянула ручку на себя. Дверь поддалась.

Ординаторская встретила ее пустотой, которая после блужданий по безлюдному коридору воспринималась как гнетущая. На рабочем столе возле сложенных стопкой тонких картонных папок стояла забытая чашка с остывшим кофе. Папки были и на небольшом металлическом стеллаже, придвинутом к столу, — широкие разноцветные скоросшиватели без каких-либо надписей на корешках. Остальное пространство помещения отгораживалось тканевой ширмой, за которую Мария заглянула в поисках телефонного аппарата. За ширмой скрывался диван с потрепанной обивкой, застеленный скомканной несвежей простыней. На бортике крошечной раковины в углу комнаты Мария приметила стакан с зубной щеткой и коробочку с зубным порошком. Рядом на гвозде висело вафельное полотенце со штампом больницы Найека. Пристальное внимание Марии привлекло забрызганное белыми пятнами зеркало над раковиной. Она ужаснулась, подумав, сколько не видела своего лица. Кларк на просьбы принести зеркало, хотя бы карманное, отвечал неизменным отказом, каждый раз нудно объясняя, что такие предметы не положено давать в руки людям с неустойчивой психикой. Теперь Марией овладел страх. То, что ее лицо не уродуют шрамы, она знала — как только руки обрели достаточную подвижность, она ощупала лицо. Ее пугало другое — то, что на самом деле она выглядит совершенно не так, как себе представляет. Вдруг зеркало отразит чужого человека.

К ее облегчению, из зеркала испуганным взглядом смотрела Мария Соул. Такая, какой она себя помнила. Кожа побледнела, черты заострились, под глазами залегли темные тени, но, слава богу, это было ее лицо. Мария осторожно дотронулась пальцами до выступающего рубца, перечеркивающего тонкую ключицу, а затем оттянула широкий ворот сорочки ниже, оголяя тело. Этот рубец был не единственным. Их было три. Длинные и уродливые, они располагались параллельно друг другу, и тянулись практически до груди. Зверь пометил ее, оставив на теле напоминание о ее грехе.

Мария горько вздохнула и направилась к выходу. Проходя мимо стола, она не удержалась от соблазна заглянуть в свою медицинскую карту. В тот момент она не боялась, что ее застигнут за неприличным занятием, но ее душил стыд перед собой — вместо того, чтобы попросить документы у доктора, она действует как воровка. Безликие серые папки действительно содержали информацию о пациентах. Сверху на обложках стояли трехзначные номера, и только на одной из них красивым почерком было выведено Мария Соул (зачеркнуто) Портман. Любопытство ни к чему не привело. Пометки на вшитых в карту листах больше напоминали странный шифр из цифр и букв, а в показателях энцефалограмм Мария не разбиралась. Однако по их внушительному вороху она сделала вывод, что дела у нее обстояли не очень хорошо и доктор действительно тщательно проводил диагностику.

О ее нахождении в ординаторской никто бы не узнал, если бы Мария впопыхах не задела кружку. Ей удалось поймать ее до того, как кофе пролился на документы, разложенные на столе. Но спасая карты, Мария резко дернулась, и хлипкий стеллаж с жутким грохотом рухнул на пол. Папки вывалились, а их содержимое рассыпалось в полном беспорядке. Мария подняла стеллаж и присела на корточки, пытаясь собрать бумаги. Она растерянно перебирала листы с графиками, записями химических реакций, мудреными формулами веществ, таблицами с цифрами и непонятными словами, больше напоминавшие выкладки исследования, чем текущую документацию больницы. Даже если бы она не спешила, то всё равно не догадалась бы, по какому принципу их раскладывать. Когда Мария поняла это, то принялась лихорадочно собирать бумаги в стопки и распихивать их по папкам. Она ползала по полу и ругала себя за криворукость, представляя, как удивится персонал больницы, застав ее здесь при таких обстоятельствах.

Когда ей попалась пожелтевшая вырезка из газеты, Мария сначала механически отложила ее в очередную стопку, а потом ее взгляд упал на фотографию. С нее улыбалась молодая светловолосая женщина с младенцем на руках. «Исчезновение Элис Кларк» — так называлась статья. Кларк. Родственница доктора? Жена? Сестра? Не мать точно, потому что, судя по дате, со времени исчезновения прошло всего три года. Элис вышла гулять и не вернулась. Никто ничего не видел и не слышал. Полиция призывала всех, кто располагает какими-либо сведениями, срочно сообщить об этом по указанному телефону.

За следующую вырезку, обнаруженную среди бумаг, Мария схватилась с нетерпением. Над заголовком «Известный нейрохирург исключен из Международной медицинской ассоциации» красовалась черно-белая фотография Кларка. И хотя на его лице застыло знакомое Марии снисходительное выражение, выглядело оно по-другому. Он казался гораздо моложе. Мария подумала, что фотографию могли обработать в фоторедакторе, убрав морщины на лбу и в уголках глаз, и принялась жадно читать текст.

«Мы Рэдклиф Склифорт, Эндрю Морс, Джилберто Алгуэйро и еще двести восемьдесят два практикующих врача Международной медицинской ассоциации осуждаем поведение нашего бывшего коллеги доктора Лиама Кларка.

Его клеветнические заявления в отношении Международной корпорации «Новый мир» вызвали волну негодования не только в научной среде. Миллионы людей, исцеленных от рака с помощью препарата «Интелликс Ф», готовы обрушить на доктора Кларка праведный гнев.

Ученый не имеет права на голословность. Ничем не подтвержденные утверждения Кларка о страшных побочных эффектах препарата, который широко применяется в течение последних тридцати лет, не выдерживают критики научных экспертов. Опрометчиво бросая тень на корпорацию «Новый мир», славящуюся безупречной репутацией, доктор Кларк мог посеять семена сомнения в головы людей, нуждающихся в лечении, и тем самым обречь их на смерть.

Мы скорбим о кончине Элис Кларк, но не можем мириться с непрофессионализмом и неэтичностью доктора Кларка. Поэтому нами практически единогласно принято решение об исключении доктора Лиама Кларка из Международной ассоциации врачей и подано прошение о лишении его лицензии на право ведения медицинской деятельности».

Когда Мария дочитывала последние фразы, ее руки тряслись от нервной дрожи. Она принялась искать новые вырезки, и в ворохе бумаг откопала еще одну коротенькую статью без фотографии, но со звучным названием «Психам в науке не место». Статья была написана коллегой Кларка, доктором Джейсоном Стайном, и сочилась ядовитым сарказмом. Стайн неприкрыто издевался над доктором и завершил свой опус словами: «Дружище, не увлекайся на ночь чтением фантастики, побереги кукушку».

Осознание обрушилось снежной лавиной. Разрозненные детали пазла стали складываться в цельную картину. Пустая заброшенная больница. Отсутствие персонала. Ординаторская, в которой явно кто-то жил. Странные документы, напоминающие исследования. Методы лечения, не похожие на общепринятые. Заметки о Кларке и его жене.

Кто он, черт возьми? Псих, который не смог пережить смерть жены? Ученый, от которого отвернулось медицинское сообщество за его безумные идеи? Что он делает с ней? Мария вспомнила, как смотрела передачи и фильмы о людях с парализованными конечностями. При таком поражении невозможно восстановить подвижность так быстро. Никто из тех людей не восстановил ее полностью. Может, всё было наоборот? Доктор вкалывал Марии препараты, чтобы обездвижить и получить данные, насколько хватает их действия? Или тестировал препараты-антагонисты?

Кто она? Мария Соул, жертва маньяка, которой рассказали выдуманную историю? Или Мария Портман, о жизни которой она знала только со слов доктора?

Была ли на самом деле позорная история с Джефом? В любом случае нужно позвонить ему. Или сразу в службу спасения. Самой ей отсюда не выбраться. Она не знала, где находится. И не имела понятия, что творится в голове у Кларка.

Мария вскочила и кинулась к дверям. Разноцветные папки, разбросанные бумаги, заметки — всё осталось на полу. Увидев разгром, Кларк догадается, что Марии о нем известно. И тогда его странная игра закончится. Возможно, ничем хорошим для нее. Об этом лучше не думать. Нужно, не теряя времени, найти телефон. Пока Кларк не нашел ее.

7.2

Мария продвинулась еще немного и уткнулась в тупик, пришлось развернуться и идти в противоположном направлении. Она миновала палату девочки, которая всё так же читала книгу, добралась до своей. На миг ей захотелось войти и сделать вид, что ничего не было, позволить событиям развиваться своим чередом. Но она мотнула головой, отгоняя мысль, порожденную страхом и слабостью, и ускорила шаг. Настораживающая тишина коридора казалась ей теперь добрым другом, ее страшило услышать чьи-то приближающиеся шаги. Завернув за угол, она вздохнула с облегчением — на стене висел телефонный аппарат.

Мария лихорадочно схватила трубку и стала жать на кнопки. Господи, хоть бы дозвониться! Трубка ответила нудным гулом. В службе спасения спасать ее не спешили. Несколько минут она слушала долгие гудки, а потом стала набирать Джефу. В тот же миг коридор огласился душераздирающим воплем. Голос принадлежал женщине. Не успел крик потонуть в тишине, как раздался новый, переросший истошный вой. Мария застыла, пытаясь решить дилемму: дозвониться или помочь человеку? Любой вариант имел недостатки. Пока она будет звонить, женщина может погибнуть. Или, напротив, выяснится, что Мария ничем не может помочь, а возможность дозвониться хоть куда-то будет упущена.

Раньше Мария боялась принимать решения и нуждалась в добром совете, но здесь она была предоставлена сама себе. Если она ошибется, то потом долго не сможет себе простить. Не уверенная, что поступает правильно, она поспешила на звук. Но если в окне она увидит Кларка, пытающего несчастную женщину, то чем она поможет?

Наконец она нашла источник звуков в одной из палат. Кларка здесь не было. Мария выдохнула с облегчением. Прямо на полу, на матрасе из растрескавшегося кожзама она увидела сгорбленную женскую фигурку в больничной сорочке. Женщина сидела спиной к ней. Она тряслась, и вместе с ней дергался неопрятный пучок спутанных волос. Скрюченные пальцы вцепились в тощие плечи в попытке унять боль или дрожь. Стоны срывались в надсадный хрип.

Дверь была заперта снаружи на щеколду. Мария легко справилась с задвижкой, несмотря на то, что пальцы дрожали.

— Мэм, я могу вам помочь? Я зайду к вам.

Она успела сделать несколько шагов, а потом женщина обернулась, и Мария застыла на месте не в силах пошевелиться, пораженная нездоровым пепельным оттенком лица пациентки и слепыми глазами. Глаза были подернуты мутной, белесой пленкой, но смотрели прямо на Марию, и, казалось, прекрасно видели ее. Синеватые губы растянулись в жуткую гримасу, обнажив коричневые, гнилые пеньки зубов. Мария медленно попятилась, неотрывно наблюдая, как уродливая женщина поднимается с матраса и направляется к ней. Она переставляла ноги, тягуче переваливаясь, склонив голову чуть набок и криво улыбаясь. При этом неотрывно следила за Марией сквозь бельма. Мария успела выскочить и затворить дверь прямо перед ее носом. Пациентке это явно не понравилось. Она бросилась на дверь всем корпусом. Раз. Другой. Третий. Мария подумала, что дверь долго не выдержит такого напора. Но, к ее облегчению, пациентка перебежала к окну, прислонила к нему свое ужасное лицо и заскребла по стеклу ногтями, завывая.

Нужно было бежать прочь, но ноги не слушались. Мария как завороженная не могла оторвать взгляд от окна. А в ушах звенел чей-то высокий крик ужаса. Мария не сразу поняла, что кричит она сама. Единственное, что она сумела сделать — закрыть лицо руками, чтобы не видеть жуткую женщину. Мария стояла на месте и кричала до тех пор, пока кто-то не тряхнул ее за плечи. Она сильнее прижала руки к глазам, зная, что увидит перед собой бесноватую, выбравшуюся из палаты.

— Мария, всё хорошо. Вы в безопасности, — услышала она мягкий голос Кларка. — Не бойтесь. Эта пациентка серьезно больна. У нее очередной приступ.

Но вместо того, чтобы успокоиться, Мария отпрыгнула от Кларка как ужаленная и выставила ладони вперед. Она выглядела жалко, думая, что этот жест мог каким-то образом ее защитить.

— Не подходите ко мне, — прошипела она.

— Мария, всё хорошо?

— Ни черта не хорошо! Что вы с ней сделали? Что вы сделали со мной? Вы хотите превратить меня в такое же чудовище? — слезы покатились из ее глаз помимо воли. Женщина за стеклом с любопытством наблюдала разыгрывающуюся перед ней сцену.

— Мария, прошу вас, успокойтесь. Давайте без истерик.

— В этой палате, случайно, не ваша жена? Элис, кажется? Пока все сочувствуют вам, вы упекли ее сюда. И ставите свои дурацкие эксперименты, пытаясь доказать, что правы. И надо мной ставите. И над теми, чьи истории болезней я видела в вашей подсобке. Только этих людей уже нет. Они просто не выжили. Вы обездвижили меня своими препаратами, подсадили на какую-то наркоту, — Мария срывалась на крик и активно размахивала руками. — А может, вы еще и насилуете меня, пока я в отключке?

— Мария, что за глупости? — Кларк разыграл недоумение достойно Оскара. — Насиловать вас? Вы явно переоцениваете свою привлекательность. Тем более в вашем нынешнем состоянии. Это походило бы на благотворительность, а я не настолько человеколюбив, — он усмехнулся и сделал шаг навстречу.

— Не смейте приближаться, — Мария зарычала как зверь, которого пытаются загнать в угол. — Расскажите мне, зачем вы держите меня здесь. Признайтесь, что всё, что вы мне рассказывали, ваши выдумки. Вы же всё равно убьете меня.

— Мария, не несите вздор. Я ваш лечащий врач. Я хочу вылечить вас и побыстрее отправить к вашей семье, потому что вы мне уже порядком осточертели.

— Нет у меня никакой семьи. Я Мария Соул. Я пианистка. А вы свихнувшийся убийца, которому я по глупости разболтала всё о себе. Так просто манипулировать людьми, когда вы всё о них знаете, да? — она громко расхохоталась сквозь слезы.

Она ему не дастся. Больше не попадется на его уловки. Она будто наяву увидела, как ее руки смыкаются на его шее, как он хватается за них, пытаясь оторвать, как в его легких заканчивается кислород, и он хрипит, а его налившиеся кровью глаза вылезают из орбит. Мария хотела, чтоб он умер. Она убьет его. И тогда сможет выбраться отсюда и вернуться к своей нормальной жизни. Музыка. Концерты. Джеф. Люси. Адам.

Доктор растерянно попятился назад и похлопал себя по карманам, вероятно, прочитав ее настрой по выражению лица.

— Мария, вы сегодня не ели? Помните я говорил вам про побочный эффект питания, про беспричинную агрессию. Вы сейчас всё неверно воспринимаете. Успокойтесь. Давайте вернемся в палату, и я отвечу на все ваши вопросы. Всё будет хорошо, — он протянул ладонь и улыбнулся. — Пойдемте, Мария.

На уровне инстинктов Мария почувствовала подвох. Она оказалась права. Заговаривая ей зубы, доктор спрятал другую руку в карман. Но Мария среагировала быстрее. Удар получился неожиданно сильным, таким, что отмел доктора к стене. Он как манекен опрокинулся назад и угодил спиной в окно-витрину. Стекло треснуло и осыпалось на пол, несколько осколков упало на рухнувшее тело доктора. На грязной серой плитке медленно расплывалось алое пятно. Рядом валялся электрошокер, выпавший из разжавшихся пальцев Кларка.

— Ва-ха-ха-ха-ха-ха, — по коридору эхом разнесся жуткий хохот. Пациентка в палате бесновалась, хлопала в ладоши и прыгала на месте, радуясь такому эпичному финалу. Выражая одобрение, она задрала сорочку до груди, показав голое, морщинистое тело. Мария с отвращением отвернулась.

Кларк не двигался. Ярость, бурлившая в ее венах, уступила место сомнениям. Что если Кларк не виноват? Ведь он действительно часто говорил о выписке, но она сама ничего не хотела слышать о семье. Шепча невнятные оправдания, она опустилась на корточки. Волосы Кларка слиплись от крови. Мария провела по ним рукой и с ужасом посмотрела на ладонь. Она была в теплой, липкой, противной, тошнотворно пахнущей крови. Мария зажмурилась. Она не убийца. Она не могла убить человека. Сейчас она откроет глаза и окажется в своей палате. Она не убийца.

Когда она распахнула глаза, перед ней всё так же лежал истекающий кровью Кларк.

Она не хотела причинить ему зла.

Это самозащита.

Нет, она за всю жизнь и мухи не обидела.

Это случайность.

Она просто толкнула его.

Мария догадалась прощупать пульс и ощутила биение.

Он жив!

Увидев кровь, сумасшедшая пациентка пришла в еще большее возбуждение. Она прекратила свои нелепые пляски и решила пробить лбом стекло, чтобы вырваться в коридор. Мария подумала, что если эта ненормальная выберется из-под замка, то непременно добьет Кларка.

— Помогите! Кто-нибудь помогите! — изо всех сил закричала Мария, зная, что звать бессмысленно. Кроме нее с Кларком, здесь больше никого нет. Если не считать жуткую психбольную и немую девочку.

— Док, вы как? — Мария тихонько потрясла Кларка за плечи, пытаясь привести в сознание. Бесполезно. — Я не знаю, что мне делать, — заплакала она, утирая слезы и размазывая кровь по лицу. — Подскажите. Не молчите же!

Кровь из его головы хлестала, не переставая, и Мария не придумала ничего лучше, чем оторвать подол сорочки и неумело перевязать рану. Но почти сразу на повязке алым маком распустилось кровавое пятно. Мария подхватила доктора под мышки, и, пятясь, потащила его волоком к палате. Женщина за стеклом теперь билась в него с каким-то тупым остервенением, и Мария молилась, чтобы стекло оказалось прочнее, чем то, которое разбил доктор.

Глава 8

8.1

Мария с трудом разлепила глаза. Голова раскалывалась от боли. Стены палаты ходили ходуном. Ее мутило. Борясь со слабостью, Мария приподнялась в кровати. Всё было обычным, за исключением ее болезненного состояния. Руки были чистыми, простыни и сорочка целыми. Пошатываясь, она подошла к двери, дернула за ручку. Заперто.

Мария возвратилась в кровать и свернулась на ней калачиком. Мысли вяло появлялись, обрывались и исчезали. Не хотелось думать, хотелось спать. Веки смыкались, и Мария, устав бороться с ними, закрыла глаза. На краю сознания зародилась мысль, что произошло что-то нехорошее, и тут же растворилась в спокойном море ленивого равнодушия.

По коридору зашлепали чьи-то торопливые шаги. Кларк. Щелкнула задвижка.

Мария приоткрыла один глаз. Не Кларк. Вошедший напомнил ей Дэвида Суше в роли Эркюля Пуаро — он был таким же пухлым, невысоким, с темными зализанными волосами и усиками, смешно подкрученными вверх. Приветливо улыбнувшись и расправив свой кипенно-белый медицинский халат, он присел на стул у кровати.

— Вижу, вы уже проснулись. Доброе утро. Меня зовут Элвин Мэтьюз. Ваш лечащий врач, психиатр.

— Психиатр? А где доктор Кларк? — Мария села и поправила простыню.

— Доктор Кларк — нейрохирург, — пришелец закинул ногу на ногу и обхватил сцепленными в замок руками колено. — Он сделал всё возможное и даже невозможное. Вы не только пришли в себя, но и восстановились практически полностью. К сожалению, доктор Кларк недостаточно квалифицирован в области психиатрии. Поэтому дальнейшее наблюдение за вами буду вести я. Жаль, что мой коллега не может сообщить вам новость лично. После вчерашнего он не в лучшей форме.

Мэтьюз многозначительно посмотрел на Марию, гипнотизируя ее взглядом угольно-черных глаз.

— После вчерашнего? А что случилось вчера?

Короткими вспышками в памяти Марии всплыли разрозненные картинки. Упавший стеллаж. Разноцветные папки среди разлетевшихся листов бумаги. Хохочущая жуткая женщина. Кровь на руках. Кровь на полу.

— Мария, вы ничего не помните? — Мэтьюз покачал головой и несколько раз цокнул языком.

— Нет, — прошептала Мария.

— Так я вам расскажу. Вы устроили погром в ординаторской. Напугали несчастную пациентку. Покалечили доктора. Как полевая медсестра тащили его, истекающего кровью, до палаты. Сделали ему перевязку. Потом связали его.

В ушах Марии звенело набатом. Мэтьюз ошибся в одном. Мария сначала связала Кларка. Изорвала простыню и крепко стянула ему кисти и щиколотки. А потом уже порвала вторую на широкие полоски и как смогла забинтовала голову. Прежняя повязка успела пропитаться кровью. Кровь не останавливалась, и на новой уже расцветало алое пятно, постепенно расплываясь в ширину. Кларк застонал, когда Мария попыталась подложить под его голову подушку, и открыл глаза.

— Мария, какого черта? — глухо прохрипел он.

— Тише, поберегите силы. Вдруг вы ни в чем не виноваты. Полиция в любом случае разберется и вам окажут помощь. Я к телефону и назад. Постарайтесь не умереть. Пожалуйста.

Даже в таком состоянии, он умудрился изогнуть губы в кривой усмешке.

Но едва Мария успела подняться на ноги, как была сбита ударом в живот. Она даже не поняла, как оказалась на полу. Скрючившись от боли, она пыталась отдышаться. В ушах неестественно звенел голос Кларка:

— Полегче. Просто успокойте ее.

Мужчина в военной форме и армейских берцах, шагнул к тумбочке, а потом направился к Марии. Инстинктивно она пыталась отползти к стене, но лишь жалко дергалась на полу. Человек присел и резко ввел в шею иглу шприца. Как только жидкость поступила в кровь, последние силы покинули Марию.

— По лицу вижу, вы что-то начинаете припоминать, — благодушно заключил Мэтьюз.

— Кто был этот мужчина в форме?

— Это наш охранник. Он забил тревогу из-за долгого отсутствия Кларка на рабочем месте. Много пациентов поступило, а доктора нет. Непорядок же?

— Охранник?

— А что вас смущает? Вы даже не представляете, насколько бывают агрессивны родственники пациентов при неблагоприятном исходе. О-ля-ля! О самих пациентах я и говорить не хочу. Вы, например, могли бы и убить беднягу Кларка, — он покрутил ус и хитро улыбнулся.

— Нет, не могла. Это был несчастный случай.

— Редко когда пострадавшего от несчастного случая связывают по рукам и ногам. Хотел бы я знать, что на самом деле произошло между вами. Доктор Кларк, конечно, не самый приятный человек, но я всё же теряюсь в догадках, чем он мог довести весьма милую даму до мыслей об убийстве.

— Я не хотела его убивать. Повторяю.

И тут же память услужливо подсказала Марии, с какой готовностью она собиралась сомкнуть руки на шее доктора.

— Я не хотела, — Мария запустила руки в волосы, сдавливая голову что было сил, пытаясь выжать из нее пугающие воспоминания. — Я прочитала ту заметку в ординаторской. А потом увидела эту ужасную женщину. Не знаю почему, я подумала, что это его пропавшая жена, и испугалась, что он и меня превратит в подобное чудовище.

— Ах, Мария, — вздохнул доктор Мэтьюз, — я вас прекрасно понимаю. Вы были в глубоком потрясении и просто не могли правильно оценивать свои действия и руководить ими. Всё происходящее стало казаться вам несколько иным. Несчастную пациентку приняли за монстра, а желание доктора помочь — за попытку причинить вред. Хорошо, что здравый смысл к вам вернулся, и доктор относительно здоров и невредим.

— Как он? — слово «относительно» насторожило Марию.

— Пара швов на голове и сотрясение. Отлежится. Будет ему напоминанием о необходимости выстраивать с пациентами доверительные отношения.

«Твои действия сыграли им на руку. Доктор не один. У него есть сообщники. И Мэтьюз один из них. Ты не выберешься отсюда никогда», — зашипел в голове Марии голос Джефа. Ей показалось, что она сошла с ума.

— Что теперь будет со мной? Вы продержите меня здесь всю жизнь?

— Боже упаси, Мария! — Мэтьюз артистично махнул пухлой ручкой. — Как только острый период пройдет, мы вас выпишем, и вы отправитесь домой к семье. Правда, вам придется стоять на учете у местного психиатра, пока не научитесь контролировать свой гнев. Вы же не хотите представлять угрозу для окружающих?

— Домой? Вы серьезно?

— Абсолютно. Вы же не в тюрьме, — он улыбнулся. — Если бы вы хотели, давно были бы с родными.

— Зачем же вы заперли меня?

— Для вашей же безопасности. Вчера вы чуть не угробили нашего лучшего специалиста. Вам не стоит гулять по коридорам.

— Кларк — ваш лучший специалист? В таком случае в вашей больнице серьезный кадровый голод.

— Понимаете, доктор Кларк талантливый нейрохирург и ученый. Исследования, которыми он занялся после смерти своей жены, очень не понравились серьезным силам — фармацевтическим компаниям и даже властям. Журналистам дали команду «фас!», и началась настоящая травля. Из столичного научного центра доктора попросили в довольно грубой форме. И хотя лицензии его не лишили, всё равно не нашлось ни единой больницы, которая захотела бы принять его на работу. Кроме нас. Мы ценим настоящих специалистов, что бы о них ни рассказывали.

— Вы и дворнику будете рады, лишь бы халат умел носить с умным видом.

— Не понимаю вас, — в цепких внимательных глазах застыл вопрос.

— Всё время я видела здесь только доктора Кларка. Где медсестры? Где другие доктора?

— А, вот вы о чем! Дело в том, что ваше отделение не совсем обычное. Вы заметили, что здесь нет даже приличного ремонта? А трубы в коридоре производят гнетущее впечатление даже на меня. По сути это технический этаж, на котором оборудовали палаты, и передали в единоличное ведение Кларка. Пациенты тоже необычные. Безнадежные случаи, на которых медицина поставила крест. Кларк долгое время разрабатывал сыворотку, которая восстанавливает утраченные функции головного мозга. Если бы вы остались в нашей реанимации, то вряд ли пришли бы в себя вообще. А если бы и пришли, то стали б «овощем».

— Но это же незаконно — применять неопробованные препараты.

— Незаконно. Зато действенно. Или вы предпочли бы не выйти из комы? Тем более сыворотка зарекомендовала себя положительно во множестве случаев.

— Почему тогда доктор Кларк ничего не говорил мне?

— Вы же заметили, что он не самый приятный собеседник. Зато со мной вам крупно повезло. Спрашивайте, и я отвечу на любой вопрос.

— Та женщина… Она тоже пациентка доктора Кларка?

— Да. Вероятно, вы стали свидетелем очередного приступа. Согласен, не самое приятное зрелище.

— Но она выглядела как чудовище.

— Мария, вы же сами говорили, что были перевозбуждены. Если желаете, мы можем навестить ее.

Мария поежилась — глаза Мэтьюза сверлили ее, пробираясь внутрь черепной коробки, чтобы узнать ее тайные мысли. Она была уверена — стоит отказаться, и он испытает облегчение, потому что его слова — блеф. Он найдет тысячу отговорок, чтобы не вести ее к жуткой пациентке.

— Хорошо, пойдемте, — Мария решила получить доказательство своим предположениям. Но Мэтьюз подскочил со стула как резиновый мячик и подал ей руку.

— Что, прямо сейчас? — удивилась Мария.

— А чего тянуть? — он галантно подхватил ее под локоток и замурлыкал какой-то простенький мотивчик, как будто они были не в больнице, а прогуливались по живописному городу.

8.2

До нужной палаты они добрались быстро. Вчера, когда Мария тащила на себе Кларка, дорога показалась ей слишком длинной. Кровь затерли, стекло с пола убрали, но окно всё так же хищно ощеривалось осколками. Мария отвернулась — ей было неприятно вспоминать о том, что она натворила. Пациентка, как и вчера, сидела на матрасе, обхватив руками колени и раскачиваясь взад-вперед. Губы что-то негромко бормотали. Несмотря на пугающую бледность, выглядела она более естественно.

— Давайте зайдем, поздороваемся, — доктор взялся за щеколду.

— Нет, прошу вас, не надо, — замотала головой Мария.

— Ну как хотите, настаивать не стану.

Доктор Мэтьюз постучал по стеклу. Женщина вздрогнула и повернула голову на звук. Вчера ее глаза казались Марии практически белыми, но сейчас они были вполне обычными, лишь слегка замутненными. Доктор махнул ей рукой. Женщина заторможено помахала в ответ, растягивая голубоватые губы в улыбке, обнажающей пеньки гнилых зубов.

— Ну, Мария, убедились, что перед вами не совсем здоровый, но все-таки человек. Такой же, как и вы. Доктор Кларк говорил, что вы иногда путаете фантазии с реальностью. Но это преходящее состояние. По крайней мере, я надеюсь.

— А девочка? Мы можем навестить ее?

— Какая девочка? Здесь нет никаких девочек. Или я чего-то не знаю? — взгляд Мэтьюза снова стал острым.

— Никакая, — Мария потерла виски. — Я опять всё напутала, — она не могла объяснить, почему ей не понравился интерес доктора, но ей совершенно расхотелось посвящать его в не свои секреты.

Когда они вернулись к палате Марии, она взглянула в ту сторону коридора, где повстречала немую девочку, проход был заложен кирпичом. Мэтьюз проследил за ее взглядом, и она, заметив это, вымученно улыбнулась.

Доктор Кларк не заходил. Мария думала, что он не горел желанием общаться с ней из-за того, что она его чуть не прикончила. Зато доктора Мэтьюза было слишком много. Его постоянная болтовня раздражала. Мария оправдывала это тем, что за долгие месяцы она настолько привыкла к неразговорчивому Кларку, что теперь любая компания тяготила ее. Иногда она ловила себя на мысли, что теряет нить разговора. В такие моменты она больше всего боялась, что Мэтьюз о чем-нибудь спросит, уличит в рассеянности и начнет мягко, снисходительно журить. Он смягчал всё, о чем бы ни говорил, избегал острых углов, будто пытался придать своим словам идеальную форму шара. Но даже при таком способе подачи информации, Мария отчетливо понимала, что ее физическому нездоровью сопутствует психическое, и не знала, что страшнее. Мэтьюз ставил параноидальный синдром.

— Не верите мне, ваше право, конечно, — говорил он, расположившись на стуле в своей любимой расслабленной позе. — Я попытаюсь вас убедить, а вы как умная женщина — и это несомненно так — сделаете свои выводы. Общаясь с вами, я чувствую, как вы напряжены, испуганы, встревожены и растеряны. Вы пытаетесь спрятать свои эмоции, но у меня наметанный глаз. Практика, знаете ли, — он улыбнулся. — Я понимаю ваше состояние. Вы столько пережили, дорогая моя. И теперь всё, что вас окружает, вызывает у вас опасения и безотчетную тревогу. Этим и обусловлена ваша подозрительность и недоверчивость. Вы и меня сейчас подозреваете в сговоре с Кларком, я в этом даже не сомневаюсь. И не надо стыдиться и прятать от меня свои красивые глаза. В каком-то смысле вы правы. Я действительно пособник Кларка. У нас общая цель — вылечить вас, насколько это возможно. Мы, конечно, не волшебники, но очень стараемся.

Он сделал паузу, определенно рассчитывая на слова благодарности, но Мария закусила губу и отвернулась.

— Ах, Мария, ну вот опять. Здесь все хотят вам только добра. Это обычная больница, а не обитель зла, где ставят жуткие эксперименты над людьми. Если бы кто-то преследовал иные цели, то вряд ли бы вас с таким упорством ставили на ноги. Но ваши псевдогаллюцинации не дают вам осознать это, дезориентируют вас.

— Псевдогаллюцинации? Что это?

— Это когда вы в совершенно обыденной обстановке наблюдаете элементы фантастических видений, как в случае с пациенткой. Внешность ее оказалась искажена, хотя всё остальное вы воспринимали совершенно правильно. Понятно?

— Вполне.

— Здесь мы имеем дело с псевдогаллюцинацией зрения. А еще бывают псевдогаллюцинации слуха, когда в голове явственно слышатся чьи-то голоса. У вас такого не было?

Джеф. Мария несколько раз слышала его голос в те моменты, когда ей было особенно плохо.

— Нет, не было.

— Вот и славненько. В любом случае у меня для вас есть хорошая новость. У вас параноидальный синдром в острой форме, а значит, он обратим. Терапия нейролептиками, благоприятная атмосфера и исключение любых стрессовых ситуаций — гарант улучшения вашего психического состояния. Но нужно помнить, что главный критерий успешности лечения — восстановление социальных связей и адаптация к общественной жизни, а не исчезновение бредовых идей.

— То есть не факт, что мое ненормальное состояние пройдет?

Он развел руками.

— Будем надеяться. Главное для вас — как можно быстрее вернуться в семью. Вы слишком погружены в себя, вам нужно учиться контактировать с людьми, тем более с близкими. Дома и стены помогают. Так ведь говорят? Но я не смогу отпустить вас, пока вы не научитесь контролировать гнев. Мы с вами сейчас освоим самые простые, но действенные способы. Самое легкое — взять тайм-аут. Посчитать до десяти, позволить эмоциям улечься. А если, закончив счет, вы всё еще готовы убивать, просто разворачивайтесь и уходите. Можете поплакать. Плач усмирит ваш гнев и печаль.

— Я и так в последнее время слишком много плакала.

— Не хотите плакать, смейтесь. Представьте, что у человека, который вас раздражает, смешной грим на лице. Или представьте, что у него писклявый голос или забавная прическа, — Мэтьюз показал на свою лысую макушку и засмеялся.

— Не думаю, что это сработает. У меня плохо с воображением.

Зато с галлюцинациями всё отлично.

— Ох, Мария, вы отвергаете всё, что я вам предлагаю. Но Элвин Мэтьюз не был бы Элвином Мэтьюзом, если бы не знал, как угодить даме, даже такой капризной. У меня в запасе еще тысяча и один способ. Так что подбирайте поскорее подходящий для себя, иначе я могу говорить бесконечно.

Его слова прозвучали для Марии как угроза. Ей меньше всего хотелось, чтобы он продолжать жужжать подобно назойливой мухе над ухом.

— Еще один способ — встать на место своего оппонента. Исходить не из предположения, что все хотят вам навредить, а понять желания собеседника. И возможно, тогда причины для гнева отпадут. А сейчас я поделюсь с вами уникальным лайфхаком, — он хитро прищурил глаза. — Воспользовавшись им, вы убьёте двух зайцев. Вы же знаете что такое эндорфины? Ну вот и умница. Двигайтесь, делайте любые упражнения. Спускайтесь и поднимайтесь по лестнице, устройте дома генеральную уборку, выйдите на улицу побегать, и вы не только победите гнев, но и переделаете кучу полезных дел.

— Я думаю, что это идеально, — слишком активно закивала Мария. — Буду практиковать уборку.

— Отлично, но я уже разогнался как локомотив, и вам так просто меня не остановить. Давайте попрактикуемся, и потом я от вас отстану со спокойной душой.

— Угу, — разочарованно буркнула Мария. Ее фокус не удался.

— Сядьте поудобнее. Закройте глаза и расслабьтесь. Медленно вдохните и почувствуйте как воздух проникает в ваши ноздри. Сосредоточьтесь на этом ощущении. Отметьте, что воздух холодный. Теперь задержите дыхание. Медленно и спокойно выдохните через нос. Обратите внимание на то, что воздух, выходя из ноздрей, уже теплый. Частота сердцебиений замедляется. Вы чувствуете покой и легкость. Покой и легкость. Снова медленно вдохните. Воздух холодный. Задерживаем дыхание. Выдыхаем. Воздух теплый. Думаем только о воздухе. Концентрируемся только на движении через ноздри холодного и теплого воздуха.

Скрипнула дверь. Мария кожей почувствовала, что вошел Кларк, и распахнула глаза.

Он выглядел так же, как и всегда, никакого намека на перенесенную болезнь. Так казалось Марии до тех пор, пока он не повернул голову. С правой стороны на обритой коже краснел длинный шрам.

— Любуетесь? — он понял, куда она смотрела.

Мария стиснула зубы.

— Теперь я вас точно никогда не забуду.

— Простите, я не хотела.

Действительно, тогда ей хотелось его задушить, но мыслей о том, что его голову пропорет осколок стекла, и в помине не было.

Доктор Мэтьюз подхватился с места:

— Вижу, вам нужно поговорить. Не стану мешать, — он внимательно посмотрел на Марию. — Надеюсь, вы помните, о чем мы с вами говорили. В случае чего сосредоточьтесь на дыхании и считайте до десяти.

До двери он пятился, будто сомневался в правильности своего решения оставить Марию наедине с Кларком.

— Вы так смотрите на меня. Неужели соскучились? — спросил Кларк, когда за Мэтьюзом закрылась дверь. Подперев стену коридора, психиатр наблюдал за ними сквозь стекло.

— Просто переживала. Немного.

— О том, что не получилось убить? — Кларк усмехнулся. — Как вам Мэтьюз?

— Видно, что он хороший специалист… ответственно относится к своей работе.

— Но он вам не нравится?

Мария промолчала.

— Я к вам не просто так зашел. Завтра состоится радостное для вас событие. Вы наконец-то встретитесь со своей семьей. Доктору Мэтьюзу нужно удостовериться, что вы отреагируете на своих родных нормально. Если всё пройдет хорошо, то в скором времени вас выпишут.

Мария судорожно сглотнула образовавшийся ком в горле:

— Я не готова.

— Мария, вы не можете жить здесь вечно. С вашим вялым характером вы не будете готовы никогда. Хотите вы или нет, рано или поздно вам придется покинуть эти стены. Вы и так здесь задержались.

— Вы будете со мной?

— Не собирался. Вообще это вотчина Мэтьюза.

— Пожалуйста.

— А чем вам не угодил мой коллега?

— В том то и дело, что он во всем угождает. Липкий и сладкий как сироп. А вы холодный, неразговорчивый, неприятный. Да, я хочу, чтобы именно вы присутствовали на этой встрече.

— Никогда не понимал женскую логику. А ваша так вообще — ребус, — Кларк потер лоб. — Хорошо. Думаю, Мэтьюз возражать не станет.

— А в день выписки вы тоже будете со мной?

Кларк закашлялся:

— Мария, у вас синдром привязанности к неудавшейся жертве? Или вы планируете, как добить меня?

— Нет.

Кларк ушел. Мэтьюз сразу подскочил к нему и принялся что-то рассказывать приглушенным голосом. Мария не разобрала ни слова. Он мог сообщать о своих наблюдениях за ней, а мог делиться забавной историей, если судить по вскоре раздавшемуся громкому смеху.

Мария осталась в скверном расположении духа. Кларк окончательно испортил ей настроение. Она не хотела видеть свою семью. Она не скучала ни по мужу, ни по ребенку и чувствовала себя кукушкой. Головой она понимала, что так не должно быть, но ничего не могла с собой поделать. Мария была не столь оптимистична, чтобы надеяться, что, увидев этих людей, она почувствует связь с ними. Не зря.

Глава 9

9.1

Они ждали в небольшой скудно меблированной комнатке, куда Кларк привел Марию сразу после утреннего обхода. Увидев их, Мария с трудом подавила возглас удивления и неосознанно попятилась к Лиаму. Лицо предательски выдавало эмоции — шок и растерянность.

Они сидели на старом продавленном диване — девочка лет двенадцати и мужчина неопределенного возраста. Спину девочка держала неестественно прямо, ее руки крепко прижимали край клетчатой юбки к острым коленкам — она нервничала. Увидев вошедших, она подскочила с радостным криком: «Мария!» Тут же на ее плечо легла рука отца, и она, повинуясь жесту, вернулась на место.

Если Мария вначале еще сохраняла остатки самообладания, то когда мужчина — высокий и широкоплечий — медленно двинулся к ней, она, наплевав на доводы рассудка, рванула за дверь, чуть не сбив с ног Кларка. Оказавшись в коридоре, она оперлась спиной о стену, задышала поверхностно и часто, рискуя вот-вот сорваться в истерику.

— Мария, что происходит? — Кларк схватил ее за плечи и слегка встряхнул.

— Я не вернусь к ним, не вернусь, не вернусь, — как в припадке бормотала она.

— Почему?

— Они не могут быть моей семьей. Они темнокожие.

— Мария, только не надо сейчас меня убеждать, что на самом деле вы расистка.

— Нет, конечно. Я нормально отношусь к смешанным бракам, но никогда, никогда не вышла бы замуж за… за… не важно.

— Я уже давно понял, что вы теряете голову от голубоглазых блондинов, а ваш супруг далеко не Белоснежка, но я знаю, что он достойный человек. Возможно, это и стало определяющим в ваших отношениях. Они любят вас. Дайте им шанс. И себе тоже. Пойдемте, Мария, — он тихонько, почти ласково похлопал Марию по спине, подталкивая в сторону двери.

В комнате Мария встала как соляной столб и внутренне сжалась, боясь, что сейчас муж и ребенок бросятся к ней с объятьями или даже просто подойдут ближе, чем на метр. Кларк стоял за ее спиной, отрезая путь к отступлению. Она даже чувствовала его дыхание на своей шее.

Тот, кто был ее мужем, так и не сел на диван после ее выходки, но больше не делал попыток приблизиться. Выждав немного, он заговорил:

— Я Натаниэль. Прости, что напугал. Это моя вина. Я забыл о наставлениях доктора Мэтьюза. Обещаю, что больше такого не повторится. Мы с Энни очень скучаем по тебе и ждем твоего возвращения. Пакет с вещами для выписки я уже передал доктору Кларку.

Его голос был приятным, окутывающим, но Мария с большим удовольствием послушала бы скрежет пенопласта по стеклу в одиночестве палаты.

— Спасибо, — она сумела выдавить из себя одно единственное слово, затем, повернувшись к доктору, одними губами прошептала: — Пойдемте, умоляю, пойдемте.

На ходу Кларк сочинил про процедуры и вывел Марию в коридор.

В палате она без сил рухнула на кровать и сжала до боли ладонями виски.

— Я их не помню. Совсем не помню. Это чужие люди. Как я смогу жить с ними, Кларк? Ответьте.

— Мария, это нормальное состояние. Я был бы удивлен, если бы вы с порога полезли к ним обниматься. Я разбираюсь в людях и с уверенностью могу сказать, что Натаниэль — настоящий мужчина и человек слова, он никогда вас не обидит.

— Знать о человеке лишь то, что он тебя не обидит, слишком мало для семейной жизни. Не находите?

— Дело не в этом, Мария. Расизм въелся в наши кости, хотя мы умело прикрываемся политкорректностью. Имейте честность признаться в этом самой себе. Вы считаете, что они в большей массе уголовники, наркоманы и проститутки, живущие в трущобах и рожающие ублюдков только ради пособия. И я уверен, что, завидев группу темнокожих подростков, вы схватитесь за ремешок сумки и перейдете на другую сторону улицы, — он говорил тоном обличителя, и Мария сжалась под его словами, признавая, что доля истины в них есть. Он помолчал, а затем добавил мягче, но с плохо скрытым ехидством: — Но любовь — это чувство, возникающее вне зависимости от пола и цвета кожи. Подумайте.

9.2

Рассвет робко проникал сквозь закрашенное белой краской окно. Через щели в раме тянуло осенним холодом. Несмело чирикали первые птицы. Скоро проснется солнце, и наступит первое утро новой жизни Марии, в которую она войдет не в застиранной до дыр больничной сорочке, а в одежде, которую передал Натаниэль. Она придирчиво осмотрела голубое платье из грубоватой шерсти, растянутую кофту крупной вязки и новые неразношенные туфли без каблука. Такое она не надела бы никогда — слишком простой фасон и дешевая ткань. Платье неприятно кололось, кофта висела на ней как на вешалке, а туфли жали.

Кларк занес ей зеркало, то самое, что она видела над раковиной в ординаторской, и сунул в руки дешевую пластиковую расческу. Зеркало он поставил на тумбочку, прислонив к стене, чтоб не упало. Марии пришлось присесть на корточки, чтобы увидеть свое лицо. Расческа нещадно выдирала волосы.

— Мария, вы жаждете остаться лысой? — не выдержал Кларк.

Тогда она растерянно посмотрела на внушительный каштановый клок, застрявший между жвачно-розовыми зубьями, и принялась расчесываться дальше.

— Ну же, Мария, довольно прихорашиваться. Я, конечно, понимаю, что вы хотите сразить своего благоверного наповал, но время… — Кларк нетерпеливо постучал по циферблату наручных часов. — Время поджимает.

— Какая необходимость выезжать ни свет ни заря? — она отшвырнула расческу на тумбочку, хотя собиралась просто положить, и стянула резинкой, найденной в пакете с вещами, непослушные пряди в низкий хвост.

— Мария, не все люди могут позволить себе прохлаждаться месяцами, как вы. Некоторые еще и работают. Вашему мужу нужно успеть на смену.

Мария напоследок окинула взглядом палату, в которой провела столько времени, и поймала себя на мысли, что ей страшно покидать ее. Она жаждала свободы, но в ее клетке всё было привычно и безопасно, а свобода страшила неизвестностью.

По коридору больницы они брели в молчании. Кларк нес увесистые пакеты с питанием и медикаментами. Мария держала руки в карманах кофты, пытаясь утаить от Кларка их дрожь. Скакало напряжение, и лампы тревожно мигали. Внезапно Мария остановилась, Кларк, шедший на полшага сзади, чуть не споткнулся об нее.

— Что с той девочкой? Мэтьюз спрашивал о ней, но я ничего не сказала.

— Какой девочкой?

— Немой. В инвалидном кресле, — Мария развернулась к нему, и Кларку пришлось отступить, чтобы не соприкасаться с ней.

— Не переживайте. О ней позаботились.

— Выписали или замуровали? — подозрительно прищурилась Мария, голос ее всё-таки дрогнул.

— У вас с головой всё в порядке? — возмутился Кларк. — Ах да! Хлопнул бы себя по лбу, да руки заняты. Всё время забываю, что нет! Забудьте о своих теориях заговора. Ей ничего не угрожает.

— Она поправится?

— Нет, Мария.

— Что с ее родителями?

— Вы мне допрос решили устроить?

— Нет, — Мария покачала головой, но с места не сдвинулась. — И всё же что с ее родителями?

Ей показалось, что Кларк готов заскрежетать зубами от злости, а потом послать ее по нецензурному маршруту, но он, ухмыльнувшись, ответил ей:

— Возможно, однажды вы придете ко мне и спросите, почему я это делаю. Я ничего вам не отвечу, но вы должны знать, что причина в ней.

— Спрошу, почему вы это делаете? — задумчиво произнесла Мария, его слова звучали полной бессмыслицей.

— Идите уже! — рявкнул Кларк, и Мария, чтобы не искушать судьбу, развернулась и засеменила впереди, периодически направляемая его сухими указаниями. Если не брать во внимание его отрывочные фразы, то можно считать, что до выхода на лестничную клетку они шли молча. На темной лестнице Кларк велел держаться за перила, чтобы он мог сдать Марию в руки мужа в полной сохранности.

9.3

На улице было довольно зябко. Дыхание быстро превращалось в белые облачка пара. В сером свете зарождающегося утра больничный двор выглядел уныло. Две продолговатые девятиэтажные коробки корпусов пялились во двор слепыми окнами. Табличка, висящая над входной дверью второго корпуса, покосилась, но, вероятно, никого это не заботило. Зато двор был начисто выметен, и за кустарниками на клумбах с пожухшей травой тоже ухаживали.

Мария жадно втянула ноздрям прохладный свежий воздух, пахнущий долгожданной свободой, и наконец-то почувствовала что-то похожее на облегчение — дверь тюрьмы захлопнулась за ее спиной.

Неподалеку от крыльца стоял темно-красный раздолбанный пикап. Мария в надежде еще раз окинула взглядом пустую парковку, будто там волшебным образом могла появиться другая, более престижная машина. А потом взглянула в сторону въезда на территорию больницы. Последние сомнения, что эта развалюха за ней, отпали, когда из нее с букетом цветов выбрался Натаниэль. Розы. Белые розы, точно такие, какие она получала после концертов в той, другой жизни. Мария нервно сглотнула и неосознанно попятилась к Кларку. Больше всего она боялась вздрогнуть, если муж вздумает к ней прикоснуться.

Но он лишь вручил цветы и добродушно произнес:

— Тебе очень идет голубой.

Доктор топтался на крыльце поеживаясь. По лицу Кларка было видно — ему хотелось, чтобы процедура прощания завершилась как можно быстрее и он наконец вернулся бы в теплое помещение. Словно в подтверждение наблюдений Марии Кларк без всяких разговоров сунул Натаниэлю пакеты. Неожиданно Мария бросилась ему на шею, и он замер, не отвечая на объятье. Мария чувствовала, как он напрягся, а потом его дыхание защекотало ее ухо:

— В добрый путь. Надеюсь, что больше вас никогда не увижу.

Мария проглотила чуть не сорвавшееся с языка «взаимно» и отошла к машине.

Натаниэль поставил пакеты на пыльный, в ошметках соломы, пол кузова, пожал доктору руку, а потом открыл забрызганную веснушками засохшей грязи заднюю дверь и помог устроиться супруге. Энни, всё это время стоявшая на коленках на сидении и с любопытством следившая за происходящим в окно, уселась как полагается, поправила подол нарядного желтого сарафана с огромными цветами, и широко улыбнулась Марии.

— Энни, надеюсь, ты помнишь всё, о чем нам говорил доктор Мэтьюз? — Натаниэль, уже занявший место водителя, обернулся и внимательно посмотрел на девочку.

— Тот забавный усатый человечек? Помню.

Она перестала улыбаться и уставилась в окно, но стоило Натаниэлю отвернуться, как на ее губах снова появилась еле заметная улыбка, а маленькая ладошка, дюйм за дюймом смещаясь по потертому кожаному сидению, стала красться к Марии. Мария поймала ее руку, и на губах девочки заиграла озорная улыбка. Мария случайно перехватила взгляд Натаниэля в зеркале заднего вида. Он всё видел, но промолчал. Почему-то ей стало не по себе. Продолжая легонько сжимать руку Энни, она отвернулась к окну. Лишь бы не смотреть на него. Лишь бы не смотреть.

Тем временем пикап несколько раз кашлянул, сердито запыхтел и тяжело, как больной, уставший от жизни старик, тронулся с места. Мария в последний раз окинула взглядом больницу и осиротевшее без Кларка крыльцо. Он поспешил уйти, как только его пациентка оказалась в машине.

За воротами больницы Найек дремал, уютно кутаясь в мягкую дымку тумана. Машины еще не осмеливались шуршать шинами по асфальту, чтобы не потревожить его чуткий сон. Ни один из домиков, расположенных у дороги, не успел хлопнуть дверью, выпуская жильцов на улицу. Только дворники в оранжевых спецовках скребли метлами по тротуарам, сгребая в кучи опавшие листья.

Через какое-то время пейзаж за окном сменился: теперь Мария видела не дома, а пеструю стену деревьев с зеленой, красноватой и желтой листвой, поцелованной ранней осенью. Они ехали долго, и ей показалось, что лес никогда не закончится. Он становился гуще и постепенно сжимал дорогу в тиски. Наконец пикап чихнул и замер.

Натаниэль помог выйти Марии. Энни выпрыгнула сама. Мария уставилась на одинокий двухэтажный бревенчатый дом с белой обналичкой на окнах, ярко выделяющейся на фоне посеревшей древесины. Лес обступил его со всех сторон, обнимая лиственными и хвоистыми лапами. Дом же тщетно пытался избежать такой близости, отчаянно цепляясь за дорогу покосившимся крыльцом. Сразу за домом находился овраг, и Марии показалось, что он панически боится туда рухнуть. Присмотревшись, Мария заметила, что склон оборудован каменистыми ступенями, теряющимися среди деревьев. Внизу шумел Гудзон. Мария отошла от края, почувствовав головокружение.

В замке у самого леса

Жили принц и принцесса.

Верь, а хочешь не верь —

Кто-то из них зверь.

Некстати пришел на ум детский стишок. Энни подошла к ней и, игнорируя красноречивые взгляды Натаниэля, взяла за руку:

— Папа выбрал этот дом для тебя. Он сказал, что ты будешь в восторге.

— Я в восторге, — повторила Мария как эхо, пытаясь скрыть отчаяние.

— Что-то по тебе не заметно, — хитро улыбнулась Энни, всем видом показывая, что ответ ее ничуть не убедил. — Но папе мы об этом не скажем.

— Не скажем, — Мария ответила девочке улыбкой и тут же испуганно вскрикнула — из густых зарослей выскочил зверь и бросился прямо на них. Мария успела заслонить ребенка собой, прежде чем почувствовала сильный толчок в грудь. Этот удар сбил ее с ног, и Мария упала плашмя на спину, больно ударившись о землю. Зверь навалился сверху, мешая вздохнуть. Мария зажмурилась. И только когда горячий язык прошелся по ее лицу, Мария решилась открыть глаза. Она увидела над собой не страшный волчий оскал, а радостно ощерившуюся серую морду хаски. Псина лизала щеки, заливая их слюной, пока Мария, морщась, безуспешно пыталась отбиться от нее. Энни смеялась, совершенно не думая помогать Марии.

— Эм, прекрати! — строго осек собаку Натаниэль. — Извини, ей не объяснишь, что можно, а что нельзя.

Псина нехотя послушалась и оставила Марию в покое, но, судя по всему, отходить от нее дальше чем на полметра, не собиралась.

— Эм? Ее что, так зовут? — спросила у девочки Мария, поднимаясь и отряхивая налипший мусор с одежды.

— Ну да, — Энни собрала с земли то, что теперь больше походило на веник, чем на букет.

— Странная кличка!

— Сама так назвала, — хмыкнула девочка и пожала плечами.

В это время Натаниэль отворил дверь и махнул головой, приглашая войти. Внутри дом казался светлым за счет бежевых стен и минимума мебели. Несмотря на простоту обстановки, в нем было уютно. На первом этаже располагалась просторная гостиная, объединенная с кухней. Деревянная мебель без изысков смотрелась добротно. Яркими пятнами выделялись шерстяной цветистый ковер с орнаментом на полу возле небольшого дивана и черное пианино в углу. Тюлевые белые занавески на окнах тщетно пытались спрятать решетки.

Увидев на тумбочке патефон, Мария в шутку подумала, что попала в прошлое. Потом ее взгляд скользнул по полке, на которой разместилось несколько газовых фонарей. Мария завертелась в поиске привычных вещей. Но ни телевизора, ни телефона, ни компьютера она не увидела.

Не было их и на втором этаже. Обстановка здесь также отличалась минимализмом. Внимание Марии привлекли огромный деревянный крест, чуть ли не во всю стену, в супружеской спальне и уродливый плюшевый медвежонок на кровати в детской. Вместо одного глаза у медвежонка была пуговица, вместо второго — торчащие нитки…

Натаниэль предложил Марии занять гостевую комнату, и она мысленно поблагодарила его. Ей не хотелось делить постель с незнакомцем. Не зная, куда себя деть, Мария села на кровать. Эм тут же улеглась у ее ног. Весь день ей предстояло провести одной, Натаниэль уезжал на работу, а Энни в школу. Неприятной новостью для нее стало, что муж запер ее дома.

— Не хочу, чтобы ты заблудилась, гуляя по лесу. Там могут быть звери, — несмотря на то, что объяснение супруга звучало логично, Мария снова почувствовала себя в тюрьме. Ее посадили под замок. Но теперь у нее появился сокамерник или надзиратель. Она почесала Эм за ухом, и та радостно завиляла хвостом.

Глава 10

10.1

В доме было стыло. Холод проникал в оконные щели, сквозил по полу. Мария куталась в кофту, пытаясь согреться. Она ругала себя за то, что решилась принять ледяной душ. Как нагреть воду для купания она не разобралась, но ей хотелось как можно скорее избавиться от едкого запаха дезинфицирующих средств и лекарств, въевшегося в кожу.

В поисках теплой одежды она приметила в шкафу в спальне шерстяные носки. Они оказались великоваты, но зато грели, а Марию пугала вероятность заболеть в первый же день и вернуться туда, откуда еле вырвалась. С удивлением Мария обратила внимание на то, как аккуратно были сложены вещи в шкафу. На некоторых полочках лежали саше с душистыми травами. Так же педантично были разложены и ее вещи в комоде в гостевой комнате, и вещи в детской. Вряд ли этим занималась Энни.

Кларк рассказывал Марии, что Натаниэль продал дом в Гарлеме, чтобы расплатиться за лечение. Теперь она пыталась представить, насколько бедственно положение семьи, если Натаниэлю пришлось приобрести дом в такой глуши. Мария примерно представляла уровень цен — в Найеке недвижимость не отличалась дороговизной. Вероятно, можно было найти что-нибудь приемлемое — маленький домик или квартирку — пусть даже вдали от центра города. На худой конец жилье можно было снять.

Неужели и правда с финансами всё настолько плохо? Хотя если посчитать ежедневные траты на бензин, то жить даже на окраине Найека было бы выгоднее, чем здесь. Мысль о скудном достатке вновь посетила Марию, когда она осматривала содержимое кухонных шкафов. Из припасов она обнаружила лишь несколько банок с крупой сомнительного качества и десяток жестянок с тушенкой. Старенький холодильник, отключенный от сети, был предсказуемо пуст. Мария подумала, что нужно написать Натаниэлю список продуктов. Энни необходимо полноценно питаться, а для этого в рационе обязательно должны присутствовать овощи и фрукты.

Больше всего Марию огорчило полное отсутствие бытовой техники. Как можно разогревать еду без микроволновки? Как можно стирать и мыть посуду руками? Кожа ее нежных рук покраснеет и начнет шелушиться. Почему-то она была уверена, что в жизни никогда таким не занималась. Печь здесь всё же была, но совершенно непривычная — дровяная. Зато в ней имелась духовка. Хотя Мария сомневалась, что умеет готовить. Она попыталась припомнить какой-нибудь простенький рецепт, но в памяти всплывали лишь картинки превосходно сервированных ресторанных блюд.

Идею сварить кашу к возвращению мужа и дочери Мария отмела. Дров в комнате не было, да даже если бы они и были, она понятия не имела, как растапливать печь.

Потому, повздыхав, Мария стала искать листок и ручку, чтобы составить список для мужа. Чем больше она бродила по дому, тем больше он ей казался стерильным, будто он тоже был в сговоре с психиатром и хранил тайны своих жильцов. Конечно, ее семья переехала недавно, и дом еще не мог в полной мере познакомиться со своими хозяевами и их предпочтениями. Но Мария ожидала увидеть свойственный любому переезду беспорядок, нагромождение картонных коробок, часть которых уже не раз открывали в попытке найти необходимое, а не идеальную чистоту.

Она с надеждой осматривала стены, но не увидела ни одной семейной фотографии. На полках в гостиной ни книг, ни фотоальбомов не было.

Не найдя листка и ручки на первом этаже, Мария поднялась в комнату Энни. Девочка ходит в школу, и в ее столе наверняка должны храниться письменные принадлежности. Стол стоял у окна, от которого нещадно тянуло холодом. Надо бы попросить Натаниэля заделать щели, чтобы девочку не просквозило.

Мария выдвинула верхний ящик стола, ожидая увидеть в нем такой же порядок, как и везде. Но нет. Здесь царил бардак. Погрызенные карандаши и мелки валялись вперемешку с бумагой. Акварельные краски, в которые влили слишком много воды, потекли, оставив пятна на верхних листах. Покачав головой, Мария принялась выбирать карандаши и мелки и складывать альбомные листы в стопку. Пустыми оказались только несколько верхних листов, на остальных были рисунки Энни. На одном акварельные небоскребы Манхэттена темнели в вечереющем небе. На другом Эм радостно ощерила пасть и свесила влажный розовый язык. Мария взглянула на собаку, разлегшуюся у ее ног, и отметила поразительное сходство.

Далее шли карандашные зарисовки Центрального парка. У мостика через озеро влюбленная пара кормит лебедей. На следующем рисунке голуби взлетают с дорожки, а на заднем фоне пара держится за руки. Еще рисунок — смеющийся мужчина обнимает женщину, открывшую рот, чтобы откусить кусок от огромной розовой сладкой ваты. Еще... Дерево на холме, мужчина и женщина улыбаются, раскачивая на качелях из покрышки девочку. В руках у малышки плюшевый медведь.

Любуясь, Мария не сразу отметила, что на всех рисунках мужчина и женщина черные. Мария пересмотрела их снова, теперь она была уверена, что Энни всегда рисовала одну и ту же пару. В ее голове промелькнула мысль, что это Натаниэль и его первая жена, но, вглядываясь в черты мужчины, Мария не видела никакого сходства со своим супругом. А Энни обладала очевидным талантом и умела передавать образ с практически фотографической точностью.

От раздумий ее отвлек лай Эм. Собака завиляла хвостом, вскочила с места и выбежала из комнаты. Мария сложила всё в ящик, прихватила с собой чистый лист и карандаш и поспешила за Эм.

Натаниэль и Энни уже были в холле. Натаниэль пытался снять облепленные мелкими листьями и грязью ботинки, а Энни скакала вокруг отца, мешая ему разуться.

— Я ничего не готовила. Не знаю, как пользоваться печкой. Да и дров нет, — Мария поймала себя на том, что оправдывается.

— Я не голоден, а Энни пообедала в школе. У тебя мокрые волосы.

— Я приняла душ.

— Надо было дождаться меня. Я бы нагрел воду.

— Я проверяла запасы. У нас почти нет продуктов. Энни нужны фрукты и овощи.

— Я привезу завтра.

— Я напишу тебе, что купить.

Натаниэль поднял с пола пакет:

— Возьми. Там книги. Заехал по пути в книжный. Ты любишь читать.

— Правда? Я не помню.

— Нат, пойдем к реке! Ты обещал! Покажем Марии, как там красиво! — Энни продолжала крутиться перед ним.

— Папа устал на работе. Ему нужно отдохнуть, — заметила Мария.

— Отчего же не прогуляться? — возразил Натаниэль. — Погода пока позволяет. Мария высушит волосы, а потом мы спустимся к реке. Я растоплю печь, у огня волосы высохнут быстро.

Энни обняла отца, а потом с радостными криками ускакала по лестнице. Натаниэль покачал головой, снова надел ботинки и вышел за дверь. В окно Мария увидела, что он взял топор и направился в лес.

Мария тем временем расставила книги на полки. Сперва ей показалось, что муж взял то, что ему попалось под руку, но потом она догадалась, что он выбирал книги разных жанров, не зная, что именно придется ей по вкусу.

10.2

Когда в печи заплясали языки огня, обнимая поленья, Натаниэль постелил старую куртку и позвал Марию к огню. Сам, к ее неудовольствию, уселся рядом и уставился на пламя. Они смотрели на танец огня, слушали потрескивание дров и молчали. Но это было не комфортное молчание близких людей. Это было тягостное, давящее молчание. Тяжелее которого был разве что взгляд Натаниэля, который то и дело Мария ощущала на себе. От него не спасала даже завеса влажных волос, которой она отгородилась. Бедро Марии упиралось в теплый бок Эм, греющейся у очага. Собака дремала. Но стоило Марии пошевелиться, как глаза Эм приоткрывались.

Несколько раз прибегала Энни, ей не терпелось отправиться на прогулку. Когда, наконец, волосы Марии практически просохли и Натаниэль разрешил Энни собираться, девочка взвизгнула так, что Эм вздрогнула и проснулась.

Каменные ступеньки, прорубленные в склоне холма, убегали вниз и терялись из виду. Ветви деревьев, росших по обеим сторонам лестницы, норовили задеть Марию по лицу. Она не знала, куда смотреть: под ноги, чтобы не упасть, или вперед, чтобы не получить веткой в глаз. Энни в яркой желтой курточке и таких же резиновых сапожках ускакала далеко вперед. Натаниэль шел за Марией, готовый подстраховать ее от падения, а за ним осторожно спускалась Эм.

Отдышавшись после спуска, Мария залюбовалась открывшимся видом на противоположный берег Гудзона и извивающийся стальной змеей мост Таппан Зи, соединяющий Найек и Тарритаун. Мост прославился не только рекордной длиной, но и тем, что на нем часто совершаются самоубийства. Чтобы предотвратить их, власти установили две таблички: «Жизнь стоит того, чтобы жить» и «Даже если надежды нет, помощь придет». Мария задумалась, смогла бы остановить ее такая табличка.

Натаниэль стоял чуть поодаль и наблюдал за дочерью, изредка окрикивая ее, чтобы та не подходила слишком близко к воде. Энни резвилась с Эм, то догоняя, то убегая от нее. Когда ей наскучило играть с собакой, она принялась срывать редкие осенние цветы и собирать их в букет с яркими желтыми и красными листьями. Наконец у нее получился настоящий букет, она подбежала к отцу и сунула букет ему в руки. Натаниэль машинально взял его и только потом спросил:

— Энни, а зачем они мне?

— Какой же ты глупый! — она, хитро улыбаясь, сделала красноречивые знаки глазами в сторону Марии. — Цветы для того, чтобы их кому-то дарить.

Рука с зажатыми в ней цветами безвольно опустилась. Натаниэль растерялся, а Энни разочарованно вздохнула. Мария, чтобы не огорчать ребенка, протянула ладонь:

— Я люблю цветы.

Натаниэль, благодарно улыбаясь, вручил букет, а Энни, состроив умильную мордочку, захлопала в ладоши. Стороннему наблюдателю они бы показались счастливой семьей.

10.3

Мария накрывала на стол. Она брезгливо покосилась на блюдо, которое держала в руках. Переваренные макароны, щедро политые мясным соусом из банки, слабо напоминали задуманную пасту болоньезо. Соус помог хоть немного замаскировать внешний вид макарон, но вкус вряд ли исправил. Жаль, что в радиусе нескольких миль от их дома не было ни одного ресторана. Теперь домочадцам придется довольствоваться ее стряпней, по сравнению с которой еда из придорожной забегаловки покажется божественной, или оставаться голодными.

Натаниэль бросил беглый взгляд на блюдо с макаронами:

— Энни ужинает молоком с печеньем. Я сам отнесу ей перед сном.

— Хорошо.

— Скоро стемнеет. Свет не включай, пользуйся газовым фонарем. Электричество вырабатывает генератор. Поэтому мы не тратим его впустую.

— Хорошо. Натаниэль...

— Называй меня Нат.

— Хорошо, Нат.

Мария мысленно одернула себя: хорошо, хорошо, хорошо... Как говорящая кукла, которую заклинило на одном слове.

— Не забудь купить завтра фруктов и овощей. Пожалуйста. Энни нужно полноценно питаться.

— Куплю. Садись поешь со мной. Не люблю есть один.

Мария взяла пакет с едой и села за стол. К ее удивлению, Натаниэль ел с удовольствием. Возможно, он проголодался за день, да еще и прогулка у Гудзона сыграла свою роль. Свежий воздух повышает аппетит, а в случае с Натом, видимо, еще и притупляет чувствительность вкусовых рецепторов. Под столом, утробно рыча, Эм поглощала свою долю из металлической миски. Нат молчал. Всё, что он произнес, — молитва перед трапезой и слова благодарности за вкусный ужин после ее завершения. Затем он взял куртку и вышел на улицу. Мария укорила себя за трусость — ей очень хотелось задать мужу несколько вопросов, но она боялась, что в итоге всё сведется к скрытым упрекам в ее неверности. Вымыв тарелку и кастрюлю, она поднялась в свою комнату.

За окном догорал первый день, проведенный с семьей. Он оказался на редкость скупым — не принес ей ни одного воспоминания. Если бы только они вернулись в прежний дом в Гарлеме! Его атмосфера напомнила бы ей о прошлом. Но в этом необжитом доме с минимумом необходимых вещей память упрямо молчала.

Семейная жизнь была непривычна Марии. Она бы скорее поверила в теорию заговора, чем в то, что может быть замужем и воспитывать ребенка. Но если людей еще можно заставить вести себя определенным образом, то животное не обманешь. Собака радовалась ее появлению. Энни тоже радовалась, но что-то сковывало ее в проявлении чувств. Наверное, ребенку прочитали лекцию о том, как нужно вести себя с сумасшедшей матерью. Иногда истинные эмоции прорывались наружу, как тогда, в машине по дороге домой, или в момент, когда она отдала букет Натаниэлю. Конечно, она не знала о том, что произошло между ее родителями. Ее не посвятили в то, что мать, пока она гостила с отцом у бабушки, развлекалась со своим начальником. Может, именно из-за ребенка Натаниэль оплачивал лечение Марии и терпел ее присутствие рядом с собой. Мария кожей ощущала напряженную неловкость, сквозящую между ними. А это вряд ли можно назвать хорошей основой для семейных отношений.

Чувство вины и боязнь, что будут затронуты неприятные темы, мешали Марии поговорить с Натаниэлем и расспросить о прошлом. Получалось, что она родила Энни в семнадцать. Такое происходит либо по большой любви, либо по большой дурости. Как Мария получила образование с ребенком на руках? Как работала? А может, она никогда и не любила Ната, раз так легко вступила в отношения с другим мужчиной?

Плохая хозяйка, распутная женщина, отвратительная мать — вот что скажет ей муж, если она спросит. Марии хватало голоса совести, твердящего об этом постоянно.

Негромкий, осторожный стук прервал ее раздумья. В комнату вошел Нат, держа в руках стакан с молоком.

— Выпей. Так ты быстрее уснешь.

— Но доктор Кларк говорил, мне ничего нельзя, кроме специального питания.

— Это можно. Верь мне. Я никогда не наврежу тебе.

На вкус питье мало напоминало молоко. Оно представляло собой густую субстанцию, неоднородную и слизистую. Даже когда Мария осилила весь стакан, ничего страшного не произошло. Ее мягко окутала сонная усталость, глаза непроизвольно начали слипаться.

— Это снотворное. Его передал доктор Кларк. Он сказал, что принимать его в такой форме будет гораздо приятнее. А еще он сказал, что ты забыла книгу, точнее, специально оставила. Мне казалось, она много для тебя значит.

— Да, наверное. Я не помню.

— Я привез ее, но забыл в машине.

— Я пыталась найти фотографии, альбомы, что-то, что помогло бы мне всё вспомнить, — Мария забралась с ногами на кровать и зевнула.

— В этом моя вина. После переезда мы с Энни недосчитались некоторых вещей. Тогда мне было не до того, и я не проконтролировал работу грузчиков. Вещи утрачены безвозвратно. А сумма страховки груза не покроет нематериальную ценность вещей. Доктор Мэтьюз говорил, что фотографии помогли бы тебе восстановить воспоминания. Мне очень жаль.

Последние слова Мария слышала сквозь дрему. Натаниэль заботливо укрыл ее одеялом, пожелал спокойной ночи и погасил фонарь.

10.4

Утро встретило Марию тихим, пустым домом. Даже Эм куда-то подевалась. На кухонном столе ждала записка. Нат крупными печатными буквами, видимо, сомневаясь в способностях Марии к чтению, вывел, что он на работе, а Энни в школе. Входная дверь оказалась запертой. Это было лишней мерой предосторожности. Решиться бежать отсюда могла бы только полная идиотка. До ближайших домов пешком не добраться. Гулять по лесу в ожидании очередной встречи с диким зверьем у Марии желания не возникало. Дров Нат не принес, то ли забыл, то ли побоялся, что жена устроит пожар.

Чтобы не сидеть без дела, Мария озадачила себя протиранием пыли. На первом этаже она справилась быстро. На втором начала с комнаты Натаниэля. Разобравшись со шкафом и подоконником, она озадаченно остановилась перед крестом. Внушительное распятье больше подходило для храма, чем для дома. Мария сомневалась можно ли протирать крест тряпкой, которой она елозила по пыльной мебели. Вдруг для таких целей требуется какая-то особенная чистая ткань. Если Господь существует, простит ли он ей проступок, совершенный по незнанию? Или она уже успела столько нагрешить, что непочтительное обращение с предметами религиозного культа останется незамеченным?

Мария вздохнула, принесла из комнаты Энни стул, взгромоздилась на него и начала вытирать верх креста. Кара за несоблюдение должного почтения настигла ее мгновенно. Стул зашатался. Чтобы удержать равновесие, Мария рефлекторно вскинула руки. Бесполезно. Стул уходил из-под ног. Он рухнул первым, потом упала Мария, а сверху ее придавило крестом, за который она вцепилась во время падения.

Крест оказался довольно тяжелым. Если бы он упал чуть иначе, мог бы проломить ей череп. Марии пришлось приложить значительные усилия, чтобы выбраться из-под него. Набожный Натаниэль точно не обрадуется, если с крестом что-то случится. В стене зияло восемь круглых отверстий от выдранных металлических креплений.

Крест, на первый взгляд, был целым. Но только на первый. При внимательном осмотре Мария с ужасом заметила, что под перекладиной креста слева есть трещины. Сердце ухнуло вниз. Но потом она, успокоившись, поняла, трещины не могут иметь форму правильного прямоугольника. Это не было похоже на узор, а напоминало тайник. Мария просунула в борозду ногти, но у нее ничего не вышло. Пришлось воспользоваться кухонным ножом. Помучавшись Мария, сумела его открыть. В углублении оказались ее любимые серьги, доставшиеся от матери, и диктофон, точно такой же, каким пользовался Кларк. Мария долго рассматривала синие сапфиры в обрамлении бриллиантов. Эти серьги отец подарил матери, когда она призналась, что ждет ребенка. Кейтлин рассказывала, что чета Соул была счастлива в ожидании Марии, это были последние месяцы их совместного счастья. Мария смахнула слезу и с благоговением положила серьги в тайник. Туда же она собиралась отправить и диктофон, но потом всё же щелкнула по кнопке воспроизведения звука. В комнате раздался голос Кларка:

— А какой цвет вы любите?

— Зеленый.

Марию опалило жаром. Док отдал диктофон ее мужу, и тот слышал всё, что она рассказывала про Джефа, все ее откровения. Чертов Кларк!

— Мария, мы вернулись! — раздался голос снизу. — Мария, ты где?

Дрожащими руками Мария запихнула диктофон в углубление, вставила панель, закрывая его, и спустилась на первый этаж.

Натаниэль держал пакеты с продуктами. В одном из них были яблоки, спелые, бордовые, с глянцевой поверхностью. Энни поздоровалась и побежала наверх, размахивая школьной сумкой. Следом за ней увязалась Эм, которую они впустили с улицы.

— Что с тобой, Мария? Что-то случилось? На тебе лица нет.

— Ты рассердишься. Я протирала пыль и уронила крест.

— Господи, Мария! Ты не пострадала?

— Нет, всё хорошо.

— Не стоит тогда и переживать, — он улыбнулся и отдал ей пакеты. — Разбери продукты.

— Я бы хотела приготовить ужин, но нет дров.

Он кивнул.

— Я принесу дрова и растоплю печь.

— Я испеку пирог.

Мария задумалась, похож ли их диалог на то, как должны общаться муж и жена? Пирог! Ей захотелось пристукнуть себя. Какой к черту пирог? Если бы она знала, как его готовить. Люси, которой никогда не было, часто готовила пироги, а Мария сидела на кухне, наблюдая за ней и попивая мартини. На кухне, которой не было. В той жизни, которой не было.

Мария разобрала покупки и теперь пыталась сообразить, что ей понадобится для пирога. Яблоки, корица, сахар, мука, яйца — вроде бы этих ингредиентов должно быть достаточно. Пока она изображала бурную деятельность на кухне, замешивая тесто, Натаниэль растапливал печь. Меньше чем через час по дому разнесся теплый аромат яблок и корицы. Румяный пирог выглядел аппетитно, не то что вчерашние макароны, и Марии даже не стыдно было подать его к столу. Нат после молитвы съел большой кусок пирога, и Мария тут же подложила ему второй. Энни отказалась ужинать, но порцию для нее Мария собиралась отнести в детскую позднее.

— Скажи, какой цвет мой любимый?

Натаниэль отложил кусок.

— Мы никогда об этом не говорили, но судя по тому, как ты всегда смотришь на небо и какую одежду выбираешь, рискну предположить, что голубой. А почему ты спрашиваешь?

— Я нашла диктофон.

— И?

— Почему ты спрятал его от меня?

— Не от тебя, от Энни.

— Ты слушал запись?

— Да. Много раз. Я так скучал по твоему голосу. По тебе.

Мария заерзала на стуле, спрятала за ухо мешающую прядь, потом подскочила и стала убирать со стола. Натаниэль внимательно следил за ее движениями.

— Мария, то, что ты забыла, ранило тебя, и я бы не хотел, чтобы ты об этом когда-либо вспомнила. Не трогай прошлое, начни всё с новой отправной точки, — затем он, как и вчера, поблагодарил ее за вкусный ужин и вышел из дома.

В комнате Энни Марию ждал сюрприз. Девочка сидела на кровати, обхватив колени руками и положив на них голову. Покрывало и пол были усыпаны мелкими клочками рваной бумаги. Услышав, что в комнату вошли, она подняла на зареванное лицо и тут же оскалилась как зверек.

— Не смей никогда трогать мои вещи. Не смей лазить в моем ящике! Слышишь? Это моя комната! Мой стол! Моя жизнь! — закричала она, давясь слезами.

Рисунки. Энни порвала свои рисунки.

— Уходи! Видеть тебя не хочу!

Мария стояла в дверях с пирогом и растерянно смотрела на девочку, не зная, что делать — попытаться успокоить ребенка или уйти. Ложечка, звякнув, упала с блюдца на пол. Это вывело Марию из оцепенения. Она нагнулась, чтобы поднять ложечку, но упустила и пирог.

10.5

Мария сидела на кровати, уставившись невидящими от слез глазами в противоположную стену. Ее ногти впивались до боли в кожу ладоней. Замечательно! Она и так не знала, как наладить контакт со своим ребенком, а тут еще все прелести переходного возраста во всей красе. Из соседней комнаты раздавались голоса: спокойный — Натаниэля и срывающийся в плач — Энни.

Вскоре предсказуемо скрипнула дверь.

Натаниль поддерживал Энни за плечо. На ресницах девочки блестели злые слезы. Ни капли раскаяния на лице.

— Энни, — мягко произнес он.

— Прости... Я не должна была говорить тебе те слова, — несмотря на смиренный тон, в глазах сверкнул вызов. Подбородок вздернулся вверх.

— Ты тоже прости. Мне не следовало трогать твои вещи без спроса. И мне очень жаль, что ты порвала свои рисунки. Ты невероятно красиво рисуешь.

— Рисунки? А что ты рисуешь, Энни? — Натаниэль проявил обычный интерес, но реакция дочери показалась Марии странной.

Смятение. Именно оно читалось в облике девочки. Почему-то она не нашлась с ответом. Ее глаза испуганно распахнулись, когда Мария открыла рот.

— Природу, нашу собаку. Обычные рисунки, но очень милые, — Энни оценила, что она не выдала ее тайну и примирительно улыбнулась. Теперь Мария убедилась, что Энни действительно не хотела, чтобы Нату стало известно, что именно было на них.

Черный мужчина... Черная женщина... Что в них такого особенного? Несмотря на то что Мария до конца не понимала причин, поведение Энни получило объяснение: она увидела то, что не должна была видеть. Поэтому Энни и разозлилась. И уничтожила рисунки, чтобы Мария не могла подтвердить свои слова.

— Ты так и не съела пирог. Я принесу еще кусочек, — ей хотелось быстрее закончить разыгрывать эту неприятную сцену.

— Я сама, — Энни взглянула на отца, и он ответил кивком.

Как только ее шаги удалились, Натаниэль заговорил:

— Мария, Энни не со зла. Ей тоже очень непросто. Она ребенок.

— Я понимаю ее, но я не знаю, как себя вести с ней. Я ничего не помню, я ничего не чувствую. Я не знаю ее.

— Наверное, стоило сказать тебе раньше. Энни наша дочь по сердцу, но не по крови. Не так давно она потеряла родителей. У нас с тобой не могло быть детей, поэтому мы приняли решение удочерить ее. До несчастного случая вы неплохо ладили. Я думаю, ты когда-нибудь сможешь полюбить ее снова.

Мария молчала. Черный мужчина... Черная женщина... Настоящие мать и отец. Но почему она не хотела, чтобы приемный отец знал о том, что она их рисует?

10.6

Жизнь в маленьком доме на краю леса постепенно налаживалась и наполнялась незначительными, но приятными моментами: совместными ужинами с Натом, игрой на пианино, чтением книг, вечерами у камина, прогулками на деревянной лодке, которая однажды неизвестно откуда появилась на берегу. По утрам Мария вставала пораньше, чтобы сунуть в ранец Энни пару яблок и завернуть мужу кусок пирога на работу. Вечерами с нетерпением ждала, когда семья окажется в сборе.

Мария успела полюбить непосредственную Энни. Натаниэль ей больше не казался пугающим и неприятным. Мария испытывала к нему благодарность за предупредительность, заботу, внимательность, за по-отцовски теплое отношение к Энни. Кроме того, он не настаивал на близости.

Вот только когда Мария спрашивала его о совместном прошлом, он отмалчивался или ссылался на докторов, которые запретили ему затрагивать эту тему. По их словам, в знакомой обстановке Мария должна всё вспомнить сама. Но как она поняла, ему не хотелось этого.

Лес продолжал радовать разноцветьем осенней листвы, но дни становились всё прохладнее. По утрам на еще не успевшей пожухнуть траве появлялась серебристая изморозь. Натаниэль, убедившись в относительной нормальности Марии, перестал запирать дверь, и она часто гуляла по лесу с Эм. До тех пор, пока не заметила на папоротнике недалеко от дома бурые пятна, похожие на кровь. После этого гулять расхотелось. Поблизости могли быть дикие звери. А Марию прошибал озноб при одной только мысли о них. Рассказав Натаниэлю о своих опасениях, Мария попросила его быть осторожнее. Энни она запретила гулять без взрослых даже у реки. Боялась, что с девочкой может что-то случиться.

Марии нравилась тихая, размеренная жизнь. Нравилось просыпаться под щебет птиц за окном и гулять по берегу в компании Эм, любуясь, как рассветное солнце золотит Гудзон. Иногда она скучала по шуму мегаполиса, по его суете, ее тянуло в Манхэттен. Но она боялась попросить Натаниэля отвезти ее в город. Прошлое могло настигнуть ее и раскатать подобно несущемуся поезду. А неведение больше не казалось плохим. В нем она нашла покой. Впрочем, можно было съездить в Найек, прогуляться в парке, побродить с Энни по магазинчикам, покататься на каруселях, но Натаниэль ни разу не предложил ей съездить в город вместе. Мария предполагала, что ему не хотелось, чтобы на его полусумасшедшую женушку косо смотрели. Маленький городок — большие слухи. Его пугала огласка. Иначе с чего бы он приобрел дом на окраине леса?

Бывало, что на Марию накатывала необъяснимая тоска, и тогда ей казалось, что она опять в заточении. Просто границы тюрьмы расширили, а ей дали немного больше свободы. Муж ограждал ее от людей. Мария нуждалась в них не сильнее, чем в деталях фона ее окружения, но сам факт, что на несколько миль вокруг нет ни единой живой души, ее угнетал. Если бы она знала, что случится потом, она бы довольствовалась текущим положением. Ураган по имени Джана безжалостно смял лист, на котором она попыталась написать судьбу заново.

Глава 11

11.1

Джана появилась на пороге дома вместе с Натаниэлем за час до полудня. И сразу же не понравилась Марии. Коротко стриженая, пряди волос, склеенные от средства для укладки, торчат в разные стороны. Фирменные рваные джинсы облегают стройные бедра. Кожаная курточка, слишком легкая для ветреной погоды, легкомысленно распахнута. Пунцовые губы кривит улыбка. Такие, как она, стреляют возле баров сигареты и садятся в машину к первому встречному.

Гостья протянула руки, бесцеремонно сгребла хозяйку в объятья и расцеловала в щеки. Мария брезгливо вытерла их — не хотела, чтобы остались следы от алой помады.

— Мария, дорогая, прекрасно выглядишь! — прощебетала девушка, осмотрев ее с головы до ног.

Бледная, как всегда не накрашенная, в старенькой фланелевой рубахе и потертых далеко не по дизайнерскому решению джинсах, на красавицу Мария не походила даже с огромной натяжкой. Не найдя в себе сил на фальшивую улыбку, она ответила несколько резко на неприкрытую лесть:

— После шести месяцев комы это вряд ли.

— Значит, кома пошла тебе на пользу, — нисколько не смутившись выдала она и, игнорируя предостерегающий взгляд Натаниэля, продолжила: — Я Джана, твоя лучшая подруга. Неужели совсем меня не помнишь?

Мария покачала головой — эта странная девица не только лучшей, но и просто ее подругой стать не могла.

— Ладно, девочки, вы общайтесь, а я за Энни. Скоро приеду, — Натаниэль бегло чмокнул супругу в щеку. — Джана, помни, что обещала, — он улыбнулся, но его глаза оставались серьезными.

— Есть, сэр, — Джана шутливо отдала честь.

— И не кури в доме. Курение убивает, — произнес он, многозначительно посмотрев на Джану, будто речь шла не о курении, а о каких-то только им понятных вещах.

Эм, которая ошивалась поблизости, совершенно не реагировала на слишком вольное перемещение гостьи по комнатам. Особой радости от прихода Джаны, собака не испытала, но и загрызть, к сожалению Марии, не стремилась.

— Как у вас тут миленько! — Джана провела пальцами по корешкам книг на полке. — О, пианино! — она подняла крышку, пробежалась по клавишам, отчего Мария недовольно поморщилась. — Часто играешь мужу? Он же тащится от нафталиновой музыки, — заметив недоуменный взгляд Марии, она пояснила: — Ну, знаешь, Бах и вся их компашка. Заунывненько, депрессивненько. Для тонких натур самое то.

— Ты так хорошо знаешь моего мужа?

— Ну да. Мы ведь дружим уже целую тучу лет, — беззаботно ответила она, по-хозяйски разваливаясь на диване.

— И что он еще любит?

— Ну не знаю, — протянула Джана и задумалась на несколько секунд. — Проповеди читать.

— Проповеди?

— Он же бывший священник. Ты и это не помнишь? — она закатила глаза. Теперь Марии стало ясно, почему в спальне Натаниэля висит огромный крест и почему ее супруг так ревностно относится к молитвам.

— И как же он из священников подался в простые работяги?

— Пути господни неисповедимы, — развела руками Джана.

— Раз мы давно дружим, наверное, случались забавные истории, о которых приятно вспоминать за кружечкой чая? — Мария выдавила из себя улыбку.

— О да! Такие забавные, что обхохочешься просто. Но знаешь, подруга, твой мозгоправ прочитал мне целую лекцию о том, что можно тебе говорить, а чего не стоит. Так что прости.

Немного помолчав, она добавила:

— Могу сказать одно. Со времени нашей последней встречи ты не очень-то и изменилась. Такая же унылая и необщительная. Но не переживай, для меня это не имеет никакого значения.

Тут Мария подумала, что Джана обладает неоспоримым талантом — действовать на нервы. Чтобы унять раздражение, она решила заняться ужином. Резкие, отрывистые движения Марии и жуткий грохот, с которым она переставляла посуду, красноречиво показали гостье, что хозяйка не горит желанием с ней общаться. Вот только Джану это нисколько не расстроило, она блаженно откинулась на подушки и прикрыла глаза.

Марии же впервые пригодились наставления доктора Пуаро по управлению гневом. Вдох-выдох, переключение на что-то нейтральное. Салат можно сделать позже, а вот пирог как раз успеет испечься к возвращению Натаниэля и Энни.

Вдох-выдох.

Яблоки. Яйца. Унылая, ага.

Вдох-выдох.

Мука. Чашка. Необщительная, как же! Даже с такой, как ты, пытаюсь разговаривать.

Вдох-выдох.

Досточка. Нож. Джана! Хорошая ассоциативная связь.

Нож острый. Дольки тонкие, почти прозрачные. Вдох-выдох. Вроде попустило.

Мука просыпалась мимо чашки от неожиданно раздавшегося прямо над ухом Марии:

— Что ты делаешь?

Раздражение начало возвращаться.

— Яблочный пирог.

— Да ты у нас, оказывается, хозяюшка! — глумливо осклабилась Джана.

— Сама не ожидала. Не стой над душой. Подай лучше сахар.

Мария указала взглядом на полку. Джана подала красную жестяную баночку в веселый горошек. Мария поблагодарила Джану, но когда отсыпала содержимое в мерный стаканчик, навязчивое желание убить ее вернулось.

— Джана, это соль! Ты специально? Если бы я насыпала ее в тесто, пирог был бы испорчен!

— Твой супруг настолько тебя любит, что съел бы и не заметил. И хватит на меня орать. Банки все одинаковые.

— Ничего, что они подписаны? — ядовито бросила Мария, но Джана лишь отмахнулась от нее, как от назойливой мухи, и, пройдя в гостиную, упала на диван с первой попавшейся книгой, взятой с полки.

Всё оставшееся до возвращения Натаниэля и Энни время женщины игнорировали друг друга. Мария имитировала бурную деятельность на кухне, а Джана увлеченно читала. Дружба у них не заладилась.

Мария с облегчением выдохнула, только когда услышала хлопок входной двери. Энни, увидев Джану, скинула рюкзак на пол и бросилась ее обнимать, а потом завалилась с ней на диван. Джана со смехом потрепала девочку по голове, с сочувствующим лицом выслушала ее нытье о том, что в школе много задают, и улыбнулась Натаниэлю. Мария подумала, что Джана легко могла быть на ее месте, она лучше вписывалась в семью. Время от времени Мария ловила на себе озабоченный взгляд Натаниэля. Видимо, он пытался понять причины ее недовольства, которое она не очень успешно скрывала. Джана вызвалась помочь накрыть на стол и даже села ужинать, но от еды отказалась.

— Отравиться боишься? — Мария не сдержалась.

— Нет. Что ты? — елейным голосочком пропела она. — После шести я не ем. Забочусь о фигуре.

Мария чувствовала, что Джана следит за каждым ее движением. Когда Натаниэль начал с удовольствием есть пирог, внимание Джаны переключилось на него. Мария подложила ему второй кусок, и глаза Джаны изумленно распахнулись.

По обыкновению Натаниэль вышел после ужина на улицу, а Джана схватила свою куртку и выскочила за ним. Когда они вернулись, Мария заметила, что в Джане что-то изменилось. Ее взгляд стал тяжелым, а лицо мрачным. Она почти сразу засобиралась домой и попрощалась с Марией без пылких объятий.

11.2

Энни взялась за ложку и принялась ковырять пирог, как только в комнату постучали. Мария вошла, и, спросив, не помешает ли она, присела на краешек кровати. Ее интересовало, что девочка думает о Джане. Энни сморщила лоб:

— Ты сейчас серьезно?

— Мне кажется, что она... что ее... слишком много, — осторожно начала Мария.

— Пф, — фыркнула Энни, — она всегда такой была.

— И меня это не злило?

— О! Еще как! — Энни лукаво сверкнула глазами. — Но Джану это не смущало.

— Мы правда дружили?

Энни пожала плечами:

— Кто вас взрослых поймет? По крайней мере, вы часто общались.

Мария не стала мучить девочку дальнейшими расспросами, а решила поговорить с Натаниэлем. Она устроилась в темной гостиной на диване и ждала, пока комната осветится фарами его машины. Постепенно в ее душу начинало закрадываться беспокойство. Слишком долго он отвозил эту Джану. Когда отворилась входная дверь, Мария подскочила с места и поспешила в прихожую.

Натаниэль медленно разулся и поднял на Марию проницательный взгляд. Даже в слабом свете фонаря он прочел ее эмоции, отражающиеся на лице.

— Хочешь поговорить? По твоему виду мне кажется, что общение с Джаной прошло не совсем удачно. Не поладили?

— Она просто ужасна! Она точно моя подруга? — Мария завелась от одного упоминания о Джане. — В следующий раз давай пригласим в гости кого-нибудь другого, более приятного.

— Мария, она единственная, с кем ты близко общалась в последние годы.

— Странно, потому что общаться с ней дальше у меня не возникает ни малейшего желания.

— А придется, — неожиданно произнес он тоном, не терпящим возражений, потом чуть мягче добавил: — Мария, пойми, так лучше для тебя. Доктор Мэтьюз считает, что тебе пора учиться общаться с людьми.

— Мне и без них неплохо. На худой конец нельзя ли для этого выбрать кого-нибудь повоспитанней?

Он покачал головой.

— Теперь Джана будет приезжать к тебе каждый день, кроме выходных.

— Хорошо. А потом я как-нибудь убью ее в приступе гнева, — не дожидаясь ответа от мужа, Мария резко развернулась и бегом поднялась по лестнице.

11.3

Прошло почти две недели с тех пор, как Натаниэль привез Джану впервые. Мария так и не смогла привыкнуть к ней за это время. Если бы Марию спросили, что ее раздражает в Джане, она бы, не задумавшись ни на миг, ответила бы: всё! Ее бесила в ней слишком яркая губная помада, чрезмерно подчеркнутые скулы, манера держаться и даже то, как она вела себя с Натаниэлем. Марии казалось, что Джана смотрела на ее мужа с нескрываемым обожанием. И Мария не раз ловила себя на мысли, что Джана гармоничнее вписалась бы в ее семью, чем она сама.

Марию разрывали противоречивые чувства. Она не делила с мужем постель, не дарила ему ласку, не любила его и не чувствовала в себе желания что-то менять. Но ей не хотелось бы подозревать Натаниэля в том, что каждый раз, как он отвозит Джану домой, они съезжают на обочину, чтобы предаться страсти. Иногда перед глазами Марии всплывала картина, как Джана, сидя на капоте, обхватывает длинными стройными ногами бедра Натаниэля и из груди ее рвутся низкие стоны. Нет, Мария не жаждала быть на ее месте. Но сама мысль, что Джана может быть любовницей ее мужа, была ей омерзительна. С параноидальной методичностью Мария засекала время, стоило входной двери захлопнуться за Натаниэлем и Джаной, принюхивалась, когда Нат, возвращаясь, целовал ее в щеку перед сном. При этом память ехидно напоминала, что имела место история с Джефом и бунгало, и ей становилось стыдно за недоверие.

С Энни отношения тоже не очень ладились. Стоило Марии что-то спросить, как девочка замыкалась в себе либо отвечала общими фразами. Как-то убирая в детской, Мария почувствовала слабый запах прели. Он исходил от стола Энни. Несмотря на недавнее обещание не трогать ее вещи, Мария открыла ящик и замерла от отвращения. Теперь здесь не было милых рисунков. Ящик был забит яблоками. Самые лучшие алые яблоки с глянцевой кожурой, которые Мария каждое утро давала в школу, сморщились, покрылись коричневыми пятнами гнили и нежно-серым пушком плесени. Памятуя о прошлом скандале, Мария решила ничего не трогать. Вечером она сообщила Энни, будто бы между прочим, что в ее спальне странный запах и неплохо бы ей найти его источник. Утром она дала Энни, как обычно, самое красивое красное яблоко в школу. После ее ухода Мария поднялась к ней. Ящик стола был пуст, лишь сбоку остался темный след от плесени, который Энни не оттерла.

Несмотря на то что Джана старалась вести себя тише воды, ниже травы, она могла взбесить Марию одной-единственной фразой. В один из ее приездов Мария села за пианино. Джана расположилась на диване и слушала. Мария играла «Песнь любви и смерти» из «Тристана и Изольды» Вагнера. Пальцы касались клавиш, а волшебная мелодия полностью погрузила ее в прекрасную историю запретной любви. Когда она, закончив, развернулась к Джане, та широко улыбнулась, а потом начала громко аплодировать. Обрадовавшись, что музыка тронула Джану, Мария улыбнулась в ответ.

— Какое счастье! — продолжала хлопать в ладоши Джана. — Какое счастье! Я думала, что эта нудятина никогда не кончится!

— Джана, — улыбка стерлась с лица Марии, будто ее и не было, — это классика. «Тристан и Изольда».

— Да хоть «Чип и Дейл», фиолетово. Звучит просто преотвратно. Где драйв? Хоть подыхай под такую музыку!

Вечером Мария пожаловалась Натаниэлю, а он только усмехнулся:

— Мария, что было бы, если бы Джана включила на полную тяжелый металл? Тебе понравилось бы? Нужно быть терпимее к вкусам других людей.

На следующий день Джана стоически вынесла несколько сонат Бетховена, а после демонстративно вытащила из ушей беруши, не преминув при этом ухмыльнуться.

В таком духе и происходило их «дружеское» общение. Джана оккупировала диван и, развалившись на нем, читала книги, не предпринимая попыток завести разговор с Марией, а та, в свою очередь, занималась домашними делами, стараясь ее не замечать. Как-то Мария обратила внимание, что Джана держит книгу вверх ногами и, не сдержавшись, указала ей на это. Она же, ничуть не смутившись, бросила:

— А, точняк, спасибо, — затем отшвырнула книгу и, прищурившись, уставилась на Марию:

— Пойдем покурим, а?

— Ты же знаешь, Натаниэль против, чтобы ты здесь курила.

— А мы ему ничего не скажем. Или ты всё докладываешь муженьку? — она вскинула бровь.

Провокация Джаны подействовала, и Мария взяла вязаную кофту с кресла, накинула на плечи и поплелась за ней. На крыльце Джана распечатала пачку сигарет, не дамских, крепких, и, похоже, дешевых. Привычным движением чиркнула зажигалкой и стала пускать в воздух кольца сизого дыма, разглядывая Марию.

— У нас обеих каштановые волосы. Только у тебя длинные. Повезло, — задумчиво произнесла она, словно и не к Марии обращалась. — Хотя если б мне нравились длинные, то какого черта я б так обкорналась? — она пригладила торчащие во все стороны прядки.

Мария не удивилась. Иногда Джана говорила странные вещи. Она вообще была странной.

— Зачем ты приезжаешь сюда? — Мария решила поговорить с ней начистоту.

— Мы ведь подруги. С тобой случилась беда, должна же я тебя поддержать, — она стряхнула указательным пальцем пепел.

— Не уверена, что это похоже на поддержку. Ты здесь из-за него. Чтобы чаще видеться с ним. С моим мужем.

— Ты идиотка, да? — Джана выдохнула дым прямо Марии в лицо, отчего та закашлялась. — Разве не видишь, что он любит тебя? Хотя, щелкни он пальцем, любая прибежала бы к нему на задних лапках.

Теперь Мария ошеломленно уставилась на Джану. Конечно, Натаниэль не урод, но маловероятно, что женщины валятся к его ногам. В нем чувствовалась внутренняя сила, уверенность в себе, но это совсем не то, что принято считать сексуальностью. Тем более в наше время, когда сексуальность прямо пропорциональна размеру банковского счета. Статусная машина и вилла в Ницце автоматически делает мужчину привлекательнее. Кто станет грезить о простом работяге, разъезжающем на раздолбанном, дребезжащем пикапе?

— Уверена, ты бы прибежала, — лицо Марии перекосило от брезгливости.

Джана расхохоталась:

— Ревнуешь? Не стоит. Я слишком умная и умею правильно оценивать ситуацию, чего не скажешь о других, мечтающих о лучшей жизни.

После этих слов Мария окончательно уверилась в том, что Джана на всю голову двинутая. Какую «лучшую жизнь» она имела в виду? Одинокую жизнь на отшибе в маленьком домике без привычных благ цивилизации? Мария усмехнулась, представив, что было бы, если б в современном мире подобное существование считалось эталоном успешности.

— Я мечтаю только о том, чтоб ты больше не приезжала, — выпалила Мария, наплевав, что фраза вышла грубой.

— О, как похожи наши мечты! Вот только у Ната на этот счет иное мнение. А я кое-чем ему обязана.

— Я поговорю с ним. Еще раз.

— Мой тебе совет, дорогая. Никогда не спорь с мужчиной. Выхлопа ноль. Зато решит, что ты дура или с***. Если не повезет, то выбьешь комбо.

— И что же делать?

— Если не можешь повлиять на ситуацию, расслабься и жди, когда она сама разрешится.

Глава 12

12.1

В субботу Натаниэль уехал засветло, сказав, что необходимо срочно решить внезапно возникшие проблемы на работе. Энни еще спала, а Мария, закутавшись в одеяло, читала книгу. Ей было зябко — в предрассветные часы в доме всегда ощущалась неприятная прохлада. Из коридора донеслись торопливые шажки Энни. Через некоторое время Мария услышала их снова. Вероятно, девочка спускалась на кухню позавтракать, а потом вернулась в комнату. Мария поленилась вставать, оправдавшись тем, что Энни уже достаточно взрослая для того, чтобы найти еду в холодильнике самостоятельно. В холодильнике оставались молоко и кусочек вчерашнего пирога. Собаку Мария покормила, когда провожала Натаниэля. Поэтому решение провести как можно больше времени, ничего не делая, казалось ей идеальным.

Но долго предаваться безделью Марии не позволили. Кто-то упорно молотил во входную дверь. Громкий лай Эм подтвердил, что явились гости. Марии пришлось оставить теплую кровать, наскоро напялить джинсы и рубашку и бегом спуститься по лестнице, пока нетерпеливый незваный гость не выломал дверь. Из окна гостиной она увидела желтый додж. Крыльцо не просматривалось, поэтому оставалось гадать, кто мог приехать в раннее субботнее утро.

— Кто там? — спросила Мария, почти прислонившись к двери.

— Свои, — она узнала голос Джаны, и ей сразу же захотелось развернуться, оставив ее на улице, но скрепя сердце Мария отворила дверь.

— Оглохла, что ли? Я полчаса к тебе ломлюсь, — с порога напустилась Джана.

— Доброе утро, Джана. Могла бы и не ломиться, — холодно ответила Мария. — Нам и без тебя неплохо было.

— Натаниэль попросил присмотреть за тобой, — бросила та и сразу направилась к излюбленному дивану.

Мария с удовольствием вернулась бы в спальню в еще не остывшую кровать, но вежливость не позволила ей оставить гостью одну. Поэтому она без всякого энтузиазма поплелась в кухню, чтобы быть хоть немного подальше от Джаны.

Отобрав из корзины самые душистые яблоки для пирога, Мария принялась нарезать их красивыми тонкими ломтиками. Работа помогала ей отвлечься от неприятных мыслей, связанных с Джаной, но временами Марии казалось, что тяжелый взгляд «подруги» прожигает дыру в ее спине. Мария обернулась, чтобы убедиться в том, что зря себя накручивает. Джана стояла рядом, всего в паре метров от нее, и сверлила взглядом, полным ненависти. А ведь Мария даже не слышала, как она подошла. По ее позвоночнику пробежал холодок. Ей захотелось сказать, чтобы Джана убралась из ее дома, из ее жизни или хотя бы вернулась на диван, но почему-то она не смогла произнести ни слова и продолжала готовить. Вот только теперь она не резала яблоки, а кромсала их, яростно и нервно. Нож соскользнул прямо по ногтю. Мария еле слышно чертыхнулась и обхватила палец губами, чтобы уменьшить боль.

— Сбегать за аптечкой? Где она? — участливо спросила Джана, подойдя к ней еще ближе.

— Не надо. Крови всё равно нет.

Джана взяла нож и провела указательным пальцем по лезвию.

— Не находишь это странным?

— У меня из-за болезни нарушено кровообращение.

— А, вот оно как, — понимающе кивнула она. — А если порезать сильнее? Пойдет? Может, проверим? — ее широко распахнутые карие глаза сверкнули, а губы растянулись в загадочную улыбку.

— Джана, что ты несешь? — голос сорвался в шепот.

— Смотрю на тебя и удивляюсь твоей тупости. Если бы в меня влили столько сыворотки, я бы давно стала лауреатом Нобелевской премии. Перевели продукт зря. Интересно, ты всегда была умственно отсталой? Как можно жить, ничего не замечая вокруг? — Джана мерила шагами кухню, размахивая ножом. Мария ужаснулась. В метре от нее находилась самая настоящая сумасшедшая. Сумасшедшая, несущая бред. Сумасшедшая с ножом в руках. — Ты хоть раз поинтересовалась, что учит Энни в школе? Заглядывала в ее тетради? А, мамаша года? Знаешь, кем работает твой собственный муж? Нет! — она использовала нож как указку, направляя острие в сторону Марии. — Ты поглощена собой. Жалеешь себя. И даже не догадываешься, насколько тебе повезло. Чем ты лучше других? Что в тебе такого особенного, что к тебе липнут все: самый крутой мужик из имеющихся, шелудивая безродная псина, девчонка да даже я?

Джана противно захихикала:

— Конечно, из всего прилепившегося только мужик представляет ценность. Девчонка — приобретение сомнительное, про себя промолчу, а о псине и говорить не стоит.

— Джана, ты не в себе, — глаза Марии расширились от ужаса, дыхание сбивалось. Мария сделала несколько шагов назад и вжалась в столешницу.

Но сумасшедшая и не пыталась приблизиться к ней, наоборот, она отошла в центр комнаты, продолжая вертеть в руках нож, и завопила во всю глотку, задрав голову вверх:

— Энни! Энни!

Вскоре в дверях появилась ничего не понимающая Энни.

— Энни, сколько тебе? Двенадцать? — вкрадчиво начала Джана. — Не правда ли, прекрасный возраст, чтобы остаться в нем навсегда?

Энни перевела растерянный взгляд с Марии на Джану, а потом ужасом остановила его на ноже.

— Энни! Поднимайся к себе. Закрой дверь и не впускай Джану, что бы ни случилось, — голос Марии срывался. Девочка мешкала, не желая оставлять мать. Мария перешла на крик. — Быстрее, Энни! Живо!

Наконец девочка послушалась, и Мария немного успокоилась, услышав, как она бегом, падая и спотыкаясь, поднимается по лестнице.

— Неужели, ты так боишься за девчонку? А за мужа не боишься? Может, хватит мучить его?

— О чем ты, Джана? Пожалуйста, прекрати, — после того, как она прогнала Энни, голос сел, и теперь она могла только шептать. По щекам текли слезы. — Зачем ты это делаешь?

Джана направилась к ней, и Мария догадалась зачем. Эм, лежащая у дивана в гостиной, поднялась с коврика и глухо зарычала. Но Джана, как ни странно, швырнула нож на пол, и, подойдя к Марии вплотную, взяла с доски дольку яблока и стала проталкивать сквозь ее сжатые губы.

— Сейчас ты испытаешь всю гамму чувств, дорогая.

Мария изо всех сил стиснула зубы, но Джана зажала ей нос. Мария отталкивала ее, отчаянно молотила кулаками по ее груди, но Джана словно ничего не чувствовала. Кусочек яблока оказался во рту.

— Глотай, тварь! — заорала Джана, сдавив пальцами ее щеки, так что губы Марии приоткрылись, как у рыбы. Краем глаза Мария заметила, что Эм, единственная с кем ей удалось наладить контакт в этом доме, бросилась на Джану сзади, целясь в ногу. Но Джана с невероятной прытью отфутболила собаку. Эм отлетела к стене и жалобно заскулила.

Когда Мария всё же проглотила яблоко, Джана с победным видом отошла от нее, сложила руки на груди и уставилась, чего-то ожидая. И дождалась. Тело Марии скрутило пополам от резкой боли. Ее пищевод саднило, будто она съела фунт битого стекла, а в желудке разгорался пожар. Джана улыбалась. Страдания жертвы доставляли ей удовольствие. Плечи Марии затряслись от рвотных спазмов, ноги подкосились, и она упала на пол, корчась от боли. Она хватала воздух ртом и не могла вдохнуть. В агонии скрюченными пальцами царапала пол, оставляя на крашеных досках отметины.

Сквозь звон в ушах она услышала насмешливый голос:

— Нравится? А он чувствует это каждый раз, как ты любовно потчуешь его своим идиотским пирогом.

— Ты отравила яблоки... когда? — прохрипела Мария. И тут же тело затрясло от нового спазма. Что-то обжигающее, как лава, поднялось по пищеводу — и ее вывернуло кровью, черной, густой.

— Какая же ты дура! Вспомнила сказочку про Белоснежку? — в голосе Джаны слышалось разочарование. Она присела рядом с Марией и почти ласково погладила по волосам. — Понимаешь, я не могу спокойно смотреть на то, что происходит вокруг. Если с Натом что-то случится, эти кретины из Совета устроят ад. А как ты поняла (да ни черта ты не поняла!), твоя кулинария плохо сказывается на его здоровье. Не знаю, зачем он тянет. Хотя с твоей сообразительностью тянуть можно долго. Представляю себе, как ты говоришь ему: «Энни уже тридцать, а она всё еще выглядит на двенадцать. С ней точно что-то не так. Милый, может, у нее рахит?» Вот только Натаниэль к тому времени загнулся бы от твоих пирогов.

Мария слушала бессвязный бред. Насколько же безумна эта женщина. И опасна. Это чудовище может покалечить Энни, даже убить. В такой соблазнительной близости от Марии валялся брошенный Джаной нож. Задыхаясь от нестерпимой боли, Мария потянулась к нему. Джана, увлеченная своей болтовней, не заметила ни ее осторожных попыток дотянуться, ни того, что ей удалось ухватиться за рукоятку. Энни должна жить. И Мария будет бороться за ее жизнь до тех пор, пока ей хватит сил.

Джана заткнулась как раз в тот момент, когда лезвие по рукоять вошло в ее правый бок. Она лишь удивленно распахнула глаза.

— Вот дура! — сорвалось с ее губ спустя несколько мгновений.

Поведение Джаны совсем не вписывалось в представления Марии о том, как должны вести себя раненые люди. Она не стонала, не хваталась за рану, нет. Она резво подскочила на ноги, резким движением вынула нож и сокрушенно осмотрела разошедшиеся края раны, видневшиеся сквозь прорезь в шёлке блузки. Крови не было. Ни единой капли.

Лицо Джаны исказила досада.

— Испортить такую блузку! Черт! Теперь только выкидывать! Вот что ты натворила? Еще и к доктору Зло ехать придется, а он меня терпеть не может. Я ему знатно потрепала нервы.

Потом Джана расхохоталась:

— Умора! Видела бы ты сейчас свою рожу! Добро пожаловать в Эдем, детка!

Она заговорщически подмигнула.

12.2

Марию окутало теплым коконом спокойствия. Энни не угрожает опасность. Энни не получит психологическую травму из-за того, что ее приемную мать убила свихнувшаяся подруга семьи. Нет никакой Энни. Нет Натаниэля. Нет идиотки Джаны. Всё это лишь иллюзия, созданная умирающим мозгом.

Никто достоверно не знает, что происходит с сознанием в мгновения угасания. Может, по ощущениям они длятся вечность, и за них проигрывается не одна жизнь. А может, именно тогда возникают видения того, что принято считать раем или адом. Мария подумала, что не прочь оказаться среди прекрасных златокудрых ангелов с ослепительно белыми крыльями, наслаждаться звуками неземной музыки, там, где царит вечное лето, где деревья никогда не роняют листву, а солнце не заходит за горизонт. Но видимо, она недостаточно искренне верила. Поэтому и застряла на этом карнавале абсурда. В паутине, сплетённой из ее предубеждений и страхов.

Она ведь с самого момента пробуждения в больнице чувствовала, что что-то не так. Всё было слишком неправильно, нелогично: странный доктор в пустой, обшарпанной больнице, ее странное самочувствие и не менее странное поведение с несвойственной ей жаждой убийства, чудовищная пациентка, похожая на нежить. Игра воображения. Финальная игра.

Ее жизнь сейчас обрывается там, где закончились последние логичные воспоминания. В машине, с Джефом. Но это уже неважно. Она ничего не может изменить. Остаётся только ждать, пока сознание не сократится до крошечной, ничего не значащей точки, а потом не исчезнет вовсе. Мария села на пол, скрючилась, обхватив колени. Ей уже не было больно. Потому она безразлично смотрела перед собой.

— Эй, ты чего зависла? — Джана помахала перед ее лицом ладонью. — У тебя настолько слабая оперативка, что не справляется с обработкой информации? Интересно, у тебя есть кнопка перезагрузки?

Не дождавшись реакции, она начала рыться в шкафчиках, бормоча, что нужно быстрее убрать и уносить отсюда ноги, иначе ничем хорошим для неё это не кончится. Тряпку она так и не нашла, поэтому не придумала ничего лучше, чем воспользоваться полотенцем в крупных подсолнухах, висящим над мойкой. Мария с сожалением подумала, что Джане совершенно наплевать, что полотенце напоминает кусочек яркого радостного лета, но безучастно наблюдала, как та собирает им черную жижу с пола. Зачем останавливать ее, если полотенце ненастоящее, как, впрочем, и Джана? Наконец «яркое, вечное лето» Марии превратилось в замызганную тряпку и полетело в мусорный контейнер. Джана наскоро вымыла руки и, вытерев их об обтянутую джинсами задницу, направилась из кухни. Напоследок, будто случайно вспомнив о Марии, обернулась:

— Если что не так, прости. Я всего лишь хотела сказать — не корми мужа пирогом. Возможно, немного перегнула палку. Счастливо оставаться, подруга! Мне ещё к доктору Зло. Исправлять то, что ты натворила.

Мария вздохнула с облегчением. Одним источником раздражения меньше. Теперь она спокойно, не сходя с места, подождет, пока окончательно не умрет.

Внезапно словно разрядом электричества ее прошибла мысль: вдруг она уже умерла? Вдруг попала в чистилище? И ее душа не сможет освободиться до полного очищения? А если она будет вечно сидеть на полу, то очищения вряд ли достигнет. Марии было наплевать, куда она попадет после: к бесам, к ангелам, в пустоту, растворится в воздухе. Только бы не застрять в этом сумасшедшем доме.

— Постой, я с тобой! — она подскочила на ноги,и Джана вопросительно изогнула бровь.

— Мне тоже нужно к доктору. У меня палец. Ты забыла? — Мария показала ей крошечный порез.

— Ах да, палец! Ну конечно! — Джана театрально закатила глаза, помолчала раздумывая. — Ладно. Поехали. Натаниэль вернется поздно, так что успеем. Ты хотя бы ребенку скажи, что всё в порядке, мамаша.

Энни плакала. Оказавшись у дверей, Мария услышала её громкие всхлипы.

Она постучала:

— Энни, всё хорошо. Мы с Джаной поговорили и уладили недоразумения.

Раздались торопливые шажки и щелчок замка. Как только дверь отворилась, девочка прижалась к Марии щупленьким тельцем и уткнулась головой в грудь.

— Ты всё знаешь, правда? Но ты же нас не бросишь? Ты всё равно любишь нас? — прерывисто, еле различимо шептала она.

Мария гладила ее по спине, ощущая выпирающие позвонки, потом обхватила за плечи и отстранила её, отвела непослушные кучерявые пряди от лица, провела ладонью по мокрой щеке.

— Энни, конечно же, я люблю тебя. Что за вопросы? Я не брошу вас. Честно. Нам нужно заехать к доктору, но мы скоро вернемся.

Энни быстро закивала, растерла остатки слез ладонями и заставила себя улыбнуться.

Как только Мария спустилась в холл, к ней, жалобно скуля и волоча заднюю лапу, приковыляла Эм. Мария укорила себя, что сразу не вспомнила о своей верной воображаемой собаке.

— Джана, что ты с ней сделала? — ласково потрепав псину по морде, Мария напустилась на облокотившуюся о дверной косяк «подругу», которая, несмотря на опасения Марии, всё же дождалась ее.

— Да брось, оклемается! — махнула рукой Джана. — Вот если бы она меня укусила, сдохла бы. Наверное.

— Ты собираешься в этом ехать? — внимание Джаны переключилось на внешний вид Марии. Старые джинсы и клетчатая рубашка в подсохших пятнах черной крови вызвали у нее недоумение. — Переоденься. У тебя совсем другой статус, — бросила она.

— Статус? Встречают по одёжке, да?

Недалеко же местное сообщество ушло от привычного ей...

— Забыла, что ты постоянно не догоняешь, — вздохнула Джана и пояснила: — Статус супруги основателя Совета. Сейчас всё слишком шатко. Все молчат, но я чувствую, что скоро нехило бахнет. Не стоит подливать масла в огонь.

Кремовую блузку и темную юбку-карандаш, в которые переоделась Мария, Джана тоже не оценила. Она скривилась, но смолчала. Мария пожалела, что не накинула куртку. Тонкий шифон блузки продувал прохладный осенний ветер. Втянув голову и обхватив плечи в попытке защититься от холода, Мария побежала к желтому доджу. Сзади слышался смех и неторопливые шаги Джаны.

— Как ты научилась водить? — удивилась Мария, усевшись на переднее пассажирское кресло и оценивая уверенность, с какой Джана вставила ключ в зажигание и лихо выкрутила руль, трогаясь с места.

— Мне повезло, что рядом с нашим домом автосалон. Разбила пару десятков машин. Но я ведь настойчивая.

— Настойчивости тебе не занимать. И наглости, — проворчала Мария в окно.

— А ты жёстче, чем кажешься на первый взгляд. Я ждала истерику, безутешное оплакивание загнувшегося мира, друзей, знакомых.

Замечание Джаны вызвало невеселую усмешку. Зачем оплакивать мир, если с ним всё в порядке? Не в порядке с ней, Марией. И может быть, с Джефом. Выяснять у Джаны подробности устройства странного места, в котором оказалось ее умирающее сознание, Марии не хотелось. Лучше поговорить с доктором Кларком. По сравнению с чокнутой Джаной он кажется меньшим злом.

12.3

За окном проносился осенний лес, сливаясь в бесконечную пеструю ленту. Мария взглянула на спидометр. Ей стало дурно. Оказывается, даже мёртвым бывает страшно.

— Джана, куда так гонишь? Ты на приборную панель вообще смотришь?

— Что я там не видела? — рассмеялась она. — Всё равно не различаю цифры.

— Ты же всё время проводила за книгами, — договорив фразу до конца, Мария поняла, чем на самом деле занималась Джана.

— Да-да, всё верно. Симулировала, так же, как и ты. Кто вечно ходил со своей книжонкой? Пастор сначала думал, что ты читаешь. Видимо, нравятся интеллектуалки. Но с тобой он явно просчитался. Ты та еще дура, — она не сдержала злорадную усмешку.

— Пастор — это Натаниэль? — Мария проглотила оскорбление.

— Ага. Всегда уделял тебе повышенное внимание. Чуть не с руки кормил. Вот тогда я и подумала, что надо держаться к тебе поближе. Представь, без всяких сывороток пришла к правильным выводам. И в самом деле, рядом с тобой было гораздо сытнее. Хотя, скажу честно, ты не самая лучшая компания.

— А Энни?

— Девчонка чуть не откинулась. Дети редко выживают. Она была сильно истощена и слаба. И только тебе пришло в голову поделиться с ней едой. Вот она и привязалась к тебе, как хвостик.

— А собака тоже со мной из-за еды? — поинтересовалась Мария, с досадой подумав, что ею пользовались все кому не лень.

— Не знаю. Когда я просекла тему с Пастором, собака у тебя уже была.

Пейзаж за окном сменился — машина въехала в черту города, и теперь по обеим сторонам дороги вместо густого леса красовались аккуратные домики. Джана чуть сбавила скорость. По тротуарам, усеянным павшей листвой, не спеша шли люди. Мария задумалась: люди ли? Ни машин, ни велосипедов не было видно. Когда Мария в первый раз проезжала по этой дороге, она объяснила их отсутствие ранним временем суток. Сейчас же ее это удивляло.

— Почему нет машин?

— Транспорт позволен только членам Совета. Экономия ресурсов. Да и водить-то можем Нат и я.

— Ты тоже член Совета? — если в Совете все такие, то понятно, почему у них там всё неспокойно.

— Упаси боже! Я бы этих кретинов не выдержала. Мне и того, который дома, с головой хватает, — она потрудилась пояснить: — Я о так называемом муже. Когда встал вопрос о создании семей, я выбрала Кевина. У него уже была видная должность. Эти зомби-курицы слишком долго хлопали глазами, а потом кусали локти. Так что ты не единственная, к кому наши дамочки не слишком тепло относятся.

— Ты так говоришь, будто всегда руководствуешься выгодой. Неужели у тебя нет друзей? Неужели никого никогда не любила?

— А мне почем знать? — огрызнулась Джана. — Я ведь ничего не помню о прошлой жизни. Очухалась в грязном подъезде. Руками, ногами шевелила еле-еле, да и вообще как будто обдолбалась. Вышла на улицу. Люди бегают, стреляют. Думала, кино снимают, в телевизор попаду. До тех пор пока один загримированный парниша не вцепился зубами в плечо убегающей дамочке. А потом кто-то шмалянул ему в голову. Парень упал, и кровь на асфальте была совсем не бутафорская.

Она замолкла, будто что-то обдумывая, потом продолжила:

— Знаешь, что меня удивило? Не тогда. А когда уже находилась в больнице и могла хоть что-то анализировать. Не было военных, не было никакого карантина. Либо наши сценаристы ни черта не смыслят в зомби-апокалипсисах, либо я заразилась недосмертью слишком поздно и пропустила всё веселье.

Мария поймала себя на мысли, что сидит с разинутым ртом и пялится на Джану круглыми от недоверия глазами. До того бредово звучала ее история.

— Подожди, ты же сказала, что ничего не помнишь о прошлом, а говоришь о фильмах?

— Я тебе могу перечислить всех президентов США — ладно, не всех, но тех, что на купюрах точно, — но я понятия не имею, как зовут меня на самом деле. Может, это и к лучшему. Мне некого оплакивать. И не о чем жалеть. Я приняла происшедшее как данность, разобравшись, что всё, что от меня требуется — держаться коллектива. Быстрей поешь. Да и вероятность больше, что пристрелят не тебя, а твоего соседа.

— Да ты не парься, — она по-свойски хлопнула Марию по плечу. — Быть полудохлой не так и плохо. Кофе, конечно, не попьешь и не потрахаешься.

Мария закашлялась. Ее до сих пор шокировала прямота Джаны и напрочь отсутствующее чувство такта. К тому же, если принять ее слова на веру, то думать о сексе и кофе, когда всё полетело в тартарары, как минимум было странно. Выражение ее лица Джана расценила по-своему.

— Да-да, я проверяла. Не стоит. Никак. И не только у мужа. Там всё очень печально. — Джана помахала ладонью из стороны в сторону, изображая насколько всё плохо. — А люди шарахаются от меня, как от чумной. Не пойму, что их так настораживает. Подумаешь, всего лишь немного мёртвая женщина!

Вдруг ее глаза загорелись странным огоньком.

— Слушай, ты же пишешь? Накидай объявление: «Ищу молодого, привлекательного некрофила. Обещаю не царапаться, не жрать. Труп изображать умею».

Мария засмеялась, но ее смех больше походил на истерический:

— Это отвратительно, — выдохнула она.

— Да ладно! Разве можно осуждать некрофилию, если подавляющая часть жителей — нежить?

— Зачем тебе это? Уверена, что получишь удовольствие?

— Я тебя умоляю! Сколько женщин прожили жизнь, так и не испытав ни единого оргазма. Так что, тут главное — процесс. Создать иллюзию жизни. Как с сигаретами. Сделать то, что сможет ненадолго убедить меня в том, что всё по-старому.

— Надо же! Кто бы мог подумать, что тебе не всё равно.

— Не всё равно, — злобно выплюнула она. — Ты просто не помнишь того, что творилось. Самый тупой вариант бессмертия из всех возможных. Существование, цель которого набить брюхо. Утрированное общество потребителей, не осознающих, что с последним сожранным куском плоти завершится и их век. Многие из нас готовы руки Пастору целовать за то, что этот ад закончился.

— Ты ли это говоришь? — Мария не сдержалась. — Думала ты... попроще, — она чуть не сказала «тупее», но вовремя спохватилась.

— Да я вообще была философом. Или шлюхой. Хотя одно другому не помеха, — Джана залилась смехом.

— Или пациенткой психбольницы, — буркнула под нос Мария. — А ты не знаешь, в чём причина случившегося?

— Конечно, знаю. Русские. Раньше все наивно полагали, что миром тайно управляют масоны. А оказалось, что миром, в том числе и масонами, управляют русские в перерыве между первой и второй.

— Первой и второй чего?

— Рюмкой. Они же ничего не делают. Только пьют. Пьют и управляют. Им же больше нечем заниматься. Вот и наделали зомбаков.

— Ты правда так думаешь?

— СМИ уже нет. Приходится генерировать бредовые версии в их стиле самостоятельно. А если серьёзно, спроси у Дока. Он точно в курсе. Только не особо хочет об этом говорить.

Мария сомневалась, что Кларк ей что-то расскажет. Он столько лгал ей. Все ей лгали. Кроме идиотки Джаны.

Парковалась Джана еще ужаснее, чем водила. Машина чудом не врезалась в крыльцо больницы, остановившись буквально в паре дюймов от него. Марию тряхнуло, ремень безопасности впился в тело, и она порадовалась, что додумалась пристегнуться.

— Машина цела, ну и ладно, — беспечно заключила Джана и тут же взглянула на Марию прищурившись. — Какие планы? О чем будешь говорить с доком?

— Боишься, что выдам тебя? Не бойся. Просто спросим, из-за чего случилась вся эта... эта... эта...

Джану позабавили попытки Марии подобрать подходящее слово.

— Эта хрень? — с готовностью подсказала она.

— Да. Спокойно спросим. Спокойно выслушаем. И спокойно вернемся домой.

— Отличный план. Одобряю, — Джана показала поднятый вверх большой палец. — Пойдем.

Глава 13

13.1

Больница выглядела так же уныло, как и в день, когда Мария ее покинула. Мрачные, серые здания, требующие ремонта, навевали чувство щемящей тоски. Холодный осенний ветер развлекался тем, что пытался сорвать отогнувшийся ржавый лист кровли на крыше второго корпуса. Мария подумала, что однажды лист оторвется и потеков на потолке технического этажа прибавится.

Джана открыла тяжелую дверь, отвесив шутовской поклон:

— Прошу.

На лестничной клетке лампа не горела, свет попадал только из небольшого окошка, расположенного на площадке между первым и вторым этажом. Мария боялась оступиться на крутых ступеньках и завидовала Джане, хорошо ориентирующейся в полумраке. Дверь в отделение доктора Кларка оказалась запертой, но Джана жестом указала на звонок, а сама вжалась в стену.

Мария колебалась. Вдруг выйдет не Кларк? Что ей тогда делать? Она не умела сочинять на ходу и лгала преотвратно. Вся надежда была только на языкатую Джану. Дрожащий палец неуверенно коснулся кнопки. Раздался приглушенный протяжный гудок, и Мария напряглась, приготовившись к худшему.

Ее опасения не оправдались. Через непродолжительное время щелкнул замок, и перед ней возник Кларк, не выспавшийся, с воспаленными глазами и помятым лицом.

— Здравствуйте, — еле слышно поприветствовала его Мария.

— Мария? — он несколько раз сморгнул. — Вас я меньше всего ожидал здесь увидеть. Что случилось? Как вы добрались?

— На машине. Пешком из нашей глухомани к вам не дойти.

Он осмотрел лестничную клетку, чтобы понять, кто ее привез. Распахнутая дверь скрывала притаившуюся Джану, и, судя по всему, показываться доктору она не спешила.

— И? — Кларк поторопил ее с ответом. Мария мялась, она не знала, с чего начать и что вообще ему говорить, поэтому просто смотрела на него, покусывая губы.

Наконец он не выдержал:

— Вы приехали поглазеть на меня? Соскучились? Если насмотрелись, можете отправляться домой или куда вы там собирались, а у меня много работы.

Он потянулся к дверной ручке, намереваясь захлопнуть дверь перед ее носом, но Мария успела выкрикнуть:

— Стойте! Я всё знаю.

Кларк на мгновение застыл, потом вкрадчиво поинтересовался:

— Что знаете, Мария?

— Знаю, что я... мертва. Знаю, что Энни и Натаниэль мертвы. Я приехала за ответами.

— Имея представление о ваших мыслительных способностях, я ожидал увидеть вас намного позднее. Хотя здесь я вам польстил. Я не ожидал вас увидеть вовсе. Вы меня поразили. Ну что ж, пойдемте.

— Эй! А как же я? — из-за двери высунулась взлохмаченная голова.

— Джана! — Доктор возвел глаза к потолку и громко выдохнул: — Беру назад свои слова о вашей сообразительности. Стоило догадаться, что без этой занозы в заднице не обошлось. Как ты могла? Тебя предупреждали о последствиях, — он говорил негромко, но от его слов по спине Марии пробежал холодок. — Я предупреждал Натаниэля, что это добром не кончится.

Джана опустила глаза в пол, но уже через пару мгновений подняла на доктора взгляд и ухмыльнулась:

— Опачки! А вот тут несостыковочка. Разве не вы подготавливали дела возможных компаньонок Марии. Именно благодаря вашей характеристике доктор Мэтьюз меня и выбрал. Он много болтает, а я умею внимательно слушать. И вообще, я ни при чем. Ваша подопечная ни с того ни с сего всадила мне нож в живот. Вот, полюбуйтесь! — Джана задрала блузку и показала рану с расходящимися краями. — Не могла же она и после такого не догадаться.

— Просто так взяла и всадила нож в живот? — Кларк пронизывал Джану недоверчивым взглядом.

— Да я всего пару безобидных слов сказала о ее кулинарных способностях, — фыркнула она.

— Мария? — теперь пришла очередь Марии испытать всю угнетающую силу его взгляда на себе.

Мария пожала плечами:

— Не люблю критику.

— Натаниэль знает?

Вместо ответа девушки синхронно покачали головами.

Доктор нервным жестом взъерошил волосы:

— Господи! Что с вами делать? Заходите.

Кларк вел их по коридорам, попутно отчитывая за тупость. До ординаторской они добрались быстро, так что выслушать пришлось не так уж и много. Кларк придвинул Марии стул и жестом велел сесть. Джану же уложил на диван на несвежую скомканную простыню. Сам принялся копаться в тумбочке, перебирая какие-то тюбики. Наконец он нашел нужный. Затем надел хирургические перчатки, выдавил из тюбика тонкую полоску пасты на палец и аккуратно распределил ее по ране, заполняя отверстие.

— Что это? — не удержалась от вопроса Мария.

— Искусственная кожа, — не отрываясь от своего занятия, ответил он. — Вещество, напоминающее силикон. Сейчас застынет, и будет Джана у нас как новенькая.

Высыхая, паста светлела и постепенно сравнивалась цветом с кожей Джаны. Рана исчезла, будто ее никогда и не было.

— А мои раны вы тоже обрабатывали силиконом? Почему же выполнили работу так топорно?

— Не топорно, а максимально натуралистично. Я столько провозился с вашими шрамами.

— Зачем? Эта «натуралистичность» просто отвратительна.

— Так было нужно, Мария. Помнится, вы хотели узнать у меня ответы на интересующие вас вопросы, а сами тратите время, которого у вас не так уж и много, на ерунду, — завелся Кларк.

— Хорошо. Обещайте, что ответите честно.

Он кивнул.

— Что со мной произошло?

— Мария, я не знаю. Вероятнее всего, судя по ранам, вас оцарапали. И дикие звери тут ни при чем. Как это случилось, известно только вам, но эта часть воспоминаний блокирована.

— Что значит блокирована?

— Вы не первый раз здесь. И каждый раз ваша тонкая душевная организация не выдерживала. В сознательном состоянии вы упрямо пытались свести счеты с жизнью, а в виде мычащего зомби, пускающего слюни, Натаниэль оставлять вас не хотел. Поэтому пришлось экспериментировать с вашей памятью.

— И сколько раз я уже у вас была?

— За последние пять лет четыре раза. В последний раз Натаниэль решил изолировать вас от окружающего мира. Так, чтобы вам ничто не напоминало о произошедшем. Никаких контактов с подобными вам, за исключением семьи. Потом, заметив, как вы грустите, решил подобрать вам компанию.

Марию обдало холодом. Всё было постановкой начиная с ее пробуждения. Разговоры якобы для того, чтобы восстановить ее память преследовали противоположную цель: выяснить, не помнит ли она чего-то лишнего. Ею умело играли, направляя поведение в нужное русло.

Она чувствовала себя последней дрянью, когда думала о своей измене.

Она чувствовала себя женщиной, недостойной своего благородного супруга, простившего предательство.

Она чувствовала себя отвратительной матерью, не испытывающей безусловной любви к собственному ребенку.

Всё это длилось долгие месяцы, которые она методично сжирала себя изнутри.

Мария медленно поднялась со стула и подошла к доктору. Она видела перед собой не уставшего, заработавшегося человека с воспаленными глазами. Нет. Она видела омерзительное чудовище, сыгравшее отменный спектакль с полным вовлечением зрителя в действо и ничуть не сожалевшее об этом.

— Кларк, вы вообще нормальный! Вы играли со мной! Вы давали надежду и тут же отнимали ее. Вы... Вы внушили мне, что я сумасшедшая! Господи! Всё было ложью: и про учительницу музыки Марию Портман, и про Джефа, и про найденную семью. У меня и сейчас нет ни малейших оснований полагать, что вы говорите правду. Я такого от вас не ожидала.

— Люди вообще имеют склонность не оправдывать чужих ожиданий, — он поднялся с дивана и теперь смотрел на Марию с высоты своего роста. Джана сидела на диване, подобрав под себя ноги, и молча наблюдала за сценой.

— Вы хоть понимаете, что я чувствовала? Пробовали встать на мое место?

— Если часто вставать на чужое место, можно забыть, где твое собственное. Так что я такое не практикую.

— Как же я ненавижу вас!

— И чем больше будете узнавать обо мне, тем больше будете ненавидеть, — на его губах появилась ухмылка.

— Вы самому себе не противны? С каким упоением вы мне врали о Джефе. С такими подробностями. У вас просто талант к сочинительству. Или вам давали готовый сценарий? А может, вы обсуждали все вместе, как лучше вешать мне лапшу?

— Авторство этой истории полностью принадлежит мне. Рад, что оценили.

— А теперь без выдумывания скажите, что с Люси, Адамом и Джефом?

— Понятия не имею, — ответ прозвучал с нескрываемым безразличием.

— Значит, я найду их.

— Они, скорее всего, мертвы, Мария. Двенадцать лет прошло, — его руки мягко легли на ее плечи. — И это не самое худшее, что могло с ними произойти.

— Да пошли вы все! Я найду их, чего бы мне это ни стоило, — Мария оттолкнула доктора с его насквозь фальшивой заботой и выскочила в коридор. В ее груди змеилась, свивала тяжелые кольца, всё сильнее сжимая сердце, черная ненависть.

В спину доносились окрики Кларка и порывистая фраза Джаны:

— Док, я присмотрю за ней.

13.2

Узкая юбка сковывала движения Марии, бежать в ней не получалось, разве что семенить. Поэтому Джана быстро догнала ее.

— Ты чё, подруга, нервная такая? — она ухватила ее за локоть. — Спокойно спросим, спокойно выслушаем, спокойно уедем! А на деле? Спросить толком ничего не спросила. Разоралась ни с того ни сего. А как же благая цель узнать, что случилось с нашим гребаным миром?

— Да плевать мне на ваш мир! И на вас всех плевать! — Мария дернула рукой, вырываясь, хотя прекрасно понимала — теперь от Джаны не отвяжешься.

— И куда ты собралась? Топиться? Если что, Гудзон близко. За полчаса быстрым шагом дойдешь. Давай выйдем хотя бы вместе. Я тебе направление покажу, а то заплутаешь.

— Спасибо, не нужно. Топиться пока не собираюсь.

— А что собираешься? — осторожно поинтересовалась Джана.

— Искать Люси, Джефа и Адама.

— Я, конечно, не сильна в постановке диагнозов, но ты стопроцентная идиотка. Так и вижу, как ты бродишь по улицам дни напролет и зовешь своих друзей, — она расхохоталась.

— Джана, если ты не забыла, я жена основателя Совета. Это что-то да значит. А как я поняла, Натаниэль меня любит, поэтому в просьбе не откажет.

Джана задумалась на мгновение.

— Ну ладно, диагноз снимаю. Ты не совсем идиотка. Вот только Нат тоже не дурак и вряд ли будет искать своего потенциального соперника.

— Джана, ты о чем? — искренне удивилась Мария. — Джеф — мой друг.

Они успели добраться до двери, ведущей на лестничную клетку. Мария изо всех сил рванула ручку на себя — злость, кипевшая в ней, требовала выхода. Дверь не открылась, и Мария раздраженно рыкнула. Джана многозначительно улыбнулась, нажала на кнопку на стене. Звонко щелкнул замок.

— Знаем мы такую дружбу, — Джана показала пальцами кавычки. — Только блаженные верят в дружбу между мужчиной и женщиной. Один всегда тайно пускает на другого слюни, а другой пользуется ситуацией. Скажу тебе честно, Нат согласится тебе помочь, только толку от этого не будет. Скорее всего, они давно мертвы, — она скосила рот и свесила набок язык.

— Мы с тобой тоже. Так что не вижу в этом никакой проблемы. Доктор Кларк восстановит их жизненные функции.

— Я имею в виду, что они совсем мертвы. Переварены и усвоены.

— Что ты несешь? — Мария споткнулась на ступеньке. Джана говорила чудовищные вещи, которые никак не хотели укладываться в голове Марии.

— Как думаешь, что ты ешь?

— Высокомолекулярную легкоусвояемую смесь, — Мария на автомате повторила то, что как-то говорил ей Кларк.

— Ага, смесь. Точно, — согласилась Джана. — Вопрос в том, из чего она.

— И из чего же?

— У меня ощущение, что ты жила в параллельной вселенной. Ты смотрела фильмы? Книжки, может, читала? Что жрут живые мертвецы? Ну же! Это же так просто.

— Мы на них не похожи. У нас есть мысли, чувства. Мы люди. Почему я должна верить в бред сумасшедших авторов и сценаристов?

— Ой-ёй, какие высокие слова! — расхохоталась Джана. Они уже вышли из здания и теперь стояли на щербатом больничном крыльце. — Не хочу тебя разочаровывать, конечно, но во многом они были правы. Если не боишься, могу показать тебе Нижний город. Ну, так что, домой, к Гудзону или на экскурсию?

Мария, поколебавшись, выбрала поездку в Нижний город. Происходящее напоминало ей странный, лишенный логики кошмар. Больше всего сейчас ей хотелось проснуться в своей постели в Левер-Хаусе под теплым боком Джефа. Мария решила, что с ним, Люси и Адамом ничего не может случиться. Иначе ее жизнь потеряет всякий смысл.

Бесконечная болтовня Джаны раздражала Марию, и она не придавала ей особого значения, игнорируя всё, что не содержало прямого вопроса, обращенного к ней.

— Вот скажи мне, куда бы ты пошла, когда убежала от доктора? Чем ты думала? — Джана повернула ключ зажигания.

— Мне не надо было думать. Вы бы всё равно не дали мне никуда уйти. Разве не так?

— А дока знатно вштырило после твоих слов, — Джана достала из бардачка сигареты, щелкнула зажигалкой и прикурила.

— Ошибаешься, таким людям плевать на мнение других о своей персоне.

— Ну да, ну да, — Джана окинула Марию прищуренным взглядом, будто что-то обдумывала, но делиться своими соображениями не собиралась.

Мария отвернулась к окну. Ничего необычного она не замечала. Город как город. На клумбах пестрели поздние осенние цветы. По тротуару носились дети, собирая разноцветные кленовые листья в пышные букеты. На скамейках переговаривались женщины, по всей видимости, их матери. Прогуливались парочки. С ранцами за спиной бежали, дурачась, мальчишки. Если мир и изменился, то не очень сильно.

Даже когда машина съехала с широкой центральной дороги на узкую кривую улочку, общая картина осталась прежней: чистота, порядок, умиротворенность. Приторная пасторальность исчезла только в промышленной зоне города. Высокие заборы из бетонных плит сжали дорогу с двух сторон, образуя своеобразный длинный коридор. Марии показалось, что они очутились в лабиринте, из которого нет выхода, но Джана ориентировалась в многочисленных поворотах довольно уверенно.

Додж притормозил прямо перед шлагбаумом пропускного пункта. Удивительно, что Джана его не снесла. В окне небольшой будки замаячил крупный мужчина. Джана будто нехотя вышла, из внутреннего кармана куртки достала смятый листок, расправила его и припечатала ладонью к стеклу. Потом, не говоря ни слова, вернулась в машину, и тут же шлагбаум медленно поднялся.

13.3

Теперь Джана не торопилась. Либо скорость движения была ограничена, либо она намеренно давала Марии возможность насладиться увиденным.

Здесь тоже были дома. Но выглядели по-другому. Одинаково ветхие, с облупившимися дверями, черными провалами выбитых окон и серыми пятнами плесени на растрескавшейся штукатурке.

Здесь тоже были люди. Но они разительно отличались от тех, что Мария видела раньше.

Двое мужчин, одетых в грязное рванье, пошатываясь как пьяные, несли огромную ржавую трубу.

Женщина в белом платке и платье до пят мела тротуар. Движения ее метлы пугали механичностью. Она подняла голову, не отрываясь от своего занятия, и проследила закрытыми бельмами глазами за удаляющимся желтым автомобилем Джаны.

Невообразимо тощий парень со спутанными волосами до плеч, в майке и шортах, не скрывающих землисто-серых иссохшихся длинных конечностей, толкал тачку с мусором, и, казалось, вот-вот упадет.

Каждый встречный занимался своим делом, кажущимся Марии абсолютно бессмысленным. Все они были чумазы, неопрятны и напоминали жителей гарлемских трущоб.

У самого края дороги стоял старик. Вид у него был совершенно потерянный. Он почесывал седой затылок, словно решая, что ему делать. Увидев додж, он улыбнулся, раскинул в стороны руки и бросился на капот. Мария вскрикнула, а Джана забористо выругалась и притормозила. Всё еще лежа на капоте, старик повернул голову и посмотрел на Марию подернутыми мутной пеленой глазами. Поросшая щетиной щека зияла дырой, сквозь которую виднелись челюсти с желтовато-коричневыми зубами. Мария вздрогнула и вжалась в спинку сидения, в горле застрял крик ужаса. Старик что-то промычал и заискивающе улыбнулся, но от этого стал еще страшнее. Джана, приоткрыла окно и, не стесняясь в выражениях, велела ему убираться подобру-поздорову. Он наконец соскользнул на асфальт и медленно отошел в сторону, разводя руками и что-то бормоча.

— Красавчик, правда? — подмигнула Джана.

Мария покачала головой, не в силах разомкнуть губ от ужаса.

— Да ладно тебе! Есть и похуже. Сейчас налюбуешься.

Теперь Джана часто нажимала на клаксон, разгоняя с дороги медлительную нежить. В том, что это не люди, Мария уже не сомневалась.

Пунктом назначения оказалась площадь, вымощенная серой плиткой. По периметру располагались невысокие безликие административные здания, какие бывают в небольших городках. На их фоне выделялась обшитая белым сайдингом церквушка с высокими стрельчатыми окнами и открытой колокольней. Джана махнула головой в ее сторону:

— Сейчас начнется веселье. Выходи.

Мария осторожно спустила ноги на выщербленную плитку, словно боялась заразиться атмосферой безысходности, которой здесь был пропитан каждый предмет. Даже фонтан в центре площади, призванный служить ее украшением, придавал ей еще более удручающий вид. Он давно не работал: мраморная чаша потемнела от грязи, на дне скопился мусор, а латунные форсунки покрылись патиной.

Мария не понимала, чего они ждут на пустой площади. Жители медленно копошились, занимаясь своими делами, и не обращали особого внимания на чужаков. Метрах в пятидесяти кипела работа. Среди внушительных куч корнеплодов мелькали человеческие фигуры. Они складывали годные овощи в длинные бурты у бетонной стены, а отбракованные бросали в железные баки у дороги.

Джана толкнула Марию в бок и указала на колокольню. Там кто-то появился. Мгновение — и раздался громкий гулкий звон.

Тут же всё будто застыло, прислушалось к звуку, заполняющему пространство вокруг. Те, кто мели улицы, выронили из рук метлы. Те, что несли поклажу, опустили ее на землю. Все до одного бросили свою работу и направились на площадь, влекомые зовом колокола.

Из домов, из проулков выбирались пошатывающиеся фигуры и примыкали к внушительной толпе, движущейся в сторону площади. Мария невольно прижалась к Джане, опасаясь, что лавина человеческих тел их поглотит. Мертвецы приблизились настолько, что Мария различала их лица — серые, с синеватыми губами и темной сеткой кровеносных сосудов. Их глаза, мутные, неживые, слепо смотрели вперед. Большинство огибали машину и девушек, но некоторые задевали Марию руками, наступали на ноги. И каждый раз она вздрагивала от омерзения и старалась не вдыхать приторно-сладковатый запах разложения.

— Пошли. Нам с ними по пути.

Джана потянула Марию за руку, и теперь они стали частью этого потока. Мария зажмурилась, чтобы не видеть уродливые лица, прикрыла нос ладонью, чтобы не чувствовать удушающий запах тлена. Но ткнувшись пару раз в спину мужчины в клетчатой кепке, из-под которой выбивались жидкие желтоватые волосы, она поняла, что глаза лучше держать открытыми.

Двустворчатые двери одного из зданий распахнулись, и толпа, ускорившись, устремилась внутрь. Мария с Джаной протиснулись вместе с ними и оказались в зале, в котором из мебели был только длинный металлический стол. Пришедшие занимали у него места, толкаясь и распихивая соседей локтями. На их лицах застыло выражение, похожее на предвкушение. Некоторые нетерпеливо притоптывали ногами и стучали ладонями по столешнице. Джана молча указала на люки в потолке, расположенные точно над столом. С последним ударом колокола люки открылись, и на стол упало месиво, напоминающее фарш. Что происходило дальше, Мария не видела, но по довольному гудению и чавканью она догадалась. Подавив позывы тошноты, она опрометью бросилась на улицу.

Оказавшись за дверью, Мария безвольно сползла по стене. Юбка задралась и сбилась складками на бедрах. Руки тряслись, пришлось сцепить их в замок, чтобы хоть немного унять дрожь.

Почему-то Мария знала, из чего был фарш. Не предполагала, а знала. К горлу снова подкатила тошнота. Там, внутри, запах мяса казался ей притягательным, но в то же время она испытывала отвращение как от разворачивающегося действа, так и от того, что какая-то ее часть жаждала присоединиться. Вот что было ее особым питанием.

От этой мысли ее плечи заходили ходуном. Она жалко, по-собачьи заскулила, осознавая, что всё происходит на самом деле, а не в ее воображении. Не могло оно создать столь ужасный мир. Внезапно возникшая боль в голове разрасталась, пульсируя, билась о кости черепа, рвалась наружу, мешала думать связно. Не видеть — Мария уронила лицо в ладони. Не чувствовать — пальцы зарылись в волосы, выдирая клоки. Перестать существовать — Мария захлебывалась, давясь криками.

Джана даже не пыталась помочь справиться с истерикой. Просто опустилась рядом и привалилась к стене.

Любое состояние не может продолжаться бесконечно. Слезы закончились. И на смену боли пришла опустошенность.

— Ну что, полегчало? — поинтересовалась Джана, в ее голосе слышались нотки искреннего сочувствия, так несвойственного ей.

Ответ Марии прозвучал глухо и безразлично:

— Не знаю. Человечество было неидеально, но разве оно заслужило такое будущее?

— Надеюсь, это риторический вопрос. Поехали домой, — Джана ободряюще похлопала Марию по коленке.

— Не домой. К Гудзону. Хочу успокоиться.

— Успокоиться или упокоиться? — Джана подозрительно вскинула бровь.

— Не так радикально. Пока...

Глава 14

14.1

Над ухом Марии противно скрипнула дверь: из «столовой» начали выходить первые «посетители», довольно утирающие рты рукавами и сыто скалящиеся. Джана резво подскочила на ноги и протянула руку, помогая ей подняться:

— Нам лучше поторопиться. Сейчас начнется давка.

Попасть в поток омерзительных существ у Марии не было ни малейшего желания, поэтому она поправляла юбку и кое-как отряхивала от пыли уже на ходу. До машины они практически бежали. Мария оглянулась на грязно-серую лавину, медленно движущуюся в их сторону, и сглотнула.

Город они покидали на привычной Джане скорости, которую та сбросила только перед шлагбаумом. Из будки вышел военный, осмотрел автомобиль, заглянул в салон и багажник, наконец подал кому-то знак рукой, что всё в порядке. Шлагбаум медленно поднялся, будто сомневался, стоит ли выпускать желтый додж.

Как ни странно, военный был человеком, почему-то теперь отличать людей от тварей, в которых они превратились, Марии стало просто. Мария на уровне инстинктов почувствовала, что он человек, и Джана подтвердила ее правоту.

— Почему он проверял машину? — спросила она у Джаны.

— Никто из местных не должен покидать пределов Нижнего города. Выезд только по специальным пропускам либо в больницу, либо на общественные работы.

— А сколько здесь военных? — Мария повертела головой в разные стороны, высматривая здание, где они могли разместиться.

— Один или двое. Чаще всего так.

— Разве они смогут помешать, если... этим, — слово «тварям» она проглотила, — надоест здесь находиться?

— Просто включат звуковую сигнализацию, и никто не сможет переступить через черту. Видела желтую полосу перед въездом?

На нее Мария не обратила внимания и теперь пыталась вспомнить, была там черта или нет. Да и что в ней такого особенного, что она сможет сдержать орду зомби? Свои сомнения она озвучила Джане.

— Как только они попытаются перейти через маркировочную линию, у них тут же отвалятся ноги. И головы заодно.

— Правда? — Мария живо представила эту картину, и ее глаза недоверчиво округлились.

— Дура! — заржала Джана. — Нет конечно. Просто раздастся звуковой сигнал, вызывающий чувство паники и глубокого, неконтролируемого страха. Наши красавчики тут же впадут в ступор и не смогут даже пошевелиться. Ты видела, как они отреагировали на колокольный звон? Условный рефлекс. Сколько раз будет звонить колокол, столько раз они будут есть. Если они, насытившись, отойдут от стола, а колокол прозвонит вновь, они вернутся и будут ожидать пищи, будто и не ели вовсе.

— Джана, а почему им не выдают такое же питание, как и мне?

— Твое питание дорого обходится. Конечно, выглядит оно гораздо эстетичнее, но здесь, в Нижнем городе, на эстетику всем плевать. Это элита думает о культуре, здесь же главное — хоть что-то сожрать. Поэтому мозг — элите, остальное без исключения — в помол для народа. Тут уже кому как повезло.

— А почему они такие, те, кто живут здесь?

— Я объясню тебе, как поняла сама, не факт, что поняла правильно, но кому-то ведь не хватило ума побеседовать с доком, да? — она посмотрела на Марию с усмешкой. — Я не знаю, что случилось. Предполагаю, конечно, что это какой-то вирус. Так вот, после заражения вирус подействовал на всех по-разному. Кто-то стал абсолютно тупым, у кого-то котелок продолжал варить, — да, медленнее, но всё же. Таких, с проблесками сознания, и собрал вокруг себя Пастор. И начал строить новый мир. Пафосно звучит, да? — Джана рассмеялась. — Потом док придумал сыворотку, которая восстанавливает мозг, ну и весь организм приводит в более-менее сносное состояние. В составе какой-то редкий компонент, поэтому производят ее в ограниченном количестве. Конечно, первую сыворотку получили те, кто был в ближайшем окружении Ната. Теперь сыворотка выделяется строго по квотам. Специальная комиссия отбирает тех, кто не совсем дерево, им делают инъекции и адаптируют к жизни в Найеке.

— Джана, а почему люди вроде того военного, Кларка, Мэтьюза работают на... нас?

— Все хотят жить, — Джана закурила. — А еще больше хотят жить хорошо. Наше общество дает возможность жить припеваючи тем, кто ему полезен.

— Как они могут жить спокойно? Как? Как можно жить спокойно, зная, что кто-то такой же, как ты, в это мгновение превращается в еду?

Джана выпустила густую струю дыма вверх и закатила глаза:

— Как? Как? Легко и просто! Я тебя умоляю, Мария. Это жизнь. Раньше люди ели друг друга морально, теперь буквально. Тем более человеческого в нас осталось совсем мало: и в тех, кто ест, и в тех, кого едят.

— Джана! Разве тебе не жалко людей? — по щекам Марии покатились слезы. Малютка Адам, Джеф и Люси могли стать чьим-то обедом. Гипотетически перекусить ими могла даже сама Мария.

— Ой, ма! Жалостливая нашлась! Все друг друга жрут! И не делай вид, что об этом не знала. Тебя заботило, что кто-то из столь любимых тобой людей кушал забавных собачек, красивых лошадок, веселых обезьянок? Про привычный стейк я вообще молчу. Для них это было нормой, вкусовым предпочтением. Для нас норма — есть тех, кем мы были раньше. Нет альтернативы. Поэтому не парься и живи как все! Играй своего тухлого Баха вечерами и не думай о вселенской несправедливости.

— За что ты так ненавидишь людей? — Марию передернуло. Ей стало отвратительно находиться в одной машине с этим чудовищем, лишенным сострадания.

— Как бы тебе попроще объяснить, чтобы ты врубилась? Представь земной шар. Южный полюс обозначает любовь, северный — ненависть. Так вот мое отношение к людям полностью совпадает с экватором. Мне на них насрать. Поэтому меня всё устраивает. По уму, мы должны были сдохнуть, сожрав последнего человека. Но благодаря Пастору этого не случилось. Так что надо жить и радоваться жизни исходя из того, что имеем. И вообще, если тебе будет от этого легче — мы уже не люди. Мы новый вид. Умники из Совета даже придумали нам название — вечные.

14.2

Из бесконечного лабиринта, образованного бетонными стенами, желтый додж наконец вырулил на дорогу. Напряженность между Джаной и Марией усилилась многократно. Как только появились аккуратные домики с ухоженными палисадниками и живыми цветами в ящиках на подоконниках, дышать стало легче. Запах гниющих фуражных овощей, пыли и затхлости остался в сером Нижнем городе. Но приятность Найека теперь казалась Марии фальшивкой, качественной декорацией для спектакля. Додж съехал на шоссе, оставив позади дома. С одной стороны возвышались горы, с другой — золотился в лучах заката Гудзон. Джана бросила машину у обочины и последовала за Марией, неловко переступающей по каменистому берегу. Мелкая галька перемежалась с крупными валунами, и нужно было внимательно смотреть под ноги, чтобы не споткнуться. Благо, берег тянулся узкой полосой, и до кромки воды было недалеко. Мария присела на корточки так, что мутноватая вода едва не касалась носков ее туфель. Она зачерпнула пригоршню и смыла с лица слезы, грязь и запах разложения, въевшийся под кожу после посещения Нижнего города.

— Учти, надумаешь топиться, спасать тебя не буду, — проворчала Джана, набирая в горсть гальку, а потом задумчиво добавила: — Если ты утопишься, будет даже лучше. Ты слабое место Ната. Стоит ублюдкам из Совета до этого додуматься, и всё кончится плохо. Причем для всех.

Джана наклонилась и запустила один из камешков в воду. Он успел несколько раз подпрыгнуть на поверхности, оставляя круги, прежде чем его поглотила вода.

— Можешь так?

Джана запустила еще один и посчитала вслух, сколько раз он отскочил.

— Я могу вот так, — Мария выбрала огромный булыжник, размахнулась изо всех сил и с криком швырнула в воду. Камень поднял кучу брызг, громко плюхнул и ушел на дно. Мария наклонилась за следующим и метнула его туда же.

— Я всю жизнь делала только то, что мне говорили, — в воду полетел новый камень. — Я никогда не решала ничего сама. Отец хотел видеть меня великой пианисткой. И я целыми днями разучивала гаммы. Я училась, — еще камень. — Училась. Училась. Потом меня нашел Джеф. Он решал, когда, где и как я буду выступать, кому давать интервью, какие мероприятия посещать. От меня требовалось только хорошо играть и улыбаться. Играть и улыбаться. Теперь я в полной растерянности. Я умею играть, умею улыбаться, а жить не умею, — последний брошенный булыжник взметнул фонтан брызг, часть из которых достала до Марии с Джаной.

— Не вижу проблемы. У тебя есть Нат. Он всё решит за тебя. Тебе только нужно быть хорошей женой и сносной матерью. Выключи кулинарную опцию — и вуаля! Живи и радуйся!

— Нет. Я не хочу так больше. Я хочу решать сама.

— Мне уже страшно. Ты уж нарешаешь, — Джана недовольно скривила лицо. — И вообще, поехали домой. Не хватало еще, чтоб ты совершенно случайно соорудила запруду и затопила город.

В машине она посмотрела на Марию уже знакомым ей тяжелым взглядом:

— Что ты собираешься делать дальше? Я бы на твоем месте притворилась, что ничего не произошло. Малышка Энни будет молчать. Она гораздо сообразительнее, чем кажется. Кларк тоже трепаться не станет.

— Ты не на моем месте, Джана. И я не собираюсь лгать Натаниэлю. И слушать твои советы тоже не хочу. Ты мастерица их раздавать, но сама им не следуешь. Ты говорила, что не стоит спорить с мужчинами, и в то же время нарушила запрет Ната.

— Ну так я ж и не спорила, — хмыкнула Джана.

Желтый додж Джаны подкатил к дому, когда начали сгущаться сумерки. В окне покачнулась белая тюлевая занавеска, а через мгновение на порог выскочила Энни и бросилась к Марии с объятьями.

— Мария, ты вернулась! Ты всё-таки вернулась! — она вцепилась в нее так, будто считала, что стоит разжать руки, и Мария навсегда исчезнет. Ее громкое сопение выдавало готовность разреветься в любой момент.

— Ну конечно, вернулась, милая, я ведь тебе обещала. Пойдем домой, Энни. Прохладно.

Эм радостно прыгала, путалась под ногами и увязалась на второй этаж за Марией и Энни, боявшейся отпустить руку матери даже на миг. Джана осталась в холле.

Марии не терпелось избавиться от грязной одежды, впитавшей в себя запах разложения нового мира. Энни великодушно позволила ей переодеться без свидетелей, оставшись за дверью с собакой. Мария натянула привычные клетчатую рубашку и старые джинсы, скрепила волосы резинкой и впустила Энни в комнату.

— Мария, я хотела сказать, мы тебя очень любим, и папа, и я, — начала она скороговоркой.

— Я знаю. У меня будет к тебе просьба. Ничего не говори Нату. Я сама расскажу потом. Всё очень изменилось, и мне нужно разобраться, что делать дальше. Ты ведь мне поможешь?

— Чем? — девочка скептически приподняла бровь.

— Хотя бы тем, что честно ответишь, куда уезжаешь каждый день.

— В школу, — Энни устроилась на кровати рядом с Марией. — Нас в классе человек пятнадцать. И все разного возраста, — она уставилась на носки своих кроссовок, будто заметила нечто интересное. — Детей осталось мало. Взрослым не было до них никакого дела. Выжили те, что сбивались в группы. Так было проще.

— И ты тоже была с... ребятами? — Мария затаила надежду, что Адам может быть жив. Сколько ему должно быть сейчас? Шестнадцать?

Энни покачала головой:

— Нет. Мне трудно найти общий язык с кем-то. Но, — она улыбнулась, — мне повезло встретить тебя. Ты заботилась обо мне.

— Мне кажется, я и о себе позаботиться не могу, — вздохнула Мария.

— Тебе и не надо было. О тебе заботился папа, — Энни рассмеялась. — Сейчас можно сделать вид, что всё хорошо. Представить, что мы настоящая семья. Такая семья, как раньше. Я иногда так и делаю.

— А ты разве помнишь как раньше?

Энни прикрыла глаза, замерла на несколько секунд, а потом замотала головой.

— Нет. Но я знаю, какой должна быть семья. И я очень боюсь потерять вас.

— Тебе нечего бояться, — Мария обняла ее за щуплые плечи.

— Скоро произойдет что-то очень нехорошее. Я чувствую. Знаю, — Энни выглядела не на шутку встревоженной.

— Ты просто переволновалась, — Мария ощутила болезненный укол совести за то, что заставила ребенка переживать. — Пойдем к Джане. Она, наверное, скучает. Некрасиво оставлять гостей одних.

— Джана? Скучает? Пф!

Джана действительно не особо страдала из-за отсутствия внимания хозяев. Она развалилась на диване, а рядом с ней разлеглась простившая ее Эм.

— Ну, чем будем заниматься? Я не особо умею развлекать гостей, — Мария присела на краешек дивана, а Джана недовольно сдвинула ноги, освобождая для нее место.

— Только на пианино не играй, — Джана сложила руки в молитвенном жесте.

— Давайте я сыграю, — с горящими глазами и озорной улыбкой предложила Энни. — Я умею. Честно. Я видела, как играет Мария.

Девочка задрала голову и с жеманной грациозностью уселась на стул. Затем кивнула сама себе, будто отдавая молчаливую команду, и с серьезным видом откинула крышку. Ее пальчики с размаха ударили по клавишам, и гостиная огласилась жутким звуком. Джана же пришла в неописуемый восторг от какофонии, подскочила на диване, захлопала в ладоши, застучала ногами по полу и завизжала во всё горло:

— Браво! Браво! Маэстро, ты играешь совсем как Мария. Нет! Намного лучше. Твое исполнение мне нравится куда больше!

— А знаете, — добавила она уже спокойнее, — когда я пришла в себя в первый день в качестве трупака, при мне был футляр со скрипкой. Так что, может, я играла получше вашего. Раздобуду скрипку, и будем устраивать музыкальные вечера, — с этими словами она подскочила к Энни, и они принялись лупить по клавишам уже в четыре руки.

Марии было жаль несчастное пианино, но их веселье заразило ее, и вскоре она громко смеялась, рукоплескала и кричала «браво!». Бедная Эм забилась в дальний угол комнаты, закрыла нос передними лапами и наблюдала за происходящим с выражением натурального ужаса на морде. За таким шумом приезд Ната остался незамеченным. Только когда хлопнула входная дверь, все как по команде замолкли и выскочили встречать его.

Нат казался очень усталым. Мария перехватила их быстрые тревожные переглядывания с Джаной и поняла, что что-то произошло. И конечно же, ее в это не посвятят.

— Заждались? — вымученно улыбнувшись, обратился он к Марии и Энни. — На работе аврал, но мы во всем разобрались. Устал ужасно.

— Я тоже сегодня устала. Поэтому ужина не будет. Прости, — Мария опустила глаза в пол, надеясь, что ее слова прозвучат правдиво.

— Ничего. Я поужинал. Смотрю, вам сегодня было весело?

— Да, у нас был очень насыщенный день, — Мария про себя усмехнулась тому, что в этом ей даже врать не пришлось. — Мы гуляли с Джаной у реки, поняли, что у нас есть точки соприкосновения. Джана вспомнила, что была скрипачкой.

— Вспомнила? — Натаниэль изумленно приподнял бровь и перевел взгляд на Джану.

— Да, вспомнила. Просто это было очень давно. И неправда. Вряд ли я смогу тебе что-то сыграть. Зато, если захочешь, спою.

— О, нет, Джана, избавь меня, пожалуйста, от подобного удовольствия, — сморщился Натаниэль как от чего-то болезненного. — Я уже как-то слышал твое пение.

— А я придумала, — захлопала в ладоши Энни, не принимая во внимание реакцию отца. — Мы с Джаной сочиним песенку и будем петь, а Мария будет нам подыгрывать.

— Прекрасная идея, малышка, — Нат ласково потрепал Энни по щеке.

— Придумаем, но не сегодня, — мило улыбнулась Джана. — Дома меня ждет Кевин. И очень беспокоится.

Она тут же попрощалась со всеми и выскользнула на улицу.

Конечно, она использовала первую удобную возможность, чтобы сбежать и не присутствовать при выяснении отношений Марии и Натаниэля. Как бы Джана ни храбрилась, слишком много она наворотила сегодня. Наказание последовало бы, и Натаниэля не остановило бы благородство ее побуждений. Да она и сама не была уверена, что именно оно ею двигало. Просто ее личные интересы совпали с интересами большинства. К которому, к ее огромному сожалению, Нат не относился.

Мария прекрасно понимала причину столь быстрого исчезновения Джаны. Ей даже впервые стало жаль, что она так рано уходит. Джана зря перестраховывалась — она не собиралась требовать от Ната объяснений. Ей бы разобраться в себе. Она чувствовала себя одинокой щепкой, оказавшейся посреди бушующего океана. И не утонешь, и не видишь ориентиров, куда плыть.

Можно было принять правила навязанной игры, как предлагала Джана, и продолжать жить, будто бы ничего не произошло. Раньше у нее получалось закрывать глаза на несовершенства прежнего мира, отгородившись от него. Она создавала свой собственный мир, переплетая музыку и судьбы тех немногих людей, что были ей близки. Теперь практически то же самое сделал Натаниэль, искусственно сотворив для нее безопасное пространство. Почему же она считала его поступок ужасным? Только потому ли, что новый мир был несоизмеримо чудовищней?

Для начала Мария решила отыскать друзей, а потом уже думать, как ей быть дальше. Единственным человеком, на которого она могла сейчас положиться, была Энни. Тем более девочка уже доказала свою готовность рассказать Марии то, что ей известно. Потому, сославшись на головную боль, Мария под сочувствующим взглядом супруга, отправилась к себе, а потом, выждав немного, заглянула к Энни.

Девочка сидела на кровати и что-то рисовала, склонившись над альбомом. Увидев Марию, она отложила карандаш и улыбнулась.

Мария села на кровать и взяла на колени уродливого медвежонка:

— Расскажи мне о школе, — попросила она.

Энни на миг задумалась и закусила губу.

— Уроки у нас ведет миссис Фиш. И мы ее терпеть не можем, — понижая голос почти до шепота, поделилась девочка.

— Фиш? Говорящая фамилия.

— Не знаю, может, ей кто-то из Совета имя придумал в шутку. Но оно ей очень подходит. Короче, смотри, она вся такая... — Энни втянула щеки, выпятила губы и выпучила глаза, делая при этом манерные жесты руками.

— А какие у вас уроки в школе? — отсмеявшись, спросила Мария. Она помнила, что подобные им не умеют читать и писать.

— Ну, мы играем в разные игры, иногда рисуем. Но чаще бесимся, потому что миссис Фиш вместо того, чтобы проводить уроки, бегает в салон красоты.

— В салон красоты?

— Ну да, его держит мистер Гейл. Раньше он был хозяином ритуального агентства. Теперь сменил вывеску. Обычная косметика практически не держится на измененной коже, поэтому у мистера Гейла отбоя от клиенток нет.

Мария округлила глаза, чем немало позабавила Энни.

— А еще есть что-то вроде истории нового мира. Но там такую чепуху рассказывают, будто мы не помним, как всё было на самом деле. А еще у нас есть класс, где обучаются взрослые, — Мария насторожилась. — Но у них всё еще хуже. Их учат, как правильно себя вести и прочей ерунде.

— Взрослые, надо же! — Мария старательно изобразила удивление, пытаясь скрыть возникший интерес. — И куда они потом деваются?

— Совет подбирает им работу и семью.

Сердце в груди Марии подпрыгнуло. Прямо перед ней маячила тонкая ниточка надежды, оставалось только за нее ухватиться. И не оборвать.

— А ты бы хотела научиться чему-то полезному, например, считать и читать? — Мария внезапно поняла, что ей следует делать.

— Конечно! — энтузиазм, прозвучавший в голосе девочки, обрадовал Марию.

— Завтра что-нибудь решим, — она поцеловала Энни в лоб перед сном, подумав о том, что утром ей предстоит сложный разговор с Натом.

Глава 15

15.1

Как только за окном затеплилось утро, Мария робко постучала в дверь комнаты Натаниэля. Ответа не последовало, поэтому она осторожно приоткрыла ее. Натаниэль стоял на коленях перед распятьем на стене. Глаза его были прикрыты, а губы беззвучно шевелились. Предательский скрип выдал Марию, и Нат тут же открыл глаза и поднялся с пола.

— Входи, Мария, — он доброжелательно улыбнулся.

— Прости. Я лучше зайду попозже, — Мария замялась и уже хотела развернуться.

— Нет-нет, проходи, — Натаниэль указал на плетеное кресло, единственное в комнате, а сам расположился на кровати. Всё в его позе выражало готовность выслушать. «Как на исповеди, ей-богу», — подумала Мария, мучаясь тем, что совершенно не знает, с чего начать. Ночью она прокручивала в голове этот разговор в разных вариантах, но теперь все заготовленные фразы испарились, а в горле пересохло.

— Я по поводу Энни, — негромко начала она.

В глазах Натаниэля промелькнула тревога.

Мария выдохнула разом слова как скороговорку:

— У Энни очень плохой учитель, который совершенно не занимается учениками, а решает свои проблемы во время урока.

— Я поговорю с миссис Фиш.

— Поговори. Я хочу работать вместо нее.

Нат закашлялся и, сцепив руки в замок, потер ими лоб.

— Неожиданно. Мария, ты же помнишь, твое заболевание... — начал он, осторожно подбирая слова, но Мария не дала ему договорить.

— Я знаю, что за болезнь у меня. Вчера я попыталась убить Джану.

— Мне неизвестно, при каких обстоятельствах это произошло, но в любом случае ты же понимаешь, что после такого решение преподавать в школе выглядит, мягко говоря, неуместным. Я даже не буду говорить об отсутствии необходимого образования и опыта для работы с детьми.

— Ты не понял, — пальцы Марии нервно теребили несчастный рукав рубашки. — Я бы убила Джану, если б она уже не была мертва. Я знаю правду, хоть вы и пытались меня от нее уберечь.

Пауза затянулась, поэтому Мария продолжила:

— И Энни, и Джана тепло отзывались о тебе, сказали, что ты очень много сделал, когда всё рухнуло. Я больше не могу оставаться в стороне. Я тоже хочу быть полезной. Только не знаю как.

Стоило отдать должное его самообладанию. Выражение лица Ната не изменилось. Он опустился на колени перед креслом и накрыл ее беспокойные руки своими большими ладонями.

— Ты есть. Ты здесь. Это очень много значит для нас с Энни.

Мария прочла в этой фразе, что его устраивает существующее положение вещей. Он не собирается выпускать ее отсюда. А ей нужно вырваться любой ценой, получить свободу передвижения. Она всегда знала, что манипулятор из нее никудышный, она не умела играть на чувствах других людей. Первая в жизни жалкая попытка добиться своего столь низким способом грозила провалиться.

— Я привыкла к другому! — Мария пожалела, что она не Кларк с его умением выдумывать сказки на ходу. Но она видела, как ведут себя другие «звезды», потому ложь далась ей на удивление легко. — Мне нравится общаться с людьми, быть в центре внимания, в конце концов. Я смирилась с тем, что мне приходится жить в глуши только потому, что считала себя сумасшедшей и боялась причинить вред. Теперь, когда я знаю причину, мне хочется жить полноценной жизнью, а не скрываться ото всех в доме на краю леса.

— Мария, ты очень хрупкая, нежная, добрая. Я не хочу, чтобы действительность сломала тебя. Не знаю, о чем тебе успела рассказать Джана, но наш мир не радужный. Я стараюсь сделать его лучше, как могу. Но есть много вещей, которые тебе не понравятся, ты просто не сможешь их принять. Я хочу уберечь тебя от боли. Хочу, чтобы ты была счастлива.

Мария вырвала руки из-под его ладоней и резко поднялась с кресла.

— Как же всё знакомо! И мой отец, и Джеф хотели, чтобы я была счастлива. Вот только никто из них не поинтересовался у меня, что я думаю по этому поводу. Запереть меня в клетке, оградить ото всех? Это ты называешь счастьем? — ее душила обида. — Всё повторяется. Все считают, что я неспособна решать, что мне нужно, и полагают, что справятся с этим лучше. А я должна радоваться жизни, зная, что мои близкие дозируют информацию или лгут? Если вдруг что-то с тобой случится, я не смогу позаботиться ни о себе, ни об Энни, потому что всё время пребывала в блаженном неведении.

— Со мной ничего не случится, — невозмутимо ответил Нат. Он тоже поднялся и теперь стоял перед Марией как непоколебимая гранитная скала, полностью уверенный в правильности своих поступков.

— Ты можешь делать всё что угодно. В моем положении мне останется только смириться. Но будет ли тебе самому приятно знать, что женщина, с которой ты живешь под одной крышей, ненавидит тебя? — ее губы искривила горькая гримаса.

— Если нахождение в доме, который ты называешь клеткой, гарантирует безопасность моей женщине, то ее ненависть я переживу.

Слова «мою женщину» резанули Марию по живому: ее уже присвоили, как бесхозную вещь.

— Поздно меня защищать. Я была в Нижнем городе. Видела его жителей и знаю, чем они питаются. Что может быть ужаснее? Разве что жить с человеком, который это организовал, который считает тебя своей собственностью и всё время тебе лгал. Святой отец, который лжет, как иронично!

— Я замолил этот грех. Как и многие другие.

Спокойствие Натаниэля контрастировало с гневом, клокотавшим внутри Марии. Она выскочила из комнаты, хлопнув дверью, и сбежала по лестнице. Всё! Вот теперь ее переговоры можно считать полностью проваленными. Прочь! Прочь из этого дома, пока она еще может беспрепятственно выходить из него. Мария неслась по тропинке к Гудзону, рискуя сломать ноги. Ветви деревьев хлестали по плечам, но она не замечала этого. Там далеко заманчиво серебрился в лучах солнца мост самоубийц. Для чего жить, если привычного мира нет? Она тут же укорила себя за малодушие. Есть Энни, и, возможно, у Марии получится отыскать Джефа, Люси и Адама. Пусть разрушится всё, но пока живы дорогие ей люди, ее мир будет продолжать существовать.

Мария присела на холодные камни у самой кромки воды. Ее душила злость, и одновременно мучили угрызения совести. Не надо было говорить те злые слова Натаниэлю. И вообще, нужно было не с того начинать. Надо было сказать, например, так. Хей, я знаю, что мы все зомби, но всё не так уж и плохо. Ведь лучше быть зомби, чем едой для них. Мария рассмеялась сквозь слезы и утерла лицо рукавом.

Тут же по ее лицу прошелся горячий влажный язык, а затем в щеку ткнулся нос Эм. Мария обхватила ее за шею, потрепала по загривку, лишь бы прекратить подобное проявление нежности.

— Ты одна меня понимаешь, — пробормотала она в густую шерсть.

— Не одна, — Мария вздрогнула, услышав за спиной голос Натаниэля.

Он присел рядом, и Мария сделала над собой усилие, чтобы не отодвинуться.

— Мария, пойми, я не хочу рисковать. Я боюсь потерять тебя.

Ей стало неловко от его признаний. В прошлом, которое она помнила, Натаниэля не было, а в виде нежити, что их могло связывать? Ее покоробило от одной мысли, что они могли бродить вместе, взявшись за руки и мыча что-то друг другу. Омерзительно!

— Почему я, Нат? — Мария повернула к Нату лицо, ища его взгляд, но Натаниэль смотрел на противоположный берег Гудзона.

— Когда я впервые увидел тебя, ты была похожа на ангела.

Мария закашлялась. В памяти были свежи чудовища из Нижнего города. На ангелов они не тянули. Ни крылья, ни нимб не исправили бы положение.

— Подобным нам до ангелов далеко, — негромко произнесла она.

— Я увидел тебя задолго до начала страшного испытания, выпавшего на долю человечества. Ты была бесконечно трогательна в простом белом платье, дышала невинным очарованием юности. Но когда твои руки коснулись рояля, я почувствовал силу твоего духа, контрастирующего с хрупкостью твоей фигурки. После службы я видел тебя без единой кровинки в лице, почти висящей на продюсере — в тот день ты потеряла родителей, но сыграла безупречно.

— Это был мой дебют, — Мария пыталась вспомнить Натаниэля и не могла. В тот день она была сконцентрирована на Джефе, именно он не давал ей захлебнуться в море отчаяния. Все остальные люди скользили перед ней безликой массой.

— Я часто стал ловить себя на том, что думаю о тебе. И я бы хотел не думать, но, как назло, мне попадались на глаза твои фотографии в газетах, диски с твоими произведениями в магазинах. Ты смотрела на меня с билбордов. О тебе говорили по радио. Ты преследовала меня. Я боролся с собой, а потом сдался. Стал искать информацию о тебе. На твоей страничке в фейсбуке я прочел, что ты любишь белые розы.

Марию передернуло. Она поняла, кто был ее тайным обожателем, передававшим после концертов неизменную корзину белых роз. Она не любила розы. Вернее, относилась к ним так же, как и к другим цветам. Просто на вопрос Джефа ляпнула то, что первым пришло на ум. А он, общаясь с фанатами на ее страничке, упомянул эту информацию.

— У меня были все твои альбомы. Я знал расписание всех твоих концертов. Цветы были самым меньшим из того, что я хотел бы для тебя сделать. После того как меня укусили, я понял, что не потерял разум и не превратился в чудовище. Я отправился за тобой, чтобы уберечь тебя. В квартире я тебя не нашел. Тогда я и забрал твои счастливые серьги, чтобы отдать тебе.

Про серьги Джеф обмолвился ради красного словца в каком-то интервью. Мария и подумать не могла, что для кого-то случайно брошенная фраза может значить так много.

— Когда я отыскал тебя, было уже поздно. Но, даже утратив физическую привлекательность, ты оставалась тем же ангелом. Ангелу не место в аду. Поэтому я всеми силами стараюсь превратить его в рай.

— Лучше бы меня сожрали, — пробормотала Мария.

— Ты каждый раз это говоришь, — усмехнулся Натаниэль. — Ничего не меняется.

— Жаль, что ничего нельзя вернуть назад.

Натаниэль заботливо накинул на плечи Марии куртку, заметив, что ветер стал прохладнее.

— Прошлому прошлое, Мария. Нужно двигаться вперед. Мы в самом начале витка развития новой цивилизации, нового мира. Мира без болезней, злобы, ненависти. Это будет прекрасный мир, но без тебя он не будет иметь смысла. Ты его душа. Поэтому я не хочу тебя терять. В то же время я не хочу, чтобы ты страдала.

Прочитав во взгляде Марии невысказанный вопрос, он продолжил:

— Я не могу уволить миссис Фиш. Каковы бы ни были ее проступки, она такого не заслуживает. Но я могу добавить еще один предмет по развитию творческих навыков. Как раз это соотносится с новой программой Совета по развитию общества.

— Спасибо, Нат, — Мария улыбнулась. — И прости за всё, что я наговорила. Мне очень жаль, что не могу ответить тебе взаимностью. Ты хороший, чуткий, славный, добрый... Но...

Он прервал ее:

— Я подожду. У нас впереди целая вечность.

15.2

— Господи, как же ты выглядишь! Сиротинушка, которую подобрали из жалости. Плечи расправь, спину прямо, грудь колесом, — Джана суетилась вокруг Марии, поправляя то ворот блузки, то приглаживая ее прическу.

— Запомни, как проявишь себя, так они к тебе и будут относиться. Слабости не прощают. Они должны бояться именно тебя, а не гнева Натаниэля. Мало выглядеть уверенной. Ты должна излучать силу, чтоб они ее почувствовали буквально кожей.

— Я не хочу, чтобы меня боялись. Это же дети, — возразила Мария.

— Не дети, а монстры. Только очень маленького размера. Это во-первых. А во-вторых, я про взрослых. И не доверяй никому.

Мария подумала, что последними словами ей стоило руководствоваться с самого пробуждения. Но этот жестокий урок она усвоила. Здесь никому верить нельзя.

— И еще — всегда отвечай ударом на удар. А лучше — бей первой. Тогда к тебе точно никто не сунется, — наставляла Джана, выискивая недостатки во внешнем виде подруги. Что-то подсказывало Марии, что это грозило затянуться надолго, если бы сборам не помешал гудок автомобиля, донесшийся с улицы. Натаниэль намекал, что пора поторопиться.

Энни давно заняла место в машине на заднем сидении. Мария устроилась рядом с ней. На следующий день после признания Марии Натаниэль сменил дряхлый пикап на новенькую ауди. Смысл в маскировке пропал, а любовь к комфорту взяла над пастором верх. Джана следовала за ними на своей машине, и Мария, памятуя о ее водительских способностях, постоянно оглядывалась, боясь, что желтый додж непременно поцелует задницу ауди.

— Всё будет хорошо, — крошка Энни взяла Марию за руку. — У тебя всё получится.

Натаниэль ободряюще улыбался в зеркало заднего вида.

— А если кто-то подумает, что у тебя что-то не получается, папа быстро отправит его мести улицы.

— Энни, — Нат мягко осек девочку, но она подмигнула Марии и, хитро улыбаясь, несколько раз кивнула, будто говоря «да-да-да».

Даже после конца света, как Мария мысленно окрестила произошедшие события, школа Найека продолжила служить своему прямому назначению. Глядя на двухэтажное, Г-образное, с большим двором и спортивной площадкой здание, можно было подумать, что ничего не изменилось. Во дворе шумно играли дети. На скамейке сидела женщина в строгом костюме, присматривая за ними, и изредка делала замечания особо расшалившимся.

— Энни, ты говорила, что детей всего около пятнадцати, — Марию ужаснула эта разновозрастная галдящая толпа, заполонившая двор.

— Ну да. В моем классе их столько, — беззаботно отозвалась она и побежала к подружкам.

— Мария, всего в Найеке шестьдесят два ребенка. Дети плохо пережили этот период. Самому маленькому три года. Он учится вместе с Энни, — пояснил Натаниэль, а Мария подумала об Адаме. Какова вероятность, что он выжил? Никакой. В одиночку он бы неизбежно погиб. Да и Люси, если бы стала нежитью, скорее всего, вряд ли смогла бы быть матерью и дальше.

По пути в кабинет директора Мария отметила царящую в здании чистоту и аккуратность. Соответствующую настоящей школе атмосферу создавали горшки с пышными растениями, красовавшиеся на подоконниках, и стенды с фотографиями отличившихся учеников на стенах. Директриса, подтянутая седовласая женщина неопределенного возраста с короткой стрижкой, даже не соизволила подняться из-за заваленного желтыми папками стола. Она лишь сухо улыбнулась и слегка кивнула Натаниэлю, а потом перевела изучающий взгляд блекло-голубых глаз на Марию.

— Это Мария Соул, ваш новый сотрудник, миссис Фриман, — Мария обратила внимание, что Натаниэль назвал ее настоящую фамилию.

— Замечательно, мистер Портман. Думаю, после беседы с Марией останусь довольна выбором Совета. Вы ведь позволите нам поговорить наедине?

Миссис Фриман излучала спокойствие кобры и безграничную властность. Марии казалось, что директриса смотрит на нее как на таракана, решая, стоит ли раздавить его сейчас же или милостиво позволить юркнуть в щель. Мария надеялась, что Нат поставит на место эту женщину — она имела наглость разговаривать в таком тоне с основателем Совета, и при этом являлась человеком. Мария еле удержалась от того, чтобы не вцепиться в рукав Ната, когда он, кивнув, развернулся к выходу. Затея работать в школе теперь не казалась удачной.

— Присаживайтесь, — миссис Фриман указала на стул, как только за Натаниэлем закрылась дверь. Мария сглотнула, медленно проследовала к стулу и присела на самый краешек. — Вы раньше занимались преподаванием?

— Нет.

— Вы работали когда-нибудь с детьми?

— Нет.

— Вы хоть что-то умеете делать? — в ее голосе звучала неприкрытая насмешка.

— Я пианистка в прошлом. Навык сохранила.

— К преподаванию вас допустить не могу, — миссисФриман сцепила руки в замок, оперла на них острый подбородок, сверля Марию холодным взглядом.

Мария растерялась, захлопала ресницами, смаргивая подступившие слезы, и это явно доставило удовольствие директрисе. Уголки ее губ на миг чуть приподнялись вверх.

— Пока не могу. Вам нужно посетить занятия у миссис Фиш, чтобы иметь малейшее представление об учебном процессе. Вы составили хотя бы примерную программу обучения?

— Нет.

— Плохо. Необходимо четко представлять, что вы собираетесь донести ученикам. Подумаете дома, расскажете мне, мы обсудим, и я оформлю план занятий. А сейчас следуйте за мной, я покажу вам школу.

Мария не увидела Натаниэля в коридоре. Значит, он посчитал, что супруга не нуждается в его поддержке. А Джеф бы ее не бросил в такой ситуации.

Чтобы поспеть за миссис Фриман, пришлось ускорить шаг. Набойки высоких шпилек директрисы звонко цокали по серой гранитной плитке. Элегантный темно-зеленый твидовый костюм подчеркивал ее стройность и подтянутость. Для человека, оказавшегося в месте, кишащем плотоядными чудовищами, она вела себя чересчур уверенно. С видом полновластной хозяйки она показывала Марии свои владения и на ходу вводила в курс дела:

— Школа имеет два изолированных крыла. В одном занимаются дети, в другом расположен адаптационный центр для взрослых. Вы будете преподавать и у них. Если кто-то в Совете считает, что пристроил вас на теплое место, где не придется напрягаться, то он сильно ошибается, — будто бы между прочим заметила она. — Дети занимаются в школе постоянно, а взрослые находятся у нас от нескольких месяцев до года в зависимости от степени обучаемости. Нам есть чем гордиться. Через нас проходят все взрослые особи страны после курса процедур в медицинском центре. Основные занятия направлены на развитие речи, а также мелкой и крупной моторики. У каждой особи есть карточка с фотографией, в которую преподаватель проставляет отметки об успешности выполнения заданий. Одна палочка — плохо, две — лучше, и так далее до четырех палочек. Палочки рисовать и считать до четырех умеете?

— И то хлеб, — заключила она в ответ на слабый кивок Марии.

— И да, попрошу ответственно отнестись к проставлению отметок. Вся информация заносится в личные дела. А итоговый экзамен особей покажет, как старалась особь, и каковы умения преподавателя.

— Умения другой особи, — не сдержалась Мария.

МиссисФриман хмыкнула и продолжила:

— Так вот, особи, успешно справившиеся с экзаменом, выпускаются из центра. Остальные доучиваются.

— И все дела хранятся здесь?

— Нет, — она полоснула по Марии острым взглядом, и та пожалела, что спросила. — Здесь только текущие дела. Дела выпускников передаются в Совет, где решается их дальнейшая судьба: с кем создать семью, на какую работу устроить и в какой регион отправить. А почему вы, собственно, интересуетесь?

— Пытаюсь вникнуть в суть работы.

— Не о том думаете, дорогая. А вот, кстати, и ваш кабинет, — она широким жестом распахнула дверь в просторную светлую комнату без мебели.

Видя замешательство Марии, она пояснила:

— Обставите сами на свой вкус. Так как вы пианистка, полагаю, свой инструмент вы не сможете переносить из корпуса в корпус, поэтому взрослые особи будут заниматься здесь же после того, как дети разойдутся по своим комнатам. Учтите это при оформлении кабинета.

Сразу после демонстрации кабинета миссисФриман сопроводила Марию в учительскую. Учительская находилась прямо возле двери между корпусами. Оказавшись внутри, Мария поняла, что в нее можно было войти как из детского крыла, так и из центра адаптации. Поэтому учителя обоих корпусов проводили время вместе. Даже сейчас там находилось несколько человек. Женщину с огромными пунцовыми губами и подчеркнутыми скулами Мария сразу опознала как миссис Фиш. Миссис Фриман подтвердила ее догадку, начав представление именно с учительницы Энни. Самым приятным из всех Марии показался мистер Бокс — высокий, худощавый, с длинным выдающимся носом преподаватель рисования. Преподавателей труда, супругов Хёртман, миссисФриман выделила особо, называя их профессию самой опасной. Пожилая чета приветливо улыбнулась, не замечая сарказма в словах директора. А мистер Хёртман помахал новой коллеге рукой с недостающими пальцами. Преподаватель этики, эстетики и этикета миссис Бель походила на ожившую мумию с восковой морщинистой кожей, покрытой частыми коричневатыми трупными пятнами. Мария подумала, что потратить сыворотку на нее решился бы только заядлый любитель ужасов. Никакие выдающиеся умственные способности не могли компенсировать отталкивающий эффект ее внешности.

— Как видите, у нас очень маленький, но дружный коллектив. Будем надеяться, что вы в него с легкостью вольетесь, — резюмировала миссис Фриман и с улыбкой покинула учительскую. Мария обрадовалась, что никто не проявил особого интереса к ее персоне, и после нескольких дежурных вопросов благополучно сбежала.

Желтый додж Джаны сиротливо стоял на парковке. Напряжение сегодняшнего дня оставило Марию только тогда, когда она переступила границу школьного двора и оказалась в машине.

— Я вовремя? — спросила Джана.

— Да.

— Ну конечно. Я тебя битый час жду! — она стукнула ладонью по рулю. — Всю задницу отсидела. Как первый урок?

— Никак. Я уже не уверена, что это было хорошей идеей. Директриса — сущая мегера. А коллектив... вряд ли я с кем-нибудь полажу.

— Ты вообще ужасно ладишь с людьми. Если оценивать твой навык коммуникации по придуманной мною шкале, то он и до нулевого уровня недотянет. Может, забьешь на свою затею?

— Нет. Я узнала, что на всех обучающихся заводятся специальные дела.

— И? — Джана изогнула дугой бровь.

— Дела отправляют в Совет. Но директриса очень скрупулезна, и я уверена, что она ведет учет выпускников. Надо только выяснить, как и где она хранит данные.

— Господи! Ну как можно быть такой неисправимой дурой! — Джана хлопнула себя рукой по лбу. — Я же тебе говорила: никому не доверяй. Зачем же ты рассказываешь всё это мне? Зачем? Знать даже не хочу!

— Мне просто не с кем поделиться.

— Твоя идея дерьмо! Если она у тебя есть. А если еще нет, то всё, что ты придумаешь, окажется дерьмом! Безумие какое-то!

— Нет, Джана. Это не безумие. Это надежда.

Глава 16

16.1

По дороге домой Мария пожаловалась Джане, что ей предстоит оборудовать пустой кабинет в музыкальный класс. Джана отмела идею Марии перевезти пианино в школу из дома, сказав, что в городе есть неплохой магазинчик, где можно раздобыть всё необходимое. Кевин, муж Джаны, занимался снабжением, потому она прекрасно знала расположение «стратегически важных объектов», как она хвастливо называла склады и магазины.

На следующий день Мария растерянно хлопала глазами, стоя перед небольшим зданием с заколоченными фанерой окнами. Не так она себе представляла магазин. О том, что здание изначально не имело к музыке никакого отношения, косвенно говорила вычурная вывеска «У Билла» с покосившейся последней буквой. Джана долго возилась со связкой ключей, пока не нашла нужный, затем отперла металлическую дверь. Клацнул выключатель. Вверху загорелась одинокая лампочка без плафона.

Слабоосвещенное помещение больше походило на склад. Пахло пылью, но воздух был сухой, значит, инструменты, скорее всего, не испортились.

— В будущем, необозримом и далеком, — сопроводив слова широким жестом, высокопарно продекламировала Джана и после многозначительной паузы будничным тоном договорила: — это будет магазин. А пока здесь склад всякой музыкальной ерунды. Сюда свезли всё, что уцелело, с надеждой на дальнейшее использование.

Мария осмотрелась по сторонам, не представляя, с чего начать — длинные металлические стеллажи, заставленные разнокалиберными картонными коробками, высились до потолка. Джана сориентировалась быстрее и принялась рыскать по узким проходам.

— Ура! — вскоре выкрикнула она. — Я нашла главное. Можем ехать домой?

В углу завешанное парусиной стояло пианино. Джана стянула ткань, закашлялась от поднявшейся пыли и замахала руками, разгоняя ее. Мария подошла к инструменту, откинула крышку и пробежалась пальчиками по клавишам.

— Расстроено, но это не беда, — вынесла она вердикт, достала из сумочки блокнот и карандашом корявыми буквами нацарапала «1. Пианино». Затем последовала примеру Джаны, вернувшейся к исследованию содержимого коробок. Некоторые коробки были слишком объемные и тяжелые, и приходилось попыхтеть, чтобы выдвинуть их и распаковать. Те, что находились выше третьей полки, Мария не рисковала трогать, опасаясь, что какая-нибудь точно свалится ей на голову.

— А что мы ищем-то? — заглянув в очередную коробку, спросила Джана.

— Всё, что может быть интересно детям. Бубны, маракасы, дудки, барабаны...

— А, подожди, я такое где-то встречала, — Джана скрылась из виду, но уже через пару минут поставила к ногам Марии большой картонный ящик и тут же развернулась обратно.

Содержимое ящика порадовало Марию. Она с любопытством ребенка перебирала старые вещи, громко восклицая каждый раз, когда обнаруживала что-нибудь подходящее. Вскоре на полу лежали в ряд несколько трещоток, три маракаса, треугольник, губная гармошка, флейта, две дудочки, пять разнокалиберных колокольчиков и четыре бубна. Теперь всё это добро нужно было куда-нибудь упаковать. От поиска подходящей тары Марию отвлек крик Джаны:

— Я вижу барабаны! Иди сюда.

Мария нашла ее в одном из узких проходов. Сложив руки на груди, она смотрела куда-то вверх.

— Где они?

— А вот, — Джана указала пальцем на коробку на верхней полке стеллажа.

— Как ты поняла, что это именно барабаны?

— Ну, смотри какая большая коробка, — оценив скептическую улыбку Марии, Джана добавила: — Большая. В заводской пленке. И на ней нарисованы барабаны.

Мария почувствовала себя дурой.

— Наверное, достать ее будет проблематично, — ей хотелось задеть Джану, указав на бессмысленность ее находки.

— Справятся, — отмахнулась Джана. — Это не сложнее, чем вытащить отсюда пианино. Ну, перешибет кого-нибудь. Подумаешь! Невелика потеря.

Мария собралась упрекнуть Джану в черствости, и тут ее взгляд упал на черный футляр, находящийся на стеллаже как раз на уровне ее глаз.

— Джана! Ты только полюбуйся — скрипка!

— И что? — равнодушно отозвалась Джана.

— Как что? Ты просто обязана попробовать. Вдруг ты что-то вспомнишь.

Джана закатила глаза, но послушалась. Она с легкостью справилась с замками футляра, и уставилась на скрипку с растерянностью.

— Ну? — поторопила ее Мария.

— Что ну?

— Сыграй что-нибудь. У тебя должна остаться мышечная память.

— Я даже не знаю, как ее брать, — Джана осторожно вытащила скрипку из футляра и повертела в руках и так и этак. — Будто впервые держу, — растерянно пробормотала она.

— Так и знала, — разочарованно покачала головой Мария. — Ты сочинила про скрипку, чтобы найти общую тему разговора со мной.

— Ничего я не сочиняла, — фыркнула Джана, засовывая скрипку в футляр. — Больно мне нужно было к тебе подмазываться! Ты же это имела в виду?

Не выдержав ее пристального взгляда, Мария молча ушла искать коробку для мелких инструментов. Шаткое равновесие в их отношениях нарушилось, и теперь Мария корила себя. Иметь такую подругу, как Джана, сомнительное удовольствие, но обзавестись подобным врагом в сотню раз хуже. Неизвестно сколько бы еще Мария занималась самоедством, если бы не приметила граммофон с огромной латунной трубой, раскрывающейся подобно диковинному цветку. Мария с благоговением очистила трубу и отходящую от деревянного резного основания ручку от паутины. В ящике сбоку обнаружились виниловые диски. Забыв обо всём, Мария перебирала пластинки, читая названия. Она выбрала одну из них, чтобы проверить, работает ли граммофон, и вскоре захламленное помещение наполнилось до боли знакомой мелодией, от которой защемило сердце. Любимая песня Кейтлин. Она часто ставила ее вечерами, когда Мария была маленькой, и они танцевали вместе до тех пор, пока не приходил Джонатан Соул и не отправлял дочь разучивать гаммы. На ресницах Марии блеснули непрошеные слезы.

— Синатра, — прошелестел голос Джаны со стороны. Она стояла, привалившись плечом к коробкам и слушала. Ее лицо казалось необычно мягким и печальным.

— Прости меня, — одними губами прошептала Мария.

— Забудь. На малахольных не обижаюсь.

— Я так и не нашла во что сложить инструменты, — призналась Мария, разрушая волшебство момента.

— В чем сложность? — Джана взяла первую попавшуюся коробку, вытряхнула содержимое на пол и вручила ей.

К выходу Джана пробиралась ворча под нос какие-то ругательства. Мария ни в какую не хотела оставлять граммофон здесь, и тащить его пришлось, конечно же, Джане, потому что руки Марии были уже заняты маленькой коробкой с мелочевкой. Выйдя на улицу, Джана начала раздумывать, куда можно приткнуть свою громоздкую ношу. Самым лучшим вариантом ей показалось поставить граммофон на заднее сидение.

Мария сильнее прижала к себе коробку, чтоб не уронить, потянулась к дверце машины и замерла. По тротуару метрах в двадцати от нее шел Джеф. Серо-голубой свитер, золотистые вьющиеся волосы — ошибки быть не могло. Глупое сердце не хотело сомневаться. Глупое сердце верило и, как показалось Марии, билось. Коробка с лязгом грохнулась на асфальт. А Мария сорвалась с места, выкрикнув его имя. Она неслась не чувствуя ног, спотыкалась, едва не падая, но расстояние между ними не сокращалось. Он не мог просто так уйти. Он должен был почувствовать, что Мария рядом, должен был оглянуться.

— Джеф! Джеф! — кричала она на всю улицу, но человек свернул в парк и скрылся среди деревьев.

А Мария всё бежала, бежала, пока ее грубо не дернули за руку.

— Куда ломанулась?

— Отпусти, — зашипела Мария, вырываясь из крепкой хватки Джаны.

— Пойдем в машину, — резко приказала она.

— Отпусти. Иначе я не догоню его, — Мария дергалась, но это не приносило никакого результата.

— Ты его уже не догнала. Можешь расслабиться, — Джана отпустила Марию, но выражение ее лица красноречиво говорило о том, что удрать она не позволит.

Вопреки ожиданиям Джаны, Мария не стала никуда бежать, а прислонилась к стене и тихонько заскулила.

— Это был он... он.

— Ну с чего ты взяла? Обозналась, может. С такого расстояния немудрено обознаться, — Мария подозревала, что Джана пытается утешить ее только для того, чтобы не слушать раздражающее нытье.

— У него свитер, тот самый, что я ему дарила...

— Угу, как минимум двенадцать лет прошло с того момента. Он давно бы истлел и превратился в половую тряпку.

— Я найду его, чего бы мне это ни стоило, — состояние Марии не позволяло признать разумность доводов Джаны. Сейчас ей казалось, что весь мир готов противостоять ей.

— Найдешь-найдешь, ага, — пробормотала Джана, приобнимая Марию за плечи и разворачивая в сторону машины.

16.2

Всю неделю Марии не давали покоя мысли, что если б она догнала Джефа, ее жизнь круто развернулась бы. Стоило ему оглянуться, и он обязательно узнал бы ее. Тогда бы весь этот ад закончился, а если и не закончился, то пережить его вместе было бы проще. Вместе они непременно разыскали бы Люси. Вместе придумали бы, что делать дальше. Слова Джаны о том, что Мария обозналась, просто не могли быть правдой.

От этих раздумий Марию отвлекали только необходимость подготовить учебный план и хлопоты по обустройству кабинета. Мария сразу решила отказаться от парт. Ученики будут сидеть прямо на полу на мягких подушках. Миссис Хёртман любезно предложила их сшить, уточнила у Марии расцветку и плотность ткани, даже сама достала темно-зеленый флок и синтепон. Если при знакомстве супруги Хёртман показались Марии глуповатыми, то теперь она считала их милыми и добрыми. Впечатление об остальных преподавателях не изменилось. Душка Бокс откликнулся на просьбу Марии разрисовать стены, и Мария снарядила ему в помощницы Энни. Остальных преподавателей Мария в свои планы не посвящала. Миссис Фиш бесила Марию скрытой демонстрацией собственного превосходства, а миссис Бель пугала ее до дрожи тем, что возникала в коридоре, словно жуткий призрак, в самый неподходящий момент.

С миссис Фриман у Марии отношения складывались из рук вон плохо. Она замучила Марию тем, что ни в какую не хотела утверждать представленный ею учебный план. Директрисе постоянно что-то не нравилось. Молча выслушав, она поджимала губы и выносила свой обычный вердикт:

— Плохо!

На вопросы Марии, что именно ее не устраивает, миссис Фриман бросала свое неизменное:

— Думайте сами! — и всем видом давала понять, что разговор окончен.

Марии казалось, что директриса просто издевается над ней, отыгрываясь за то, что нового сотрудника ей навязали, да не кто-нибудь, а сам основатель совета. Натаниэлю Мария не жаловалась, говорила, что вникает в работу, а свое подавленное настроение списывала на загруженность. Теперь она не играла вечерами на рояле, а читала специальные книги по обучению детей с отставанием в умственном развитии. Хорошо, что хотя бы идею с оформлением кабинета миссис Фриман не отмела, махнула рукой, скривила тонкие губы и небрежно бросила:

— Делайте что хотите.

Когда Мария в очередной раз представила миссис Фриман новую версию учебного плана, та даже не стала делать вид, что слушает ее. Она встала, засыпала кофе в кофеварку, стоящую в углу на небольшом столике, достала из шкафа вазочку с печеньем. Мария не знала, стоит ли замолчать или, напротив, нужно продолжать. Но раз миссис Фриман ее не прервала, то решила рассказывать дальше. Аромат свежесваренного кофе защекотал ноздри. Рот наполнился слюной. Мария сбилась и замолкла. Миссис Фриман тем временем налила кофе в белую чашку, сделала глубокий вдох и с блаженством прикрыла глаза. Затем села за рабочий стол, медленно отхлебнула кофе.

— Потрясающе. Вам придется поверить мне на слово, — улыбнулась она. — С радостью бы предложила вам составить мне компанию, но... — ее лицо выразило напускное сочувствие.

— И я бы с радостью согласилась, — прервала ее Мария, состроив ответную улыбку, — но пакетик с мозгами, к сожалению, не захватила.

Миссис Фриман усмехнулась и указала рукой на дверь.

— Идите, Мария. Вы хорошо поработали и учли все свои ошибки. Я утвердила ваш план. И кстати, у меня хорошие новости для вас. С завтрашнего дня у нас вводится производственная гимнастика. Вам нужно будет являться в школу на полчаса раньше обычного времени.

Марию эта новость не обрадовала совершенно. В прошлой, нормальной жизни на тренировки в спортзал она ходила только потому, что ее заставлял Джеф. Зачем заниматься теперь, когда полнота ей точно не грозила?

Миссис Фриман будто прочитала ее мысли:

— Моторику хорошо развивает. Вам полезно.

Из кабинета директрисы Мария вышла в смешанных чувствах. Радость от того, что ей удалось непонятным образом отстоять свой план, омрачала необходимость каждое утро заниматься этой производственной ерундой. Раздавшаяся трель звонка заставила Марию поторопиться. Если она опоздает, миссис Фиш обязательно скажет какую-нибудь двусмысленную гадость. Рыбе, как про себя Мария начала называть ее вслед за Энни, не нравилось, что кто-то посторонний присутствует на занятиях. Так у нее не было возможности слинять с урока и предоставить детей самим себе. Как Рыба не боялась позволять себе подобное с таким строгим директором, для Марии оставалось загадкой. Она была уверена, что миссис Фриман обо всем знает, но по каким-то причинам закрывает глаза.

Миссис Фиш не особо старалась на уроках. Она вяло объясняла тему, вяло проверяла задания, рисуя практически всем четыре палочки в личных карточках. Да и сами занятия мало походили на привычные школьные уроки — скорее, на занятия в детском саду. Дети лепили из глины и пластилина, рисовали, делали аппликации. Иногда чертили линии и пытались считать. Читать миссис Фиш не умела, детям ничего не рассказывала. Хотя, наверное, было бы сложно выбрать такую тему, чтобы она заинтересовала разновозрастных детей. Самый маленький Эван выглядел года на три. Как он уцелел, было загадкой. Возможно, ему удалось выжить благодаря тому, что за ним присматривал Якоб, мальчишка лет десяти — двенадцати... Мария замечала в них черты семейного сходства. У обоих были светлые льняные волосы и голубые глаза. Возможно, они были братьями. Энни рассказывала, что как-то во время скитаний попала в группу подростков и там видела Якоба и Эвана. Якоб кормил малыша тем, что ему удавалось раздобыть. Если ребенок не поспевал за старшими во время переходов, Якоб тащил его на спине. Даже если Якобу угрожала опасность, он не бросал Эвана. После того как Мария насмотрелась на обитателей Нижнего города, такое поведение казалось ей невероятным, но Энни не было никакого смысла врать.

Ближе к Якобу держалась Таши, темноволосая девочка меньше его на голову. Наверное, чувствовала, что он надежный. Кроме этой троицы, Мария выделила двух подружек Энни примерно ее возраста, чьих имен не запомнила, и толстого Вилли, который обратил на себя ее внимание своей неловкостью. Неповоротливый рыжий мальчишка был самым рослым из всех, но его лицо, усеянное россыпью частых веснушек, поражало наивностью и детскостью. Он напоминал малыша-переростка, который мало понимает, что вокруг происходит, и всему удивляется.

Именно из-за Вилли и случился первый конфликт с миссис Фиш.

Рыба раздала детям бумагу и ножницы и попросила детей вырезать круг. Дети приступили к выполнению задания: кто-то с энтузиазмом, кто-то закатив глаза, кто-то с обреченным видом. Мария переживала за Эвана, как бы ребенок не отрезал себе пальцы, но потом поняла, что пока за ним следит Якоб, беспокоиться не о чем. Потом ее взгляд случайно упал на Вилли, который, высунув от старания язык, кромсал бумагу. За соседней партой захихикали девчонки. Вилли тут же отвлекся, повернулся в их сторону, улыбнулся, но резать не перестал. Пара движений ножницами, и он бы непременно порезался. Мария окликнула его. От резкого окрика Вилли вздрогнул и выронил ножницы. Мария с облегчением выдохнула, подошла к нему и мягко произнесла:

— Вилли, будь внимательнее. Нужно смотреть на руки, когда что-нибудь вырезаешь.

— С каких пор вы тут раздаете указания, кому что делать и куда смотреть? Напоминаю, это мои занятия. Вас на них пустили в качестве молчаливого наблюдателя, — раздался недовольный голос миссис Фиш, которая до этого преспокойно сидела за своим столом и рассматривала картинки в каком-то модном журнале.

Энни обернулась и уставилась на приемную мать. Девочка явно переживала.

— Он мог пораниться, — спокойно ответила Мария. — Вам следует лучше следить за учениками и объяснять им технику безопасности во время того, как даете задания.

— Я непременно расскажу миссис Фриман о вашем недопустимом поведении.

— Хорошо, — Мария кивнула. — Я тоже расскажу о тех недочетах в вашей методике, которые заметила.

Мария вернулась на свое место на задней парте. Препираться перед учениками — последнее дело. Но и оставить замечания миссис Фиш без ответа она не могла. Нельзя было позволить подорвать свой авторитет в глазах будущих учеников. А миссис Фиш... Пусть сама разбирается со своей репутацией. Ее за язык никто не тянул.

Этот конфликт не исчерпался небольшой пикировкой. Проходя на перемене по коридору, Мария обратила внимание на Бель и Рыбу, стоящих у кабинета и о чем-то тихо переговаривающихся. Когда Мария сравнялась с ними, миссис Бель многозначительно процедила:

— Совершенно недопустимое поведение.

После занятий Марию вызвали на ковер. Зря она надеялась, что Рыба не дойдет до исполнения своей угрозы. Та всё же нажаловалась, да еще и сама, ехидно улыбнувшись, сообщила Марии, что миссис Фриман желает срочно ее видеть.

Миссис Фриман стояла у окна и даже не посчитала нужным обернуться, когда Мария вошла в кабинет.

— Я очень разочарована тем, что вы позволяете себе кричать на учеников, — медленно, чеканя каждое слово, произнесла она.

— Я просто окликнула ребенка, чтобы он не поранился. Я не успела бы добежать до него, чтобы предотвратить травму.

— Ребенка? Это не дети, это монстры, запертые в детском теле. Абсолютно бесполезные монстры, на которых впустую тратятся ресурсы. Они никогда не вырастут. Сколько их ни учи, развить их мозг невозможно — лишь частично восстановить утраченные знания и навыки. Сизифов труд! Взрослые особи хотя бы приносят пользу. Они могут выполнять какую никакую работу. От маленьких пользы нет. Их бесперспективное содержание обусловлено лишь идеями гуманизма, причем весьма спорными, — она резко повернулась и с усмешкой обратилась к Марии. — Как думаете, как долго ваше общество будет ими руководствоваться?

Мария выдержала ее пронизывающий взгляд и, шокированная услышанной тирадой, еле выдавила из себя:

— Как вы так можете?

— Могу. Очень просто могу, — миссис Фриман подошла к столу и нависла над ним как хищная птица, опершись костяшками пальцев о его полированную поверхность. — Ваше новое общество нуждается во мне гораздо больше, чем я в нем. Поэтому избавляться от меня ему невыгодно. А я просто выполняю свои обязанности, в которые не входит обязанность думать так же, как руководство Совета.

— Зачем? Зачем вы всё это говорите мне?

— Я просто не хочу, чтобы вы испытывали ненужный энтузиазм, дорогая. Мир не изменить. Запомните, когда-нибудь кому-нибудь надоест играть в построение идеального общества. Не знаю, доживу ли до момента, когда новый мир покажет свой хищный оскал, но вы-то точно вспомните мои слова. Идите, Мария, и подумайте над тем, что я вам сказала.

16.3

Новый день с утра не задался. В отличие от четы Хёртманов Мария не радовалась нововведению директрисы. Стоять на школьном дворе в футболке и черных шортах, таких же, как и у остальных преподавателей, ежась на промозглом осеннем воздухе, то еще удовольствие. Хёртманы разминались, двигая плечами и разводя руки в стороны. Бель то и дело поправляла свою невообразимо высокую дулю и переглядывалась с ухмыляющейся Рыбой. Только мистер Бокс, казалось, чувствовал упаднический настрой Марии и ободряюще улыбался.

Настоящим шоком для Марии стало, когда на спортивную площадку вышла Джана, одетая так же, как и все, но с серебристым свистком, болтающимся на груди. Она встала перед выстроившимися в шеренгу преподавателями и довольно улыбнулась. В руках она вертела волейбольный мяч.

— Меня зовут Джана, — бойко начала она. — Я новый член вашей дружной команды. Буду преподавать физкультуру и вести у вас производственную гимнастику. Давайте не теряя времени познакомимся поближе. Я буду бросать вам мяч, а вы, поймав его, назовете свое имя и должность и бросите его мне.

Первой стояла миссис Хёртман, она с легкостью поймала мяч и с улыбкой представилась:

— Пола Хёртман, преподаватель труда.

— Джоэл Хёртман, преподаватель труда, — в свою очередь произнес ее супруг.

Мистер Хёртман бросил мяч чуть в сторону, и Мария позавидовала скорости реакции Джаны.

У миссис Бель, оказывается, было странное имя — Аделаида, которое она произнесла с особенной гордостью. Мяч она подбросила в воздух с неподражаемой грациозностью. «Мумия! Великосветская мумия!» — с раздражением подумала Мария. Свой мяч она пропустила, размышляя о причинах появления здесь Джаны, и теперь чувствовала себя неуютно. Рыба сопроводила ее оплошность неприятным смешком, а мистер Бокс утешил, мол, ничего страшного, бывает. Сам он поймал мяч с легкостью и отрапортовал:

— Тим Бокс, преподаватель рисования.

Рыба, которую, как выяснилось, звали Джулия, тоже справилась с мячом, к неудовольствию Марии. За тренировкой, из окна кабинета, попивая кофе, наблюдала миссис Фриман. Эта уж точно не упустит возможности уколоть Марию намеком на ее «неразвитую моторику».

То, что происходило дальше, напоминало утреннюю гимнастику. Ноги на ширине плеч, руки в стороны, наклоны, повороты корпуса. Всё это сопровождалось свистками Джаны, чередующимися с раздачей указаний и замечаний.

Когда зарядка закончилась, Мария подошла к Джане.

— Ты каждый день отвозишь меня домой. Почему ты за всё время ни разу не упомянула о том, что хочешь сюда устроиться? — упрекнула она.

— Подруга, что за претензии? — Джана высоко вскинула бровь. — Не напомнишь, с каких это пор я должна перед тобой отчитываться? — резким движением Джана достала из кармана пачку сигарет и закурила.

— Просто я думала, что ты доверяешь мне, — Мария уставилась на носки своих кроссовок, пытаясь скрыть досаду.

— Зря думала. Я ни для кого не делаю исключений.

Джана пустила вверх густую струю дыма.

— Ты здесь, чтобы следить за мной?

— Мир не вертится вокруг тебя. Смотри, — Джана швырнула недокуренную сигарету в урну и подошла к турнику. Ловко повиснув на перекладине, она несколько раз подтянулась и спрыгнула на землю. — Как-то попробовала, пока ждала тебя. Потом заглянула к миссис Фриман. Чудесная женщина! Мы с ней быстро нашли общий язык. Она, кстати, сама мне предложила работу. А то, говорит, из Совета присылают всяких, не имеющих ни малейшей склонности к преподаванию.

— Мне пора, — буркнула Мария. Слова Джаны задели ее. — У меня скоро занятия.

— Давай-давай, удачи! — крикнула ей в спину Джана.

На переодевание Мария потратила не больше пяти минут. Опоздать на первый урок не хотелось. Разговор с Джаной вывел ее из себя. Марию жгла обида: она слишком доверчиво делилась с Джаной своими мыслями, тогда как та дозировала выдаваемую информацию. И, скорее всего, говорила лишь то, что отвечало ее целям. В то же время Джана не давала поводов для упреков в лицемерии.

Усилием воли Мария заставила себя не думать о Джане. Сейчас намного важнее было настроиться и провести первый урок. Ей понравился неподдельный восторг, с которым дети оглядывали кабинет. На стенах голубело небо, разбеленное причудливыми облаками. В небе парили стрижи. Солнце освещало золотистыми лучами сочные луга и возвышающийся на горизонте лес. Над алыми полевыми цветами порхали бабочки и пчелы. На одной из стен маленький олененок, расставив тонкие ножки, склонился над ручьем, петляющим среди развесистых деревьев. Мистер Бокс действительно обладал талантом, и Мария полагала, что при жизни он точно был художником.

Дети трогали цветы и бабочек, гладили олененка и, казалось, вообще забыли, что сейчас идут занятия. Энни, которая помогала Тиму Боксу с оформлением стен, тоже радовалась, что одноклассники оценили роспись.

Урок прошел неожиданно хорошо. Для знакомства с детьми Мария взяла на вооружение метод Джаны. У детей не сразу получалось ловить небольшой резиновый мячик, поэтому знакомство заняло примерно половину урока. Зато атмосфера создалась очень уютная и дружеская. С другими классами тоже всё получилось довольно гладко. Только со взрослыми Мария чувствовала себя неловко, ловя себя на мысли, что вглядывается в лица, пытаясь увидеть знакомые. Взрослые слушали ее рассеянно: рассматривали стены или скучающе изучали вид из окна. Их движения и скорость речи отличались заторможенностью, Мария решила, что они совсем недавно покинули стены больницы.

Вечером Мария занесла директрисе карточки учеников. Миссис Фриман бегло просмотрела их:

— Всем по четыре палочки? А вы не очень разборчивы.

Мария промолчала. Оправдываться перед директрисой Мария не собиралась, так же как и вступать в дискуссию. Ее ждала Джана, чтобы отвезти домой, а тратить чужое время понапрасну Марии не хотелось.

Проходя по коридору, она заметила, что дверь мастерской Тима Бокса приоткрыта, и не справилась с искушением заглянуть внутрь. Всё-таки Тим был одним из немногих, кто внушал ей симпатию. Мужчина стоял у мольберта и рисовал, отходил, смотрел прищурившись со стороны и снова возвращался к холсту. Мария не стала стучаться, просто тихо вошла.

— Очень красиво, — негромко произнесла она, рассматривая незаконченную картину — пруд, окруженный плакучими ивами, и пару лебедей. — Простите, что мешаю, но мне очень хотелось поблагодарить вас. Ребятам очень понравилось оформление.

Тим Бокс улыбнулся.

— И спасибо, что занимались дополнительно с Энни.

Он сделал удивленное лицо.

— Вряд ли занятия с миссис Фиш помогли бы Энни научиться так рисовать. Я плохо разбираюсь в живописи, но у вас я вижу ту же технику, что и в работах дочери.

— Что ж, вы меня раскусили, — он открыто улыбнулся и присел на краешек стола. — Как прошел ваш день?

— Более или менее, — Мария неопределенно махнула рукой. — Я поставила всем четыре палочки, за что получила выговор от миссис Фриман.

— Она строгая, но неплохая.

— Мне кажется, что я ей не нравлюсь, — пожаловалась Мария, чувствуя, что может получить здесь так необходимую ей поддержку. — Еще эти карточки. Я так боялась напортачить. А финальный экзамен повергает меня в священный ужас. Я постоянно о нем думаю.

— Не заглядывайте так далеко, Мария. Вы в самом начале пути. Я верю в вас. Вы со всем справитесь. Я тоже раньше переживал. Но как видите, ничего страшного со мной не произошло.

— Вы, наверное, давно работаете?

— Давно. Я обучался в первом потоке. Миссис Фриман заметила мою склонность к рисованию и порекомендовала Совету мою кандидатуру в качестве учителя.

— А сколько всего было потоков?

— Десять. Или двенадцать потоков в год, — Тим задумался и потер висок, будто это действие могло помочь ему вспомнить. — Точно знает только миссис Фриман.

— У нее такая прекрасная память? — как можно беззаботнее поинтересовалась Мария.

— И это тоже. Но вообще, я полагаю, она ведет строгий учет.

— Почему вы так решили?

— Это в ее характере. К тому же всем поступающим делают три фотографии. Одну вклеивают в карточку, другую — в личное дело. А для чего нужна третья, нетрудно догадаться.

— Их можно было бы использовать для стендов «Наши выпускники». Стены выглядели бы веселее, — чтобы не выдать, как ее заинтересовала последняя фраза, с наигранной задумчивостью произнесла Мария.

— Я заметил, что белые стены вас удручают, — рассмеялся Тим.

— Господи! Джана сейчас меня растерзает! Я заглянула к вам всего на секунду и заболталась. Вы простите, но мне пора бежать.

Виновато улыбнувшись, Мария поспешила к выходу, по пути чуть не уронив мольберт. Теперь она знала, что делать, чтобы найти информацию о Джефе.

Глава 17

17.1

Дом на краю леса стал для Натаниэля настоящим подарком. О нем рассказал ему старый охотник, случайно услышавший разговор, состоявшийся в его палате. Натаниэль спрашивал у Кларка нет ли у него на примете жилья, отдаленного от города, но в то же время комфортного. В это время Пит Эванс в полубессознательном состоянии отходил после введения сыворотки. Сначала он услышал негромкие мужские голоса будто сквозь пелену сна, но когда открыл глаза, убедился, что ему не померещилось.

Он замычал и замотал головой, привлекая к себе внимание.

Кларк поспешил к койке, чтобы успокоить пациента.

Но Пит хрипел, с трудом выжимая из себя слова:

— Дом. Я знаю. Дом, — это было меньшее, что он мог сделать для Натаниэля, подарившего ему вторую жизнь. Сейчас он чувствовал лишь легкую оглушенность, а раньше мысли проскакивали через его мозг как сквозь решето. Информация из внешней среды пролетала мимо, большей частью не вызывая ответной реакции организма. Он видел и слышал, этого было достаточно, чтобы ходить, не натыкаясь на предметы и совершать с ними примитивные манипуляции. Но он не мог быстро отреагировать на раздражитель и построить простейшую логическую цепочку.

Теперь же он не только понял, чего хотел Пастор, но и довольно быстро сообразил, что может помочь ему.

И только за это он готов был целовать Пастору руки. К Питу возвращалось ощущение, что он снова человек. Да, изменившийся, но всё же. И его благодарность ничто не омрачало. Одинокому и нелюдимому, ему некого было оплакивать.

На вторые сутки Пит уже поднялся на ноги и смог показать Пастору дорогу к дому. Увидев маленький домик, прячущийся среди раскидистых деревьев, Натаниэль понял, что больше искать не придется. Здесь было красиво, а тишину нарушало только пение лесных птиц и успокаивающий шум Гудзона.

Дом требовал незначительного ремонта. Вместе с Питом они выкрасили стены в молочный цвет, замазали трещины на рассохшихся оконных рамах, подлатали кровлю, расчистили спуск к реке. Сложнее всего было организовать транспортировку пианино. Здесь не обошлось без помощи крепких ребят из Нижнего города, которые, несмотря на свои старания, не отличались хорошей координацией движений. Но Натаниэль не хотел, чтобы кто-то осознанный, кроме Пита, знал, где именно будет жить Мария.

Но, что бы ни делал Натаниэль, Мария не выглядела счастливой. Если она улыбалась, то улыбка затрагивала лишь губы. Ее глаза оставались печальными. Она бродила по дому как неприкаянный призрак. Ее даже не трогало присутствие Энни и Эм, к которым она всегда питала теплые чувства. Да, она старалась быть хорошей женой и матерью, неумело, как могла, играла эту роль. Ему хотелось, чтобы ее забота исходила от желания заботиться, а не от убеждения, что «так надо». Он корил себя за то, что взвалил на нее груз вины за несуществующий грех. Но других способов уберечь ее от самой себя, сохранив личность, не было. Иногда Натаниэлю казалось, что Кларк вместе с памятью Марии изъял и ее душу, оставив ему лишь пустую оболочку. Но Нату нужно было не физическое тело. Ему нужна была та Мария Соул, за жизнью которой он наблюдал долгие годы. Она стала близка ему, в то время как сама она даже не догадывалась о его существовании.

Он делал для нее всё, что мог. Окружил ее теми вещами, что должны были радовать ее, возил ей книги, узнав, что ей нравится готовить доставал лучшие яблоки, хоть это было и непросто. Потом он решил, что ей не хватает дружеского общения. Доктор Мэтьюз подтвердил, что Марии оно пойдет на пользу, и предложил кандидатуру Джаны. Нат знал, что Мария с ней неплохо ладила. По крайней мере, Джана постоянно вилась рядом с нею, и Мария не проявляла к ней такой враждебности, как к остальным. До введения сыворотки она предпочитала держаться подальше от толпы и рычала на всех, кто пытался к ней приблизиться.

Появление Джаны в их доме пробудило в Марии эмоции, и Натаниэль посчитал это добрым знаком. Мария злилась, негодовала, а значит, постепенно оживала.

Эмоциональный взрыв Марии после того, как она узнала правду, Натаниэль тоже расценил как благо. Конечно, его удивили рьяное желание Марии работать в школе и приводимые ею аргументы. Он не замечал в ней ни тщеславия, ни любви к публичности. Скорее всего, у нее были другие мотивы, которые она не желала раскрывать, но то, что она всё же решила принять жизнь в новых реалиях, можно было считать их с Кларком победой.

С первых дней работы в школе в глазах Марии появился блеск. Она читала книги по педагогике, часто отрывалась и раздумывала над чем-то, и тогда Натаниэль следил за тем, как менялось выражение ее лица — от беспокойства до умиротворения. Он считал, что хлопоты привнесли смысл в ее жизнь. Миссис Фриман на вопрос, как идут дела у Марии, неизменно отвечала, что новенькая очень старается, и ученикам она нравится. Ему до ужаса хотелось самому поприсутствовать на тех уроках, что она вела, но он боялся смутить ее.

В последнее время Мария выглядела то возбужденной, то озабоченной. Видно было — что-то сильно беспокоит ее. Натаниэль собирался спросить, что ее тревожит, но она сама сказала ему, что у нее очень серьезный проект, над которым она засидится в школе допоздна и потому переночует у Джаны. Натаниэль не стал противиться. Между девушками наконец-то возникло понимание, и Натаниэль был бы только рад, если б у Марии появилась настоящая подруга.

17.2

План Марии напоминал табурет с подпиленной ножкой — вроде бы и стоит, а сядешь на него — упадешь. В нем было слишком много «если». Если Натаниэль спросит о ночевке Марии у Джаны, которая о ней ни сном ни духом не знает, то всё полетит к черту. Если Джана заподозрит что-то после просьбы Марии не подвозить ее домой, то всё полетит к черту. Если миссис Фриман поведет себя совсем не так, как предположила Мария, то всё полетит к черту. Если Мария не сможет выбраться из кабинета директрисы, то конечный пункт назначения будет тот же, что и при предыдущих вариантах развития событий.

Мария не отличалась общительностью, но была внимательным слушателем. Мистер Бокс обмолвился про лишний экземпляр фотографии, и Мария предположила, что есть что-то вроде альбомов выпускников. Миссис Хёртман как-то жаловалась ей, что в мастерской во время занятий загорелся токарный станок. Благо, сработала пожарная сигнализация, миссис Фриман среагировала быстро, и никто не пострадал.

Этой информации было достаточно, чтобы придумать нехитрый план. Если есть такие альбомы, то храниться они должны в кабинете у миссис Фриман. Остается выманить ее и проникнуть внутрь. Но директриса с маниакальной педантичностью запирала за собой кабинет, даже если отлучалась на пару минут. Расчет Марии строился на том, что миссис Фриман бросится узнавать, что случилось, и забудет о двери.

С самого утра Мария чувствовала легкую внутреннюю дрожь. Перед тем как выйти из дома, она проверила содержимое сумки, как будто стопка глянцевых журналов, которые она умыкнула из кабинета миссис Фиш, и спички могли куда-то пропасть. Слабым звеном ее плана была Энни. Мария не знала, кто будет забирать девочку после уроков. И если домой ее повезет Джана, то любопытная Энни может начать задавать ей вопросы о том, чем будут заниматься Джана и Мария вечером. Потому Мария накануне рассказала ей полуправду о том, что на самом деле она проведет ночь в школе, так как будет готовить большой сюрприз. Теперь Мария надеялась на то, что Энни умеет хранить чужие секреты.

Джане Мария сказала, что она задержится на работе и ее заберет Натаниэль. Несмотря на опасения Марии, она отреагировала с полным безразличием, бросив что-то вроде «ну и ладно».

Больше всего Мария боялась, что у нее не хватит смелости осуществить задуманное. Ей казалось, что все давно поняли, что она что-то замышляет, и в каждой фразе, адресованной ей, чудился скрытый смысл. Она еле дотерпела до конца занятий, подождала, пока коридоры не опустеют, а потом прошмыгнула в туалет. Его она обнаружила несколько недель назад, когда, заблудившись в другом крыле, где проживали и обучались взрослые, пыталась найти дорогу в свой кабинет. Туалет, по всей видимости, не использовался по назначению, но выглядел гораздо опрятнее, нежели душевая в ее бывшей палате. Двери кабинок были чисты, как и раковины, зеркала над которыми кто-то снял. В углу стояли ведра и швабры. Судя по тому, что на одной из раковин висела влажная половая тряпка, здесь набирали воду для уборки и хранили хозяйственный инвентарь.

Стараясь не громыхать, Мария взяла одно из жестяных ведер и поставила его для верности прямо под датчиком пожарной сигнализации, затем кое-как разорвала журналы и наполнила ведро скомканными листами. Мария обратила внимание, как дрожат ее пальцы, когда она подносила спичку. Огонек доверчиво перебрался на бумагу и радостно заплясал, превращая глянец в черный пепел. Но Марию не волновали его танцы, она спешила к выходу, чтобы оказаться неподалеку от кабинета директрисы до того, как датчик сработает на поднимающийся из ведра дым.

Мария надеялась, что запах гари окажется достаточно едким, чтобы поверить в то, что пожарная тревога не ложная.

Она заняла позицию в проеме недалеко от кабинета миссис Фриман, надеясь, что в полумраке ее никто не заметит. Свет в коридоре не горел в целях экономии. Из-под двери кабинета виднелась желтая полоска света — значит, директриса была на месте, как и говорила миссис Хёртман. Супруги жили при школе в крыле для взрослых учеников и хорошо знали привычки миссис Фриман, а благодаря болтливости Полы, о них знала и Мария. Мария нервничала — она стояла уже несколько минут в своем укрытии, а сигнализация упрямо молчала. Вдруг датчик неисправен, и всё было напрасно.

Когда она смирилась с тем, что затея провалилась, раздался вой сирены, заставивший ее вжаться в стену.

«Сработала пожарная сигнализация. Пожалуйста, покиньте помещение!» — мужской механический голос на фоне гула без остановки повторял свой призыв.

Из кабинета выскочила миссис Фриман и решительно зашагала в «детское» крыло. Мария вынырнула из проема и скользнула к двери, поглядывая на удаляющуюся по коридору фигуру. Вдруг Фриман остановилась, хлопая себя по карманам пиджака. Мария прошипела ругательство и юркнула в дверь, понимая, что другого шанса уже не будет. На столе лежала забытая директрисой связка ключей. Мария окинула взглядом кабинет в поисках места, где спрятаться, и, не придумав ничего лучше, залезла под стол. Скрипнула дверь, и Мария замерла, стараясь не дышать. Каблуки процокали к столу. После паузы снова раздался их быстрый стук. Затем скрипнула дверь, и Мария услышала, как поворачивается ключ в замочной скважине. Она подождала несколько минут — ей казалось, что стоит выбраться из-под стола, как в кабинет ворвется караулящая у дверей миссис Фриман.

Из коридора донесся топот множества ног и детские голоса. Значит, миссис Фриман занялась эвакуацией, и нужно поторопиться. Первая часть плана прошла гладко, но это не означало, что Марии будет везти и дальше. Мария заглянула в ящики стола, но в них не оказалось ничего кроме ежедневников и канцтоваров. В платяном шкафу висело одинокое пальто, а внизу стояли розовые пушистые тапочки.

Мария лихорадочно выдвигала ящики шкафов — она нашла пару пачек кофе, коробку с сахаром и несколько пакетиков с бисквитным печеньем, кучу бумаг о приемке и расходовании питания и материалов, текущие карточки учеников, но ничего хоть отдаленно напоминающего выпускные альбомы она так и не увидела.

На одной из полок она обнаружила деревянную резную коробку. Мария понимала, что там не найдет того, что ищет. Для этого коробка была слишком мала. Но ей стало интересно, какие секреты может хранить миссис Фриман. Она укоряла себя за излишнее любопытство, но ее руки уже открывали крышку. Внутри не было ничего особенного. Просто маленький, размером с ладонь, игрушечный медвежонок.

Мария поставила коробку на место. Она вдруг осознала, что сирена перестала выть, а она, увлекшись поисками, даже не заметила, когда это произошло. Нужно было уходить отсюда быстрее. К сожалению, мистер Бокс ошибся. Ниточки, ведущие к Джефу, оборвались. Всё было зря.

Мария подошла к окну и потянулась к защелке — останется поднять створку и выбраться на улицу, унеся с собой горькое разочарование. Но тут в тишине раздался противный звук — ключ медленно поворачивался в замочной скважине. Мария вздрогнула и обернулась, как раз тогда, когда в кабинет вошла миссис Фриман.

— Не двигайтесь, или я вышибу вам мозги. Не сомневайтесь, я стреляю метко, иначе я просто не дожила бы до своих лет, — о серьезности намерений миссис Фриман свидетельствовал пистолет, направленный в голову Марии.

17.3

— Знаете, а вы мне сразу не понравились. Совет прислал вас шпионить за мной, так? — тонкие губы миссис Фриман изогнула улыбка. — Как только я нашла источник дыма, я поняла, что это способ выманить меня. Уж я-то полагала, что Совет будет действовать более изощренными методами. Что вы искали в моем кабинете?

— При чем здесь Совет? — опешила Мария.

— То есть вы хотите сказать мне, что Совет ни при чем. И если я пущу пулю в вашу голову, мне это сойдет с рук?

Во рту Марии пересохло, колени ее дрожали. Любое неверное слово могло спровоцировать директрису. Молчать было безопаснее.

— На вас нет браслета. Даже жалкой имитации. Прокололись на таких мелочах, — усмехнулась миссис Фриман. — Хорошо, что я зашла в спальню за своим добрым другом, — она указала взглядом на пистолет.

— Браслета? — Мария не понимала, что имеет в виду миссис Фриман.

— О, дорогуша, вы так умилительно правдоподобно удивляетесь, что невольно хочется подыграть вам. Вы думаете, что я настолько безрассудна, что могу находиться в месте, кишащем монстрами, без гарантии собственной безопасности? На ключах я ношу брелок. Стоит кому-то проявить агрессию и приблизиться на расстояние, которое я сочту опасным, я нажму на кнопку, и особь испытает сильнейший удар электрическим током. Либо я могу нажать на другую кнопку, и тогда последует полное уничтожение особи.

— Почему вы так сильно ненавидите нас? — прошептала Мария.

— О нет, дорогая! Я ненавижу всех одинаково. Потому что вы и они суть одно. А теперь еще раз и по порядку, что вы искали в моем кабинете? — ее голос звучал с суровой требовательностью.

— Я ничего не нашла.

— Естественно, — рассмеялась она. — Я всё делаю четко по инструкциям. К моей работе не придраться.

— Я искала выпускные альбомы, — Мария решила признаться. Правда была не столь ужасна, как подозрения в шпионаже.

Теперь уже на лице миссис Фриман отразилось недоумение:

— Но зачем они вам понадобились? В Совете есть вся информация о выпускниках.

— Я искала своих друзей.

— Не стоит рассказывать мне сказки. Дружбы нет. Люди предают. Всегда.

— Эти люди мне дороги.

— Настолько, что были готовы умереть ради того, чтобы узнать, что они живы? Не бывает такой привязанности.

Мария сглотнула. Умирать она не планировала. Думала, что в худшем случае ее ждет выговор от директрисы и неприятная беседа с Натаниэлем.

— Но вы ведь храните до сих пор ту игрушку. Я нашла медвежонка.

Уголок рта миссис Фриман нервно дернулся:

— Да, как напоминание о том, что люди омерзительные существа.

Она подошла к шкафу, достала из него бутылку виски. Заметив боковым зрением, что Мария пошевелилась, снова навела на нее пистолет, но уже не целясь, и пригрозила:

— Убью.

Затем щедро плеснула алкоголь в стакан и выпила залпом. За ним налила второй.

Глава 18

В тот день было необычайно красивое небо — насыщенного синего цвета. Проводив мужа на работу, Эстель несколько минут постояла у крыльца, задрав голову вверх. «Ничего себе, ни единого облачка, даже самого маленького», — удивилась она. Потом она сорвала крупное красное яблоко для Мирры, с горечью подумав, что теперь такой хороший урожай пропадет.

Итан должен был вернуться быстро. Он работал последний день — точнее, даже не работал, а увольнялся и получал расчет.

К полудню город разморило от июльского жаркого солнца. Улица, на которой находился дом четы Фриман, впала в сонное оцепенение. Зато в самом доме творилась неразбериха и суета. Эстель металась, собирая самое необходимое, а пятилетняя Мирра отвлекала ее дурацкими вопросами: «А мы надолго?», «А там будут лошади?», «А почему нельзя взять с собой Китти? Она же совсем маленькая и много не съест».

— За Китти присмотрит миссис Чейз, — ответила Эстель, лишь бы Мирра отвязалась от нее.

— Но миссис Чейз старенькая! Кто же присмотрит за ней самой?

— А за ней присмотрит мистер Чейз.

— Но кто присмотрит за мистером Чейзом? Он же еще старше. Он даже передвигается в кресле.

— А за ним присмотрят добрые соседи, — терпение Эстель таяло как пломбир на солнце.

— А кто из соседей не поедет? Энди говорил, что они едут, Руфина говорила и толстый Льюис, — Мирра загибала пальчики. — А миссис и мистер Прайм едут? Едут или нет?

— Да замолчишь ты когда-нибудь? — в сердцах крикнула Эстель.

Мирра тут же надула губки и прижала к себе не очень довольного таким вниманием котенка:

— Ну и замолчу. И обнимать тебя не буду до вечера.

Когда Эстель покончила с отбором вещей, оказалось, что самого необходимого набралось столько, что не вместилось в два походных рюкзака. Эстель пришлось пересматривать вещи и скрепя сердце откладывать то, без чего можно обойтись.

После того как Эстель утрамбовала вещи в рюкзаки, она вспомнила, что нужно взять бутылки с водой и галеты. Мирра тоже собрала свой маленький розовый рюкзачок и теперь норовила выскочить на улицу, чтобы убедиться, что Энди и Руфина тоже готовы. Эстель следила, чтобы она оставалась дома — бесполезно втолковывать ребенку, что на улице небезопасно.

Хотя сама Эстель считала, что городские власти преувеличивают. Газеты пугали, что странная болезнь вот-вот просочится в их маленький городок. Заметки в серьезных печатных изданиях всё больше напоминали высеры желтой прессы. Они называли болезнь «новым бешенством» и среди симптомов выделяли не только слабоумие, агрессию, неконтролируемые приступы ярости, поражение кожных покровов, но и каннибализм.

Фотографии к статьям не вызывали доверия ни у Эстель, ни у ее подруг. Собираясь за чаем, они осуждали издательства за то, что те ради рейтингов не брезгуют использовать фотографии с парадов зомби или кадры из фильмов, выдавая их за снимки реальных зараженных. Хорошо, что интернет и телевидение уже месяц как не работали. Иначе город захлебнулся бы в грязевых потоках лживой информации и истерии.

Теперь еще эвакуация. Зачем? Если бы в их городке кто-нибудь заболел, не прошло бы и часа, как эту новость обсуждали бы на всех кухнях. Группу беженцев из других населенных пунктов вот уже две недели держали на карантине в закрытой зоне. Но газеты о данном факте почему-то умолчали. Эстель не узнала бы об этом, если б ей, взяв обещание держать услышанное в тайне, не проболталась Маргарет, которой всё растрепала Челси. В свою очередь Челси об этом рассказала сестра ее мужа Джоанна, а Джоанне прислала сообщение ее мать, с которой страшным секретом, о котором никто не должен знать, поделилась подруга. Если бы кто-то из беженцев случайно чихнул или закашлялся, то город давно бы бился в панике.

Эстель в очередной раз взглянула на часы. Итан задерживался. Напряжение нагнетала полицейская машина, курсирующая по улице и предупреждающая о том, что последний эвакуационный автобус отъедет без пятнадцати шесть с 55-й улицы. После этого границы города закроют.

Многие знакомые Эстель решили остаться в городе, но она не хотела рисковать. Не из-за болезни, которую она считала мифической, — она не верила, что власти смогут обеспечивать бесперебойные поставки товаров в магазины и гарантировать защиту от грабителей, которые не упустят возможность обчистить опустевшие дома.

Эстель обвела взглядом гостиную. Каким их встретит дом, когда они вернутся? Ей было бы больно видеть, что кто-то хозяйничал здесь в их отсутствие. Потом она посмотрела на часы. Стрелки двигались неумолимо. Маленькая остановилась на цифре пять, а большая миновала единицу. Хуже всего, что Эстель не могла дозвониться Итану. Рабочий номер фирмы, где он работал, не отвечал. Сотовый телефон несколько дней назад превратился в бесполезную вещь, перестав улавливать сигнал. Такие же проблемы со связью возникли и у их знакомых вне зависимости от того, услугами какого оператора они пользовались.

Нервы Эстель сдали. Она вынесла рюкзаки на крыльцо. Мирра, поглядывая с опаской на мать, умостилась на один из них. Но Эстель не отругала ее, она смотрела на дорогу, молясь, чтобы там как можно скорее показался Итан. Она смогла выдохнуть только увидев его долговязую фигуру в конце улицы. Он бежал. Уже когда он стоял рядом с ней, пытаясь отдышаться, Эстель заметила, что его лицо осунулось и будто поблекло, даже ярко-голубые глаза теперь казались выцветшими.

— Что случилось, Итан? — она знала, что у него должны быть веские причины, чтобы задержаться.

— Они кинули меня с зарплатой. Всех кинули. Мы прождали целый день, нам обещали, что вот-вот, еще чуть подождите, а потом показали фак.

— Не страшно, Итан. У нас есть сбережения.

— Знаешь, что страшно, Эстель? Что всё правда.

— Что правда?

В это время Мирра дергала Эстель за руку:

— Мама, мамочка, давай возьмем Китти, — но Эстель не обращала на нее внимания, обеспокоенная состоянием мужа.

— Я видел, там, у магазина канцтоваров, того, что на перекрестке, — его глаза расширились, и в них Эстель прочитала подлинный ужас. — Там был человек. На земле. Весь в крови. Над ним склонился другой. Мне показалось, что он ему помогает. Я тоже решил помочь. Но подбежав ближе, я увидел, что у первого разодран живот, а второй копается в нем. И черт, он ел его кишки! Мать его, кишки! И он не был похож на больного. У него было такое лицо, будто он прямиком из морга. Я чуть не обделался. Эстель, нужно уносить ноги из этого города.

Он принялся ощупывать рюкзак:

— Где мой пистолет, Эстель?

— Я собрала только вещи.

— Ну, молодец, — процедил он. — Идите, я догоню, — Итан скрылся в доме.

— Мирра! — Эстель поняла, что девочки нет на крыльце. Ее охватила паника. — Мирра!

— Я здесь, мамочка! — послышался тоненький голосок из-за приоткрытой двери. — Я искала Тедди. — вскоре девочка выбежала на крыльцо, прижимая к себе плюшевого медвежонка, с которым никогда не расставалась. — Мамочка, давай положим его к тебе, мой рюкзачок слишком мал.

Эстель запихнула мишку в свой рюкзак, взяла Мирру за руку и взглянула в обращенное к ней светлое личико:

— Мирра, а теперь мы побежим очень-очень быстро.

— А папа? — Мирра с тревогой посмотрела на дверь.

— А папа нас догонит.

Они побежали по пустой улице. Эстель то и дело оглядывалась на крыльцо. Когда она увидела, что муж наконец вышел, ей стало спокойнее. Вскоре Итан нагнал их.

Эвакуационные автобусы отправлялись с парковки торгового центра «Элтон Плаза» на углу 55-й и Южной. Вот уже неделю торговый центр не работал. Говорили, что его закрыли на реконструкцию. Итан теперь не верил, что его откроют. Хотя раньше он громче всех драл глотку, что эпидемия не так страшна, как ее малюют. Да он и не замечал, чтобы кто-то спешил сворачивать бизнес. Мэрия обещала собственникам продуктовых магазинов и непосредственным производителям, оставшимся в городе, всестороннюю поддержку. Он хмыкал, когда читал статьи об этом, говоря, что этих торгашей можно и не поддерживать. Они не пропадут. Люди всегда будут есть, и не важно, что за окном — война или пришествие инопланетян.

Многие полагали, что город покинут паникеры, и без них жизнь останется прежней, разве что въезд и выезд за границу города будет по пропускам.

Итан не строил гипотез о вариантах дальнейшего развития событий. Он уяснил одно — как раньше уже не будет. И если даже насчет каннибализма газеты не врали, то вполне может оказаться правдой, что супербешенство передается при укусе или оцарапывании. В течение первых двух часов появляется насморк, слабость и легкая головная боль. Постепенно добавляются боль в горле, чихание и кашель, снижается температура тела, затем в период от двух дней до недели необратимо поражается головной мозг. Более радикальные газеты называли этот процесс превращением в зомби. Когда Итан читал подобные сравнения, он громко смеялся. Теперь было не до смеха. Он видел зараженного своими глазами — ушлые журналисты попали в яблочко. После сцены у магазина канцтоваров в его голове билась одна мысль — быстрее покинуть город. И пусть его назовут паникером.

До «Элтон Плазы» можно было добраться за полчаса прогулочным шагом. Но сейчас спины Итана и Эстель оттягивали тяжелые рюкзаки, а рядом семенила Мирра. Время работало не на них. Итан понимал, что они уже опаздывают. Хоть он не был глубоко верующим человеком, но сейчас про себя горячо просил Бога, чтобы кто-нибудь вызвал полицию и зараженного задержали. На сегодняшний день ему хватило потрясений.

Возможность незапланированной встречи с опасным больным обострила зрение и слух Итана. Он всматривался в заросли цветущих кустарников у дороги, надеясь своевременно заметить подозрительное колыхание веток, и шикал на бормочущую всякие глупости Мирру. Вдруг до его ушей донесся тонкий писк. Точнее, мяуканье. Итан прислушался. Звук исходил из рюкзачка Мирры.

— Что у тебя в рюкзаке, Мирра?

Девочка испуганно взглянула на отца, а потом призналась:

— Там Китти. Нельзя оставлять ее одну. Ей будет страшно. Даже Тедди уступил ей свое место.

Эстель вздохнула:

— Милая, мы же всё обсудили. Давай выпустим Китти, и она вернется домой.

Но Мирра замотала головой:

— А вдруг она заблудится? Даже если она найдет дорогу, ей будет очень скучно. А вдруг миссис Чейз забудет ее покормить? Она такая рассеянная.

— Не спорь, дай рюкзак, и мы выпустим котенка.

Мирра испугалась строгого тона отца, но от своего отступать не собиралась.

— Если не возьмем Китти, я тоже останусь, — заявила она и топнула ногой.

На уговоры времени не было, поэтому Итан просто сорвал с нее рюкзак и начал расстегивать молнию, чтобы выпустить котенка, но Мирра неожиданно рванула изо всех сил рюкзак, и, заполучив его, крепко прижала к себе.

— Не отдам! Не отдам! — зло выкрикнула отцу, в глазах Мирры блестели слезы.

Заметив, как стиснулись челюсти мужа, Эстель взмолилась:

— Итан, прошу тебя. Пускай. Потом разберемся.

— Ладно, черт с ним, — согласился Итан, драгоценное время терять не стоило. Они и так шли гораздо медленнее, чем он рассчитывал.

Мирра счастливо прижала рюкзак к себе, чуть расстегнула молнию, оставив небольшое окошко, и что-то зашептала котенку.

Когда они завернули на 55-ю улицу, то увидели вдалеке на парковке «Элтон Плазы» два красных автобуса. Возле них толпились люди. Водители помогали разместить багаж в грузовые отсеки. Около того автобуса, который находился ближе к дороге, оставалось всего несколько пассажиров. Вскоре они исчезли внутри, и автобус тронулся в путь. Очередь во второй таяла, причем слишком быстро.

— Эстель, мы так не успеем. Беги вперед и попроси задержаться.

— А вы? — в ее глазах промелькнули сомнения и тревога.

— А мы тоже поторопимся, — заверил ее Итан.

Эстель пришлось признать, что супруг прав. Она посмотрела на Мирру, сжимавшую руку отца, и рванула вперед. Очередь перед автобусом таяла на глазах, и Эстель казалось, что она бежит на месте, хотя здания и деревья проплывали мимо нее. С ужасом она понимала, что ее скорости недостаточно, хотя она мчалась на пределе своих возможностей. Несмотря на хорошую физическую подготовку, бег на время ей не давался даже в юном возрасте, а теперь ей почти под сорок. Эстель выдыхалась, переставлять ноги становилось всё труднее, легкие начинали гореть.

На посадочной площадке оставалось всего лишь несколько человек, и Эстель, осознавая, что сейчас они скроются в автобусе, отчаянно замахала руками и закричала:

— Стойте! Стойте! — но ее крик не услышали или просто посчитали, что проблемы опоздавших их не касаются.

Эстель со слезами досады видела, как передняя дверь автобуса, проглотив последних пассажиров, закрылась, и он покатил вперед. В этот момент она была так близко, что смогла ударить с досадой по его заду автобуса рукой. Не веря, что всё кончено, она бежала следом и махала ему. Проехав метров двадцать, автобус остановился, будто передумал, и открыл дверь, терпеливо дожидаясь, пока Эстель добежит. Эстель оглянулась на Итана и Мирру. Видно было, что они очень устали. Итан тащил Мирру за руку, девочка отставала. До автобуса им оставалось метров сто. Эстель заскочила в салон, тяжело дыша. За рулем был Глен Ричардс с Западной улицы. Его дочь занималась в классе испанского Эстель. Видимо, он узнал ее и решил сделать исключение.

Эстель сбивчиво поздоровалась, поблагодарила его и попросила подождать Итана и Мирру.

Кто-то стал возмущаться, что если они выбьются из графика, то будут проблемы с выездом. Глен колебался. С одной стороны, он не хотел нарушить четкие инструкции и получить за это выговор от начальства, с другой — ему по-человечески было жаль Эстель. Он не верил, что опасность супербешенства настолько реальна, но если женщина не хотела оставаться в городе, то у нее могли быть свои причины.

В это время Мирра раскапризничалась. Маленькие ножки устали, рука болела — настолько сильно сжимал ее ладошку отец. Она захныкала, и Итан взял ее на руки. Он пробежал с ней совсем недолго. Из проулка наперерез им выдвинулись четыре фигуры — три мужчины и женщина. Они напоминали бродяг — на грязной одежде бурели засохшие пятна, у женщины прическа съехала набок, а одна туфля отсутствовала. Лица выглядели так, будто над ними поработал профессиональный гример — бледно-восковые с посиневшими губами и ярко выраженными трупными пятнами. Мирра вскрикнула и прижалась к отцу, уткнувшись в его плечо.

— Не бойся, Мирра. Представь, что это игра.

Итан надеялся, что зараженные пройдут мимо, но те явно заинтересовались путниками. Итан видел, как они остановились, втянули ноздрями воздух и направились прямо к ним. Оббежать их, не столкнувшись с ними, у Итана не было шанса.

— Мирра, детка, постой рядом со мной и не смотри вперед, — Итан спустил ее на землю. Его рука нащупала холодную сталь пистолета в кармане. Оружие придавало уверенность.

Итан достал пистолет, снял с предохранителя и крикнул:

— Дайте нам пройти! Иначе мне придется стрелять.

Зараженные переглянулись. Итану показалось, что он видит сомнение на их уродливых лицах. Но, покрутив головами, они приняли решение идти вперед.

Итан прицелился в ногу крайнему мужчине — как раз его он видел сегодня у магазина канцтоваров. Мало того что его не забрали полицейские, он еще умудрился собрать компанию. Итан выстрелил. Мужчина с некоторым удивлением посмотрел на свою ногу, и, ковыляя, продолжил двигаться навстречу. Итан не поверил глазам — он видел дыру в штанине от пули, но крови не было, причем зараженный будто и вовсе не почувствовал ранения. Итан снова прицелился, но уже в сердце. Он снова попал. Зараженный лишь слегка дернулся, но даже не сбавил шаг.

— Что за черт? — прошептал Итан.

Уже не надеясь на удачу, Итан прицелился в голову существа — это было именно существо, оно просто не могло быть человеком — и нажал на спусковой крючок. И только тогда зараженный рухнул как подкошенный. Вскоре таким же образом были упокоены два его товарища. Женщина успела подобраться слишком близко, но у Итана была неплохая реакция. Получив пулю в лоб, она упала практически у носков его ботинок, широко распластав руки. Мирра закричала.

— Всё хорошо, бежим, — Итан попытался успокоить ребенка, хотя у самого руки тряслись.

Он снова подхватил ее и побежал вперед, огибая трупы тварей и крепко прижимая дочь к себе, но вскоре почувствовал, как она задергалась в его объятьях.

— Там, сзади! — крикнула она.

Итан обернулся. Сзади на них надвигалось несколько фигур, без сомнения, нечеловеческих.

— Вас откуда принесло? — выплюнул Итан. Он перехватил дочку поудобнее, и в этот момент Мирра упустила рюкзачок.

— Китти! Там Китти, — закричала Мирра, колотя кулачками отца и отчаянно вырываясь.

Но Итан изо всех сил бежал вперед, не ослабляя хватки, не обращая внимания на рев Мирры. Однако вскоре дыхание начало подводить его. Грудь сжало стальными обручами, а сердце будто закинули в топку. Стенокардия проявила себя так не вовремя. На лбу Итана выступили капли холодного пота. В глазах помутнело, а левая рука стала терять чувствительность.

Он остановился. Еще один шаг, и он бы упал и уже не смог подняться. Он осторожно спустил на землю Мирру.

— Со всех ног беги к автобусу. Там мама.

Мирра побежала, но не к автобусу, а назад, к рюкзачку. Нельзя было оставлять Китти. Эти ужасные люди могли ее обидеть. Мирра боялась их, но больше она опасалась за котенка.

— Мирра, вернись! Мирра, — закричал Итан, но она лишь прибавила скорость.

Итан судорожно соображал. Их шестеро. Патронов осталось только два. К тому же сомнительно, что он выстрелит метко в таком состоянии.

— Мирра! — крикнул Итан и тут же зашелся в кашле.

Тем временем глупышка бежала прямо в лапы тварей. Она старалась смотреть не на них, а на рюкзачок с котенком. Одно из существ было уже рядом с ней, когда Итан выстрелил. Его пугало, что он может попасть в дочь, но гораздо страшнее было позволить твари схватить ее. Итан попал в руку зараженного. Вторым выстрелом он пробил ему висок. Отрезвленная грохотом стрельбы, Мирра развернулась к отцу. За лямку она держала рюкзак. Мирра не успела. Твари были быстрее.

Итан отвернулся. В его ушах звучал ее последний крик, отдаваясь эхом. Он не уберег дочь. По щекам текли слезы. Итан смахнул их рукой, скинул рюкзак и побежал к автобусу. У него не хватило сил оглянуться. Он не знал, преследуют ли его. И не знал, стоит ли убегать, сможет ли он жить с таким грузом вины. Когда оставалось совсем немного до автобуса, какие-то мужчины подхватили его под руки и буквально дотащили. Водитель догадался дать ему нитроглицерин. Но когда Итан встретился с ледяным взглядом Эстель, то понял, что лучше бы умер.

В то время, когда раздался выстрел, сердце Эстель пропустило удар. Почему-то она сразу почувствовала, что с ее родными случилась беда. Она выскочила из автобуса. Следом за ней уже высыпали любопытные пассажиры, наплевав на запрет водителя. Эстель увидела людей, обступающих Итана и вцепившуюся в его ногу Мирру. В движениях нападающих было что-то нечеловеческое, ломаное. И если Итан в них стрелял, значит, они представляли опасность. Не раздумывая над тем, чем она сможет помочь, Эстель рванула было к мужу и дочери. Но ее тут же схватили. Она сопротивлялась, лягалась и пиналась. Несмотря на это, ее затащили в автобус.

Эстель не оставляла попыток вырваться из хватки удерживающего ее мужчины. Она должна была помочь. Должна. Там происходило нечто страшное, судя по череде выстрелов.

Эстель слышала, как кто-то сказал Глену:

— Сдай назад.

— Я не могу подвергать жизнь пассажиров опасности, — ответил тот.

Злость на Глена придала ей сил. Она извивалась как змея, царапала не пускающие ее руки до крови, и только когда ей удалось укусить мужчину, он от неожиданности и боли разжал захват. Воспользовавшись этим, Эстель выпрыгнула из автобуса. Она пробивалась вперед через толпу ошеломленных зевак. От того, что она увидела, ее ноги подкосились. Эстель рухнула на асфальт на колени и даже не почувствовала боли. Ее сердце разрывалось. Итан бежал один, бросив рюкзак, а там, вдалеке, уже не люди трепали то, что осталось от ее дочери.

С этого момента Эстель будто заледенела. Она двигалась механически и только при необходимости, на реплики, обращенные к ней, не отвечала или отвечала односложно. Чаще всего ее можно было увидеть в углу общей палатки, держащей в руках медвежонка Мирры. Еда, которую ей приносил Глен, оставалась нетронутой. Итана она избегала. А ему самому было тяжело выдерживать ее взгляд, полный презрения и ненависти. «Лучше б ты сдох!» — читал он в ее глазах.

Глен понимал ее как никто другой. Как только по дороге попалась телефонная будка, он позвонил своему лучшему другу Питеру Харли, сказал, чтоб тот немедленно арендовал фургон, брал лишь необходимые вещи, ценности и деньги, а потом заехал за семьей Глена — женой, дочерью и матерью, и гнал в Ньюбург. «Если увидишь людей, похожих на зомби из фильмов, стреляй на поражение в голову. Я не шучу. И я не сошел с ума», — сказал он Питеру. Друг сделал всё, как надо, на границе города пришлось дать хорошую взятку дежурным, чтоб их выпустили. По дороге он догадался заехать в оружейный магазин и затариться по полной программе. Сложнее всего Питеру было найти друга в Ньюбурге.

Власти выставили кордон, пришлось раскошелиться и здесь. Как оказалось, заявленное жилье беженцам не предоставили — лишь указали на пустырь у Гудзона, обнесенный забором из металлического профиля. В рамках реконструкции города здесь были снесены ветхие дома, но строительство новых заморозили на неопределенный срок, не успев вырыть ни одного котлована. Выделив многоместные палатки, теплые одеяла и консервы, мэрия поставила галочку напротив пункта об обеспечении беженцев жильем и питанием.

Ньюбург не проявил ожидаемого гостеприимства, хотя приток новых жителей был равноценен вливанию свежей крови в его больной, умирающий организм.

Проезжая по улицам Ньюбурга, Питер подумал, что город напоминает грязного, опустившегося нищего, поношенная одежда которого выдает былую славу и богатство хозяина. Ньюбург доживал последние дни, а может, он уже умер и лишь притворялся перед приезжими, что в нем теплится жизнь. Если бы не строительство хайвея в 1950-х и автомобильного моста Бикон-Ньюбург, оставивших город на обочине цивилизации, у Ньюбурга могла быть совсем другая история.

Теперь же дома, почтенные свидетели эпохи расцвета, казались больными, дряхлыми стариками, брошенными на произвол судьбы своими детьми. Они устало и уже не веря в перемены взирали бельмами заколоченных окон на замусоренные улицы. Их жильцы не просто вылетели из гнезда в поисках завидной доли, они вырвались, бросая свою недвижимость без надежды ее продать. Лучше потерять деньги, чем утонуть в безысходности угасающего города.

Питер тоже много потерял. Уютный дом. Неплохую работу. Он поверил Глену только потому, что знал его с детства, а Глен никогда не был паникером. Стычки с тварями Питеру удалось избежать. Он видел их только издалека, но ему и этого хватило для полноты впечатлений. Питер боялся, что друг обвинит его, что он не смог уговорить старушку-мать ехать с ними. Мэри Ричардс наотрез отказалась, заявив, что лучше отдаст Господу душу в родном доме, чем будет постыдно бежать от судьбы.

Когда из-за широкой спины Питера показались испуганные Даяна и Джоэл, Глен вздохнул с облегчением, но потом его взгляд вновь наполнился беспокойством.

— Мама? — в ответ Питер лишь покачал головой.

Глен промолчал, обнял жену и дочь, а потом друга. Наверное, будь он дома, он бы не слушал мать, а скрутил бы и насильно потащил в машину. С тех пор каждую ночь он просыпался в холодном поту. Почему-то не помнил, что ему снилось, но был уверен, что видел мать.

— Лучше потерять одного, чем двоих, — сказал он как-то Эстель. — Поверь, у них не было шансов спастись вдвоем.

Эстель тогда подумала, что Глен имеет в виду не только Мирру.

Время шло. Глену казалось, что Эстель смирилась с гибелью дочери и постепенно оживает. Ему нравился Итан, и он хотел, чтоб отношения между супругами наладились. Он был уверен, что если они поговорят, им будет проще пережить эту потерю вместе. Дочь уже не вернешь, так зачем терять связь с единственным близким человеком?

Глен, пользуясь правами негласного лидера лагеря, пытался создавать ситуации, чтобы супруги чаще оставались наедине. Ему казалось, что Эстель уже простила Итана. По крайней мере, былой враждебности к нему она не проявляла.

У Эстель появилось новое хобби. Ее часто видели стреляющей по мишеням на окраине лагеря. Причем стрелять ее учил Итан. Некоторые недоумевали, как он не боится находиться рядом с ней, когда у нее в руках пистолет. Сначала у Эстель получалось неважно, но когда Итан с горькой иронией сказал:

— А ты представь вместо мишени меня, — Эстель попала точно между глаз нарисованной черной краской фигуре.

— Совпадение, — пожала она плечами, но по глазам Итан видел — лжет.

Всё случилось во время очередной вылазки за продуктами. Если раньше нехитрые припасы беженцам поставляла в качестве гуманитарной помощи мэрия, то теперь приходилось добывать еду самим. Город умер окончательно. Забор, за который с опаской спрятали беженцев, сослужил тем добрую службу, когда Ньюбург превратился в город живых мертвецов. Зараженные бродили вдоль забора, скрежетали ногтями по металлу, но внутрь попасть не могли.

Рыскать по опустевшим домам в поисках продуктов не имело смысла. Горожане еле сводили концы с концами и запасов не делали, надеясь на скудный ассортимент двух бакалейных лавок. Проще было доехать до склада в Ист-Колденхем. Учитывая невысокую плотность застройки промышленной зоны, риск столкнуться с нежитью был минимален. Живые же опасности не представляли — товаров на складе было вполне достаточно для того, чтобы не перерезать из-за них друг другу глотки.

Эстель не в первый раз ходила в паре с Итаном. Глен считал, что так быстрее восстановится доверие между ними. Тем более желания убить друг друга супруги не демонстрировали.

В этот день всё было как обычно. Они прошли в помещение, где на стеллажах хранились коробки с консервами, и принялись сгребать жестяные банки в рюкзаки. Занятые делом, они не сразу заметили, что не одни. Какой-то мужчина у соседнего стеллажа набивал консервами вещмешок. Он стоял к ним спиной и не видел их, а на шум, который они производили, не обращал никакого внимания.

Итан поприветствовал его — не из вежливости, а чтобы обозначить свое присутствие. Незнакомец повернул голову, и Эстель застыла в немом удивлении. Несмотря на хорошую координацию движений, это был не человек. На его лице присутствовали все признаки начавшегося разложения, а глаза были подернуты белесой пеленой.

— Давай уйдем, — она потянула мужа за рукав. — В нем что-то странное.

— Ну уж нет, — улыбнулся Итан, доставая пистолет.

Итан выстрелил, но пуля, выбив из стены кусок штукатурки, не задела зомби. И если сначала он не проявлял агрессии, то теперь ринулся на Итана. Причем он не обошел разделяющую их преграду, а бросился прямо на нее.

— Итан! — крикнула Эстель, отскакивая в сторону. Она поняла, что монстр целенаправленно собрался придавить их.

Итан не успел. Упавший стеллаж зажал его по грудь. Эстель выстрелила. Монстр с глухим грохотом завалился на пол.

Эстель подбежала к мужу и опустилась на колени, не зная, как помочь.

— Разбери коробки с консервами. Тогда ты сможешь поднять стеллаж, — прохрипел он.

Эстель с готовностью взялась за первую коробку и с трудом подняла ее. Чертовы банки весили много. Она успела перенести несколько коробок, прежде чем услышала возню на втором этаже. Эстель прислушалась. Не показалось.

— Поторопись, а то к нам нагрянут его приятели.

Эстель кивнула, но не сдвинулась с места. Что-то в ней изменилось, будто щелкнул переключатель: черты лица стали жестче, взгляд — отстраненным и чужим.

— Твои ноги травмированы, — хладнокровно заметила она. — Возможно, сломаны ребра. Ты станешь обузой в пути.

— Ты собираешься меня оставить? Они меня разорвут, — упавшим голосом произнес Итан.

— Ее тоже разорвали.

— Я же рассказывал, как всё было, не раз.

— А я не слушала твои оправдания. Я всё видела, Итан. Ты просто оставил ее и сбежал. Ты пожертвовал жизнью собственного ребенка, чтобы жить дальше.

— Я ничего не мог сделать. А ты можешь. Но не хочешь. Как ты с этим будешь жить?

— Ты же как-то жил. И я справлюсь.

Она снова присела перед ним, погладила по щеке прощаясь:

— Возможно, скоро свидимся.

Итан поймал губами ее руку:

— Я люблю тебя.

Он словно дал ей пощечину. Если бы он оскорблял, проклинал, умолял ее, она бы торжествовала. Но эти слова обожгли ее сильней каленого железа. Она подскочила, схватила свой и его рюкзаки, и, не оглядываясь, пошла к выходу. Она так долго мечтала о мести и мысленно желала мужу смерти, а теперь вместо триумфа чувствовала боль.

Буквально спиной ощутив какое-то движение, Эстель обернулась. По коридору брели два монстра, таща вещмешки, такие же, как у пристреленного ею зомби. Еще не поздно было все переиграть: убить их и помочь Итану. Но она лишь быстрее зашагала вперед, размазывая по лицу слезы.

Она не помнила, как добралась до лагеря. Ее трясло и мутило, на расспросы Глена она ответила, что Итан погиб как герой, спасая ее.

Глава 19

19.1

Эстель отхлебнула еще виски и положила пистолет на стол. Ее глаза были красны, но сухи.

— Говорите, что вам нужны выпускные альбомы? Почему же вы просто не пришли и не попросили у меня?

— А вы бы мне их показали? — Мария не поняла причин изменения в поведении миссис Фриман. Ясно было одно: директриса не собиралась ее убивать. По крайней мере, сейчас.

Эстель усмехнулась:

— Нет. Сегодня вы поступили глупо и неосмотрительно, но вы доказали, что готовы пойти на риск ради кого-то другого. Люди предают даже тех, в чьих жилах течет их собственная кровь. А вы печетесь о друзьях.

— У вас всё равно нет альбомов, чего говорить об этом? — пробормотала Мария.

— В кабинете их точно нет, — усмехнулась миссис Фриман, — зато они есть там, куда никто не ходит. В библиотеке. Если вы пообещаете в мое отсутствие не выпрыгивать в окно, я дам их.

Действительно, минут через пятнадцать она принесла больше десятка пухлых альбомов, разложенных на две стопки и перевязанных бечевками для удобства. На обложке каждого из них был проставлен год обучения.

— А теперь, дорогая, представьте, что вам предстоит. Здесь конвейер. Редко когда особи у нас задерживаются больше месяца. И если у вас после первого альбома не зарябит в глазах, то после пятого вам будет казаться, что на всех фотографиях одна и та же особь.

Миссис Фриман срезала ножницами узлы на бечевках, и Мария взялась за верхний альбом из ближайшей к ней стопки. Фотографии в нем были небольшие, цветные, такие же, как на паспорт, размером два на два дюйма. На одной странице альбома помещалось двенадцать фотографий — четыре ряда, по три фотографии в каждом. Под фотографиями аккуратным почерком были написаны имя и номер. Эта информация ничего не говорила Марии. Имя давали в Совете. А что означал номер, она не имела понятия. Спрашивать у миссис Фриман она не собиралась, не настолько она доверяла ей, чтобы посвящать в то, что умеет читать.

— Я могу чем-то помочь? — спросила Эстель. — Вы так провозитесь до утра. А у меня рабочий день начинается в семь.

— Вряд ли, — вздохнула Мария.

Конечно, она могла бы описать внешность Люси и Джефа и попросить миссис Фриман помочь в поисках, но ей казалось, что не заинтересованная в результате директриса будет недостаточно внимательна.

Эстель зевнула:

— Я не зомби, и мне нужен сон. Полагаюсь на вашу порядочность, но если вы мне испортите хоть один альбом, пристрелю, — беззлобно пригрозила она.

Оставшись одна, Мария погрузилась в разглядывание фотографий. Большинство людей выглядело так, будто долго и мучительно болели. Кожа осунувшихся лиц была бледна, а под глазами залегли тени. Возможно, им досталось меньше сыворотки, чем Марии, или внешний вид зависел от питания. Мария боялась, что из-за изменений, она не сможет узнать Люси или Джефа. На третьем альбоме ее сердце радостно подпрыгнуло. Мария недоверчиво уставилась на фотографию. Это был Джеф. Его лицо похудело, морщинки стали заметнее, уголки губ опустились. Но это был несомненно он. Поколебавшись пару секунд, Мария поддела ногтем уголок фотографии и осторожно, стараясь не повредить, стала отклеивать ее. Теперь на картонном листе альбома осталась проплешина с желтым следом застарелого клея. Мария позаимствовала со стола миссис Фриман ручку и старательно записала на обороте фотографии имя и номер Джефа. Оливер. Здесь его звали Оливером. Потом она засунула фотографию в карман джинсов и продолжила изучать альбомы. С каждой страницей надежда найти Люси таяла. Последний альбом Мария просматривала с полной уверенностью, что лимит чудес на сегодня исчерпан, и когда она его закрыла, стало очевидно, что Люси не проходила реабилитацию. Но Марии хотелось верить, что ее подруга жива.

Вошедшей утром в кабинет Миссис Фриман сначала показалось, что Мария спит. Она сидела на стуле, положив на стол руки и опустив на них голову.

— Притворяетесь человеком? — усмехнулась Эстель.

Мария вздрогнула, будто ее застали за чем-то неприличным, и вскочила со стула.

— Нашли что-нибудь?

Мария покачала головой, состроив печальное лицо.

— Советую вам забыть о них. Если суждено, судьба сведет вас. Если нет, значит, вы уже сыграли свою роль друг для друга.

19.2

Джана с наслаждением подставила лицо под теплые струи воды, стеклянная дверь душевой кабинки запотела, и попавшие на нее брызги стекали длинными дорожками. Можно было купаться вдоволь. Кевин никогда не заставлял Джану экономить ресурсы, считая, что грех не пользоваться высоким положением. Потому она не жалела о своем выборе. Да, в их совместной жизни были и неприятные моменты, за которые она порой ненавидела мужа, но всё это с лихвой окупалось комфортом. У нее роскошный дом, лучшее питание и работа, на которую она устроилась только потому, что ей надоело страдать от безделья. Не всем так везет, точнее, не все способны схватить удачу за хвост.

Джана могла блаженствовать бесконечно, водя по коже мыльной губкой, но ее ухо уловило шум рации в соседней комнате. Мигом она выключила воду и выскочила из кабинки, попутно заматываясь в полотенце: Джана старалась не пропускать рабочие переговоры Кевина. Иногда можно было услышать много интересного.

Она подлетела к гостиной и застыла в дверном проеме, распахнув глаза. Нат просил позвать Марию. На лице Кевина читалось замешательство.

До того, как он успел нажать на кнопку передачи в эфир, Джана затараторила скороговоркой:

— Скажи: «Мария с Джаной собирают гербарий в парке. Если тебе нужно срочно переговорить с Марией, я немедленно схожу за ней».

Кевин нажал на кнопку и повторил всё, в точности, как сказала Джана.

— Нет, не стоит. Я просто хотел убедиться, что всё в порядке, — проговорила рация, затрещала и замолкла.

— Покрываешь подружку, м? — Кевин прищурился и поманил рукой супругу.

Джана лукаво улыбнулась и уселась к нему на колени.

— Чем же она сейчас занимается? — спросил он, обхватывая ее за талию.

— Догадайся, — Джана игриво закусила губу.

— Все вы маленькие шлюшки, — прошептал он ей на ухо и тут же поморщился: — Мокрая. Бежала так, что не успела вытереться?

— Обожаю подслушивать серьезные разговоры влиятельных мужчин, — хохотнула Джана, встряхивая мокрыми волосами.

— Любопытство сгубило кошку.

— Накажешь?

— Непременно. Будешь танцевать для меня. На этом столе. Без одежды. До тех пор, пока я не разрешу прекратить. А еще я обманул злого и страшного Ната, и за это ты будешь ласкать себя на этом же столе до рассвета. Сначала Кевином-папочкой, потом Кевином Вторым, а затем Кевином-крошкой. Как думаешь, может пора пополнить коллекцию наших маленьких друзей? Я даже позволю тебе выбрать самой.

На следующее утро Джана ворвалась в кабинет Марии прямо во время занятий и ни слова не говоря высыпала на стол разноцветные листья из большого бумажного пакета.

— Что это за листопад? — Мария подняла удивленный взгляд.

— Это гербарий. То, чем мы вчера занимались, пока тебя разыскивал твой муженек.

— Что?

— Я тебе как-то говорила, что любой твой план будет дерьмом. Так и вышло! Потому не задавай вопросов и просто приклей эти сраные листья на бумагу. Я не знаю, что ты там наплела Нату, но если он проглотил мою импровизацию, то с гербарием я была близка к истине. Ты предсказуема донельзя!

— Джана, у меня урок, если ты не заметила.

— Да плевать. Я жду объяснений на перемене. И попробуй мне наврать. Я заслужила право знать правду хотя бы потому, — дети, заткните уши — что всю ночь ублажала извращенца.

19.3

Марии пришлось рассказать Джане о том, что ей удалось узнать. Всё-таки Джана не выдала ее Нату. А Мария умела ценить добро. Быть откровенной оказалось полезно — тайна цифр открылась. Каждому живому мертвецу, отобранному комиссией на восстановление сывороткой, присваивался номер, по которому отслеживалась его дальнейшая судьба — обучение, трудоустройство, создание семьи, распределение по месту жительства. Вся информация заносилась в карточки, которые хранились в здании Совета. Где именно, Джана понятия не имела, но пообещала невзначай выведать у Кевина.

Как поняла Мария, Джана видела Джефа впервые. Она долго рассматривала фотографию, прежде чем сказать, что если бы такой красавчик жил в Найеке, она бы его уж точно его не упустила.

Одно в словах Джаны резануло Марию по живому:

— Ты уверена, что он тебя вспомнит? Найдешь ты его и что дальше? Ты для него будешь никем. В то время как он для тебя значит всё.

— Я хотя бы должна знать, что у него всё хорошо, — до этого момента у нее ни разу не возникло мысли, что Джеф забудет свою прежнюю жизнь и ее. В мечтах Марии Джеф радовался встрече и помогал ей понять, что делать дальше. Без него она чувствовала себя одинокой сухой былинкой, качающейся на ветру. Ей казалось, что стоит ему очутиться рядом, как исчезнут ее неуверенность и растерянность. По крайней мере, сейчас у нее была цель отыскать его, а дальше она будет действовать по обстоятельствам.

Попасть в здание Совета было практически невозможно. Нет, он не был похож на неприступную крепость, но пускали туда только его членов, обслуживающий персонал. Остальные проходили по разовым пропускам, выписываемым исключительно членами Совета. Напроситься туда на экскурсию у нее не получилось. Нат сказал, что там нет ничего интересного, обычное административное здание со скучными кабинетами. Проявлять настойчивость Мария не стала, это выглядело бы слишком подозрительно.

Единственная надежда была на празднование Воскресения. Только в этот день двери Совета были открыты для всех. Правда, лишь в концертный и банкетный залы. Но при определенной сноровке можно было попасть туда, где хранились архивы.

В этом году праздник выпадал на начало мая. Совсем как Пасха. Скорее всего, это и была Пасха, только смысл праздника и его название изменили.

До Воскресения осталось пережить долгие месяцы снега и холода. Но теперь Марию согревала фотография Джефа, всегда лежащая в ее кармане. Джана говорила, что все квоты на восстановление сывороткой распределяются Советом. Получается, Нат знал о Джефе — он сталкивался с ним в той, прошлой жизни — но сделал всё, чтобы Мария с ним не пересеклась. Марию терзал вопрос, почему он так поступил с ней, ведь он, прослушивая записи ее разговоров с Кларком, наверняка сделал выводы о том, насколько дорог ей Джеф. А может, он молчал именно поэтому.

Чтобы не считать дни, вычеркивая их в календаре, Мария сосредоточилась на работе. Ей нравилось заниматься с детьми, нравилась их непосредственность и любопытство. Они не выглядели замученными и потерянными как взрослые, в них ключом била жизнь. Попытки научить детей читать ни к чему не привели. То, что сработало с ней, на детей не действовало. Музыка не стала волшебной палочкой, как рассчитывала Мария. Значит, дело было в другом, а в чем именно, Мария не могла понять.

Но зато дети с интересом слушали сказки и даже участвовали в небольших постановках, играли на дудках и барабанах, нестройно, громко, но зато от души. Это были самые обычные дети, а не тупоголовые чудовища, как о них отзывалась миссис Фриман.

Когда Мария училась в младшей школе, она любила пикники на природе. Ее подопечным такое тоже понравилось бы. Можно было с наступлением теплых дней выехать на берег Гудзона, поиграть в тени деревьев, научить ребят плести венки из первых весенних цветов.

Миссис Фриман отнеслась к ее предложению без энтузиазма:

— Почему вам не сидится на месте спокойно? В прошлый раз я не стала вам делать выговор и упоминать ваше имя в отчете, но вы так и лезете на рожон. Поёте с детишками песенки — пойте дальше.

Мария была благодарна миссис Фриман за то, что о проникновении в кабинет директриса распространяться не стала и указала причиной инцидента неисправность пожарной сигнализации. Но что могло случиться в обычной поездке на природу? Да, нужно было получить одобрение Совета на поездку. Однако это виделось Марии простой формальностью.

В конце концов миссис Фриман сдалась.

Нат был рад, что Мария действительно увлеклась работой, и пообещал помочь с поиском автобуса и водителя. Можно сказать, одобрение Совета было у Марии уже в кармане.

За две недели до назначенной даты миссис Фриман получила разрешение от Совета. С этого момента на детских уроках только и было разговоров, чем там будут заниматься и во что играть. Только Энни ходила угрюмая.

— Отмени поездку, — попросила она Марию. Вернее, не попросила, а потребовала. Мария удивилась и самой просьбе, и тону девочки.

— Энни, но почему? Посмотри, как радуются твои друзья?

— Если я скажу, ты не поверишь.

— Должна же я знать причину.

— Я сама точно не знаю, — Энни наморщила лоб. — Я вижу огонь. Вижу, как автобус горит. Мне снится один и тот же сон.

— Энни, разве у нас бывают сны?

— У меня иногда бывают.

— Это просто кошмар. Ты забыла, что ездить на автобусе совсем не страшно, поэтому ты переживаешь. И это нормально.

— Я же говорила, что ты не поверишь. Пожалуйста, отмени.

— Не могу, Энни.

Девочка скривила лицо, топнула ногой с досады и села на подушку в углу класса.

Мария не стала ее трогать. Хочет дуться, пусть дуется. Должна же она понимать, что люди не могут исполнять все ее капризы.

Когда во дворе школы появился предоставленный Советом транспорт, восторгам детей не было предела. Они толпились у окон в коридоре, отталкивая друг друга, и таращились на большой желтый автобус, вокруг которого важно прохаживался водитель в синей форме с сигаретой в зубах. Общий сбор был в кабинете музыки. Когда все ребята вошли туда, он перестал казаться им таким большим, как на уроках. Подушек на всех не хватило, и некоторым пришлось стоять у стены.

Мария проверила, чтобы каждый взял с собой питание и теплые вещи. В детском гомоне ее голос терялся. Но вдруг наступила гробовая тишина. Мария не поняла, почему все умолкли, но, оглянувшись, увидела, что у рабочего стола, опершись о поверхность костяшками пальцев, стоит миссис Фриман.

— Итак, дети, сегодня важный день. Вы впервые покидаете территорию нашего учреждения. Слушайте внимательно вашего сопровождающего. Не уходите далеко, чтобы не потеряться. Сейчас вы построитесь парами и пройдете на школьный двор. Без толчеи, без шума после переклички займете места в автобусе. Всё ясно?

Дети отвечали вразнобой. А Мария почувствовала укол самолюбию — миссис Фриман не доверяла ей, считала, что Мария не сможет организовать детей. Эти слова должна была говорить она, а не директриса. Ее настроение скатилось с восторженного до упаднического.

Возле автобуса миссис Фриман опять перехватила инициативу. Мария, которую как цыплята окружили дети, чувствовала себя лишней и никчемной. Детям хотелось потрогать автобус, осмотреть его со всех сторон, но при строгой миссис Фриман это было невозможно. Оставалось лишь вздыхать и надеяться, что когда они приедут на место, исследуют автобус вдоль и поперек.

— Подходим ко мне парами, — командовала директриса. — А я буду отмечать вас в списке. Она сунула руку в карман твидового пиджака и достала ручку и листок бумаги. Лист был пустым. На секунду на ее лице отобразилось замешательство, но потом она поискала взглядом кого-то в толпе детей.

— Энни, я оставила список на столе в кабинете музыки. Сбегай принеси его. Только быстро.

Энни побежала к школе. Мария задумалась, она не помнила, чтобы миссис Фриман что-то держала в руках. Кисти директрисы всё время опирались на стол. Но миссис Фриман могла положить список поверх вечно разбросанных бумаг и нот, как только вошла. А этот момент Мария как раз и не видела.

Тем временем Энни так быстро бежала, что чуть не сбила миссис Фиш, проходившую мимо кабинета. Энни проглотила половину приветствия и влетела в класс. На столе списка не было. Энни переворошила все бумаги, но ничего похожего на список не нашла. Занятая поисками, она не услышала, как повернулся ключ в замочной скважине. Кто-то ее запер.

19.4

Когда Энни обнаружила себя запертой, то принялась стучать в дверь и кричать, чтоб ее выпустили. Поняв, что это без толку, Энни подбежала к окну и подняла створку. Ей еще не приходилось выбираться из помещений таким способом, но у нее получилось довольно неплохо для первого раза. Одернув куртку, Энни побежала к автобусу прямо по газону, чтобы срезать путь.

В это время миссис Фриман, посетовав на то, что Энни куда-то запропастилась, решила написать список самостоятельно. Она быстро царапала имена детей на листке и ставила напротив них плюсики.

— Вы помните их всех? — удивилась Мария.

— Ну конечно, дорогая, — миссис Фриман окинула ее снисходительным взглядом, — у меня память намного лучше, чем у курицы. И потому было бы странно, если бы за столько лет я не запомнила их имен. Где же Энни? Может, сходите за ней и поторопите.

Мария и сама давно посматривала на крыльцо, но оттуда вышла только миссис Фиш и, повиливая бедрами, пошла по школьному двору, как показалось Марии, в сторону площадки, где стоял автобус. Внезапно из-за угла школы появилась бегущая фигурка. Мария узнала Энни по желтой курточке. Подбежав, девочка наклонилась, опершись руками на колени.

— Не было там списка, — отдышавшись, сказала она. — И меня кто-то запер!

— Запер? — брови миссис Фриман поползли вверх. — Глупости какие-то.

Энни закатила глаза и заскочила в автобус, пока миссис Фриман, поджав губы, вписывала ее имя. Директриса свернула список и засунула его в карман, поглядывая по сторонам. Все дети были в автобусе, но она явно кого-то ждала. Наконец, она улыбнулась и помахала рукой. Мария посмотрела в ту же сторону, что и миссис Фриман. Директриса дожидалась Рыбу: та, кивнув в ответ, ускорила шаг.

— Немного задержалась, простите, — прощебетала она, подойдя к автобусу.

Мария хотела войти вовнутрь, но миссис Фриман остановила ее.

— Вы не едете, Мария. Группу будет сопровождать миссис Фиш.

— Почему? — только и смогла произнести Мария, такого поворота она не ожидала. День с самого утра не задался, и если мелкие неприятности можно было пережить, то это было сродни удару под дых.

— Хотите откровенно? Потому что я вам не доверяю. Миссис Фиш работает давно, и, в отличие от вас, она полностью устраивает меня как сотрудник.

Миссис Фриман говорила медленно, негромко, смакуя каждое слово, и лицо Рыбы при этом так же медленно расплывалось в довольной улыбке. К концу речи директрисы оно сияло, как усердно начищенный медный таз.

— Вы не можете этого сделать, — упавшим голосом выдавила из себя Мария.

— Раз делаю, значит, могу, — отрезала миссис Фриман.

Между тем Рыба заняла в автобусе место, то самое, которое предназначалось Марии. На лицах детей, выглядывающих из окон автобуса, сначала промелькнуло удивление, потом разочарование, но вскоре на них опять заиграли радостные улыбки. И лишь в глазах Энни читались растерянность и ужас. Автобус тронулся как в замедленной съемке, Мария проводила его взглядом и обратила гневное лицо к миссис Фриман:

— Почему вы тянули до последнего? Чтобы сделать мне больнее?

— Увольте, дорогая! Лишь затем, чтобы вы не закатили истерику и никому не испортили поездку.

Мария прибавила шаг, ей было неприятно идти рядом с директрисой, она бы сорвалась на бег — ее останавливало лишь то, что такое поведение смотрелось бы со стороны слишком странно.

Миссис Фриман, оказавшись в кабинете, шумно выдохнула и прислонилась спиной к двери. Силы разом покинули ее, и она не могла сделать ни шагу. Всё случилось не так, как она рассчитывала. Эстель собиралась выйти из ситуации с наименьшими потерями. Кто же мог подумать, что несносная девчонка выберется в окно?

С миссис Фиш получилось весьма удачно. Дурочка так искренне хлопала приклеенными ресницами, когда Эстель рассказывала ей, почему именно она должна поехать вместо Марии.

— Вы же умная женщина, миссис Фиш, и вы прекрасно понимаете, для чего Совет прислал сюда мисс Соул. Я считаю, что именно вы должны сопровождать учеников. У вас опыт, ответственность, прекрасная репутация, но главное то, что я вам полностью доверяю. Единственное, у меня к вам будет очень деликатная просьба.

Миссис Фиш, вытянула шею и подалась вперед, подобострастно внимая ее словам.

— Я бы не хотела, чтобы Энни присутствовала на экскурсии. Вы знаете, чья она дочь. Лишние глаза и уши ни к чему. Мало ли что может произойти. Всё-таки первая подобная поездка.

Миссис Фиш часто закивала, показывая, что она полностью согласна с мнением начальницы.

— Возьмите ключи от кабинета и, как только Энни окажется там одна, заприте ее. Никто не узнает, что это вы.

— Всё сделаю как надо. Не сомневайтесь, — всем видом показывая, что на нее можно положиться, ответила миссис Фиш.

— Я в вас не сомневаюсь, — благодушно улыбнулась миссис Фриман. Перед ней на столе лежало разрешение Совета на поездку. На обратной стороне знакомым ей почерком была сделана пометка карандашом: «Проследите, чтобы сопровождающей в поездке была исключительно миссис Соул». Слово «исключительно» было подчеркнуто двумя чертами.

Глава 20

20.1

Говорят, когда с дорогим человеком что-то случается, любящее сердце не находит себе места. Это неправда. Мария не чувствовала ничего, кроме досады на миссис Фриман. Она стала испытывать легкое беспокойство, только когда за окном сгустилась темень, а Нат с Энни еще не вернулись. С каждым часом ее мысли становились более тревожными. Вспомнились просьбы Энни отменить поездку и ее перепуганный взгляд в автобусе. Когда стрелки часов переползли за полночь, Мария не на шутку испугалась. Она бродила бесцельно из угла в угол, то и дело выглядывала в окно, даже выходила на улицу в надежде увидеть вдалеке свет фар. Нат приехал незадолго до рассвета. Один. Без Энни.

Некоторое время он молча смотрел на Марию, выскочившую из гостиной в холл. По его виду можно было догадаться, что случилось нечто страшное. Его широкие плечи опустились, будто на них давил груз, который он пытался удержать на пределе своих возможностей. Между бровей углубилась складка, а уголки губ опустились.

— Нат?

— На автобус напали. Никто не выжил.

Мария судорожно вздохнула, подавив крик, и опустилась на пол. На миг почудилось, что ей снится кошмар, и стоит проснуться, как рядом окажутся Нат и Энни, весело болтающая о том, как здорово прошла экскурсия. Перед глазами пронеслись радостные лица ребят в отъезжающем автобусе. За сухой фразой Ната скрывалось, что она больше никогда не увидит своих учеников, не услышит их смех, не будет радоваться тому, с каким старанием они выполняли ее задания. Малыш Эван, Якоб, Вилли… Всего шестьдесят два ребенка… Энни… Кому они могли помешать? Если бы не эта экскурсия, ничего бы не произошло.

Ее губы некрасиво скривились, и она разрыдалась. Нат опустился перед ней на колени, пытаясь успокоить, но она осыпала его градом ударов, крича:

— Это я! Я их убила! Я! Я придумала эту поездку! Я настаивала на ней! Я не послушала Энни! Я!

Потом она устала отбиваться, позволила отнести себя в гостиную, положить на диван и укутать в плед. Натаниэль устроил ее голову у себя на коленях и гладил по волосам, а она всхлипывала, рискуя снова сорваться в истерику.

Она давала волю слезами и распиравшим ее эмоциям, не задумываясь о том, насколько тяжело сейчас ему — не менее глубоко переживать свое горе и в то же время быть для нее опорой.

— Как это случилось? — спросила Мария, как только сумела взять чувства под контроль.

— Толком ничего не известно. Ясно лишь, что всех, кто был в автобусе, расстреляли, а потом автобус облили бензином и подожгли.

— Кто?

— Повстанцы. Выжившие люди, которые объединились в группы, для того чтобы нас уничтожить.

— Почему ты никогда не говорил о них?

— Их никто раньше не видел. И если они и существовали, то никак не проявляли себя. Получается, что кое-кто в Совете оказался более дальновидным, чем я.

— Но почему дети? Они же никому ничего дурного не сделали.

— Мы полагаем, что это случайность. Завтра при дневном свете будет осмотр места происшествия. Возможно, что-то станет понятнее.

— Я поеду с тобой.

— Тебе лучше этого не видеть.

— Я сама решу, что для меня лучше.

Через пару часов они мчали по шоссе к месту гибели детей. Место, где развернулась трагедия, Мария увидела издалека. Возле пугающего обгоревшего остова автобуса сновали человеческие фигуры. Неподалеку были припаркованы машины — старый джип и две новые, не менее пафосные, чем у Ната. Натаниэль съехал на обочину и заглушил двигатель.

Хлопнув дверью, Мария вышла в хмарую серость утра. Если вчера во всю светило апрельское солнце, то сегодня небо заволокли тучи, и дул отвратительный ветер. Мария запахнула плащ и обхватила себя руками то ли от холода, то ли от отчаяния.

Нат направился к мужчинам, в одном из которых Мария узнала Кларка. На вопрос пойдет ли она с ним, Мария не ответила, лишь покачала головой. Видимо, она переоценила свои возможности — приблизиться к автобусу она так и не смогла, не говоря о том, чтобы войти внутрь.

Она хотела знать, что обсуждают мужчины, но они переговаривались негромко, да и ветер уносил слова в сторону. Скоро от компании отделился моложавый старик в коротком черном пальто и зашагал к Марии.

— Мои соболезнования, — произнес он, приблизившись к ней. — Я понимаю, что в такой момент слова мало что значат. Но вы всё равно должны знать, что мы скорбим вместе с вами. Обещаю, что сделаю всё возможное, чтобы виновные были наказаны.

Мария в очередной раз убрала с лица прядь волос, чтобы лучше рассмотреть говорящего, но налетевший порыв ветра снова швырнул их в лицо.

— Вы уже знаете, кто виноват?

— У нас нет сомнений, что это повстанцы. Я столько раз предупреждал Натаниэля, но он меня не слушал.

Мария не могла объяснить, почему ее задела эта фраза. Она не звучала, как прямое обвинение, но ей она не понравилась.

— Почему вы так уверены, что это они. Натаниэль говорил, что их никто никогда не видел.

— Мисс Соул, во-первых, ни один вечный не обладает такими навыками стрельбы. Для них это слишком сложно. Во-вторых, я прекрасно знаю подлую человеческую натуру. Сначала повстанцы затаились, как крысы, наращивая ресурсы, а теперь они готовы заявить о себе.

— Но почему вы решили, что это именно повстанцы? Я видела военных в Нижнем городе, и думаю, что это не единственные люди, живущие здесь и умеющие держать оружие в руках.

— Мисс Соул, довольный человек никогда не пойдет против режима, — голос незнакомца звучал уверенно и спокойно, та же непоколебимая уверенность читалась во взгляде блекло-голубых, почти бесцветных, глаз. — А мы делаем всё, чтобы люди, работающие на нас, были довольны. Выбирая между существованием в катакомбах, ролью скота на ферме или обеспеченной жизнью, разумный человек выберет последнее.

— Ферме? Что вы имеете в виду?

— Вы не в курсе? Понимаю. Не каждый задумывается о том, каким образом еда попадает на стол. Думаю, ваш супруг расскажет вам, как только решит насущные проблемы. И от всей души советую вам не корить себя за то, что произошло. Вы тоже могли быть в том автобусе. Вы счастливица, однако.

После этого мужчина извинился и вернулся к автобусу. Вроде бы он не сказал ничего такого, но сама манера держаться с чувством снисходительного превосходства, отталкивала.

Мария снова чувствовала, что зря приехала сюда. Здесь она была лишней. Она спустилась по поросшему травой пологому склону на каменистый берег. Гудзон сегодня казался таким же серым, как и небо. Шум реки успокаивал ее. Она махнула Нату, чтобы дать понять, где ее искать, когда они закончат, и медленно побрела по берегу. Она шла, низко склонив голову, мучая себя воспоминаниями. Вдруг среди камней она увидела странный предмет. Мария наклонилась за ним, а потом долго вертела в руках рассматривая. Это был полый латунный цилиндрик. Мария засунула его в карман плаща и теперь стала внимательно осматривать гальку. Она прошла метров тридцать, но так ничего не обнаружила. Тогда Мария развернулась в обратную сторону и продолжила поиски, следуя по течению реки. Вскоре еще два таких же цилиндра оказались в ее кармане. Ей не терпелось рассказать о своих находках Нату, но почему-то она была уверена, что это не последнее, что она может найти.

— Мария, — услышав окрик, она остановилась и обернулась. К ней бежал Кларк. Ветер раздувал его волосы и полы расстегнутой до нелепости широкой куртки.

— Вы что-то ищете? — спросил он.

Она покачала головой.

— А вы что-то хотите мне сказать?

— Не совсем. Думаю, спрашивать о вашем состоянии не стоит.

— Не стоит.

— Выглядите препаршивейше.

— Сколько погибших было в салоне? Меньше, чем должно было быть?

— Шестьдесят три. Одного ребенка не хватает. А откуда вы знаете?

Мария опустила руку в карман, а когда разжала кулак, Кларк увидел на ее ладони три стреляные гильзы.

— Кто-то мог спастись.

— Нет, Мария. Кому-то удалось убежать из автобуса. Но это не значит, что сбежавший выжил. Его могли убить, а тело оставить на берегу или скинуть в реку.

— Нет.

— Вы упертая, Мария. И… вы упертая.

Она оставила его слова без ответа, лишь ускорила шаг. Мария сама не знала, что ищет. Ей нужен был какой-то знак, зацепка, которая дала бы ей надежду.

Впереди виднелись деревья, и Мария устремилась туда. Одно из них, у кромки воды, сломала давняя буря. Высокий пень недобро ощерился щепой. Толстый ствол, подгнивший и местами лишившийся коры, почти полностью погружался в воду. Волны, ударяясь о него пенились, и в грязной пене беспорядочно колыхались мелкие щепки, тонкие веточки и прочий мусор. Ближе к макушке ярким пятном желтела запутавшаяся в обломанных ветвях детская курточка.

— Ну, что я вам говорила!

— Это подтверждает лишь то, что труп ребенка скинули в воду.

— Это курточка Энни, — с упреком сказала она. — Энни не могла умереть.

— Простите.

— Полезайте за ней.

— Нет уж. Лезьте сами. Если я промокну, то в такую дрянную погоду непременно заболею. А вы всего лишь испытаете легкий дискомфорт от холодной воды. А впрочем, лучше это и правда сделать мне. А то потом с вашей криворукостью придется еще и вас из реки вылавливать.

Кларк снял куртку, сунул ее в руки Марии и осторожно полез по стволу вперед. Пару раз он выругался: первый — когда его нога соскользнула в воду, и второй — когда чуть не упустил курточку Энни. Выбравшись на берег, Кларк бросил куртку на траву и вылил воду из ботинка. Мария вернула ему его вещь и, отжав курточку Энни, прижала ее к груди, как сокровище.

— Мария, человеку не под силу переплыть Гудзон, — Кларк покачал головой.

— А такому, как мы?

20.2

Войти в калитку школьного двора было так же морально сложно, как приблизиться к сгоревшему автобусу. Натаниэль просил ее побыть некоторое время дома, чтобы прийти в себя, но Мария не прислушалась к совету. В пустом доме она бы просто сошла с ума.

Без детских голосов и смеха в школе стало пугающе тихо. Теперь это здание могло называться как угодно, но только не школой.

Миссис Фриман созвала всех преподавателей на собрание в учительскую. Оказалось, что Мария пришла первой. Она забилась в дальний угол, чтобы избежать внимания, но у нее ничего не получилось. Все входящие сразу же устремляли на нее взгляды.

Последней пришла миссис Фриман. Ее жемчужная седина контрастировала с глухим черным платьем. Эстель произнесла небольшую речь о том, как сильно сожалеет о случившейся трагедии, и выразила соболезнования Марии. Несмотря на то что ее спич звучал дежурно и сухо, Пола Хёртман прослезилась и то и дело прикладывала кружевной платочек к покрасневшим глазам. Мистер Хёртман, успокаивая, поглаживал ее по плечу.

Миссис Бель во время речи директрисы сверлила Марию злобным взглядом, в котором читалось «какая жалость, что ты не на месте миссис Фиш!» После того как миссис Фриман замолчала, мистер Бокс обнял Марию по-дружески и предложил любую помощь. Пола, всхлипывая, заглядывала в глаза Марии и бормотала какие-то несвязные слова о том, как сильно она любила Энни и как ей будет не хватать ее. Джана не подошла к Марии, она так и сидела на стуле, сгорбившись и закрыв ладонями уши.

Тем временем миссис Фриман собралась уходить. Мария с трудом вырвалась из удушающего плена сочувствия четы Хёртман, и спешно извинившись, последовала за директрисой. Эстель не сказала ни слова, будто не замечала, что Мария идет за ней. И только когда Мария скользнула за ней в кабинет, она обернулась и резко произнесла:

— Я вас не приглашала.

— Вы знали всё, с самого начала, — прошипела Мария.

Миссис Фриман скептически приподняла брови и молча смотрела на Марию, как на умалишенную.

— Вы не хотели, чтобы Энни садилась в автобус! Вы не пустили меня. Вы знали, что будет с этими детьми.

— Я понимаю ваше горе, но не стоит сходить с ума и выдумывать не бог весть что, — миссис Фриман прошла на свое место, села за стол и демонстративно стала перебирать папки, всем видом демонстрируя свою занятость и неуместность разговора.

— Вы человек. Вы ненавидите таких, как мы. Вы сдали маршрут поездки повстанцам.

— Вы несете вздор, — Эстель подняла голову и отложила папки на край стола. — Я уже немолода и меня устраивает мое положение. Убийство детей не принесло бы мне никакой пользы. Работа с ними — мой хлеб. Задайте вопрос, кому это выгодно? Повстанцам? Тогда они должны думать о нас лучше, чем мы есть на самом деле. Тех, для кого гибель детей — чудовищное событие, можно пересчитать по пальцам одной руки. Остальным вашим собратьям плевать на них. Иначе почему за столько лет их никто не забрал в семьи? Не ищите демонов там, где их нет, Мария.

Из кабинета миссис Фриман Мария вышла опустошенной. Давно прозвенел звонок, но ее нисколько не заботило, что она опаздывает. Она провела урок на автомате, скользя по лицам взрослых безразличным взглядом. Их не интересовала тема урока, а она не стремилась их заинтересовать и считала время до той минуты, когда они, наконец, нестройным потоком покинут класс.

Взрослые особи, как их теперь мысленно называла Мария, если и слышали что-то о нападении на автобус с детьми, не высказывали своего отношения по этому поводу. То, почему их учитель сегодня подавлен, не вызвало у них ни удивления, ни любопытства. Они были равнодушны к происходящему вокруг. «Зомби, как есть зомби», — подумала Мария.

После того как ее мучения прервала заливистая трель звонка, Мария отправилась искать Джану. Она обнаружила ее на спортивной площадке. Джана сидела на низкой лавке. Ее профиль скрывал накинутый на голову капюшон толстовки.

Мария присела рядом и спросила:

— И что теперь?

Джана повернула к ней лицо, и Мария увидела ее красные сухие глаза.

— Ты веришь в случайности?

Мария пожала плечами.

— Какая вероятность, что вооруженные люди случайно наткнутся на автобус с детьми? И хоть убей, я не пойму, в чем смысл этой акции? Если б они хотели, то могли бы захватить склад с продовольствием или даже Совет! Но повстанцы настолько тупы, что решили потратить боеприпасы на убийство никому не нужных детей. Кевин сказал, что они забрали одного ребенка на опыты.

— Нет, он убежал. И я думаю, что это Энни. Я нашла гильзы на берегу и ее курточку в реке.

Джана посмотрела на Марию с интересом.

— Но Кларк говорит, что я зря тешу себя надеждой. Тем более поисковая группа, обследовавшая берег реки вниз по течению, ничего не обнаружила.

— Энни умница. Она справится, — Джана ободряюще улыбнулась. — Будем надеяться вместе.

Глава 21

— Ты действительно думаешь, что это необходимо? Это празднование мне кажется пиром во время чумы, — Мария стояла перед зеркалом, надевая массивные серьги-подвески из белого золота, ниспадающие бриллиантовым каскадом практически до плеч. Такую роскошь она не могла себе позволить даже тогда, когда была известной на весь мир пианисткой. Зато теперь она в украшениях, достойных королевы, будет выступать для кучки нежити.

Серьги выбирал Натаниэль. Зато на длинном черном платье без излишеств настояла она сама. Она знала, что выглядит потрясающе, несмотря на то, что под вечернее платье надела балетки. Его длина позволяла скрыть обувь. Да и вряд ли кто-то посмел бы вменить ей в вину отсутствие лодочек на высокой шпильке.

— Мы должны показать жителям, что полностью владеем ситуацией. Паника ни к чему не приведет.

— А про взрыв вы просто промолчали, пользуясь тем, что рвануло не в Найеке. Прошел ровно месяц с момента расстрела детей и неделя со дня гибели двадцати рабочих в Бронксе, и вы считаете, что всё у вас под контролем.

Натаниэль успел пожалеть, что рассказал Марии, что повстанцы взорвали рабочих, приводящих в порядок заброшенный многоквартирный дом. Действительно, этот случай не стали предавать огласке. Работавшие на объекте зомби были из Нижнего города, причем их физические и умственные данные исключали малейшую вероятность модернизации сывороткой, и их судьба мало кого интересовала. Их можно было считать расходным материалом, инвентарем. Не более.

Такие, как Мария, призваны украшать мир и создавать прекрасное, но их нельзя подпускать к тем вопросам, где требуется трезвость ума и расчет.

— Забудь о тех несчастных, хотя бы сегодня.

Мария кивнула. Она напомнила о них в пику Натаниэлю. Она не испытала ни малейшего сожаления, ни тревоги, когда услышала эту новость. И даже сама испугалась, что начинает заражаться безразличием к судьбам других.

— Посоветуй, как уложить волосы, — она перекинула волнистые пряди на одну сторону и задумчиво перебирала их.

— Подними вверх и заколи.

— Так и сделаю.

Наконец Натаниэль одобрил ее окончательный образ. Сам он тоже оделся соответственно случаю — черная шелковая рубашка и черный костюм — всё стильное, и тогда, когда существовали деньги, эти вещи считались дорогими.

— Нервничаешь? — спросил Натаниэль, когда они уже сидели в его автомобиле. Он накрыл ладонью ее руку, судорожно сжимавшую ремешок клатча. — Всё будет хорошо.

Мария действительно переживала, но не по поводу игры. Публика в зале была неразборчива, с таким же успехом можно было выступать перед стадом коров. Джана выяснила у Кевина, где находится архив, и теперь Марии оставалось найти нужную дверь и разыскать информацию о Джефе. Джана обещала помочь. На себя или удачу Мария особо не рассчитывала.

Здание Совета встретило их ярко освещенным вестибюлем, по которому прогуливались нарядные гости. Время пощадило его убранство. Мраморные пол и колонны мерцали глянцем, ловя свет множества хрустальных люстр. Зеленый фон мрамора, исчерченный жилами насыщенного коричневого цвета, в обрамлении плит цвета топленого молока, создавал ощущение дороговизны и благополучия. На стенах в золоченых рамах висели полотна известных художников, и что-то подсказывало Марии, что это не репродукции.

Нат увлек Марию в сторону одного из свободных диванчиков, но, завидев элегантно одетого старика, приветливо махнувшего ему рукой, остановился, дожидаясь его. В старике Мария узнала человека, подходившего к ней, когда она стояла на обочине неподалеку от останков автобуса.

Подойдя, мужчина приятно улыбнулся и слегка кивнул.

— Мария, это Уильям Рочестер, мой верный друг и заместитель главы Совета. Кстати, безопасность Эдема полностью в руках этого человека. Он сумел убедить меня, что внедрение его разработок исключит возможность повторения последних трагических событий.

— Ради справедливости отмечу, что разработки не мои. Идеи — мои, а всё остальное создано учеными.

— Уильям, это моя супруга, Мария Соул.

— Мы уже как-то общались, — обворожительно улыбнулась Мария. — Правда, без представления друг другу.

— Я еще в тот раз отметил, что вы настоящая жемчужина. Но сегодня вы ослепительны. И эти серьги вам к лицу — они великолепны.

— Да, это подарок Ната.

— У него превосходный вкус.

Нат улыбнулся:

— Кое в чем точно.

— Нет, друг. Во всем.

— Расскажите о вашей программе, — Мария не испытывала особого интереса к этой теме, просто чувствовала необходимость поддержать разговор.

— Вы действительно хотите это знать?

Мария кивнула, не стирая с губ улыбку.

— Потрясающая женщина! Я буду краток, чтобы не мучить вас занудством. Моя идея состоит в том, чтобы создать военные подразделения из вечных, из тех, кто находится на нижнем уровне и никогда не получит квоту на сыворотку. Изношенные части тела будут заменены механическими. Все погрешности работы мозга будут устраняться вживленными микрочипами. А управлять такими солдатами можно будет из кресла кабинета, как шахматами на доске.

— Биороботы? Я о таком читала только в книгах.

— Можно и так сказать.

— Удивительно! — воскликнула Мария, запоздало подумав, что слишком уж ярко сымитировала восторг. Но Рочестер не заметил фальши.

— Да, удивительно. А ваш супруг так не считал, пока не понял, что это насущная необходимость.

Мария бросила наигранно укоризненный взгляд на Ната. Он пожал плечами:

— Я признал, что был неправ.

— О, нам пора, — Рочестер указал жестом на настенные часы, напоминающие большое овальное блюдо.

— Но Джана, — запротестовала Мария. Ей не хотелось сидеть в зале в окружении незнакомых живых мертвецов.

— Не переживай, ей подскажут, где искать тебя, — шепнул ей Нат, направляя к широким распахнутым дверям концертного зала.

Нат и Уильям сопроводили ее к первому ряду, где располагались лучшие места, и удалились в сторону сцены. Мария уселась в удобное кресло с красной бархатной обивкой, для надежности положив клатч на соседнее сидение. Не хватало еще, чтобы кто-то занял место для Джаны.

Беспокойство не оставляло ее. Она озиралась по сторонам в надежде увидеть подругу. Наконец, она заметила ее, но Джана не собиралась к ней подходить, напротив, активно жестикулировала, подзывая к себе. Занавес подняли. Заполненный зал разразился аплодисментами. А Мария, поборов сомнения и неловкость, беспрестанно извиняясь и отдавливая чьи-то ноги, двинулась к проходу. Джана выбрала места на самой галерке. Протискиваясь между креслами, Мария потопталась по ногам и здесь.

— Вот ты тормоз! — прошипела Джана. — Я думала, ты доползешь ко мне, когда цирк закончится.

— Почему ты уселась сюда? — напустилась на нее Мария, присаживаясь рядом и игнорируя то, что на нее зашикали со всех сторон.

— Там слишком тухло. Никого не обсудишь, не позлословишь. Скукота. О, смотри, муженек твой нарисовался, — Джана кивком головы указала на сцену.

Мария тут же потеряла интерес к перепалке и посмотрела туда, куда указывала Джана. Нат стоял в центре затемненной сцены в белом круге света. В углу Мария различила очертания черного рояля, на котором ей предстояло играть. Зал затаил дыхание и ждал. Вскоре из динамиков полилась тихая мелодичная музыка. Нат заговорил. Его уверенный голос в сочетании с лиричным мотивом гипнотизировал и обволакивал. Только теперь Мария поняла, какое влияние он мог оказывать на окружающих и почему ему удалось упорядочить хаос трещавшего по швам мира.

— Братья и сестры! Сегодня мы здесь, чтобы отметить высокочтимый день Воскресения — годовщину образования Эдема. Мы собрали его из обломков рухнувшей человеческой цивилизации, мы вдохнули в него жизнь и смысл. И мы сделаем всё, чтобы превратить его в рай на земле.

Я никогда не рассказывал, но сегодня хочу, чтобы вы тоже знали, как это было. В те дни, когда страну захватила болезнь, церковь стала приютом страждущих. Мы кормили людей, обогревали их, давали кров и надежду. Одна из прихожанок оказалась инфицирована. Она меня укусила. И после того я дал указания священникам позаботиться о людях, а сам заперся в библиотеке без пищи и воды на семь дней, проведя их в усердной молитве.

— Про то, кто кокнул инфицированную прихожанку, Нат решил умолчать, — вполголоса сказала Джана, прикрыв рот ладонью. — Как всегда, власть опускает самое интересное.

— Я молил Господа осенить нас благодатью и спасти нас. Прошло семь дней. Я не чувствовал боли, лишь легкую слабость. Сознание оставалось таким же ясным, а тело послушным. Я решил, что сила горячей молитвы отогнала от меня болезнь, я не изменился ни внешне, ни внутренне. Но потом понял, что не могу питаться ничем помимо плоти человека, несмотря на то, что мог контролировать чувство голода и не бросаться на людей, как зверь. Сначала я возроптал: Господь позволил мне стать монстром, страдающим от чудовищности того, что он творит и ненавидящим себя за кровь на руках.

Потом я осознал, что именно в этом и заключался промысел Божий — даровать нам жизнь вечную, чтобы мы вернули утраченный Эдем. Мы должны всё исправить и превратить землю в цветущий сад, где не будет войн, насилия, болезней. Мы будем жить в мире и согласии с природой и воспевать красоту Жизни.

— По-моему, Боженька сам слегка обалдел от того, как его понял Нат, — хохотнула Джана. — Мне кажется, он задумал, чтоб люди тупо пожрали друг друга, а не вот это всё.

Между тем Натаниэль продолжал:

— Вы знаете, что Господь повелел человеку владычествовать над рыбами морскими, над зверями, над птицами небесными, над всяким скотом, дал ему всякую траву, сеющую семя, какая есть на всей земле, и всякое дерево, а также землю в обладание. Однако люди забыли или не поняли, что владычество — это не корона на голове и не скипетр в руке, а ответственность на плечах. Они потребляли сверх меры дарованные Господом богатства, не берегли и не преумножали их. Земля превратилась в гигантскую корову, которую они доили, но забывали кормить и чистить. И недалек был день, когда они с удивлением обнаружили бы, что сидят по шею в коровьих лепешках, а сама корова отощала так, что из вымени не выжать и капли. Теперь же земля получила возможность вздохнуть. Медленно, но верно она исцеляется: восстановилась численность редких животных, вода в реках стала кристальной, а воздух чистым и свежим. Ежедневно наши отряды собирают и сортируют мусор, оставшийся после эры господства человечества. Мы не станем развивать промышленность. Заводы не будут пускать столбы дыма в небо. Произведенных людьми товаров нам хватит надолго. А если запасы начнут иссякать, то мы переработаем отходы со свалок.

— Вернемся к сохе и каретам, видимо, — пробормотала Джана. — Почувствуешь себя принцессой, — она ткнула Марию в бок.

— Но мы не можем позволить себе утратить культурные ценности, созданные человеком. Искусство не должно погибнуть. Мы должны беречь как зеницу ока оставшееся нам наследие. И вскоре мы сами научимся выражать нашу любовь к миру в полотнах, скульптурах, музыкальных произведениях. Нужно просто верить, что нет ничего невозможного. Сейчас вы сами в этом убедитесь. Мария Соул, прошу тебя, выйди на сцену, — он впервые посмотрел вниз, на первый ряд, туда, где должна была сидеть Мария, и на миг на его лице отобразилось замешательство. Но когда он окинул взглядом зал и увидел поднявшуюся фигурку, его губы расплылись в открытой улыбке.

21.2

Как только Мария оказалась в проходе, ее выхватил луч прожектора, и к ней тут же обратились сотни любопытных взглядов. Мария не могла знать, что большинство женщин смотрят на нее с завистью и предубеждением. Ей достался видный мужчина, облеченный максимальной властью, несмотря на то, что она не отличалась особой красотой. Это была вселенская несправедливость. Каждая втайне считала себя достойной того, чтобы с нее не сводил обожающих глаз Натаниэль Портман.

Мужчины, в свою очередь, следили за ней с интересом. Мария казалась им привлекательной — у нее была стройная, ладная фигурка и приятные черты лица, в ее грациозных движениях сквозили врожденный аристократизм и достоинство.

Сама же Мария не замечала никого вокруг. Она всё еще находилась под воздействием магии голоса Ната. На сцене она улыбнулась ему в ответ и как во сне прошла к роялю. Тьма тут же поглотила Ната, теперь источник света был направлен лишь на Марию.

— Композиция называется «Время дождей», посвящается моей дочери Энни и погибшим ученикам, — слегка сдавленным голосом объявила она.

Мария сочинила ее через несколько дней после трагедии. Музыка была ее лекарством и спасением, иначе ее просто разорвало бы от переполнявших чувств, которые она не умела выражать по-другому.

Мелодия полилась легко, беззаботно, беспечно, и концертный зал словно наполнился яркими красками осени, солнечными днями, кружением разноцветной листвы и детским смехом. Затем мелодия стремительно взлетела вверх и замерла. Послышались робкие звуки, в которых чудилось предвкушение чего-то сказочного. Внезапно настрой сменился — будто в солнечный день набежали черные тучи, сверкнула молния и началась буря. И вновь всё стихло, кроме одиночных несмелых капель.

Мария встала в полной тишине. Было неясно, слушал ли ее кто-то. Возможно, мелодия не коснулась не только сердец, но и ушей. Тишина начинала тяготить. Но вот раздались чьи-то хлопки, которые кто-то тут же поддержал, и через пару мгновений аплодировал уже весь зал.

Не успела она вернуться на место, как на сцене появился Уильям Рочестер.

Он показательно несколько раз хлопнул в ладоши и произнес:

— Это было поистине великолепно! Мария Соул затронула важную тему, очень важную. Речь о произошедшей трагедии. Вы все о ней слышали. Новость неоднократно объявлялась по системе оповещения. У нас была мысль отменить празднование, но мы решили показать, что нас не сломить, — он поднял кулак, а его голос зазвучал мощно и громко. — Я бы хотел поговорить о людях, о тех, кто не гнушается убивать беззащитных ради своих целей. Я прожил долгую жизнь и знаю, что человек просто не может существовать без войн, насилия и конфликтов. Это его природа. Более жадных, подлых и злобных существ я не видел, как человек вам говорю, — в зале послышались смешки. — Тысячелетия человечество убивало планету, разрастаясь подобно раковой опухоли. И наконец у него появилась возможность искупить свою вину. Кто-то скажет, что это наказание, кара за грехи, — он воздел руки к потолку, — но нет, это великая жертва, прекрасная жертва — стать удобрением для райского сада, в который превратится вся земля.

— Что он несет? — возмутилась Мария.

— Сам он почему-то удобрением стать не спешит, — задумчиво протянула Джана. — А ведь уже возраст, пора бы быть чуть ближе к земле.

— Отдать свою жизнь во имя великого блага — это достойный финал! И мы с благоговением принимаем эту колоссальную жертву, точнее, вы принимаете, вечные, бессмертные создания с огромным потенциалом нравственного и физического развития, — продолжал он.

— Да уж, вечные, — пробубнила Джана, — до первого выстрела из дробовика в голову.

— Мы понимаем необходимость их жертвы, неустанно благодарим их и возносим за них молитвы. Натаниэль выразил мне особое доверие, назначив уполномоченным по правам человека. И я делаю всё, что в моих силах, чтобы они были соблюдены. Жертву можно принести не только своей плотью, но и помогая нам, там, где мы пока бессильны. Таких мы принимаем в свое общество как равных и гарантируем им и их семьям безопасность. Те, кто отказался помогать или оказался совершенно бесполезен, содержатся в прекрасных условиях. Мы следим, чтобы им было тепло и сытно, чтобы они не болели и чувствовали себя счастливыми. Мы сохраняем и бережем этот медленно возобновляемый ресурс. Однако есть те, кто оказался вне системы, кто не может понять, что время их господства прошло, кто сеет смуту. Мы считали, что они обитают в единичном количестве далеко от наших границ на Диких землях. Но теперь стало очевидно, что они перебрались через стену и начали представлять угрозу нашему существованию. Поэтому Совет одобрил разработанную вашим покорным слугой, — он низко поклонился, — систему безопасности. Мы создали новейшее уникальное оружие, потому что нет ничего важнее мирного неба над нашими головами.

— О чем это он? — Джана наклонилась к Марии, чтобы услышать ответ — зал восторженно гудел.

— Биороботы из зомби.

— Надо же. После трагедии он получил карт-бланш.

— А теперь, приглашаю всех в банкетный зал! — произнес он, делая широкий жест рукой.

— Пошли быстрее, — Джана схватила Марию за руку. — Сейчас начнется давка. Думаешь, они Совет пришли послушать? Пожрать они пришли.

В банкетном зале Мария на миг почувствовала себя в прошлом. Помещение было прекрасно освещено множеством ламп: электричество здесь не экономили. На столах, застеленных белоснежными скатертями, стояли трехъярусные блюда, заполненные тарталетками с паштетом, и хрустальные чаши с красным пуншем. Нарядные гости разделились на группы и развлекались светской беседой, кто-то предпочел разговорам поглощение угощений. Джана тоже набивала рот тарталетками.

— Безумно вкусно. Не знаю, что они туда добавляют, но это просто бесподобно.

Рука Марии потянулась к половнику. Ей до ужаса захотелось пунша.

— Это кровь с антикоагулянтами, — просветила ее Джана, и Мария, поморщившись, одернула руку.

— Может, мне пора идти?

— Рано. Нужно, чтобы все тебя здесь успели увидеть, особенно члены Совета.

— Это будет выглядеть глупо, если я начну подходить ко всем подряд.

— Тебе и не надо. Сейчас нальешь себе бокальчик и прогуляешься по залу. Сами подойдут с целью завязать выгодное знакомство.

Мария подумала, что Джана права, тем более спорить с ней не стоило хотя бы потому, что она должна была отвлечь охранника в холле, чтобы Мария успела проскользнуть на лестницу. Архив, по словам Джаны, располагался на третьем этаже в конце коридора.

Джана сама наполнила бокалы и вручила один Марии. Стоило им отойти от столика, как к ним подскочила женщина в коротком меховом манто.

— Мисс Соул, — она сцепила пальцы рук и закатила глаза, — вы так играли, так играли. Это было превосходно! Бедные детки! Я прочувствовала их боль каждой клеточкой своего тела.

— Спасибо, — сдержанно ответила Мария.

— Меня зовут Жаннет Джонсон, — она протянула затянутую в перчатку руку для рукопожатия. — Мы с супругом будем рады видеть вас у себя в гостях. Улица Тисовая, 1135. Ждем вас в субботу к полудню.

Мария поблагодарила за приглашение и двинулась вперед, одарив Жаннет дежурной улыбкой.

— Это только начало, — рассмеялась Джана.

И действительно, к ним то и дело подходили люди. Мария улыбалась, принимала соболезнования и комплименты ее игре и внешности, обещала непременно прийти в гости и тут же забывала о самих обещаниях и о том, кому их давала. Перед ней мелькала бесконечная череда лиц. Все от нее чего-то хотели: кто-то жаждал внимания, кто-то, не откладывая в долгий ящик, просил походатайствовать перед Натом. С каждым новым подходившим ей становилось всё труднее сдерживать свое отвращение.

— Отбиваетесь от фанатов или наслаждаетесь, купаясь в море внимания? — услышала она сбоку и повернула голову. Рядом стоял Кларк. Он выглядел непривычно: его волосы были зачесаны набок, а главное, они были чистыми и не висели сосульками; ему невероятно шел черный смокинг вкупе с белой шелковой рубашкой.

— Джана! — он отсалютовал ей бокалом и окинул с головы до ног насмешливым взглядом.— Выглядишь как дешевая шлюха!

— Благодарю, — на ее лице зазмеилась язвительная улыбка. — Как не поверить эксперту по ним. Дорогие же тебе не по карману. А ты, судя по прикиду, решил подработать официантом?

— Джана, могу поспорить, ты никогда не переступала порог приличных заведений и понятия не имеешь, как одеваются официанты. Твой потолок макдак.

Джана закатила глаза. Она хотела посоветовать ему раздобыть поднос для полной гармонии образа, но сдержалась.

— А вам, Мария, очень идет платье. Оно намного симпатичнее, чем больничная сорочка.

Отчего-то Марии стало неловко от его слов. Она, смутившись, заправила выбившуюся прядь за ухо. Кларк потянулся к Марии, и ей показалось, что он собирается погладить ее по щеке. Однако он лишь слегка задел ее щеку и коснулся волос, а потом протянул ей ладонь, на которой лежала ее сережка.

— Вот, запуталась в волосах. Могли бы потерять.

— Спасибо, — Мария двумя пальцами взяла серьгу и тут же надела ее.

— Как вам выступления членов Совета? Прониклись?

— Мне показалось, будто на ворота чистилища приколотили табличку «Рай» и теперь хотят всех убедить, что это он и есть.

— Жаль, что остальные члены Совета поскромничали и не стали выходить на сцену. Хотя я вам их и так покажу, — Кларк поднял голову и оглядел зал. — Вот там в углу, возле кадки с пальмой, стоит Кевин, наш снабженец и счастливый обладатель Джаны. Сочувствую мужику, — Мария посмотрела, куда указывал Кларк. Плотный невысокий мужчина с капризно оттопыренной пухлой нижней губой и намечающейся лысиной разговаривал с высокой тощей блондинкой в серебристом платье. Он активно жестикулировал, а она смеялась заливисто и громко.

— Блондиночку зовут Ирма, и она тоже член Совета. Занимается вопросами сохранения культурного наследия. В Эдеме нет места сексизму, есть место не совсем здоровым межличностным отношениям, когда геронтофилия и некрофилия сплетаются в единый сложный узор.

— А ты сплетник, однако, — рядом раздался ехидный смешок. Мария не заметила, чтобы Джана куда-то отходила, но теперь та держала верхний ярус блюда с тарталетками, который не постыдилась снять. — Не могу остановиться. Как хорошо быть дохлой, можно жрать и не толстеть. Будешь? — она протянула блюдо Кларку. — Или ты только в переносном смысле выедаешь своим жертвам мозг?

— Это Джейкоб и Круз, два брата, однояйцевые близнецы. Но такое чувство, что и мозг у них один на двоих, — проигнорировав реплики Джаны Кларк, ничуть не смущаясь неприличного жеста, показал пальцем на двух похожих друг на друга брюнетов лет сорока. — Занимаются экономикой, развитием территорий, связями центра с периферией, составлением смет на питание и прочей ерундой. Никто не знает, кто из них чем конкретно занимается, и вообще, кто из них кто.

— Думаешь, ей это интересно? Мне кажется, ты ищешь повод потереться около Марии. Пойди уже трахни кого-нибудь, — Джана запихнула в рот очередную тарталетку.

— Джана! — воскликнула Мария. — Что ты такое говоришь?

— Даю добрый совет.

— Добрый совет от злюки Джаны? В тебе добра ни на грош. Но все-таки я им воспользуюсь, — он слегка кивнул Марии и затерялся в толпе.

— Джана, зачем ты так?

— Не шипи на меня, как гусыня. Он бы вился вокруг нас еще неизвестно сколько. А кто-то жаждал попасть в архив. Пародия на Мату Хари!

21.3

Чтобы попасть на лестницу, нужно было проскользнуть в одну из дверей банкетного зала, миновать длинный коридор, ведущий в круглый, словно тарелка холл, в центре которого размещалась футуристическая металлическая инсталляция с водопадом. У дверей располагалось помещение охраны, собранное из прозрачных пластиковых перегородок. Внутри скучал молодой человек в форме. Он уныло подпирал рукой подбородок и следил за перемещениями жирной мухи по столу. Муха была наглая и совершенно его не боялась. От нечего делать он стал сам у себя принимать ставки — взлетит ли она в течение следующих пяти минут. Всё равно развлечений интереснее, чем наблюдение за упрямой мухой, не предвиделось.

Когда послышался легкий стук, он с недоумением, даже разочарованием оторвался от своего занятия. По перегородке наманикюренными ноготочками тарабанила девушка. Переливающееся черными пайетками платье и бокал вина в руке красноречиво говорили ему, что она забрела сюда из банкетного зала. Тем более он не слышал, чтоб кто-то входил с улицы.

— Как вы здесь оказались? — строго спросил он.

— Шла, шла и пришла, — она отхлебнула рубиновое вино и провокационно облизала накрашенные алой помадой губы.

— Здесь нельзя находиться посторонним. Прошу вернуться туда, откуда вы пришли.

— Но там скучно, — протянула она.

— Здесь тоже не особо весело, — хмыкнул парень.

— Но мы можем это изменить, — она зашла за перегородку.

— Сюда нельзя.

— Как тебя зовут?

— Дилан.

— А я Джана.

— Предупреждаю, по инструкции, если вы не реагируете на мои требования, я должен применить силу.

— Примени, — плотоядно ухмыльнулась Джана. — Я так давно мечтаю о сильном мужчине. Отшлепай меня, а потом накажи так, как посчитаешь нужным.

Дилан пребывал в замешательстве. С одной стороны, это могла быть одна из шлюх Рочестера и тогда можно было, не церемонясь, выставить ее за дверь. С другой стороны, дамочка могла быть женой кого-нибудь из членов Совета, и в таком случае любое неосторожное слово могло привести к его увольнению с последующей расфасовкой по пищевым пакетам. А он был еще так молод, чтобы заканчивать свою жизнь в желудках этих монстров. Всё же Дилан больше склонялся ко второй версии — девушка слишком вольготно себя чувствовала и вела себя крайне нагло.

Словно в подтверждение его мыслей Джана одним махом скинула на пол бумаги с рабочего стола и уселась на столешницу. Не сводя глаз с лица Дилана, она положила руки на колени и, проведя ладонями вверх, огладила бедра. Затем ее руки снова скользнули на колени и стали медленно разводить ноги, приглашая Дилана.

— Никто об этом не узнает, — одними губами прошептала она.

С минуту поколебавшись, Дилан шагнул вперед, вклиниваясь между ее стройных ног. Штучка оказалась горячей. Сразу же впилась в его губы страстным поцелуем. Видно, что она изголодалась по настоящему мужчине. Он хотел отстраниться, неготовый к такому напору, но она, вцепившись в его волосы и прижимая его голову к себе, не позволила разорвать поцелуй.

Тем временем Мария, видя из своего укрытия, что охранник отвлечен поцелуем, разулась и побежала к лестнице. Широкая беломраморная лестница разветвлялась вправо и влево. Одолев первый марш, Мария свернула влево, стараясь держаться ближе к стене. Теперь можно было выдохнуть — охранник, взглянув в сторону лестницы, не увидел бы Марию. Но всё равно нужно было торопиться. Неизвестно сколько времени Джана сможет удерживать парня. Мария поднялась на третий этаж и только тогда остановилась, чтобы обуться. Не особо оглядываясь по сторонам, она свернула в левое крыло коридора, как наставляла ее Джана, и без проблем добралась до нужной двери, находящейся в самом его конце. Кевин говорил, что двери не запираются, потому что между членами Совета царит атмосфера полного доверия, и им нечего скрывать друг от друга. Никто чужой не поднимался выше первого этажа, где в конференц-зале проводились все совещания и встречи с участием тех, кто членами Совета не являлся.

Мария еще раз проверила, что клочок бумаги с номером Джефа никуда не исчез из кармашка клатча, распахнула дверь и остановилась на пороге как вкопанная. Комната была пуста. Застеленный полиэтиленовой пленкой пол, забрызганный белой краской, сдвинутые в один угол металлические стеллажи и стремянка, стоящая чуть ли не в центре помещения, однозначно говорили, что здесь шел ремонт, и начали его не сегодня.

Мария едва не разрыдалась от досады. Подумав, что могла ошибиться, она открыла соседнюю дверь, потом двери напротив, но все эти помещения использовали в качестве кладовых, сгрузив сюда старую мебель и прочий хлам.

Мария собиралась проверить все комнаты, наплевав на то, что драгоценного времени осталось совсем немного. Но ей помешали голоса. Кто-то шел по лестнице, смеясь и переговариваясь. Конечно, она не сделала ничего плохого, но если ее увидят, придется объясняться. Чтобы избежать ненужной встречи, Мария открыла ближайшую дверь и скрылась внутри. Если в коридоре горел неяркий свет, то здесь было совершенно темно. Привыкнув к темноте, Мария различила очертания мебели. Как ни странно, она стояла не хаотично, а упорядочено — помещение напоминало кабинет. К ужасу Марии, голоса приближались, и она не придумала ничего лучше, чем спрятаться в стенном шкафу-купе.

Мера предосторожности не была излишней. Потому что как только Марию скрыла раздвижная дверь шкафа, раздался скрип, потом хлопок и голоса. Мария осторожно сдвинула в сторону вешалки, освобождая себе место. Благо, шкаф не был забит вещами под завязку.

Судя по голосам, вошедших было двое. И пришли они сюда не для того, чтобы что-то обсудить. Послышались шаги, скрежет передвигаемой по полу мебели, какое-то шуршание, а после характерные шлепки, чье-то тяжелое частое дыхание, громкие вздохи и стоны.

Мария еще никогда не чувствовала себя так неловко. Мало того что всё пошло не по плану, так она еще стала свидетелем чужой интимной жизни. Оставалось только надеяться, что они быстро закончат. Сколько длится средний половой акт без учета предварительных ласк? Пять минут? Десять?

Время шло, а раздражающие звуки не прекращались. К сожалению, любовник оказался не спринтером, а марафонцем. Его партнерша явно переигрывала, стоны были слишком громкими и натужными.

Ноги затекли. Изменить позу было невозможно, только переносить тяжесть тела с одной ноги на другую. Вдобавок как раз на уровне лица Марии находился капюшон куртки, отороченный мехом. Неудачное движение головой — и мех лез в рот и нос, щекотал подбородок. Мария подумала, что станет делать парочка, если вдруг сейчас раздастся громкий чих из шкафа. Сразу бросятся проверять, кто посмел нарушить их уединение, или сначала доведут процесс до логического завершения? Как назло, у нее тут же зачесался нос, и Мария зажала рот ладонью, сдерживаясь, чтобы не чихнуть. Она всё же чихнула, получилось практически беззвучно, но при этом голова ее дернулась, и Мария стукнулась затылком о боковую стенку шкафа. Что-то щелкнуло. Мария замерла, и тут же мысленно поблагодарила истошно стонущую женщину.

К своему удивлению, Мария заметила, что в шкафу стало будто светлее и воздух посвежел. Присмотревшись, она увидела зазор между боковой и задней стенкой шкафа шириной с ладонь. Она немного сдвинула фанерную перегородку, та легко поддалась. Шкаф скрывал потайную дверь. Действительно, зачем запирать кабинеты на ключ, если можно спрятать свои секреты так, что о них никто не догадается, и при этом демонстрировать открытость и бесхитростность?

Лунный свет, льющийся из незашторенного окна, позволял рассмотреть шкафы, заполненные книгами, массивный рабочий стол, пару кресел, диван и небольшой холодильник. Эта комната использовалась человеком — зомби не читают и холодильник им не нужен. Единственным человеком, занимающим высокое положение в Найеке, имеющим доступ на верхние этажи здания Совета, был Уильям Рочестер.

Мария дождалась финальных аккордов страсти и хлопка двери, ознаменовавшего окончание эротического аудиоконцерта, и проникла в комнату, оставив перегородку приоткрытой. Вдруг потом не найдет механизм, открывающий проход изнутри.

Первым делом Мария подошла к окну и, осмотрев глухой пустынный двор, решила, что если зажжет лампу, вряд ли кто-то заметит свет в одном из окон здания Совета. В ее сумке лежал фонарик — она подготовилась к тому, что в архиве может не быть освещения. Но пользоваться им сейчас не имело смысла.

Мария щелкнула выключателем. Люстра желтовато и тускло осветила кабинет. Нужно признать, что у Рочестера был хороший вкус. Причем это касалось не только добротной и лишенной вычурности мебели, но и наполнения шкафов. Мария пробежалась пальцами по дорогим переплетам книг: в основном это были труды известных философов, политологов и классика мировой художественной литературы. Собрать и сохранить такую библиотеку в условиях апокалипсиса было сродни чуду.

На стене позади стола висела карта Эдема. Новое государство протянулось от Мэна до Луизианы, и от Луизианы до Миннесоты. Всё остальное относилось к Диким землям. Эдем делился на четыре округа, каждый из которых подразделялся на районы. Заштрихованными прямоугольниками отмечались фермы, незакрашенными — склады. Темными кружками были выделены города, в которых размещались окружные советы и советы районов. От значимости совета зависел размер кружка.

Были еще другие обозначения — звездочки и квадраты, о которых в сноске карты умалчивалось.

Мария подумала, что неплохо было бы сделать себе пометки на всякий случай. Вдруг ей придется покинуть Найек, чтобы найти Джефа. Она взяла карандаш из подставки и стала искать, на чем записать информацию. Хорошо, что у Рочестера на столе был идеальный порядок, и блоки для записей обнаружились быстро. Мария потянулась за листочком, и тут рука ее замерла. Под стеклом лежал «План утилизации отходов». Так было выведено каллиграфическим почерком на тетрадном листке в клетку. Мария никогда не обратила бы на него внимание, если бы мельком не заметила знакомую дату. 2 апреля. День, когда погибли дети. Напротив даты стояла галочка. Еще одна галочка была нарисована рядом с 25 апреля. В этот день произошел взрыв в Бронксе.

С минуту Мария простояла без движения, отказываясь верить своим глазам. Это было слишком ужасно, чтобы быть правдой, но и простым совпадением быть не могло. Мария дрожащей рукой переписала последующие даты. Ближайшая «утилизация» намечалась на 20 мая. Сунув листок в сумку, Мария принялась открывать ящики стола. В некоторых бумагах она ничего не понимала — это были какие-то расчеты, чьи-то фамилии, планы встреч, протоколы заседания комиссии по отбору тех, кому посчастливится получить дозу сыворотки, графики распределения питания. Но были и такие документы, от названия которых у Марии ползли мурашки по коже. Она перебирала папки, на обложках которых значилось «Программа по внедрению добавок для увеличения мышечной массы человека», «Программа по приросту рождаемости», «Программы по сокращению цикла производства на фермах», «Санитарные требования к местам содержания человека», «Критерии выбора лучших самцов-производителей», «Проект «Счастливая Ферма».

Последнее название поражало циничностью. Мария раскрыла папку, и глаза ее по мере чтения округлялись от ужаса.

«Известно, что применение гормонов роста и содержание в неволе ухудшают качество мяса. Продукт, выращенный в естественной среде, обладает лучшими органолептическими показателями, а также позволяет выдерживать вечным более длительное время без приема пищи...

...планируется создать на обособленной территории ферму по типу стандартного человеческого города... население которого будет проживать в привычных условиях... однако необходимо учитывать, что реализация проекта неосуществима без коррекции памяти особей и создания альтернативной истории... Устройство подобных ферм возможно на Диких Землях, предположительно на территориях Колорадо и Южной Дакоты...»

Так отвратительно Мария себя еще не чувствовала. Это была та правда, которую она предпочла бы никогда не знать. Она сидела на полу и пялилась на бумаги, которые держала в руках, совершенно не понимая, что ей теперь делать. Наконец она отмерла и сложила папки в ящик, надеясь, что не перепутала их порядок. Она оказалась в тайном логове самого дьявола, и нужно было выбираться отсюда, как можно быстрее. Мария вскочила и побежала к проему. Оказавшись в шкафу, она вспомнила, что забыла погасить свет, и ей пришлось возвращаться.

По лестнице она спускалась не таясь. Даже если Нат знает обо всех проектах Рочестера, он ему не простит то, что случилось с Энни и другими детьми. Когда она оказалась в холле, к ней было рванул охранник, но на его плечо легла рука Джаны:

— Стань слепым на пару минут, — проворковала она и, убедившись, что он послушался, поспешила к Марии.

— На тебе лица нет, — Джана озабоченно оглядела Марию. — Что случилось? Тебя застукал Рочестер? Я видела, как он поднимался вместе с Ирмой. Но они уже вернулись, как раз перед тобой. Насколько я смогла рассмотреть из-под стола, они были довольны и счастливы.

— Я знаю, кто убил детей, — прошептала Мария. — Рочестер. Я видела его записи.

— Ты нашла его «Дневничок злобных дел»? — Джана шутила, но ее острый взгляд выдавал озабоченность.

— Можно и так сказать.

И тут глаза Джаны округлились:

— Твоя сережка.

Мария коснулась правой мочки. Сережки не было.

21.4

Кларк вернулся в больницу задолго до того, как гости разбрелись по домам. Его никто не останавливал, и, возможно даже, его уход остался незамеченным. Он чувствовал себя чужим на празднике извращенной морали. Хотя сам был ничуть не лучше их всех. Зачем он пошел? Он и сам задавал себе этот вопрос. И пытался придумать правдоподобный ответ. На самом деле, ему хотелось увидеть ее, но в этом он не мог признаться себе. За прошедшие семь месяцев они встречались всего дважды. В первый раз она приехала к нему сама, готовая разорвать в клочья от бурлящей в ней ненависти. Во второй — он нагнал ее на берегу Гудзона, пытаясь поддержать в горе, но так и не нашел нужных слов. Он мог бы найти предлог, чтобы видеться чаще, например, сказать Нату, что ей требуются регулярные осмотры. Это казалось правдоподобным и не вызвало бы подозрений, но пахло мерзко. Кларк никогда не стал бы навязывать свое общество незаинтересованному человеку. А ей он был безразличен.

Однако сегодня несколько бокалов Марсалы развязали его язык, и разговор даже клеился. Если бы не помешала эта размалеванная стерва, он мог бы провести немного больше времени рядом с ней. Мария была не против его компании. И даже мило смутилась, когда он вытащил запутавшуюся в волосах сережку.

Он помнил последний вечер, перед тем, как потрудился над ее памятью. Мария сидела на полу палаты, прислонившись к стене, а он устроился рядом, касаясь плечом ее плеча.

— Тебе не надоело меня спасать? Может, хватит меня мучить? Позволь мне умереть или сам убей, — в ее словах сквозила такая обреченность, что ему показалось, что в помещении стало еще мрачнее.

— Так нельзя.

— А как можно? Он же меня не отпустит.

— Не отпустит.

— Мне нужно смириться и принять навязанные правила игры?

— Необязательно.

— Тогда не блокируй память. Разве ты не понимаешь, что каждый раз я теряю часть себя? — она посмотрела на него со злостью. — Я забуду всё. И тебя тоже.

— А что если в этот раз ты будешь счастлива с ним?

— Я не буду счастлива ни с кем, пока живу в этом аду.

Он взял ее за руку. Она нахмурилась, но руки не отняла.

— Ты будешь жить в счастливом неведении, — он нежно погладил ее пальцы. — Или просто в неведении, — ответил он на ее саркастический смешок.

— Оставь мне тогда след из хлебных крошек, чтобы я могла найти дорогу к себе.

— Найдешь ли? — он усмехнулся. — А если найдешь, что будет дальше?

— Не знаю, — она положила голову на его плечо. — Ты можешь изменить этот ужасный мир, но не хочешь. А я хочу, но ничего не могу сделать.

— Мария, ты знаешь, чем я связан. С ней ничего не должно случиться.

«И с тобой», — добавил он мысленно.

— Получается, ты спасаешь собственного ребенка, отнимая жизни чужих детей. Да, я знаю, из чего делается сыворотка. Не такой уж это секрет.

— Я дал ей слово, что буду беречь нашу дочь.

— Такой ценой?

— Ты вправе меня ненавидеть.

— Да, — последнее слово, которое он от нее услышал, упало как тяжелый камень.

21.5

Солнечные лучи золотили макушки сосен. Марк почти с наслаждением ступал босыми ногами по траве. Несмотря на то, что согласно самодельному календарю, в котором он аккуратно зачеркивал цифры, чтоб не потеряться во времени, было второе апреля, жарило по-летнему. Его старенький латаный пиджак валялся под деревом рядом с сумкой с нехитрой снедью. Рубаху он расстегнул почти до пупка, а штаны подкатил до колен, позволяя солнцу прогревать его бледную как у нежити кожу. За его плечами болталось охотничье ружье. Впрочем, зверья он в этом лесу ни разу не встречал, как и тех, кого боялся больше, чем медведей. Но предосторожность не повредит.

Марк озирался по сторонам. Мальчишка побежал проверять сети, но куда-то запропастился. А уже бы желательно двигаться в сторону дома. Марта будет возмущаться, если он принесет улов поздно — ей ведь еще готовить похлебку для людей.

Марк вышел на каменистый берег, почесывая грудь, поросшую седыми волосами:

— Адам! Засранец! — гаркнул он. — Где тебя черти носят?

Паренек поднялся с земли, но не подбежал к нему, а, сложив руки рупором, прокричал:

— Здесь человек! Девочка!

КОНЕЦ ПЕРВОГО ТОМА

29.01.2021

продолжение читать здесь: https://author.today/work/179962