ONRYO. Тени прошлого
Глава 1 - Пепел
Ручку Сота проверил тыльной стороной ладони.
Пятнадцать лет в пожарной части не выветриваются за три года. Перед закрытой дверью рука сама поворачивается костяшками вперёд: если дерево горячее, за ним огонь, и открывать нельзя, пока не подтянут рукав. Он стоял в самом конце переулка в Голден-Гай, вода с волос текла за воротник и дальше по спине, а он держал костяшки у старой латунной ручки, как у двери на втором этаже чужого дома.
Ручка была тёплой.
Тёплой, как кружка, которую кто-то только что выпустил из рук. Вокруг промокло всё: провода над головой, перекрученные в толстые чёрные жгуты, ящики с пустыми бутылками, деревянная табличка, почерневшая от воды. На табличке кто-то вырезал ножом латинские буквы: THE ASH. «Пепел». Над дверью висел бумажный фонарь. Он горел густо-красным, и на серой улице этот цвет выглядел неприлично, как пятно крови на свадебной фотографии.
Проверял Сота левой, потому что правая была занята. В правом кулаке у него третий год жила детская заколка: пластмассовая бабочка с облупленным крылом. Жёлтая. Неон в лужах расползался в серое, а заколка горела так, словно её только что сняли с магазинной картонки. Три года он носил её в кармане куртки. Дважды доносил до урны у станции, держал над щелью для бутылок и уходил с ней. Последний месяц перестал выпускать из пальцев.
Про бар ему рассказал старик в ночной закусочной у Уэно. Они сидели через табурет друг от друга, старик пил саке мелкими глотками и сказал, ни к кому не обращаясь, что в Голден-Гай есть место, куда ходят не пить.
«А зачем?» - спросил тогда Сота.
«Оставить, - сказал старик. - Что спать не даёт». Он улыбнулся, спокойно и пусто. «Я вот оставил. Уже не помню что. Хорошо стало».
Целый месяц после этого Сота доходил до храма Ханадзоно, стоял у каменных фонарей и поворачивал обратно.
Из щели под дверью шёл свет, желтовато-коричневый, цвета старых снимков в бабушкином альбоме. От порога по мокрому камню тянулась тонкая серая дорожка. Сота присел на корточки и тронул её пальцем. Пепел, мягкий, как мука. Дождь бил прямо в него и не смывал.
Пожарный внутри него сказал: не входи. Тёплая дверь. Деревянный квартал, где дома стоят стена к стене. Скорее всего, один выход.
Сота открыл дверь.
Первым делом он нашёл выход. Выход был один, тот, в который он вошёл. Окон не было. Потолок низкий, балки открытые, старое сухое дерево, такое занимается за минуту. Длинная стойка, отполированная локтями до блеска, семь табуретов. Огнетушителя Сота не нашёл ни на стене, ни под стойкой.
Пахло виски, лаком и ещё чем-то сладковатым и химическим. Этот запах он узнал раньше, чем вспомнил откуда: так пахнет квартира, где сгорели фотоальбомы. Плёнка и фотобумага горят иначе, чем мебель, и вонь потом неделю не выветривается из штор.
На полках стояли бутылки без этикеток. За ними висело зеркало с трещиной наискосок. На стенах в рамках висели снимки: люди у этой самой стойки в разные годы, при разных причёсках. Разглядывать их Сота не стал.
У стойки сидели трое. Мужчина в дорогом костюме, с запонками, женщина лет пятидесяти с аккуратной укладкой, парень в толстовке с капюшоном. Перед каждым стоял полный стакан. Никто не пил и не разговаривал. Парень сидел так неподвижно, что Сота по старой привычке проверил, дышит ли он. Дышал. Раз в десять секунд грудь поднималась и опускалась, как у спящего под наркозом.
За стойкой человек протирал стакан полотенцем. Серебристые волосы зачёсаны назад, белая рубашка с закатанными рукавами, чёрный жилет, полотенце через плечо. Ему можно было дать и пятьдесят, и семьдесят. Лицо доброе, немного усталое, с таким лицом выдают книги в районной библиотеке. Мастер, подумал Сота. Так зовут любого человека за стойкой, и другого имени ему не захотелось.
Мастер поднял глаза и улыбнулся, словно ждал именно его.
- Впервые? Садитесь, куда пустит дождь.
Сота сел на крайний табурет, ближний к двери. С рукавов на стойку натекла лужица. Мастер её не вытер.
- Вы проверили ручку, - сказал он. - Тыльной стороной.
Сота промолчал.
- Пожарные ко мне заходят редко, - сказал Мастер. - Обычно они ищут выход.
- Нашёл.
- Один?
- Один.
- Вот видите. - Мастер поставил стакан и сложил полотенце вчетверо. - Бежать некуда. Значит, можно сесть.
Сота понял, что уже сидит, и что сел сам.
- Сюда приходят не пить, - сказал Мастер. - Сюда приходят что-то оставить.
- Мне сказали.
- Давно не спите?
- Три года.
- Это долго. - Мастер чуть подался вперёд. - Человек столько не носит.
- Я ношу.
- Носите, - согласился Мастер. - А зачем?
По крыше стучал дождь. В этом стуке Сота, как всегда, слышал другое и делал вид, что не слышит. Ответа на «зачем» у него не было три года. Мастер его и не ждал.
- Что вы хотите оставить?
Сота долго молчал. Потом сказал:
- Голос.
- Чей?
- Девочки.
Мастер опустил глаза на правый кулак. Сота почувствовал этот взгляд кожей, как жар от плиты.
- И это тоже?
Кулак сам подтянулся к груди.
- Нет.
- Как скажете. - Мастер не настаивал. Он снова взял полотенце. - Вещи мне ни к чему. Я беру только то, что кричит.
* * *
Аракава. Седьмое марта, двадцать три сорок. Деревянный дом на две семьи, очаг на втором этаже, обогреватель.
Тот вызов Сота помнил серым. Серым был дым, серыми были стены, серой была его собственная форма и вода из рукава. Цветным был только огонь, оранжевый, жадный, он шёл вверх по обоям быстрее, чем Сота успевал о нём думать.
Ему было тридцать восемь. Ступени пружинили под ботинками, и он считал их, потому что так учили: шестая проседает, девятая проседает сильнее. Дверь в дальнюю комнату стояла открытой. За огнём на полу лежала жёлтая заколка с бабочкой. Рядом лежала детская рука.
Он потянулся. До руки оставалось меньше, чем длина его собственной руки в краге.
Перекрытие над проёмом сложилось внутрь.
Она закричала. Крик длился секунды три. Сота потом сотни раз пытался посчитать точнее и ни разу не смог.
Кто вытащил его на улицу, он так и не вспомнил. Заколку нашли на пожарище целой, только у бабочки облупилось крыло. На похоронах мать девочки отдала её Соте. «Вы же её последним видели, - сказала она. - Пусть будет у вас». Сказала без всякой злости.
Девочку звали Хина. Ей было шесть.
Её крик Сота слышал потом каждую ночь. В шуме воды в душе, в тормозах электрички, в дожде. Через полгода он ушёл из части, через год перестал брать трубку, когда звонила сестра, а через два заметил, что переходит на другую сторону улицы, когда навстречу идут дети.
* * *
Мастер взял бутылку без этикетки и налил на два пальца. Виски был тёмный, почти как крепкий чай.
Сверху в стакан что-то упало. Серые хлопья медленно кружились в жёлтом свете, ложились на виски и таяли. Сота поднял голову. Над стойкой были тёмные балки и больше ничего. В баре никто не курил. Пожарный внутри него это заметил и замолчал.
- Выпейте, - сказал Мастер, - и оно больше не будет кричать.
- Совсем?
- Совсем.
- А если я потом...
- Потом вы не захотите обратно, - сказал Мастер. - Никто не хочет.
- Вы её сейчас слышите? - спросил Мастер.
- Дождь, - сказал Сота.
- Дождь, - согласился Мастер.
Левая рука дрожала. Правая сжала заколку так, что пластмасса скрипнула. Трое у стойки не повернули голов.
Сота выпил всё одним глотком. Вкуса не было. Так пьётся вода, которая всю ночь простояла в стакане на тумбочке, тёплая и пустая.
Он поставил стакан и по старой привычке глянул в зеркало, проверить, что за спиной.
В треснувшем стекле сидел мужчина в мокрой рабочей куртке, и стакан перед ним был полон. Мужчина не пил. Он сидел прямо, лицом сквозь бар и сквозь стену, к чему-то далеко за ней. Сота хотел понять, что не так с этим человеком, и не успел. Он забыл, кто это.
* * *
Телефон Рю положил на пол экраном вверх, чтобы не пропустить.
Часы у него на левом запястье были старые, механические, со стеклом, треснувшим по диагонали. Они показывали 2:47 и показывали это восемь лет. В ремонт он их не носил и ни разу не снял. Раз в сутки на одну минуту мир догонял его часы, и Рю ненавидел эту минуту и каждую ночь её дожидался.
Экран мигнул. 2:47.
Он сидел на полу у окна, спиной к стене, подтянув левое колено к груди. Зелёное кимоно распахнулось, длинное чёрное пальто висело на спинке стула. В пальцах догорала сигарета, в стакане на полу виски оставалось на палец. Из окна был виден край кладбищенской стены. Удобно, думал Рю: далеко ходить не придётся.
На кухне щёлкнул и загудел холодильник. Пахло табаком, кошачьим кормом и виски, именно в таком порядке.
На подоконнике сидел Шедоу, дымчато-серый, уши сложены, глаза круглые и жёлтые. Он не спал, не мурлыкал и есть не просил. Сидел, потому что сидел Рю. У них было заведено.
У входной двери сидел Фокси. Рыжий, толстолапый, он вытянул шею к замку и ждал, что сейчас щёлкнет ключ и войдёт кто-то, кто пахнет дождём, шампунем и мандаринами. Фокси ждал так каждую ночь. Рю перестал его отговаривать на второй год.
В темноте рыжий кот был самым тёплым пятном в комнате. Теплее была только фотография на полке. Женщина на снимке смеялась, откинув голову: длинные волнистые каштановые волосы, тёмные брови, белый мягкий свитер. Снимали летним вечером, и свет там был золотой. Если Рю смотрел на фотографию слишком долго, этот свет начинал гореть по-настоящему. Поэтому он смотрел редко и никогда в эту минуту.
Экран мигнул. 2:48. Стрелки на запястье не сдвинулись.
Рю затушил сигарету о край стакана.
- Ложись спать, - сказал он Шедоу.
Шедоу не пошевелился. Рю тоже.
* * *
Холодильники в круглосуточном магазине гудели на одной ноте. Сота сидел на бордюре у входа и не мог вспомнить, как сюда попал. Каждый раз, когда разъезжались стеклянные двери, наружу тянуло жареной курицей и кофе.
Мимо прошла школьница в синей форме, с рюкзаком. В волосах у неё была жёлтая заколка. Девочка перепрыгнула лужу и свернула за угол.
Сота ничего не почувствовал. Внутри было тихо и чисто, как в квартире после переезда, когда вынесли мебель и вывинтили из стен даже крючки.
В бумажнике нашёлся пропуск с фотографией. Лицо на снимке расплылось, как за мокрым стеклом, строчка с именем выцвела до белого. Сота повертел карточку и понюхал зачем-то. Пластик пах карманом.
- Это кто? - тихо спросил он.
Двери разъехались. Продавец в полосатом жилете вынес мешок с мусором, увидел его на бордюре и остановился.
- Вам плохо?
- Не знаю.
- Вызвать кого-нибудь?
- Кого?
- Ну. - Продавец переложил мешок в другую руку. - Своих.
- А кто мои?
Продавец постоял, решая, шутка это или нет, и ушёл за угол к контейнерам, не оглядываясь. Через минуту Сота услышал, как он говорит по телефону, вполголоса, будто извиняется.
Правая рука всё это время была сжата в кулак. Внутри лежало что-то маленькое, твёрдое, с острыми краями. Он попробовал разжать пальцы, и пальцы не послушались. Что он держит и почему это нельзя отпускать, Сота не знал.
* * *
Медсестра в третий раз попыталась разжать пациенту правый кулак, чтобы поставить катетер, и в третий раз не смогла.
- Ставь в левую, - сказала Дана, не отрываясь от монитора. - Кулак оставь.
Двенадцатая ночная смена подряд заканчивалась через двадцать минут, и думать Дана могла только о кофе. Ночь вышла обычная: два инфаркта, одна передозировка, студент, который спьяну проверил головой прочность витрины. Под утро полиция привезла мужчину, которого нашли у магазина в Синдзюку. Трезв, цел, вежлив, ориентирован в месте и времени. В собственном имени не ориентирован. В телефоне в избранном один номер: «Айко».
На рентгене лёгкие были почти чистые. Почти, потому что по всему полю лежали мелкие серые хлопья, лёгкие, как пыль на плафоне. На жидкость не похоже, на уплотнение тоже. Угольную пыль Дана отбросила сразу. Она увеличила снимок. Хлопья лежали слоями, тонкими, как страницы. Ни в одну картину, которую она знала, это не укладывалось, и раздражало сильнее, чем двенадцатая ночь.
Айко Ивасэ приехала через сорок минут. Плащ нараспашку, под ним офисная блузка, волосы кое-как стянуты резинкой. Она дошла до поста быстрым шагом, который на последних метрах стал бегом.
- Ивасэ Сота. Я сестра. Где он?
- Четвёртая палата, - сказала Дана. - Сначала со мной.
- Что с ним? Авария?
- Цел. Ни царапины.
- Инсульт?
- Голова в порядке. По снимкам.
- Тогда почему он здесь?
- В лёгких пыль, - сказала Дана. - Он работает с чем-то пыльным?
- Он нигде не работает. Три года. - Айко запнулась на цифре, как на ступеньке. - Он пожарный. Был пожарным.
- Курит?
- Никогда. Он у меня в школе сигареты ломал. Пополам, при мне.
Дана кивнула. Пожарный, который три года не работает, и пыль, которая не похожа ни на одну пыль. Две строки, которые не хотели вставать в одну графу.
- Идите к нему, - сказала она. - И не пугайтесь, если...
- Если что?
Дана не договорила. Айко уже была у двери.
Через стекло палаты Дана видела, как Айко садится к кровати и берёт брата за руку. За левую, с катетером. Правую он держал у груди.
- Сота. Это я, Айко.
Сота мягко, чуть смущённо высвободил пальцы.
- Простите. Мы знакомы?
Айко не заплакала. Она так и сидела с протянутой рукой, забыв её убрать. Потом встала, вышла в коридор и остановилась перед Даной, близко, как встают перед стеной, на которой написано что-то мелко.
- Вы сказали «не пугайтесь», - сказала она. - Вы знали.
- Я видела, как он смотрит на медсестру.
- Как?
- Вежливо.
- Что с ним?
- Пока не знаю.
- Вы врач.
- Поэтому и говорю, что не знаю.
Айко открыла рот и закрыла. Пальцы у неё дёргали пуговицу плаща, одну и ту же, вверх и вниз.
- Кому мне звонить? - спросила она. - Скажите, кому звонить, я позвоню.
Это выражение лица Дана знала, только с другой стороны кровати. Десять лет назад, интерном, она сама так сидела в этой же больнице, этажом выше, а мама, медсестра с двадцатилетним стажем, под морфином вежливо спрашивала у неё, как её зовут. У того было название, были снимки с метастазами, был код в карте, были препараты, которые не помогали, но их хотя бы можно было назначить. Здесь был здоровый мужчина сорока одного года, пепел в лёгких и кулак, который не разжимается.
- Я позвоню сама, - сказала Дана. - Сядьте. Вам принесут чай.
- Я не хочу чай.
- Его всё равно принесут.
За охотником Дана была замужем достаточно давно, чтобы отличать то, что лечат в больнице, от того, с чем в больницу лучше не соваться. Она отошла к окну в конце коридора, встала спиной к палате и набрала номер.
Алекс ответил после второго гудка.
- Это по твоей части, - сказала Дана.
* * *
Омлет Алекс резал полосками ровно по сантиметру. Девять полосок на коробку, три коробки: Эли, Дане, себе. Телефон он прижимал плечом к уху.
- Что там?
- Мужчина, сорок один, - сказала Дана. - Не знает своего имени. Сестру не узнаёт.
- Травма?
- Нет. В лёгких хлопья. Слоями.
- Курит?
- Нет. Бывший пожарный.
- Где нашли?
- Синдзюку, у магазина. Под утро.
Алекс подравнял полоску, которой подравнивать было уже нечего.
- Ты меня слушаешь? - спросила Дана.
- Записываю.
- Ты режешь омлет.
- Одновременно.
- Снимок я прислала. Ты не смотришь сообщения, когда режешь омлет.
- Посмотрю в машине.
- Сестра сидит у меня в коридоре и спрашивает, кому звонить. - Дана помолчала. - Я сказала, что позвоню сама.
Свет над столом ложился на столешницу и кастрюлю с кашей. Отпускать глаза, чтобы узнать, как горит эта кухня, Алексу не требовалось. Ровное золото, домашнее, без перепадов. Показатель в норме. Он проверял его каждое утро, как другие проверяют прогноз погоды.
Эли сидела за столом и рисовала. Восемь лет, тёмное каре, чёлка, жёлтый дождевик на спинке стула. Кончик языка высунут: сосредоточенность высокая. На листе был их дом. Папа в чёрном и с галстуком, галстук прорисован отдельно и тщательно. Мама с хвостом, в синем. Эли в середине, маленькая.
- Пап. Галстук ровно?
Алекс посмотрел на рисунок, потом на свой галстук, потом снова на рисунок.
- Ровно.
- Я его два раза перерисовывала. Он у тебя никогда не криво.
- Не криво, - подтвердил Алекс.
У окна на рисунке стояла высокая чёрная фигура без лица.
Пальцы у неё были длинные, длиннее, чем у всех остальных на листе. Алекс задержал на ней взгляд ровно настолько, чтобы заметить, и ни долей секунды дольше, чтобы дочь не заметила, что он заметил.
- Понял, - сказал он в трубку. - Еду.
В дверях появилась Сатико: тёмный кардиган поверх блузки, седые волосы в низком пучке, очки на цепочке. По утрам она отводила Эли в школу. Ключ от дома у неё был свой с того дня, как они сюда въехали, и стучать она так и не начала.
Взгляд Сатико прошёл по Алексу, по телефону, по недособранной коробке. Алекс уже завязывал галстук. Узел лёг с первой попытки.
- Иди, - сказала Сатико. - Я с ней.
Алекс поцеловал дочь в макушку. Эли не подняла головы: она пририсовывала маме стетоскоп.
- Пап, а дядя Рю тоже поедет?
- Если возьмёт трубку.
- Не возьмёт, - уверенно сказала Эли. - Он с котами разговаривает.
- С котами можно говорить и брать трубку.
- Можно. Но он не берёт.
Сатико поставила перед ней миску каши.
- Возьмёт, - сказала она. - Я ему вчера звонила. Не взял. Два дня подряд он не умеет.
Эли подумала над этим, держа мелок на весу, и признала довод.
У двери Алекс надел тонкие чёрные перчатки, сначала левую, потом правую, натягивая каждый палец до упора. Сатико стояла в проёме кухни и протягивала ему две коробки с омлетом, его и Даны, уже закрытые и перетянутые резинкой. Он взял обе. Она не спросила, куда он едет. Она не спрашивала никогда, и за тридцать лет Алекс так и не решил, доверие это или она и так знает.
* * *
Телефон на полу зажужжал и пополз к ножке стула. ALEX.
Рю не встал. Телефон затих, и Шедоу повернул голову.
- Что? - сказал ему Рю. - Перезвонит.
Перезвонил. Рю дотянулся и ответил, не глядя на экран.
- Если никто не умер, мне неинтересно.
В трубке шуршали дворники и гудел мотор. Радио Алекс в машине не включал никогда.
- Почти, - сказал Алекс. - Тело живое.
- Чьё?
- Пожарного. Бывшего.
- Пожарные сами справляются.
- Этот не справился. У него в лёгких пепел.
Фотография на полке стояла лицом к окну, и утренний свет на ней был серым, как везде. Рю помолчал.
- Двадцать минут, - сказал он и сбросил.
Колени хрустнули, когда он поднялся. Корм в две миски. Шедоу спрыгнул с подоконника и потёрся о ногу. Фокси от двери не отошёл.
- Меня не ждите, - сказал Рю котам.
Потёртое чёрное пальто, сигареты в карман. Тонкая цепочка на шее звякнула о ключицу, на ней висело маленькое женское кольцо. Фокси проводил его глазами и снова повернулся к двери.
* * *
На платформе Ниппори в семь утра люди стояли так плотно, что дышали друг другу в затылок. Курить на станции было нельзя. Рю держал в зубах незажжённую сигарету: про то, чтобы просто держать, в правилах ничего не говорилось.
Через два человека от него стоял клерк лет двадцати пяти, в мятом сером костюме, с бейджем на шнурке. Экран телефона светился, палец не листал. Лоб у парня блестел, хотя на платформе был собачий холод. Рю знал этот пот. От него пахнет железом, как от мелочи, которую долго сжимали в ладони.
Рю отпустил глаза.
Платформа съехала в серое. Люди стали силуэтами, и кое-где в них тлели огоньки: чья-то скука, чья-то злость на соседа, утренняя влюблённость у девчонки в наушниках, золотая искра, которой хватит до обеда.
На плечах у клерка сидело индиго. Густое, тушь в воде, которую не размешали. У пятна были длинные тонкие пальцы, они лежали у парня на шее, и оно наклонялось к его уху. Шептало оно голосом самого клерка, только ниже и медленнее: опоздаешь, опоздаешь, он опять скажет при всех.
Тень страха, мелочь. Такие катаются в каждой утренней электричке и к обеду слезают сами. Эта сидела давно: края у неё затвердели, как корка на ссадине.
Рю сунул сигарету в карман и протиснулся между двумя студентками.
- Что, утро не задалось? - Он положил клерку руку на плечо, как старому приятелю.
Парень дёрнулся и обернулся. Глаза у него были мокрые.
- Простите, мы разве...
- Нет. Не знакомы.
Два пальца над плечом, коротко, сверху вниз. Слева на груди, под кимоно, затлело. Кончики пальцев налились янтарём.
Индиго не разошлось.
Пальцы прошли по нему, как по мокрой резине, и соскользнули. Края у тени были твёрдые, натоптанные, такие нарастают за недели. Она отпустила шею клерка, перетекла по его плечу Рю на руку и обвила запястье, холодно и скользко. Длинные пальцы поползли вверх по рукаву пальто, к лицу.
У самого уха она зашептала голосом Рю, его собственным, только медленнее: опоздаешь, опоздаешь, опоздаешь.
И запнулась. Тень щупала его изнутри, искала, за что зацепиться: работа, деньги, начальник, кто-нибудь родной. Цеплялась и соскальзывала. Там, где у людей лежит страх, у Рю восемь лет было выжжено до земли.
- Не по адресу, - сказал ей Рю.
Тень отдёрнулась.
Она стекла с его рукава на бетон и пошла по платформе, низко, между ботинками, вдоль жёлтой рифлёной полосы. К краю, где у самой черты стояла школьница в наушниках и качала головой в такт чему-то своему. Динамик над платформой забормотал: поезд прибывает, отойдите за жёлтую линию. Из тоннеля потянуло ветром, тёплым, с запахом железа и горелых тормозных колодок.
Рю пошёл следом напролом, плечом, через портфели и зонты. Кто-то выругался ему в спину. Студентка уронила стакан с кофе, и кофе плеснул ему на ботинок.
Тень дотянулась пальцами до лодыжки школьницы. Рю наступил на неё.
Всем весом, каблуком, на самом краю. Тень выгнулась под подошвой и полоснула его по руке, когда он нагнулся: три быстрых росчерка по тыльной стороне правой кисти. Рю их не почувствовал. Он сгрёб тень голой ладонью за загривок, если у неё был загривок, и печать на груди ударила жаром так, что кимоно на миг прилипло к коже.
Свет поезда уже заливал платформу белым. Гудок, длинный, раздражённый.
Рю шагнул на жёлтую линию и вытянул руку с тенью за край, над рельсами, туда, где через секунду будет первый вагон.
Тень завизжала тонко, по-тормозному.
Первый вагон прошёл сквозь неё. Воздушной волной рвануло полы пальто, швырнуло волосы в лицо, в руке осталась пустота и немного холода. Индиго разлетелось вдоль вагонов мелкими каплями и пропало.
Кто-то дёрнул его назад за воротник. Дежурный по станции, молодой, в белых перчатках, с красным лицом и свистком в зубах.
- Опасно! Отойдите за жёлтую линию!
- Уронил, - сказал Рю.
- Что уронили?
- Уже ничего.
Дежурный свистнул ему в лицо, коротко, для порядка, и ушёл что-то писать в планшет. Школьница в наушниках так ничего и не заметила. Рю поднёс к глазам правую руку. На тыльной стороне кисти краснели три тонкие полосы, ровные, кошачьи, и по ним бисером выступала кровь. Рю вытер кровь о полу пальто.
Клерк стоял там же, где Рю его оставил, и дышал, как человек, который только что вынырнул. Плечи у него опустились, лицо разгладилось. Он взглянул на телефон, где висело непрочитанное сообщение, и нахмурился.
- Странно. Начальник пишет. А я его почему-то боялся.
- Уже нет.
- Даже не помню почему.
- Вот и не вспоминай.
Двери открылись. Клерк вошёл в вагон первым, спокойный, почти весёлый. Вместе со страхом из него ушло что-то ещё, маленькое, чего он никогда не хватится. Может, осторожность. Может, тот день, когда его впервые унизили при всех и он пообещал себе, что больше такого не допустит. Что именно, Рю не знал и никогда не выяснял. Так было проще резать.
- Пожалуйста, - буркнул он себе под нос и вошёл в соседний вагон.
* * *
Медсестра на посту оценила мокрое пальто, распахнутое кимоно и тёмное пятно старого ожога на груди и, судя по лицу, решала, звать охрану сразу или через минуту. В коридоре пахло хлоркой и кофе из автомата.
Алекс уже стоял у стекла палаты, руки в перчатках сцеплены за спиной. Костюм без складки, галстук без перекоса. Пациента за стеклом он разглядывал по деталям, без человека. Айко сидела на пластиковом стуле у стены, с нетронутым чаем в бумажном стаканчике, и смотрела на Алекса так, будто он был последним поездом.
Дана подняла голову от планшета.
- Пахнешь, как пожар в баре. Застегнись, тут больница.
- И тебе доброе утро.
Застёгиваться Рю не стал. Дана это знала и всё равно говорила, каждый раз. Под пыткой Рю бы не признался, тем более что пытать его было бесполезно, но ему нравилось, когда на него ворчат. В последние годы желающих находилось немного.
- Рука, - сказала Дана.
- Кот.
- У котов четыре когтя.
- Значит, кот без одного.
Дана посмотрела на три полосы, потом ему в лицо, и пластырь искать не пошла.
- Это ваше или наше? - спросила она Алекса.
- Посмотрим.
- Если ваше, я пошла спать.
- У тебя смена до восьми.
- Была. - Дана глянула на часы на запястье, старые, с потёртым ремешком. - Шесть минут назад.
Она протянула Алексу планшет. Серые хлопья на снимке лежали, как пыль на старом плафоне. Алекс перестал моргать.
- Пепел, - сказал он.
Рю заглянул брату через плечо.
- Чёрт.
Он толкнул дверь палаты и сел на корточки перед кроватью. Сота сидел очень прямо, руки на коленях, правая сжата, и вежливо ждал, что ему скажут.
Рю отпустил глаза.
Палата ушла в графит, в цвет мокрой золы. Стены, капельница, одеяло, даже кожа.
За стеклом вспыхнула Айко. В груди у неё билось тёплое золото, тот же свет, что жил на фотографии у Рю на полке, только это золото дрожало, и со всех сторон его оплетали костяно-белые волокна с тонкими красными нитями. Эту пару Рю видел у каждой второй больничной койки и мог бы рисовать с закрытыми глазами.
У Соты в груди была ровная дыра, вырезанная по линейке. Края серые, рыхлые, осыпаются, как у бумаги, которую поднесли к спичке и вовремя отдёрнули.
Рю наклонился ближе. Демон рвёт с мясом, после демона остаются потёки и лохмотья. Здесь работали аккуратно, почти профессионально. Эту аккуратность он знал. Так работал он сам.
- Вы из больницы? - спросил Сота.
- Нет.
- Простите. Тут все задают вопросы, а я ни на один не могу ответить. Неловко.
- Ничего, - сказал Рю. - Я тоже не могу.
Сота посмотрел на его запястье.
- У вас часы стоят.
- Стоят.
- Батарейка?
- Механика.
- Тогда завод. Я могу посмотреть, у меня отец... - Сота замолчал на полуслове и нахмурился, как человек, который протянул руку к выключателю в своей квартире и не нашёл стены. - Простите. Не помню, что хотел сказать.
- Ничего, - повторил Рю.
Он протянул руку к правому кулаку Соты, просто проверить. Кулак отъехал к груди сам, быстро, раньше, чем Сота успел удивиться. Между костяшками торчал краешек жёлтой пластмассы. Вокруг всё было серым, а этот жёлтый горел сам по себе, без чьего-то сердца за ним.
Рю вышел. Дверь за ним закрылась на доводчике.
- Срезали, - сказал он.
Алекс у стекла не обернулся.
- Целиком. С именем.
Айко встала. Стаканчик с чаем остался на стуле.
- Кто вы?
- Хашима, - сказал Алекс и показал карточку лицензии, не выпуская её из пальцев. - Охотник. Лицензия А. Это мой брат.
- Тоже охотник?
- Тоже, - сказал Рю.
- Какая у вас лицензия?
- Действующая.
Айко перевела глаза с одного на другого. Из всего, что прозвучало, она поняла одно.
- Вы можете это вернуть?
Рю промолчал. Ответил Алекс:
- Мы можем найти того, кто это забрал.
- Это не ответ.
- Это всё, что я могу сказать правдой.
Айко сжала губы. Пуговица на плаще под её пальцами держалась уже на одной нитке.
- Сколько это стоит?
- Об этом потом, - сказал Алекс.
- Нет. Сейчас. - Голос у неё сорвался и выровнялся. - Я каждый день читаю договоры. Я знаю, что бывает с людьми, которые соглашаются на «потом».
- Половину сейчас, - сказал Алекс. - Вторую половину, если он вернётся.
- А если не вернётся?
- Тогда вторую не берём.
- Так не бывает.
- У нас бывает, - сказал Рю. - Мы плохие бизнесмены.
Айко смотрела на него секунду дольше, чем на Алекса, и в лице у неё что-то сдвинулось, не улыбка, но рядом. Она полезла в сумку за телефоном, чтобы перевести деньги, и Алекс успел сказать ей реквизиты раньше, чем она спросила.
- Что у него в руке? - спросил Рю.
- Не знаю, - сказала Айко. - Он не даёт.
* * *
Зонт Алекс держал с наклоном вправо, сантиметров на сорок от своей оси, так, чтобы край закрывал и брата. Рю то ли этого не замечал, то ли делал вид. Что из двух, Алекс давно перестал выяснять.
К вечеру Синдзюку зажёгся вполнакала. Толпа на переходе расступалась перед ними и сама не знала почему. Пальто поверх зелёного кимоно и бордовый пояс рядом с костюмом и чёрным зонтом: за братьев их не принимал никто. Шли они в ногу.
- Пепел, - сказал Рю. - У него в лёгких. Дана сказала, слоями.
- Я слышал.
- Тогда ты знаешь, где.
- «Пепел», - сказал Алекс. - У него договор с Орденом. Тридцать лет. Он не трогает охотников, мы не трогаем его.
- И все делают вид, что не знают, чем он кормится.
- Он кормится теми, кто просит.
- Он сестру не узнаёт. Плевать, кто просил.
Алекс не ответил. Они перешли дорогу на зелёный. Зелёный в этом свете был серым, как всё остальное.
- Сначала разговор, - сказал Алекс. - По договору он отвечает охотнику на вопросы о гостях.
- Ты его хоть раз спрашивал?
- Не было повода.
- Тридцать лет не было повода.
- Тридцать лет к нему ходили те, кто просил.
- А теперь?
- А теперь в коридоре сидит сестра с чаем, который не пьёт. - Алекс поправил зонт. - Это повод.
- Не пей там, - сказал Алекс.
- Я пью везде.
Алекс скосил глаза. Пункты за день: тени под глазами у брата глубже, чем в сентябре. В бородке седины больше, чем три года назад. Сигарет в пачке осталось четыре; утром, судя по всему, была новая.
- Ты спишь?
- Регулярно.
- Когда в последний раз?
- Во вторник. Или в прошлый вторник.
- Сегодня вторник.
- Значит, в прошлый.
Какой из вторников хуже, Алекс уточнять не стал. В его собственном списке были пункты, которые он не произносил вслух. Рисунок Эли. Чёрная фигура у окна, пальцы длиннее, чем у людей. То, что сам он не помнил, когда в последний раз проспал до утра и не проснулся среди ночи от тишины в доме.
Они свернули к Ханадзоно.
* * *
Переулок за ночь не изменился. Провода, лужи, красный фонарь над тёмной дверью.
Алекс сложил зонт и поправил левую перчатку. Из-под манжеты на секунду пробился бледный холодный свет: белое золото, строчка иероглифов на запястье, будто проведённая по коже раскалённой иглой. Вспыхнула и погасла. Рю сделал вид, что не видел. Брат сделал вид, что поверил.
Рю потянулся к ручке, и дверь открылась сама, раньше, чем он коснулся. Наружу пролился свет цвета старых снимков, и по мокрому камню снова потянулась серая дорожка пепла.
Внутри было тепло и пахло горелой бумагой.
Гостей было пятеро. Мужчина в дорогом костюме, женщина лет пятидесяти с аккуратной укладкой, парень в толстовке, старик в вязаном свитере и молодая женщина в деловом костюме. Перед каждым стоял полный стакан. Когда братья вошли, все пятеро повернули головы разом, одним движением, рыбы в аквариуме, когда стучишь по стеклу.
Мастер протирал стакан и не перестал.
- Братья Хашима, - сказал он с улыбкой. - Охотникам здесь наливают бесплатно. Так в договоре.
- В договоре сказано, кого ты не трогаешь, - сказал Алекс.
- Охотников, Хашима-сан. И тех, кто не просит.
- И отвечать охотнику о гостях.
- Отвечаю, - сказал Мастер. - Спрашивайте.
- Как их зовут?
- Я не спрашиваю имён. Гостям здесь имена ни к чему.
- Пожарному его имя понадобится.
- Он оставил его сам, вместе со всем остальным. - Мастер поднял стакан к свету и проверил на просвет. - Я предупреждал: только то, что кричит. У него кричало много.
Рю сел на крайний табурет у двери. Алекс остался стоять, спиной к стене, чтобы видеть весь зал.
Локти на стойку.
- Пожарный. Сорок один год. Прошлой ночью.
- Пожарный? - Мастер отставил стакан и взял следующий. - Он сам попросил. Здесь ничего не берут без просьбы.
- Ты взял больше, чем он просил.
- Он принёс больше, чем сам думал, Хашима-сан.
- Он не помнит сестру.
- Сестра была в том же крике. - Мастер пожал плечами, едва-едва, одним полотенцем. - Я не выбираю, что лежит рядом.
- Тогда выбери обратно.
- Обратно у меня не бывает. Это не ломбард.
- Договор запрещает брать больше, чем просят, - сказал Алекс.
- Договор запрещает брать без просьбы, Хашима-сан. Про «больше» там ни слова. - Мастер улыбнулся ему через зал. - Перечитайте.
- Перечитаю.
Чистый стакан встал перед Рю. Два пальца из бутылки без этикетки.
- Вот вы, например, - мягко сказал Мастер. Он чуть склонил голову набок, прислушиваясь к чему-то у Рю за плечом. - Тоже несёте. Восемь лет уже.
Рю не шевельнулся.
В стакан сверху посыпался пепел, медленно, в жёлтом свете ламп. Хлопья ложились на виски и таяли. Пахли они горелой бумагой и, совсем немного, уксусом.
Рю взял стакан, покрутил в пальцах и очень аккуратно поставил обратно, так и не отпив.
- Пей сам, - сказал он. - Тебе нужнее.
Мастер улыбнулся. Лицо у него не сдвинулось ни на миллиметр.
Молодая женщина в деловом костюме, справа от Рю, медленно повернулась к нему. Маникюр аккуратный, глаза пустые. Голос, который из неё вышел, был ниже и тише её собственного, и её самой в нём не было ни капли.
- Ты ведь тоже хочешь забыть ночь, когда она кричала.
В баре стало так тихо, что Рю услышал, как с его пальто капает на пол.
Тяжёлые, полуприкрытые глаза перестали мигать. Слева на груди, под старым ожогом, коротко затлело янтарём.
- Рю, - сказал Алекс от стены.
Одно имя, спокойно, вполголоса.
* * *
Алекс следил за зеркалом.
В треснувшем стекле отражались стойка, семь табуретов, пятеро гостей. Лиц у гостей в отражении не было. Затылки, плечи, руки на стойке на месте, а спереди гладкая серая кожа, манекены в закрытом магазине.
Отражение Мастера тоже протирало стакан. Настоящий Мастер поставил свой на полку. Отражение поставило свой позже, примерно на одну пятую секунды. Заметить это можно было, только если знаешь, чего ждать.
Алекс знал. Счёт, который он звал Кадзоэ, пошёл сам: задержка одна пятая. Пятеро без лиц. Один выход, за спиной. Брат в полутора метрах, печать тлеет. Охотнику предложили забыть. По договору это нарушение, если считать предложение попыткой.
Печать под манжетой засветилась снова, на этот раз ровно, не мигая. Холодное белое золото, лампа в операционной.
* * *
Рю перегнулся через стойку и взял Мастера за воротник.
Лампы мигнули разом. Музыка, которую Рю до этой секунды не замечал, старый тихий джаз, оборвалась посреди такта. Пятеро гостей развернулись на табуретах и уставились на него одинаковыми пустыми глазами.
Мастер не сопротивлялся. Он висел у Рю в кулаке, чуть запрокинув голову, и мягко улыбался. Воротник под пальцами был тёплый, той же теплотой, что ручка на двери.
- Осторожнее, - ласково сказал он. - Если договор первыми нарушите вы, это будет ваша война, Хашима-сан. Не моя.
- Откуда ты про восемь лет?
- Вы сами принесли. - Мастер улыбнулся шире. - Вы всё время это носите. Здесь всё слышно.
Пальцы у Рю побелели. Печать под кимоно тлела всё горячее.
На плечо легла рука в тонкой чёрной перчатке.
- Не здесь, - тихо сказал Алекс.
Три удара сердца. Рю разжал пальцы.
Мастер поправил воротник, взял полотенце и вернулся к стакану.
- Заходите ещё, - сказал он.
* * *
Красный фонарь мотало ветром. Рю перешёл переулок и встал под чужой козырёк. Прикурить получилось со второй спички: пальцы дрожали. Когда у него в последний раз дрожали руки, он вспомнить не смог, и это понравилось ему меньше, чем бармен.
Алекс встал рядом. Зонт он не раскрыл.
- Он знал о ней.
Рю затянулся. Дым смешался с дождём.
Про восемь лет знали: он сам, Алекс, Дана, мама и двое котов, которые никому не расскажут. Бармен из Голден-Гай в этот список не входил.
- Ты ему сказал? - спросил Алекс.
- Я с ним до сегодня не разговаривал.
- Тогда кто?
- Никто. Говорит, я сам принёс.
- Так не бывает.
- Ты слышал, как она заговорила. Женщина. Не своим голосом.
- Слышал.
- Он у них в головах сидит. - Рю стряхнул пепел, свой, табачный, и проследил, как он падает. - Может, и у меня.
- Ты не пил.
- Не пил.
- Значит, у тебя он не сидит.
Алекс сказал это ровно, пунктом протокола, и Рю почти поверил.
- Я вернусь сегодня.
- Нет.
- Там пять стаканов на стойке. Пять человек.
- Мне нужен договор целиком. И звонок в Орден. Утром.
- Утром он нальёт шестому.
- Утром, - повторил Алекс.
- Иди домой, - сказал Рю. - Эли ждёт.
- Ты тоже иди домой.
- Иду.
По треснувшему стеклу часов ползли капли. Стрелки под ними стояли там же, где всегда.
Алекс постоял ещё немного, как человек, который собирается сказать что-то важное и откладывает. Потом раскрыл зонт и пошёл к станции. На углу обернулся. Рю стоял под козырьком и не двигался. На следующем углу Алекс уже не обернулся, и Рю это устроило.
* * *
Дождь шёл ровно. Вместе с каплями сверху опускались серые хлопья. Пепел садился на плечи пальто, на мокрые волосы, на тлеющий кончик сигареты. Рю задрал голову. Над Голден-Гай были чёрное небо и провода, и больше ничего.
Голос раздался у самого уха, с той стороны, где никого не было, на той высоте, куда она дотягивалась, когда вставала на цыпочки. Этот голос Рю не слышал восемь лет и помнил лучше собственного.
- Рю Хашима. Опять куришь под дождём. Идиот.
Так она говорила в прихожей в три часа ночи, когда он приходил в крови и с сигаретой в зубах. В пижаме, руки скрещены на груди. Решала, обнять его или прибить, и обычно успевала и то и другое.
Сигарета выскользнула из пальцев, упала в лужу и зашипела.
В луже у его ботинок на долю секунды отразилось тёплое: длинные волнистые волосы, плечо, знакомый наклон головы. Свет в отражении был золотой и живой, как на фотографии у него на полке.
Упала капля. Отражение разбилось.
Рю долго стоял над лужей. Потом достал пачку, вытянул новую сигарету и повертел её в пальцах.
И сунул обратно.
Глава 2 - Рука помнит
Зелёный огонёк на потолке мигал раз в сорок секунд. Сота знал, что это датчик дыма, и не знал, откуда он это знает.
Он лежал на спине и считал вспышки. Считать было легко: это руки и глаза умели без него. За занавеской старик дышал с присвистом, у окна спал парень с ногой в гипсе. Своё имя Сота теперь знал. Утром его сказала женщина в синей форме, и он повторял его про себя, как номер телефона, который надо донести до бумаги, пока не рассыпался.
Ивасэ Сота. Ивасэ Сота.
Имя ни за что не цеплялось и к двадцатому разу стало одним звуком.
Правый кулак лежал на одеяле. Сота попробовал разжать его левой рукой, палец за пальцем. Пальцы поддавались на миллиметр и возвращались обратно. Он оставил кулак в покое. Ему казалось, что кулак за ним следит.
На тумбочке лежали салфетки и шариковая ручка, которую забыла медсестра.
Сота сел, взял ручку левой рукой и положил перед собой салфетку. Левой он не писал никогда, даже в школе, когда ходил месяц с правой в гипсе.
Рука начала рисовать сама.
Квадрат. Внутри крест, окно. Под ним второе окно. Крыша наискосок, как у старых деревянных домов, где второй этаж держится на балке, которую никто не менял с войны. Потом ручка вернулась к верхнему окну и начала его заштриховывать, сильно, прорывая тонкую бумагу, круговыми движениями снизу вверх, словно из окна что-то поднималось.
Сота хотел остановиться. Рука не остановилась. От салфетки пахло спиртом из дозатора на стене, а под этим запахом Соте мерещился другой, горький, и рот у него наполнился слюной, как перед рвотой.
На обходе ночная медсестра нашла его сидящим на кровати с тремя салфетками на коленях. На всех трёх был один и тот же дом, и на всех трёх горело одно и то же окно, второе слева. Ручку в левой руке он сжимал так же крепко, как то, что было в правой.
- Ивасэ-сан, вам нужно спать.
- Я сплю, - сказал Сота. - Почти.
- Это моя ручка.
- Простите. - Он посмотрел на ручку, словно впервые её видел. - Я не умею левой.
Медсестра взяла салфетку с его колена и повернула к ночнику.
- А по-моему, умеете.
Сота поднял на неё глаза. Лицо у него было вежливое и виноватое, лицо человека, который заблудился в чужом районе и стесняется спросить дорогу.
- Я не знаю, что это за дом, - сказал он. - Может, вы знаете?
* * *
Два стакана кофе из автомата Рю донёс до стола и не сразу сообразил, куда их поставить. Стол был занят салфетками.
Айко так и не поехала домой. Плащ висел на спинке стула, блузка смялась, на скуле остался красный след от рукава: спала, уронив голову на руку. Три салфетки она разложила перед собой в ряд, как карты, которые никак не сходятся.
С родственниками обычно говорил Алекс. У Алекса был голос, которым человеку можно сообщить, что жизнь кончилась, и человек скажет «спасибо». У Рю такого голоса не было. Но сегодня Алекс звонил людям, которым Рю звонить не давали: Рю их посылал.
Он сдвинул салфетки локтем и поставил стакан перед ней.
- Он это всю ночь рисовал, - сказала Айко.
Дрожащая линия: так рисуют дети и люди не той рукой. Верхнее окно затёрто почти до дыры.
- Аракава, - сказал Рю.
Айко закрыла глаза.
- Он вам рассказал?
- Он ничего не рассказывает. Рассказывай ты.
- Сначала скажите, вы его вернёте.
- Не знаю.
- Вчера ваш брат говорил так же.
- Он вежливее.
- Тогда зачем мне рассказывать?
- Затем, что я всё равно узнаю. В пожарной части, в полиции, у соседей. Они расскажут хуже.
- Хуже чем что?
- Чем ты. Они расскажут, как было. Ты расскажешь, как было с ним.
Айко отпила кофе и сморщилась. Кофе из больничного автомата пах картоном и на вкус был таким же. Она отпила ещё.
- Про пожар вы знаете.
- Знаю. Седьмое марта, девочка, второй этаж.
- Тогда я не буду про пожар. - Она поставила стакан ровно в мокрый круг, который он оставил. - Ему дали благодарность. Грамоту в рамке. Он её выбросил в мусоропровод, при мне. Вместе с рамкой.
- Дальше.
- Через полгода ушёл из части. Грузчиком на склад. Сказал, там никто не кричит.
- Ты ему звонила.
- Сначала он брал трубку. Потом через раз. Потом совсем. - Айко покрутила стакан. - Я думала, он меня наказывает. За что-то. Три года злилась.
- Писала?
- Писала. Гадости. - Она подняла глаза. - Это тоже надо записать?
- Я не записываю.
- Ваш брат записывает.
- Ему не скажу.
Под потолком кафетерия бубнил телевизор. За соседним столом мужчина ругался по телефону с управляющей компанией из-за протечки и повторял одно и то же: «вы же обещали в четверг».
- Месяц назад он позвонил сам, - сказала Айко. - В два часа ночи. Голос нормальный, даже весёлый.
- Что сказал?
- Что в Голден-Гай есть бар, где можно её оставить. Так и сказал: «её». Я решила, что он пьяный.
- И что ты ответила?
Айко повернулась к окну. На крыше соседнего корпуса мокли серые вентиляционные короба.
- Сказала: «Ну и оставь. Может, наконец станешь нормальным». - Она снова взяла стакан и не стала пить. - Вот. Стал.
Рю отпустил глаза на секунду.
Айко горела, как вчера: золото, оплетённое белым с красными нитями. Только сегодня в золото вплелось ещё что-то, тускло-розовое, пепельное, цвета старого синяка. Этот цвет Рю знал хорошо, и не только по чужим.
- Он бы и так пошёл, - сказал Рю.
- Вы этого не знаете.
- Знаю. Хоть ты у него под дверью ночуй.
- Откуда?
- Кто месяц ходит до храма и обратно, тот дойдёт.
- Он ходил месяц?
Рю промолчал. Про храм он не знал, догадался по тому, сколько стоят такие решения, и проговорился. Айко смотрела на него, пока не поняла, что ответа не будет.
- А вы? - спросила она.
Рю вспомнил вчерашний переулок. Лужу. Голос у самого уха, который ворчал на него за сигарету. Про голос он никому не сказал, даже Алексу. Алексу особенно.
- Я не пью то, что наливают бесплатно.
Айко почти улыбнулась. Потом улыбка сошла.
- Если вы ему это вернёте... Он опять будет её слышать? Каждую ночь?
- Да.
- И вы всё равно вернёте?
- А ты бы не вернула?
- Я спрашиваю вас.
- Ты его наняла вернуть. Не меня.
Айко долго держала стакан у губ и так и не отпила. Рю допил свой, холодный. Картон.
- Сначала надо найти, куда это унесли.
Одну салфетку он забрал, сложил вчетверо и сунул во внутренний карман пальто. Айко не возразила. Она подвинула к себе две оставшиеся и выровняла их по краю стола, уголок к уголку.
* * *
Сота стоял в конце коридора у двери на пожарную лестницу и держал у ручки костяшки пальцев. Левой руки: правая была занята.
Рю остановился у поста. Пижама в мелкую клетку, больничные тапки на размер меньше, пятки торчат наружу. Капельницу с него сняли, на сгибе локтя белел квадрат пластыря. Ручку он держал секунды три, ровно столько, сколько надо, чтобы почувствовать сквозь кожу жар, если он есть. Жара не было. Сота открыл дверь, высунул голову на лестницу, послушал, закрыл и пошёл обратно, шевеля губами.
На тридцать восьмом шаге он упёрся в Рю.
- Простите. - Сота отступил и вгляделся в него, вежливо и без особой надежды. - Вы вчера были. Вы вот так садились. - Он показал ладонью, низко, у кровати.
- Был.
- Вы врач?
- Нет.
- Из полиции?
- Хуже.
Сота кивнул, словно такой ответ его вполне устраивал. Ответы его вообще устраивали все.
- Может, вы знаете, зачем я так делаю? - Он поднял левую руку, костяшками вперёд. - Ночью все двери перетрогал. Туалет, кладовку, эту вот. Медсестра сказала, если я ещё раз выйду на лестницу в три часа ночи, она меня привяжет.
- И что ты?
- Извинился. Потом опять пошёл.
- Проверяешь, горячая ли.
- А зачем?
- Если горячая, за ней огонь. Тогда не открывают.
Сота обдумал это всерьёз, сдвинув брови. За стеклом поста медсестра раскладывала таблетки по бумажным стаканчикам и приглядывала за ними обоими, как приглядывают за двумя чужими собаками, которые ещё не решили, драться или нюхаться.
- Разумно, - сказал Сота. - От палаты до этой лестницы тридцать восемь шагов. До той, в другом конце, пятьдесят один.
- Зачем считал?
- Не знаю. Так спокойнее.
В палате пахло мисо-супом с завтрака и хлоркой. Старик за занавеской спал и свистел носом на вдохе, парень с гипсом играл в телефон без звука и шевелил пальцами здоровой ноги. Сота сел на кровать. Рю остался стоять, достал по привычке сигарету и сунул в зубы, незажжённую, как на платформе.
- Здесь нельзя, - сказал Сота сразу, не задумываясь. Ткнул пальцем в потолок, в зелёный огонёк. - Датчик. Мигает раз в сорок секунд, значит, живой.
- Я не зажигаю.
- Всё равно. Сегодня не зажигаете, завтра зажжёте, рука привыкает. - Он нахмурился, сам себе удивляясь. - И в постели не курите. Никогда.
- Почему никогда?
- Постель, сигарета, обогреватель рядом. Это у нас половина всех... - Слово не нашлось. Сота пошевелил пальцами левой руки, словно мог его нащупать на одеяле. - Половина.
- Я в постели не бываю.
- Тогда и на полу не надо. Уснёте, она упадёт.
- Я и на полу не сплю.
- А где вы спите?
- Вопрос хороший.
Сота посмотрел на него с профессиональным неодобрением, которого сам не помнил, где набрался.
- На полу ковёр есть?
- Есть.
- Синтетика?
- Не знаю.
- Синтетика плавится, - сказал Сота. - Прилипает к коже. Потом её снимают вместе с кожей. Уберите ковёр.
Рю вынул сигарету изо рта и убрал обратно в пачку. На полу у окна он курил восьмой год, каждую ночь, и ни разу там не уснул, что, наверное, следовало считать техникой безопасности. Последний человек, который гонял его с сигаретой из квартиры, гонял хотя бы на лестницу. Этот, судя по лицу, не пустил бы и туда.
Сота положил правый кулак на колено и накрыл его сверху левой ладонью, как накрывают от ветра спичку.
- Можно вас попросить? Попробуйте вы.
- Что?
- Разжать. Медсестра пробовала, Айко-сан пробовала, врач приходил, колол что-то в запястье. Может, у вас выйдет. У вас руки... - Он поискал слово. - Рабочие.
Рю сел на край кровати и взял кулак в обе руки. Кулак был тёплый, сухой, костяшки белые от натуги. Между средним и безымянным торчал краешек жёлтой пластмассы. Рю нажал большим пальцем в щель. Пальцы подались на миллиметр, потом ещё на один, и пошли обратно, медленно и упрямо, как дверь на доводчике.
- Вот, - сказал Сота почти с гордостью. - Ночью просыпаюсь, а он сжат. Даже во сне держу.
Рю отпустил. Сота сразу подтянул кулак к груди, сам того не заметив.
- Айко-сан плачет, - сказал он, тише, с оглядкой на занавеску. - Когда думает, что я сплю. Я лежу и слушаю.
- И что слышно?
- Так плачут по своим. По чужим плачут иначе, громче, им не стыдно. - Он помолчал. - Откуда я это знаю, тоже не знаю. Как с дверями.
На тумбочке стоял поднос с завтраком: рис, суп, остывший омлет, пакетик соевого соуса. Рядом лежала карточка с меню, перевёрнутая. На обороте левая рука опять рисовала, только на этот раз лестницу, узкую и крутую, с одиннадцатью ступенями, каждая проведена отдельно, дрожащей линией. Возле шестой стояла галочка. Возле девятой две, с нажимом, так что ручка прорвала бумагу.
- Это утром, - сказал Сота. - Пока завтрак несли. Рука.
- Что с шестой?
- Не знаю. - Он развёл бы руками, если бы правая разводилась. - Мне кажется, на неё нельзя всем весом.
- А на девятую?
- На девятую вообще нельзя.
Рю перевернул карточку обратно, лицом вверх. Суп дня: с тофу и вакамэ.
- Вы ведь знаете, что это за дом, - сказал Сота. - С окном.
- Знаю.
- Мне надо это знать?
Парень с гипсом проиграл в своём телефоне и тихо выругался. Старик за занавеской перестал свистеть, всхрапнул и засвистел снова. Рю подвинул поднос по тумбочке поближе к Соте.
- Ешь, - сказал он. - Остыло уже.
Сота послушно взял палочки левой рукой. Держал он их неправильно, щепотью, как держат первоклассники, и рис падал обратно в миску. Он не расстраивался: подбирал и пробовал снова.
На лестнице Рю зачем-то считал ступени. Шестая была как все. Девятая тоже.
* * *
Энергетик Като открыл одной рукой, не отрываясь от окуляра. Банка зашипела на всю лабораторию. За открытую еду у микроскопа здесь полагалось увольнять, и Като это прекрасно знал.
- Поставь на пол, - сказала Дана.
- Я ж не пью над стеклом.
- Ты вообще не должен пить. Ты синий.
- Я голубой. Синий - это у тебя в приёмном.
Первый выходной за двенадцать дней она проводила в подвале, в лаборатории патоморфологии, где пахло формалином и ксилолом и тихо гудел криостат. Като Рёта, тридцать два года, лучший гистолог больницы, по клинической картине: хроническое недосыпание, тахикардия от кофеина, отказ от лечения. Все звали его Сэнсэем. Два года назад Дана зашила ему кисть после того, как он полез рукой в автомат с газировкой, и никому не рассказала, за чем он туда полез. С тех пор он был ей должен.
- Это не сажа, - сказал Като. - И не угольная пыль, и не асбест.
- Асбест я бы узнала.
- Знаю, что узнала бы. Я сначала подумал на бумагу, целлюлоза есть. Но там ещё желатин. И серебро.
- Серебро.
- Галогенид серебра, следы. - Он откатился от стола на стуле и поднял на неё красные глаза. - Знаешь, где бывает желатин с серебром на бумажной основе?
Дана знала. У мамы была целая коробка таких, перевязанная бечёвкой, и после похорон Дана так и не смогла решить, что с ней делать.
- Фотобумага.
- Старая. Плёночная, с проявкой, сейчас такую почти не делают. - Като почесал затылок. - Твой пациент дышал сгоревшими фотографиями, Дана. Причём сгорели они где-то у него внутри: на слизистой ни ожогов, ни копоти.
- И как ты это напишешь?
- Я не знаю, как это написать в заключении.
- Никак. Не пиши.
Като перестал чесаться.
- Это опять из тех?
Три года назад он видел то, чего видеть не должен был, и потом месяц спал со светом. Дана тогда пообещала, что больше такого не повторится. Обещание было глупое, и оба это понимали.
- Я спрашиваю, - сказал Като, - потому что у меня ещё та лампа стоит. Которую ты купила.
- Вот и хорошо. - Дана забрала со стола распечатку и сложила пополам. - Спасибо, Рёта. Иди поспи. И банку убери, пока не увидел заведующий.
Она была уже у двери, когда Като окликнул её, не оборачиваясь, в окуляр.
- Дана. Ещё одно. Я это писать не стал.
Она вернулась. Като отъехал на стуле, уступая место, и Дана наклонилась к микроскопу. Чешуйка под стеклом была бурая, с обугленным краем, а в середине зернистая, словно её посыпали самым мелким чёрным перцем.
- Серебро в проявленной бумаге лежит там, где был свет, - сказал Като у неё за спиной. - Где света не было, там пусто. Так и получается картинка.
- Я знаю, как получается картинка.
- Тогда видишь полосу? И поперёк вторую. Как рама. Как окно в старом доме, с крестом.
Дана видела полосу. И вторую, поперёк. Глаз дорисовывал остальное сам, и ей это не понравилось.
- На таком увеличении и облака похожи на кроликов, - сказала она и выпрямилась.
- Я так себе и сказал. - Като отхлебнул из банки. - Три раза. Потом включил в подвале весь свет, какой есть. Днём.
- И как?
- Светло.
На лестнице она остановилась, достала распечатку, прочитала ещё раз слово «серебро» и убрала. Звонить мужу она пошла на парковку, под мелкий дождь, к мусорным контейнерам, где её никто не мог слышать, кроме него.
* * *
Днём Голден-Гай состоял из опущенных ставней, ящиков с пустыми бутылками, мешков с мусором и двух рабочих на столбе, которые меняли кабель и спорили о бейсболе так громко, что их было слышно через три переулка.
Ставень на двери «Пепла» был опущен до земли. Красный фонарь висел погасшим. Днём это оказался обычный фонарь из промасленной бумаги, выцветший, с дыркой сбоку, прожжённой сигаретой.
Алекс встал перед дверью и снял левую перчатку.
Он тронул косяк кончиками пальцев, и дерево отозвалось сразу. Косяку было лет шестьдесят, и каждый, кто за него держался, что-то в нём оставил. Пьяный смех. Чью-то тошноту. Чьё-то «выходи за меня», сказанное не той женщине. Чужую злость, чужую скуку, чужую радость от выигрыша на скачках. Тридцать лет гула полезли в ладонь разом, и Алекс сжал зубы и стал отсеивать, станцию за станцией, как шум в эфире. Перчатки не давали печати срабатывать от каждого прикосновения. Охотник без перчаток долго не живёт: из отцовских правил это было одно из немногих, которые Алекс соблюдал до сих пор.
Потом он положил на косяк всю ладонь, над самым ставнем.
Печать на запястье проснулась. Белое золото пошло от запястья по пальцам и дальше, в дерево, тонкими ровными линиями, как вода по трещинам. Над дверью проступили знаки, которых минуту назад не было: кольцо из иероглифов, выжженных прямо в дереве, тёмных и старых, а в центре кольца оттиск печати Ордена, рука с горстью пепла. От знаков потянуло ладаном и гарью.
Договор. По кругу шли условия: брать только у просящих. Брать только то, о чём просят. Охотников не трогать. Отчитываться Ордену о каждом госте. Внизу стояла дата: восьмой год Хэйсэй. Тысяча девятьсот девяносто шестой.
Через всё кольцо, снизу вверх, наискосок шла трещина.
Алекс наклонился ближе. Края трещины обуглились и вывернулись наружу, как у бумаги, которую прожгли сигаретой с обратной стороны. Сломали изнутри бара. Гарь старая: недели три, может, месяц.
Он сфотографировал кольцо с трёх сторон. Белое золото на пальцах начало гаснуть, и вместе с ним уходил гул.
За ставнем постучали. Три лёгких удара костяшками, изнутри.
- Днём закрыто, Хашима-сан. - Голос Мастера был приветливый и очень близкий, словно Мастер стоял, прижавшись к металлу щекой. - Приходите вечером. Я вам налью.
Алекс убрал руку с косяка и натянул перчатку, каждый палец до упора.
- Брать только то, о чём просят, - сказал он. - Здесь так написано.
- Читать вы умеете, Хашима-сан. Тогда дочитайте до трещины.
Алекс не стал отвечать.
- Кто сломал твою печать?
- А кто сказал, что сломал? Может, открыли.
- Изнутри.
- Двери обычно открывают изнутри. Снаружи стучат.
- Кто открыл?
За ставнем помолчали. Потом Мастер тихо рассмеялся.
- Спросите лучше, кто за неё заплатил, - сказал он.
Шаги ушли вглубь бара. Рабочие на столбе всё спорили о бейсболе. Ни один из них ничего не слышал.
Пальцы левой руки не чувствовали шва перчатки. Алекс сжал кулак и разжал, пять раз, по счёту. Холод стоял в ладони плотно, как вода в стакане, и выше запястья пока не шёл. Печать брала тепло за каждое касание. Полминуты на этом косяке, по его прикидке, стоили минут десяти.
- Эй, - крикнули сверху. - Вы из газовой?
Один из рабочих висел на столбе на страховочном поясе и смотрел вниз из-под каски, которая когда-то была жёлтой, а теперь стала цвета горчицы, забытой в холодильнике.
- Нет, - сказал Алекс.
- А то тут горелым тянет. С этой вот двери. Месяц уже. Мы думали, проводка, полезли смотреть, а проводка новая, мы её сами весной вешали.
- Горелым чем?
Рабочий понюхал воздух, обстоятельно, как пёс у чужого забора.
- Бумагой. Как если газету на плите забыть. - Он подумал. - А вы тогда откуда?
- Я фотографировал дверь.
- Красивая?
Алекс оценил дверь ещё раз: ставень, рыжие пятна ржавчины, погасший фонарь с прожжённым боком.
- Старая.
Рабочий хмыкнул, полностью удовлетворённый, и вернулся к кабелю. Через секунду сверху опять понеслось про питчера, который в восьмом иннинге должен был уйти сам, раз совести у него нет.
Автомат с напитками стоял у входа в переулок. Алекс купил банку горячего кофе и держал её в левой руке, не открывая, пока сквозь перчатку не проступил металл, сначала гладкий, потом тёплый. Вышло девять минут. Ошибся на одну.
Банку он оставил у подножия столба, на сухом пятачке под изолятором. Кофе из автоматов он не пил и не собирался начинать.
* * *
Номер Ордена Алекс набирал по памяти: в телефоне его не было ни в одном списке. Трубку там снимали после второго гудка. Всегда после второго.
Звонок первый, 9:12. Машина на парковке у станции Ёцуя, двигатель выключен, по лобовому стеклу течёт вода.
Голос в трубке был мужской, ровный, без возраста и без акцента, такими голосами объявляют станции.
- Брат Хашима. Ваш запрос?
- Заведение «Пепел», Синдзюку. Печать договора повреждена.
- Ваш запрос зарегистрирован. Номер четыре, ноль, семь, один, девять. Повторяю: четыре, ноль, семь, один, девять.
- Мне нужен секретарь канцелярии.
- Перезвоните через полтора часа.
- Это срочно.
- Полтора часа, брат Хашима. Храни вас Пепел.
«Храни вас Пепел» он сказал тем же тоном, каким говорят «ваш звонок очень важен для нас». За пятнадцать лет с лицензией Алекс звонил по этому номеру пять раз, и полтора часа у Ордена всегда означали полтора часа, минута в минуту.
Он с места не трогался. Радио не включал. Составил два списка: что известно и что неизвестно. Второй вышел длиннее на семь пунктов, и дописывать его Алекс не стал.
Звонок второй, 10:42. Соединили с отцом Мартином.
Отец Мартин: секретарь канцелярии в Бункё, лет пятидесяти, мягкий голос. Виделись один раз, когда Алекс подписывал лицензию класса А. Запомнились только манжеты, белые до синевы.
- Брат Хашима, - сказал отец Мартин. - Запрос четыре ноль семь один девять. Я перед книгой. Подождите.
На том конце зашуршала бумага, медленно, словно перелистывали толстую книгу. Потом голос стал другим, ровнее, им читали вслух.
- «Книга договоров, лист тридцать три. Заведение «Пепел», Синдзюку, квартал Голден-Гай. Заключён в девятом месяце восьмого года Хэйсэй. Статус: действует».
- Я стоял перед этой печатью час назад. Она треснула.
- Запись говорит «действует».
- Записи пишут люди.
- Записи пишет канцелярия, брат Хашима. Я её секретарь. - Мартин не повысил голоса. - Печать проверяется раз в год. Следующая проверка в марте.
- До марта он срежет ещё десятерых.
- Сколько срезал до вас?
- Семерых. Один из них не узнаёт сестру.
- Пострадавший пришёл сам и сам попросил, - сказал Мартин тем же голосом, которым читал. - Это первое условие договора, и оно соблюдено.
- Вчера бар пытался взять что-то у охотника.
Пауза. Бумага больше не шуршала.
- Вам что-нибудь налили?
- Предложили.
- Вы выпили?
- Нет.
- Тогда договор соблюдён, - мягко сказал отец Мартин. - Предложить не значит взять. Брат Хашима, «Пепел» стоит на нашем учёте тридцать лет, и за тридцать лет у Ордена к нему не было претензий. Мы просим вас и вашего брата не приближаться к заведению. Пока это просьба.
Капля на лобовом стекле доползла до другой, слилась с ней и ушла вниз. Алекс проследил её до самого дворника.
- А если я её не выполню?
- Тогда это станет приказом, - сказал отец Мартин тем же голосом. - Храни вас Пепел, брат.
Короткие гудки.
Алекс положил телефон на пассажирское сиденье экраном вниз. Отметил: про охотника спросили одно, выпил ли. Не спросили, какого охотника, и не спросили, что именно бар пытался взять. Не спросили про трещину: какая, где, с какой стороны. Запись «действует» прочитали с листа, и лист никто не захотел проверить.
Он поправил узел галстука, хотя тот не сбился, завёл машину и поехал обратно, в Синдзюку, вокруг квартала, мимо опущенного ставня. Ставень был опущен. Банка кофе у столба стояла там, где он её оставил.
* * *
Сто иен за двадцать минут, ночью шестьсот до утра. На автомате у въезда наклейка: «Сдачу не выдаёт». Шесть мест, два заняты.
Адрес из пожарного отчёта Алекс скинул в семь утра, с припиской «вежливо». Рю стоял на белой разметке там, где три года назад кричала девочка, и уступал дорогу белой малолитражке, которая в третий раз пыталась заехать задом.
Улица была узкая, старая. Двухэтажные дома с жестяными стенами, горшки с хризантемами у дверей, велосипеды, прикрученные цепями к трубам. Парковка торчала между домами дырой от выбитого зуба.
Рю отпустил глаза и заранее стиснул челюсти. Там, где умирали дети, у него ныли зубы, все сразу, тупо. Под качелями в Сумиде, куда в сорок пятом упала бомба, ныло три часа подряд, и все три часа кто-то под качелями звал маму.
Здесь не заныло ничего.
Ни пятна, ни эха, ни звука на краю слуха. Асфальт, разметка, автомат. Люди везде что-то оставляют, хоть ссору из-за парковочного места. Здесь кто-то прошёлся тряпкой. И унёс тряпку с собой.
Малолитражка наконец встала. Водитель вылез, оценил кимоно, пальто, лицо и решил не спрашивать, чего он тут стоит.
Рю перешёл улицу.
Напротив парковки была лавка бенто, крошечная, на один прилавок. Вывеска «Мори», под ней меню мелом на доске, половина позиций стёрта. За прилавком женщина лет сорока раскладывала по контейнерам жареную скумбрию. Коротко стриженная, худая, руки красные от горячей воды и в мелких точках масляных ожогов. Пахло рыбой, соевым соусом и кипящим рисом. Женщина подняла голову и всё поняла раньше, чем он открыл рот.
- Вы насчёт Ивасэ-сана.
- Да.
- Он умер?
- Нет.
Она кивнула, словно это ничего не меняло, и закрыла крышку контейнера. Ногтем, привычно, прижала уголок.
- Он приходил каждый месяц, - сказала Мори Юко. - Четырнадцатого. Хина родилась четырнадцатого.
- Заходил?
- Ни разу. Стоял вон там, у автомата, с полчаса, потом уходил. Сначала я хотела его прогнать.
- Не прогнали.
- Потом привыкла. Потом, знаете, стала ждать: если он стоит, значит, четырнадцатое. Календарь можно не смотреть. - Она поставила контейнер в стопку. - В прошлом месяце он не пришёл. Я подумала: всё, отпустило человека. Даже порадовалась за него.
Рю коротко, на вдох, отпустил глаза.
Горе у неё было старое и тяжёлое. Костяно-белое, плотное, как камень, и красные нити в нём были натянуты ровно, струнами на инструменте, на котором каждый день играют одну и ту же вещь. Она носила его так давно, что оно вросло в неё, как кость. И всё в нём было на месте. Из неё никто ничего не вырезал.
- Он её забыл, - сказал Рю.
Юко замерла с половником над рисоваркой.
- Совсем?
- Совсем. И себя тоже.
Она положила половник и долго вытирала руки полотенцем, хотя они давно были сухие.
- Хорошо ему, - сказала она наконец. Без злости.
Рю промолчал.
- Где это?
- Что?
- Место, где он её оставил. Вы же знаете. Иначе не пришли бы ко мне.
Ногти у неё были острижены под корень. Полотенце она так и не выпустила.
- Знаю.
- Скажите.
- Нет.
- Почему? - Голос у неё дрогнул впервые за весь разговор. - Ему можно, а мне нельзя? Я её мать. Я её родила. Я хочу спать, понимаете? Просто спать. Одну ночь.
Про одну ночь Рю мог бы рассказать ей много. Не стал.
Он обернулся к окну. За стеклом серела парковка, автомат, наклейка про сдачу.
- Четырнадцатого он больше не придёт, - сказал Рю. Помолчал. - Кто тогда будет стоять у автомата?
Юко не ответила. Рис в рисоварке щёлкнул, переключился на подогрев. Она смотрела мимо Рю на парковку, на пустой прямоугольник у автомата, и рот у неё медленно сжимался, складка за складкой.
- Уходите, - тихо сказала она.
Рю вышел. На улице прикурил с первой спички и пошёл к станции, не оборачиваясь. На полпути заметил, что держит правую руку в кармане пальто, сжатую в кулак, словно в ней тоже что-то было.
Он разжал пальцы. Карман был пустой.
* * *
Седьмой номер за день Дана набрала, стоя у плиты, с телефоном между ухом и плечом. Этому она научилась у мужа и до сих пор не простила ему, что это удобно.
Список лежал на столе, на обороте школьного объявления про сбор макулатуры. Почерк в ординатуре называли рецептурным: читать его умели два фармацевта и она сама, и то не всегда.
- Неврология, Сайто слушает.
- Сайто-сэнсэй, это Хашима из приёмного. Нет, не на смене. Выходной.
- Тогда почему вы мне звоните?
- Вопрос по статистике. Острая амнезия, без травмы, без интоксикации. МРТ чистая. За два месяца.
- Статью пишете?
- Нет.
- Если будете писать, у нас отделение хорошее. Можно в соавторы.
- Я не пишу статью. На рентгене лёгких мелкие серые очаги, слоями.
- Туберкулёз?
- Нет.
- Асбест?
- Я знаю, как выглядит асбест.
Сайто помолчал, обиженно, как молчат врачи, которым не дали поставить диагноз.
- Не было у нас такого. Выспитесь, Хашима-сэнсэй.
Это был уже четвёртый совет выспаться. Дана поставила напротив фамилии короткую черту и набрала восьмой номер, больница в Окубо.
- Сегодня утром, - сказал женский голос, не дослушав. - Женщина, пятьдесят с небольшим, укладка как из салона, ни один волос не сбит. Сидит, улыбается, сумку держит на коленях двумя руками.
- Имя?
- Не помнит. Сумку из рук не выпускает.
- В лёгких что-нибудь?
- Пыль какая-то. Я подумала, с улицы. - Голос насторожился. - Слушай, а что это вообще?
- Статистика, - сказала Дана и записала: «Окубо, ж, ~50, сегодня».
Дверь в генкане хлопнула. Эли вошла, разбрызгивая с жёлтого дождевика воду на всю прихожую, и сразу поняла по маминому затылку, что та на телефоне. Разулась она молча, рюкзак поставила к стене. Затем подошла и встала у локтя.
- Мам, ты на выходном работаешь?
- Я на выходном звоню.
- Папа тоже так говорит.
Дана прикрыла микрофон ладонью.
- Руки мыть.
Эли ушла мыть руки, а Дана набрала девятый номер. Больница в Накано. Терапевт, с которым она когда-то сидела на одной конференции и оба спали на заднем ряду.
- Есть такой, - сказал он, зевая. - С прошлой среды.
- Возраст?
- Лет шестьдесят. Шрам через бровь.
- Имя?
- Ни имени, ни работы, ни родни. Сидит перед телевизором и смотрит кулинарные передачи. Хохочет так, что соседи по палате жалуются.
- Кто-нибудь навещает?
- Никто. Хороший дед, весёлый. - Терапевт снова зевнул. - Слушай, ты обещала мне конспект с той конференции. Восемь лет назад.
- Я спала на заднем ряду.
- Вот и я.
«Накано, м, ~60, шрам, с прошл. ср., смеётся», - записала Дана. Последнее слово она подчеркнула, сама не зная зачем.
Эли вернулась и разложила на другом конце стола тетрадь по математике. Задачи она решала вслух, шёпотом, и шёпот у неё был громче, чем у некоторых пациентов обычная речь. Через пять минут она перегнулась через стол и прочитала мамин список вверх ногами.
- Это семь или один?
- Один.
- Учительница бы снизила.
- Учительница пусть сначала двенадцать ночей подряд отработает.
Эли подумала над этим и решила, что довод засчитывается. Дана выключила под кастрюлей огонь. Нику-дзяга в этот раз удалась, хотя картошку она порезала, слушая про сумку на коленях, и куски вышли разные.
- Мам. - Эли водила карандашом по клеточкам, не поднимая головы. - А если человек всё забыл, он палочками есть умеет?
Дана положила половник.
- Умеет.
- А на велосипеде кататься?
- Да.
- А плавать?
- Если умел, то да.
- А маму узнаёт?
Дана помолчала на полвдоха дольше, чем надо.
- Нет.
Эли кивнула сама себе и стёрла в тетради ошибку, дунула на крошки резинки.
- Тогда он забыл не всё, - сказала она и перешла к следующей задаче.
Процедурная память, подумала Дана. Мозжечок, базальные ганглии. Человек, который не знает собственного имени, завяжет шнурки и сварит рис: этому его учили руки. Объяснять это дочери за задачей про яблоки она не стала. На полях списка, мелко, рядом со словом «смеётся», она дописала: «руки?» Что именно она хотела этим сказать, Дана не поняла и вычёркивать не стала.
Из тринадцати коллег к вечеру шестеро сказали «да». Двое не перезвонили.
В 20:10 Эли спала. Дана сфотографировала список, все шесть строк, и отправила Алексу одно слово: «Шесть». Потом подумала и дописала: «Плюс наш».
Коробка стояла в шкафу в спальне, на верхней полке, за зимними одеялами. Картонная, из-под маминых туфель, перевязанная бечёвкой крест-накрест, как мама перевязывала всё, от посылок до пирогов. Дана сняла её, села на край кровати и развязала узел, который не трогала с похорон.
Снимки лежали стопкой, глянцевые и матовые вперемешку, с загнутыми углами. Мама в белом халате на фоне сестринского поста. Мама на море, щурится. Мама с Даной на руках, у Даны лицо красное и сердитое, как у всех младенцев. Дана перебрала их до конца, быстро, по одному, как проверяют назначения в листе. Лица были на месте. Мама на всех щурилась, даже в помещении, потому что очки носить отказывалась.
Она сложила стопку обратно, завязала бечёвку тем же узлом и поставила коробку за одеяла.
Остатки нику-дзяги она переложила в контейнер с синей крышкой, оторвала полоску малярного скотча и написала маркером: «Рю. 2 мин. Фольгу снять. Проверю». Рю появлялся у них раз в неделю-полтора и почти всегда голодный, хотя ни за что бы в этом не признался. Контейнер встал на верхнюю полку холодильника, надписью наружу.
* * *
В машине у Алекса пахло кожей и больше ничем. Ни сигарет, ни кофе, ни детского сока, хотя сзади стояло детское кресло Эли. Рю каждый раз хотелось закурить здесь, просто чтобы узнать, что будет.
Они стояли у дома в Сэтагае. На кухне горел жёлтый свет, за занавеской ходила тень Даны. Эли уже спала. Заходить в дом с таким разговором не хотелось ни одному из них, и ни один в этом не признался.
- Мать девочки, - сказал Алекс. - Ты был вежлив?
- Я ушёл, когда сказали.
- Это не ответ.
- Это вежливо.
- Что она хотела?
- Адрес.
Алекс повернул голову.
- Не дал, - сказал Рю.
- Хорошо.
- Она сказала «одну ночь». - Рю помолчал. - Сота стоял у её автомата каждое четырнадцатое.
Про автомат дальше он не стал. Алекс показал фотографии печати. Трещина шла через кольцо наискосок, обугленная, вывернутая наружу.
- Изнутри, - сказал Рю.
- Месяц, плюс-минус.
- А Орден?
- Зачитал мне запись. Лист тридцать три. «Действует».
- Она треснула.
- Я им сказал. Мне ответили, что проверка в марте.
Рю фыркнул и выпустил воздух через нос, как дым.
- И что ещё?
- Просят не приближаться. Пока просят.
- «Спросите, кто за неё заплатил», - сказал Алекс. - Значит, кто-то заплатил.
- Или он врёт.
- Тогда интересно, зачем ему врать именно так.
- Он тебе ещё что-нибудь сказал?
- Что двери открывают изнутри. Снаружи стучат.
- Это он про нас.
- Записал, - сказал Алекс.
По стеклу ползли капли, в каждой дрожало маленькое жёлтое окно кухни. Рю постучал по стеклу пальцем, и капли разбежались.
- Фотобумага. Как те, что у него на стенах.
Алекс помолчал на секунду дольше, чем молчал обычно. Для Алекса это была овация.
- Как те, что на стенах, - повторил он.
Ноутбук лёг ему на колени. Экран осветил лицо снизу, холодным белым, и Алекс стал похож на собственную фотографию с лицензии.
- Дана обзвонила больницы. Потеря памяти, серые хлопья в лёгких. За два месяца.
- И?
Алекс развернул ноутбук к нему.
Таблица в шесть строк: фамилия, возраст, больница, дата поступления. У каждой фамилии кадр с камеры наблюдения на выходе из Голден-Гай, время после полуночи. Мужчина в костюме. Пожилая женщина. Студент. Ещё двое.
- Сота седьмой, - сказал Алекс. - Все шестеро были в «Пепле» не один раз. Постоянные гости.
Женщину с аккуратной укладкой Рю узнал. Вчера вечером она сидела у стойки перед полным стаканом. В графе «дата поступления» стояло сегодняшнее число.
- Вчера она там сидела, - сказал он. - Я мог её вытащить.
- Она пришла сама.
- Ты сейчас как Орден.
- Я сейчас как договор, - сказал Алекс. - Это хуже.
На последней строке Рю остановился.
Мужчина лет шестидесяти в мятой ветровке, шрам через бровь. На кадре он шёл, сунув руки в карманы, и чему-то улыбался. Рю знал эту улыбку. Десять лет подряд он видел её по пятницам через стойку бара в Кабукичо, и каждый раз она означала, что сейчас Рю придётся платить за двоих.
- Огата, - сказал Рю.
- Огата Сиро. Лицензия класса C, тридцать лет на службе Ордена. В прошлую среду поступил в больницу в Накано. Не помнит, что он охотник. Не помнит, что такое демоны. Сидит и смотрит телевизор.
- Он в прошлую пятницу не пришёл, - сказал Рю.
- Ты ему звонил?
- Нет. - Рю смотрел на кадр. - Решил, опять кошелёк забыл и стесняется.
Дождь стучал по крыше машины. На кухне Дана выключила свет, и окно погасло.
- Он не трогает охотников, - сказал Рю.
- Так в договоре.
Рю закрыл ноутбук. В машине стало темно.
- Значит, договора больше нет.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге