Ономаст

Часть 1

Ономаст

Марина ушла – ни с того, ни с сего, без всяких объяснений, без единого скандала. Просто пришел домой – а ее нет. И нет, и нет, и нет! И телефон отключен. И подруга Оксана ничего не понимает. И драгоценная будущая теща блеет в трубку, как помирающая коза!

Я невнимательный, да. Я не сразу заметил, что из прихожей пропала ее обувь. Я не сразу догадался открыть шкаф. И посмотреть, что на шкафу, тоже. А там лежал ее большой чемодан на колесиках, в него всю Маринку можно было уложить. Значит, сама сняла этот жуткий чемодан, хотя всегда просила меня, и все в него сложила, и уехала.

Куда?!.

За что?!.

Я перебрал все свои грехи за последнюю неделю. Ни одного конфликта. Все, что ни скажу, возражений не вызывало. Когда я забыл купить кефир и творог – ни слова не сказала; ну, забыл и забыл. Видела, что я устал, и в постели просто отворачивалась лицом к стене, пожелав спокойной ночи.

Сперва я и не понял, какая это беда. Жили мирно, практически не ссорились, так бы и дальше жить. Я привык. Все было хорошо.

С Маринкой было хорошо, спокойно, без Маринки стало плохо. Да, я тугодум. Я не сразу осознал, до какой степени мне ее не хватает. Привык жить с неглупой, хозяйственной, красивой женщиной. Привык, что в холодильнике всегда можно найти что-то вкусное. Привык – вот прихожу с работы, она спросит, как день прошел, я отвечу – да, вроде, ничего. Поужинаем, кинишко посмотрим, или каждый в своем компе – любимый сериал. В душ по очереди сходим, сперва – я, потом – она. Я еще игрушку погоняю, потом ложусь в постель, а там – Маринка.

По-моему, идеально.

Я хотел на ней жениться, да! Не сейчас, немного погодя. Я знал, что мы прекрасно уживаемся вместе и сможем хорошо прожить до гробовой доски. И детей когда-нибудь заведем, все будет, как у людей. Мальчика и девочку.

Меня даже будущая теща вполне устраивала. Спокойная, рассудительная. Чего еще желать?

А Маринка ушла.

Я утром поехал к ней на работу. Так она уволилась! Ничего мне не сказала, просто уволилась. Значит, это бегство подготовила по меньшей мере за две недели. Тут я начал припоминать – в эти две недели она ведь меня ни разу не поцеловала. Ну, подумаешь, не тинэйджеры ведь, чтобы постоянно целоваться. Ужин и завтрак-то все это время готовила!

Нормальная семейная жизнь… Как это теперь говорят – притерлись…

И вдруг, без объявления войны! Хоть бы какой жалкий скандалишко!..

А вот то, что произошло дальше, уже не лезло ни в какие ворота.

Дело в том, что до Маринки у меня не было такой постоянной женщины, которую я бы охотно поселил в своей квартире. Она – первая. Мы прожили вместе два года. Все ведь было хорошо!

И вот она ушла.

У меня есть Семенов, Валька Семенов, мы еще в детском саду на одном горшке сидели. Семенов сказал: напейся до поросячьего визга, а потом выкинь эту дуру из головы. Но у меня с алкоголем сложные отношения, не умею я пить много и радостно.

В общем, было мне плохо, и все это, как я теперь понял, прекрасно видели.

Была у нас в отделе снабжения Аллочка. Мы все подшучивали – ее родители когда-то в честь Аллы Пугачевой назвали, так пусть наконец запоет! Но ей не то что медведь – слон на ухо наступил. Так все говорили. Ну, такая Аллочка, ничего особенного, спокойная, вообще хорошая. Исполнительная, аккуратная. Никакого хватания звезд с неба.

Вот как так вышло, что она осталась у меня ночевать?

И потом как-то так получилось, что она сперва оставалась у меня на выходные, потом поселилась. Я не то чтобы не любил ее – мне с ней было хорошо, ей со мной было хорошо, чего же еще надо? Жениться я, правда, не собирался, ну так и она о свадьбе ни разу не заговорила.

Я к ней привык и уже не обращал внимания на ее нос. Ну, длинноват, подумаешь, событие. Это лишь при первом знакомстве видишь нос и очки. В постель-то она без очков ложится.

Хорошо жили, она нормально готовит, и по хозяйству – шустрая. Маринка, правда, лучше готовила… Даже вместе ездили отдыхать в Крым.

Два года спустя сидим мы, ужинаем, и вдруг она говорит:

- Я так больше не могу.

После чего уходит ночевать на раскладное кресло.

Я ничего не понял. Даже, кажется, подумал, что у нее эти самые дни. Ну, ладно, я же не дурак, соображаю – в такие дни у женщины активизируются все ее тараканы. Ни слова не сказал, не стал усугублять.

Ну, в общем, вскоре Аллочка от меня ушла. Аллочка! Маринка – та хоть красавица была, она всегда всем нравилась, она знала, что всегда найдет себе мужчину. Но Аллочка?!.

Я честно пытался ее расспрашивать: в чем дело, что случилось? А в ответ одно: я так больше не могу. Я ей: но нам же хорошо вместе. А она мне: плохо! Бред какой-то.

Потом была соседка Света. Сперва приходила чаю попить, на бывшего мужа пожаловаться, потом стала оставаться почти на всю ночь – утром ей малыша в садик вести, а садик – какой-то особенный, на другом конце города, так что она в третьем часу от меня уходила, спала дома.

И однажды перестала приходить. Я ей позвонил, а она мне: ты больше не звони, я замуж вышла. Ничего себе, а? Неделю назад мы спали вместе, а сейчас она вдруг замуж вышла! Ну, хочешь врать – ври, твое право.

Семенов, узнав эту новость, сказал:

- Ты таких Светок себе целый батальон найдешь. Я же вот нахожу.

Семеновские женщины – это особая история. Они все старше него лет на десять. Естественно, жениться на них он не собирается. И, скорее всего, это они его находят. А убедить Вальку Семенова можно в чем угодно. Наверно, они ему говорят: ты меня выбрал, ты такой умный! У меня есть бывший одноклассник Юрка – так его подруга при мне только это ему и талдычит: ты умный, ты талантливый, у тебя все прекрасно получается. А он и доволен.

- Да не хочу я никого искать, - ответил я. – Никакой мне батальон не нужен. Нужна нормальная баба, с которой можно жить. А они все какие-то бешеные…

И тут Семенов такое брякнул – я чуть с табуретки не слетел.

- Тебя, - говорит, - сглазили.

- Ты, - спрашиваю, - с дуба рухнул?

- Точно, - говорит, - сглазили. И ни с кем ты жить поэтому не можешь.

- Семенов, - говорю я, - тебя клюнула птица недоперепил? Сглазили! Ты еще скажи – порчу напустили!

Я понятия не имел, что у него башка полна такой ахинеи! А он, оказалось, ходил к экстрасенсу и к сестре своей бывшей тещи, она после того, как у нее муж сбежал, стала крупной специалисткой по заговорам и всякому бабьему колдовству. Другой вопрос – зачем его туда понесло. Но ему внушили, что он жертва сглаза, он поверил и выложил пять тысяч рублей за какой-то идиотский обряд. Внушаемый, блин…

Он всегда был такой. Матушка его, тетя Таня, за голову хваталась: ну, разве можно быть таким доверчивым? И ведь не дурак.

Ну, значит, живу дальше. Жду, пока прибежит обещанный Семеновым батальон. А батальон, похоже, ушел на большие маневры или вообще на войну. И не вернулся. Все твердят, что у нас на одного взрослого мужика приходится по меньшей мере три оголодавшие бабы. Ну и где они?!.

Никто больше не пытается у меня поселиться. В контору взяли каких-то молодых девах, так они на меня даже не смотрят. Я даже сам пытался как-то поприставать, одну повел в обеденный перерыв в нашу кафешку, угостил. Вижу – что-то она недовольна, разговор не поддерживает. Другую пригласил – эта как раз говорящая попалась, только фиг поймешь, о чем это она. Я не сразу понял, что о японских мультиках. Девке по меньшей мере двадцать пять, а она – о мультиках. Значит, и эта не подходит…

И что еще меня раздражать стало – девчонки.

У нас школа поблизости, возле школы – какой-то дворец детского творчества, что ли. И вот по меньшей мере два раза в неделю я их встречаю. Бывает – утром, я на работу иду, они в школу бегут, перекрикиваются и хохочут. Бывает – вечером, из этого самого дворца бегут. Я пакет с продуктами из «Корзинки» домой тащу, они меня обгоняют. Тоненькие такие, ножки – с мой палец толщиной, и бегут мимо меня, как мимо пустого места. Ну, понятно, я для них – старый трухлявый пень, но обидно-то как… вот так и время мимо меня пробегает, и годы мои убегают, и ничего с этим не поделаешь…

И вот иду я по набережной. То есть, как иду? Перехожу от бара к бару, ищу хорошее нефильтрованное пиво. Имею право в пятницу вечером выпить пива? А навстречу мне – Маринка. Прочем не одна – катит коляску с ребеночком, бабы таких называют годовасиками. Ну, думаю, наконец-то набегалась и замуж вышла. А к ней подъезжает на самокате парень лет девяти и начинает ее раскручивать на какое-то хитромудрое мороженое. И тут до меня доходит: батюшки, да ведь десять лет прошло! Даже чуть больше. Десять лет назад она от меня ушла. И вот у нее сын совсем большой, второй – в коляске, кольцо на пальце, все, как полагается.

Десять лет!

Я ее увидел – и она меня увидела, остановилась. Ну, не о погоде же говорить.

И я ее прямо спросил, что это такое было? Что я делал не так?

- А это смотря с чьей точки зрения, - отвечает Маринка. – С мужской – ты все делал правильно. Ты поселил у себя женщину, от которой получал все, что тебе нужно, и развивать эту историю тебе было уже незачем. Подумай сам – какого черта жениться и паспорт пачкать, если и без этой бюрократии с тобой каждый вечер ложится в постель красивая женщина?

- Так, - говорю, - еще раз, сначала. Ты же знала, что мы поженимся.

- Откуда я это знала?

- Разве я не говорил?

- Нет, солнышко, не говорил.

- Значит, хотел сказать. Я же к твоей маме знакомиться ходил…

И вот тут она мне:

- Так, еще раз, сначала. К маме я тебя два раза приводила, один – помочь старую мебель вытащить и выкинуть, другой – привезти ей новый телевизор. На этом основании мы с ней должны были понять, что ты на мне вот-вот женишься?

- Не вот-вот, а со временем…

- Если ты два года откладывал это событие, то мои шансы были на нуле. Но, к счастью, на тебе свет клином не сошелся.

Я понял – мы все это время говорили на разных языках. Но тут уж ничего не поделаешь – такую женщину, как Маринка, сразу подберут.

- А ты-то как? – спрашивает Маринка. – Все еще один?

- Да вот так как-то, - отвечаю. – Не могу найти тебе замену, Мариночка.

Она смотрит на меня как-то странно и говорит:

- А я больше не Марина.

- То есть как?

- Я теперь Инга.

- Почему вдруг Инга?

- Потому что это и есть мое настоящее имя. Мариной я была по ошибке. Как только перестала быть Мариной – сразу встретила Олега. И все у нас сложилось и срослось.

- Ты бы его и так встретила.

- И гипотонию я сразу вылечила. Даже не поняла, куда она подевалась.

- Что?

- У меня всегда было пониженное давление, ты что, забыл?

Я понятия не имел, что у нее проблема с давлением. Может, она и говорила, вспомнить уже невозможно.

- И шрам на спине у меня пропал.

Вот шрам я помнил. Маринка в детстве откуда-то свалилась и попала на ржавый железный штырь, хорошо еще, что жива осталась.

- В общем, все на свете должно иметь правильное имя. СВОЕ имя. А если носишь чужое – не будет тебе удачи. И хуже того – ты вроде вора или воровки. Какая-то женщина должна быть Мариной, а это имя – у тебя. Вот мое освободилось – и сразу же оно перешло к очень хорошей девушке.

- И что, она тут же вышла замуж?

- Наоборот! Сбежала из дома. Ей мать с бабкой соседа в женихи присмотрели, знаешь, такой мальчик из хорошей семьи, что мамочка скажет – то он и делает. Самая гадская порода. А она всегда была тихая, робкая, чуть не позволила себя с ним обвенчать. И тут-то…

Маринка замолчала.

- Что – тут-то?

- Встретила хороших людей. Причем случайно, стояла на почте в очереди за посылкой, ей тетка в окошке говорит: вот тут пишите, имя, фамилия… И она пишет, а сама бормочет: Э-ле-о-но-ра Ко-ва-ле-ва… Вдруг ее по плечу хлопает мужская рука, и незнакомый дяденька говорит: никакая ты не Элеонора. Она испугалась: а кто же я? Он ей: ты Марина, поняла? Марина! И тут у нее словно глаза открылись. Она это так описала: все вокруг было скучное, одинаково тусклое, и вдруг стало ярким. А дяденька ей: когда все наладится, подарочек мне занесешь. Поскольку ты та еще недотепа, то с тебя всего пять тысяч, вот визитка.

- Ни фига себе… - пробормотал я.

- Посылку она домой принесла, собрала сумку, и через полчаса ее там уже не было. Документы поменять, оказывается, не проблема, было бы желание. Теперь живет с хорошим парнем, он яхтсмен, они вместе на яхте ходят, и она счастлива. И характер совершенно поменялся. Пять тысяч рублей она, конечно, занесла. Боялась, что как этот дядька ей имя дал, так и отнимет. Так что, если еще когда встретимся, зови меня Ингой. Пока! Удачи!

Она ушла, а я остался стоять, как фонарный столб.

Надо же, думаю, какая фантастическая ахинея. Главное – Семенову не рассказывать, а то он в эту историю с именами уверует, тогда – пиши пропало. Решит, что он теперь не Валентин, а какой-нибудь Павсикакий.

И, разумеется, я все ему рассказал.

- А, знаешь, в этом что-то есть, - заявил Семенов. – Вот ты у нас – Михаил. Мишка. Топтыгин.

- Ну и что?

- Не знаю. Но тебе, наверно, нужно быть Артемом.

- Совсем ты сдурел. Чем плохо быть Михаилом?

- А чем хорошо? Тебе когда в последний раз зарплату повышали? И телефоны у тебя не живут. То на камень уронишь, то в ванне утопишь. Ты на них уже кучу денег протратил.

- А ты свой смартфон вообще в магазине на кассе оставил.

- А ты вспомни свои приключения с «белочкой»! Сколько она из тебя денег выкачала?

Это он про мою машину, старый «гольфик» невнятно-серого цвета, который еще Маринка прозвала «белочкой». День, когда я его продал, был чуть ли не самым счастливым в жизни.

- А ты даже права получить не удосужился. Два раза ведь платил за курсы, и что?

- А ты когда отпуск летом получал? А?..

В общем, он меня разозлил. И на следующий день я пошел к своему начальству, Стасову, – просить о прибавке.

Вот там, в кабинете Стасова, я вдруг понял одну вещь. Когда он скучным голосом спросил, за какие трудовые подвиги давать мне прибавку, я уставился на него и увидел вместо лица каменный блин.

Как нужно говорить с каменным блином, чтобы он тебя услышал и понял? Нужно спокойно перечислить ему все, что мной сделано за последние полгода? Или треснуть кулаком по столу? Или пожаловаться, что на лекарства денег не хватает? Что нужно сделать, чтобы блин стал человеком?

Так что – он всегда таким был, а я не замечал, что ли?..

Начальство было, в сущности, неплохое. Виктор Иванович. Стасов. Лет под полтинник. Лысый. Пьет в разумных пределах. Женат, двое детей, оба… обе?.. Кто там у него, мальчики, девочки?..

Каменный блин.

Весь остаток рабочего дня я наблюдал за нашей командой. Как-то же смогла Юлька убедить его, что ей нужна прибавка. И Рома как-то сумел ему объяснить, что хочет работать не в отделе сбыта, а у нас, в техподдержке. Как это у них получилось? Они что, какие-то особенные?

Юлька самая обычная. Когда вечером все идут с работы, таких Юлек по тротуару – косяки, все в одинаково коротких офисных юбочках, все с похожими стрижками. Рома… Ну чем, чем отличаются друг от друга высокие тридцатилетние парни в очках?..

А потом за четверть часа до конца рабочего времени я разозлился и сел гонять танчики. Думал, сорву злость, подбив парочку вражеских. Но не получилось.

И наконец-то я убедился – со мной что-то не так.

Я не такой, как все.

У меня две руки, две ноги, два уха… Но я не такой, как Ромка и даже как Семенов.

Почему?

Советоваться с Семеновым я не стал – пошлет либо к экстрасенсу, либо к психотерапевту. А я о них читал. Уложит такой тебя на кушетку и станет спрашивать, любила ли твоя бабушка соленые огурцы. Наверно, нужно, чтобы со мной кто-то поговорил. Но не психотерапевт!

И я вспомнил Маринку, которая теперь Инга.

Она не сама додумалась имя менять. Кто-то ей эту систему объяснил. С кем-то она поговорила, рассказала обо мне, наверно…

Откуда-то она ведь знает про ту Элеонору, которая стала Мариной!

Мне ведь немного нужно. Пусть научат, как говорить с начальством!

С Аллочкой мы все это время почти не разговаривали. Во-первых, не о чем, а во-вторых – зачем? Здоровались, правда. Мы ведь без битья посуды расстались.

И вот стоим мы с Юлей в нашей курилке, смолим потихоньку. У нас обеденного перерыва нет, каждый имеет свои законные полчаса, можно вовсе не пообедать, а уйти пораньше. А мы старались поесть быстро, чтобы потом минут десять посидеть в курилке. Смолим, значит, кости ближним перемываем, и вдруг она говорит:

- А ты знаешь, что наша Аллочка уезжает в Швейцарию? Уже подала заявление, с завтрашнего дня увольняется.

- Замуж, что ли, туда выходит? – спрашиваю.

- Нет! Ее туда берут в хор!

- Куда-а-а-а???

И тут выясняется – у нее, оказывается, музыкальное образование и хороший голос. Просто мы ничего в голосах не смыслим, нам казалось – пищит, как несмазанная дверь. Ей как-то на это намекнули, посмеялись, и она при нас больше не пела. И вот она познакомилась с какой-то теткой из Швейцарии, и та ее туда забирает. Аллочка будет петь в хоре, еще – в церковном хоре, ассистировать на уроках вокала, ездить с гастролями по всей Европе. И, чего доброго, наконец-то выйдет замуж.

Надо же, думаю, сколько с ней прожил, а про музыкальное образование не знал. И голос – как голос…

- А самое интересное – вся эта радость началась, когда она покрестилась, - говорит Юля. – Что-то накатило на нее, пошла в церковь и покрестилась. Так что теперь она даже не Алла.

- А кто?

- Илария. Только ты никому не говори.

И тут меня осенило – так вот где имена меняют!

Ничего не сказав Вальке Семенову, отправился я в церковь. Впервые в жизни. Подкараулил дедушку в мантии и говорю ему:

- Святой отец!..

А он мне:

- Тут так обращаться не положено, это у католиков святые отцы, а я просто отец Амвросий, говори мне «батюшка», этого хватит.

Я ему и сказал, что хочу покреститься. Он затеял разговор – хотел понять, для чего мне это. Я сперва признался, что ни в какого бога не верую, потом – что нужно имя поменять.

- Крестить тебя я не стану, - сказал этот отец Амвросий. – У тебя какая-то мутная магия на уме. Выбрось ее из головы, слышишь? И чем тебе твое имя не угодило? Это архангельское имя. Ты хоть знаешь, что есть архангел Михаил?

- Может, это имя кому другому удачу принесет, а я его зря занимаю, - ответил я.

И тут он задумался.

- По-твоему, количество имен в мире постоянно? И должно всегда быть, скажем, двести тысяч Михаилов? И Михаилом можно называть, когда имя освободится?

- Откуда я знаю! Может, и так.

- Сам додумался?

Вот тут я уже не знал, что ответить. Вроде бы сам – а вроде с Маринкиной подачи.

- Хорошо. Вот недавно вдруг вошло в моду имя Богдан. То не было ни одного, а то – все хотят, чтобы дитя окрестили Богданом. Это как понимать?

- Может, имя отдыхало, сил набиралось? А теперь ему дети понадобились?

- Иди, иди отсюда! Вот эзотерики мне еще не хватало! Мало мне дур, что приходят, чтобы через крещение порчу снять!

Он не то чтобы меня выпроводил, а показал, что говорить об именах больше не желает.

В церковь я пошел в воскресенье днем. И днем же оттуда вышел, причем в самое обеденное время. Жрать захотелось – прямо сил нет. Иду по Речной и головой верчу – ищу хоть какую забегаловку. Готов беляши с кошатиной сожрать. И вижу вывеску – «Прасад». Притормозил…

Выходят оттуда два… две… не понять! В каких-то желтых юбках! И бусы на шее. И пятно на лбу у каждого… каждой?..

Тут до меня дошло – это же кришнаиты. И у них тут, похоже, едальня.

Любопытно же! Зашел и обалдел.

Там длинная стойка со всякими мисочками, судки с горячим, парень накладывает на тарелки и выдает. За кассой сидит женщина в индийском сари, гладко причесанная, тоже с пятном, и эта женщина – наша бухгалтерша Катя, которую мы два года назад на пенсию провожали. Ну, разве не бред?

Я подошел, поздоровался. И, поскольку с пожилыми дамами разговаривать научился, сообщаю:

- А вы, Катенька, совсем не изменились.

- А я больше не Катя.

- А кто же?

И тут она не произносит, а выпевает слово, повторить его я бы и за деньги не смог. Именно выпевает. И вдруг я понимаю, что повторить-то не могу, а пропеть «ля-ля-ля» - могу. Более того – я слышу эхо этого слова, как будто оно от потолка отразилось.

А ведь я отродясь не пел. И желания такого вообще не было. Нет, вру, пел – когда наш коллектив в целях сплочения год назад вывезли на пикник. Мне потом про это рассказывали – чуть со стыда не сгорел.

Бывшая Катя помогла мне составить из всех этих мисочек и судков настолько сытный обед, что я его еле доел. Я думал, если кришнаиты вегетарианцы, то питаются впроголодь, какая сытость от растений? Оказалось – такая, что меня прямо за столом разморило, и я чуть не заснул.

Потом я вышел на Речную и понял – нужно как следует прогуляться, чтобы все эти салатики с жареными овощами как следует утряслись в желудке. И вышел я на нашу набережную. Она у нас длинная – пока из конца в конец пройдешь, опять проголодаешься.

Иду – а мне навстречу, как и полагается в воскресенье, родители с детишками. У нас к набережной примыкают всякие детские площадки, там же кафешки, в которых четыреста сортов мороженого.

Иду…

И вдруг мне становится страшно. Дети-то все одинаковые!

На них на всех какие-то пестрые одежки, а лица – с вытаращенными глазами и открытыми ртами. Одинаковые, чтоб я сдох!

Смотрю на взрослых. Вижу ровный строй моих начальников. Головы – каменные блины.

Я зажмурился до дрожи. Открыл глаза – вроде бы люди идут, вроде бы разные, но я не уверен.

Попытался осознать, что в них разного. Первое – цвет штанов. Так, длина штанов… Юбка! Единственная на всю набережную!

Я понял – дело не во мне, дело в них. Они сами хотят быть одинаковыми. И я – тоже.

Я хочу быть одинаковым.

Я хочу жить, как все. Чтобы дома была женщина, чтобы когда-нибудь мы с ней поженились и завели детей. Чтобы зарплату прибавили. Чтобы слетать со своей женщиной летом в Турцию. Чтобы – как все.

Так, сказал я себе, так, что в этом плохого? Я что, резать маленьких детей хочу и жарить их себе на обед? Я хочу жить нормальной жизнью…

Если бы Аллочка вернулась, я бы, наверно, на ней женился. Она тоже хотела быть, как все: чтобы свой муж под боком, своя квартира…

А теперь поет в хоре и катается по всей Европе!

Иду, значит, и думаю – почему я так плохо с Маринкой поговорил? Мог бы спросить, за кого вышла замуж, где работает. Ведь сразу, сразу выскочила!

Кто он? Чем он лучше меня?

Иду и думаю. Ничего себе воскресенье выдалось – все нормальные люди пиво пьют, а я думаю. И, главное, о чем? Вообще непонятно о чем. И даже перестал людей замечать – так самозабвенно думаю.

Даже забыл, что хотел позвонить Семенову. Мы же договаривались вместе пивка выпить.

Иду, значит, а по реке параллельно мне идет речной трамвайчик, мой ровесник. Там музыка играет. Вспоминаю – где-то слыхал, что эти трамвайчики можно нанять, чтобы на них свадьбу отпраздновать, и хоть целый день катайся, были бы деньги.

Музыка там, на свадьбе, какая-то совсем древняя, наверно, дед с бабкой женятся…

И тут слышу:

- Мишка!!!

Я чуть не подпрыгнул.

А это, оказывается, Валерка, одноклассник. Катит коляску, рожа довольная.

- Мишка, - говорит, - это ж надо, где встретились! В одном городе живем, сто раз могли в центре встретиться, а вот ведь – на набережной!

- Твой? – спрашиваю, показывая на коляску. Что там в ней лежит – не понять, мальчик или девочка, но как-то правильнее предположить, что сын.

- Мой! – с гордостью отвечает Валерка. – Вот, дождался!

- Как сына назвал?

- Сына?! – тут он как заржет. – Мишка, это внук! Представляешь? У меня – внук! Лелька в девятнадцать замуж выскочила и сразу родила! Мишка, я дед!

- Ты, наверно, один из всех наших – дед.

- Почему? Толян тоже рано женился, стал дедом. Настя – давно бабка. Ты что, ни с кем из наших не пересекаешься?

А я пересекся с речным трамвайчиком, где деда на бабке женили. Выходит, и мне пора жениться на какой-нибудь бабке. И чтобы на свадьбе играла музыка времен первой мировой.

Так это что же – молодость кончилась?

Я же всегда был молодым, я должен быть молодым. Мне всего сорок три.

И Валерке – сорок три…

Я пристально посмотрел на него. Лицо как лицо, молодостью не блещет, старостью не поражает. Ну, нормальное лицо женатого мужика, которому некогда думать о глупостях. У него дети, внук вон родился, у него жена… тоже, наверно, ей чуть за сорок, если бабушка…

Располнела, красит волосы… грудь уже никакая…

Он каждый вечер ложится в постель с бабушкой. А я? Нет, я с бабушкой не лягу, как-то оно стремно, а с кем?

После Светки у меня ведь никого не было.

Вот ведь оно как…

Свадебный трамвайчик плыл себе и плыл, Валерка укатил коляску с внуком, а я брел по набережной со скоростью километр в час. Брел и думал: а вот любопытно, у всех Михаилов так странно складывается жизнь, или я – единственный? Но если я не Михаил, а на самом деле Владислав, то как складывается жизнь у прочих Владиславов?

Маринка заразила меня этой умственной игрой с именами. И я уже никуда не мог от нее деться. Вот Валерка – ему хорошо, он доволен, значит, ему досталось его собственное имя. А у Семенова вечно какие-то болячки. И ростом он не вышел, и в плечах узковат, и может хоть казан плова в одно рыло съесть, а веса не прибавляется, он тощий, будто его голодом морят. Значит, он – не Валентин? Нужно найти хоть одного Валентина, чтобы потолковать… Но где гарантия, что он – настоящий Валентин?

У Семенова для таких рассуждений было хорошее слово «метафизика».

Иду я, значит, погруженный в метафизику, и краем сознания воспринимаю музыку времен первой мировой. А она, музыка, идет таким ровным фоновым потоком, и никакого смысла в ней нет. Бывает музыка, когда сплошной ритм и ничего больше, так в ней, наверно, какой-то физиологический смысл есть. Или Бах с Бетховеном и прочими классиками. Что-то же они в свою музыку вложили, раз их сделали классиками.

И вдруг из этого потока выплескивается набор звуков. Их немного, пять или шесть, но они так друг за дружку зацепились, что я даже остановился. И попытался в голове их повторить, но не вышло.

Ну, нет у меня музыкального слуха. И способности понимать музыку тоже нет. Но эти звуки – они так один из другого вытекали…

Я шел по набережной, убеждая себя, что объелся в «Прасаде» и должен выгулять свой переполненный желудок. А на самом деле я шел вслед за речным трамвайчиком. Я хотел, чтобы тот дедусь, которого наняли в диджеи, еще раз прокрутил музыку, в которой эти звуки.

Потом в футляре на поясе запищал смартфон, и Валька Семенов спросил, где я шатаюсь, ведь он сидит у себя наедине с двумя фуфырями живого пива. Я вспомнил – точно, собирались пивом побаловаться. Проснулась совесть, я развернулся и пошел к трамвайной остановке.

Но пиво мне впрок не пошло. Я все пытался вспомнить те звуки.

А наутро уже был понедельник.

На работе меня ждали каменные блины.

И всем этим блинам я был почему-то нужен. Я?.. Им был нужен Михаил!

- Миша, ты всех записал на инструктаж?

- Миша, тебя ждут в реализации!

- Миша, это не ты ключи потерял?

- Миша, беги сюда живо!

- Миша, тут к тебе энергетики просятся.

И он, Михаил, проверял список на инструктаж, бежал ругаться в реализацию, отказался признавать своими ключи, разбирался с энергетиками. Он, Михаил. А я наблюдал за ним и удивлялся – неужели всем Михаилам приходится бегать с этажа на этаж, делая работу, за которую платят мало денег? Нет же, должны быть Михаилы-банкиры, просто обязаны! Михаилы-актеры должны быть. Имя им не мешает. Может, даже помогает…

К вечеру я созрел.

Решил, что буду Владиславом.

Мать мне рассказывала, что хотела назвать в честь покойного деда, но ее отговорили: если дед помер не своей смертью, то это плохая примета. А он действительно помер не своей смертью – под грузовик попал. Мать еще вот что сказала: когда я был у нее в животе, она со мной разговаривала и называла Владиком. Так, может, мне и следовало быть Владиком?

Нужно было спросить у Маринки, меняла ли она паспорт, или как-то иначе сделалась Ингой. Но я тогда не догадался.

- Ложись спать, Владислав, - сказал я себе. – Утро вечера мудренее.

И потом, когда уже лег:

- Спокойной ночи, Владислав!

Утром я не сразу вспомнил, как меня звать. Но когда электрочайник закипал, я уже бормотал:

- Сейчас Владиньку кофейком напоим с бутиком… А вот и колбаска… Сейчас Владиньке бутик слепим, с белым хлебушком…

В этом была какая-то несуразная правда. Если я как Владислав появился на свет вчера, значит, я еще младенец. Ну, не совсем младенец, если пью кофе с бутербродами, но вроде того.

А вот от имени «Михаил» следовало как-то избавиться. Я поступил просто – написал его на бумажке, а бумажку выкинул в окно. Пусть летит к тому, кто должен быть Михаилом, хотя сейчас он – Николай.

Собираясь на работу, я подумал: блин, ведь все будут звать меня Мишей, придется откликаться. Выход из положения нашел, но не сразу: пусть я буду Владислав, временно исполняющий обязанности Михаила.

И я пошел привычным маршрутом…

Продав машину, я сперва чувствовал себя в городе как-то странно, потом понял – вместо того, чтобы объезжать три квартала, торча перед светофорами и тратя на это десять минут, я могу спрямить путь наискосок через квартал и потрачу пять минут. И без малейшей нервотрепки. И без проблемы с парковкой.

На работу мне добираться пешком – ровно двенадцать минут. Если есть настроение – могу выйти чуть пораньше, чтобы позавтракать в пирожковой, она с восьми открыта. Заодно там можно взять ватрушек на ужин.

Иду я, стало быть, в сторону пирожковой, и вдруг ноги сами замедляют шаг, сами подносят меня к витрине. Я останавливаюсь, не понимая, что мне в такое время суток нужно в обувном магазине, и вдруг осознаю: да это же магазин музыкальных инструментов. И говорю себе: ну, Влад, ты даешь! Не за одну же ночь тут эти инструменты поселились, сперва обувь выехала, потом магазин стоял закрытый, его наверняка ремонтировали, потом инструменты въехали, а я пробегаю мимо, ничего не замечая.

Так вот, стою я перед витриной и смотрю на маленькую скрипочку, которая мне совершенно не нужна. Смотрю – а во мне два желания одновременно рождаются. Первое – послушать что-нибудь в скрипичном исполнении, второе – разгромить витрину и сломать скрипочку о колено. Отродясь я музыкальных инструментов не ломал, ну, может, в детстве какую-нибудь пластмассовую дудку.

Влад, говорю я себе, идем ловить птицу недоперепил. Без нее не обойтись.

И внутренний Влад отвечает: сперва сходим на работу, птица будет вечером.

Думаю, многим мужикам знакомо это странное ощущение, когда выпил больше, чем мог, но меньше, чем хотел. С Семеновым такое часто случается, со мной – куда реже, я малопьющий. Нет, не так. С Михаилом это реже случалось, а как относится к спиртному Влад – я еще не знаю.

Так что отлипаю я от витрины, пока глас рассудка еще действует, и иду на работу.

И меня обгоняет стайка девчонок.

Я смотрю на их узенькие спинки, обтянутые разноцветными маечками, на длинные мелькающие ножки, и понимаю – не догнать уже, не догнать. А одна… темненькая, с волосами до лопаток, в белых туфельках на загорелых ножках…

Те самые девчонки, что учатся где-то по соседству.

Не догнать!

Иду дальше, желаю пирожков и ватрушек… И вдруг понимаю, что на самом деле мне нужна пицца размером с колесо от самосвала.

Пиццерия поблизости есть, называется «Римские каникулы». Хозяин – мой бывший сосед Лева. Он даже пару настоящих итальянцев привез – правда, не из Рима, а из Неаполя, если не врет. Пиццы они пекли неплохие, но какие-то неправильные. По здешним понятиям, слой теста должен быть минимальный, а у них- чуть ли не сантиметровый. Но одной такой хватит и на завтрак, и на обед.

Подхожу. Ну здрасьте вам! От «Римских каникул» осталась одна вывеска. Прогорел, значит, Левка… Печально. Ну, выбора нет – спешу в пирожковую.

Тот рабочий день был почти обыкновенным. Ближе к вечеру позвонил Валька Семенов. Он утром обнаружил на лестничной клетке у своей двери кучку земли. Приехав на работу, он вместо того, чтобы честно трудиться, лазил в Интернет – когда завотделом не видел. И вот он понял, что ему подбросили кладбищенскую землю.

- А я, дурак, так ее там и оставил! Ее, оказывается, нужно было смести на кусок картона веником, который потом – сжечь! А землю – выкинуть туда, где люди не ходят! – проповедовал он.

- И точно, что дурак, - сказал я. – Ну вот кто ради тебя потащится на кладбище?

- Я знаю, кто! Арина!

Валька, в отличие от меня, был официально женат и десять лет назад развелся.

Ему повезло – в него вцепилась мертвой хваткой толстушка, увидевшая в нем единственный шанс хоть немного побыть замужней дамой. И она была на все готова ради фаты и этого жуткого белого платья, с юбкой – полтора метра в диаметре. Сидело оно на ней… ох, лучше не вспоминать, как оно на ней сидело…

Я знал, что Арина вышла замуж вторично, родила вдобавок к Валькиному чаду еще одно, а Вальку если и вспоминает – то как страшный сон. Они действительно были такой нелепой парой, что все только пальцем у висков крутили. И чем еще мог кончится брак по случаю беременности?

Тогда я еще удивлялся – как ей удалось его на себе женить? Тогда я еще не понимал, какой он внушаемый.

- Думаешь, она о тебе помнит?

- Как еще помнит! Знаю!

- Откуда?

- Она ко мне ночью приходит! Ну, снится.

Хотел было я сказать: так это ты, мил-человек, о ней помнишь. Но не стал. Чего мне с Валькой ссориться?

Договорились встретиться завтра в пивном баре. На том и расстались.

Но смартфон я положил не сразу. Что-то в нем еще звучало, что-то пробивалось ко мне…

Я старательно вслушивался. Очень далекие звуки то возникали, то пропадали. Смысла в них не было никакого. Ведь обычно, даже когда всего четыре ноты подряд – в них уже есть смысл, с ними уже можно работать, можно продолжить их мысль, завершить, понять, как она может развиваться дальше. Определиться с размером, понять, где там нужна пауза. Опять же – если ты не ученик, для которого метроном – царь и Бог, то вскоре поймешь, какие доли секунды в ноте и в паузе сделают фразу выразительнее… и она начнет дышать…

- Миша! Миша, к Виктор-Иванычу!

Поскольку я временно исполнял обязанности Михаила, то сунул смартфон в футлярчик на поясном ремне и поплелся к начальству.

- Опять, - сказало начальство. – И ты еще хотел прибавку к зарплате!

У нас есть филиалы за городом. Если на инструктаж не придут люди из центрального офиса – беда невелика, их ошибки я сам на месте могу исправить. А вот если не приедет старый дурак Онищенко из Ключевска, то будет плохо. А он, даже если за ним прислать личный самолет, не явится, потому что не хочет обременять свою единственную голову всякими новшествами. И ему все сходит с рук, потому что он досиживает до пенсии и занимает место, которое следовало бы отдать Кириллу Овсянникову!

- Да, я хотел прибавку к зарплате за вредность, - ответил я. – Потому что я регулярно подчищаю то дерьмо, которое навалил Онищенко. И он знает – все его ляпы не дойдут до вас, потому что есть такой идиот Михаил Макаров, который молча сам все сделает и никому на него доносить не станет.

Я спокойно мог называть Михаила Макарова идиотом. Теперь – мог.

- И если он не приедет на инструктаж, ругать будут Макарова, а не его. Он это прекрасно знает!

- Ты же понимаешь – ему до пенсии всего полтора года… - это уже начальство пошло на попятный.

- А мне плевать. Мне надоело подчищать дерьмо. Или ставьте на его место Кирилла Овсянникова, или – прибавка к зарплате.

- Или?..

- Или я ухожу. Надоело, понимаете?

- Да куда ж я его дену?

- А куда хотите.

После чего я вышел из кабинета. Пусть увольняет Михаила Макарова. Имеет право!

Хотел бы я посмотреть, кто стал Михаилом. Ведь досталось же кому-то это имя.

Я спустился к себе в закуток, сел и задумался о будущем. Ведь должно быть у Владислава хотя бы будущее, раз уж нет прошлого.

Скрипочка?..

Нет, осваивать скрипочку, пожалуй, уже поздно. А вот флейта… Я видел на набережной девушку, которая играла на флейте что-то совсем уж древнее… Гайдн… соната ми-бемоль мажор… простенькое переложение темы…

Флейта! Что-то было с ней связано, с ее печальным голоском. Где-то когда-то…

Запищал смартфон. Я даже не стал его добывать из футляра. Только вдруг удивился – какой же мерзкий у меня рингтон. От такого рингтона и зубы могут заболеть.

- Миша! Тебя к начальству!

Я пошел.

- Что трубу не берешь? – спросил Виктор Иванович. – Я сказал Онищенко: если он пропустит еще один инструктаж, переведу в вахтеры.

- Он пропустит.

- Ну, будет вахтером.

- Он не поверит.

- Это почему?

- Он уже по меньшей мере пять лет вам не верит.

После чего была блистательная пауза. Виктор Иванович вспомнил, что уже не раз предупреждал Онищенко о грядущих неприятностях.

- Жаль старика… - тихо сказал он.

- Онищенко не старик, а паразит. Паразитирует на всех, кто с ним работает. Мне тоже было его жаль.

- Ясно.

- Возраст – не индульгенция.

- Ясно. Буду думать.

Я вышел и уже на лестнице сам себя спросил: Влад, а что такое индульгенция?

Там, на лестнице, я встретил Юлю.

- Мишка, чего он от тебя сегодня хочет?

- Хочет, чтобы я продолжал нянчиться с Онищенко.

- А ты?

- А я не хочу. Надоел. Проще мне уйти.

- Ты что?

- Мне не место с ним в одной музыке.

Юля как-то странно на меня посмотрела.

- Хорошо сказано, нужно будет запомнить… Покурим?

- Можно.

И мы пошли в курилку.

Я привык и к курилке, и к Юле, но вдруг ощутил – они стали для меня чужими. Возник какой-то катастрофический разлад между миром моей фирмы и моим миром. Раньше так не было. Как будто, играя по одним и тем же нотам, то ли я убежал на полтакта вперед, то ли фирма отстала.

Потом я шел домой и остановился возле витрины со скрипочкой. Проснулась ненависть. И только тогда я впервые задумался: а чье же имя мне досталось? Чье имя я взял без спроса, только потому, что мама когда-то хотела назвать меня Владиком?

Дома я стал искать себе новый рингтон. И не мог! Ни одна музыкальная фраза меня не радовала. Хоть прямо ставь «Dies irae» из моцартовского «Реквиема».

И могло ли быть так, что носитель имени отказался от него точно так же, как я от имени «Михаил»? Написал на бумажке, пустил по ветру?

Но я не ловил никаких бумажек.

Перебрал по меньшей мере полтораста рингтонов. Все они меня дико раздражали. И тогда я вспомнил свадебный кораблик.

Что это было такое?

Я не мог воспроизвести фразу, в голове осталось только ощущение этой фразы, она пролетела сквозь меня, задев струны, струны отозвались, но они не имеют памяти.

Но если бы она вновь прозвучала – хотя бы намеком в потоке звуков, я бы ее узнал.

*

Бывает же так, что в человеке вдруг проснулся талант?

Бывает.

Ну да! Рожки прорезались!

Бывает же так, что он не спятит, а научится жить с этим талантом?

Сам научится?

Бывает. Но редко.

Интересно наблюдать за этим человеком.

Нас мало, и если окажется, что он умеет подключаться, надо забрать его к себе.

Пока он не натворил глупостей.

Он может быть полезен, очень полезен.

Но лучше, чтобы это было случайностью. По принципу: бывает, что и слепая курица зерно находит.

Нас мало, но мы… мы люди деловые…

А он?

*