Они купили два флакона счастья...

Глава 1

— Это грабеж! Счастье не может столько стоить!

— Двести, и ни монетой меньше. Ты хоть знаешь, как сложно достать что-то настолько яркое?

— Мужик, уступи хоть немного. Мне позарез нужен флакон счастья.

— Могу продать удовольствие за полторы, либо десять капель горя за сотню.

— Далось мне твое горе. Счастье нужно. Счастье!

— Тьфу, из тебя ещё злоба не выветрилась. Проспись, а потом приходи.

Продавец захлопнул белое окошко, тотчас слившееся с белой стеной на белой улице. Бурление, постепенно ослабевающее в груди, словно яд разъедало пищевод, и Джим впитывал каждый миг этого чувства. То, как учащалось сердцебиение. То, как подрагивали пальцы, сжимаясь в кулаки. То, как пересыхало в горле. То, как сбивалось дыхание. То, как сужалось зрение до объекта злобы. То, как воображение рисовало картины мести. Всё это Джим жадно поглощал, как очередную таблетку вдохновения или капли огорчения, распространение которых запрещалось Чистым Государством.

В Безмятежном городе должны были царить благодать и спокойствие. Здесь не совершались преступления, не гремели войны, не вспыхивали болезни; не было ни боли, ни злобы, ни страха, ни горя. По белым улицам ходили люди в белой одежде, белое солнце освещало белую кожу, а белые облака отбрасывали белые тени. Лица всех вокруг застыли в восковых масках, ведь чистота распространялась не только на негативные эмоции, а на все подряд. Высший Суд запретил радость, вдохновение, удовольствие, восторг.

Разрешили только безмятежность.

Когда-то давно, когда ещё люди ссорились из-за клочка земли, обидных слов или неразделенной любви, Пацифист — да пребудет он в вечном спокойном сне — решил всех помирить. Он понял, что корнем зла были не территории или блага, а людские чувства. Будучи человеком гениальным и практичным, он решил их убрать. Если не было ничего, побуждающего к действию, то не было и действия — так он считал. Пацифист изобрел лекарство. Сперва он вколол его себе, затем своей семье, а после — распространил по всему миру. Не прошло и ста лет, как понятие бедствия исчезло, а вслед за ним пропали горе и скорбь.

Мир перешел к новой эре. Эре Чистоты.

Теперь, триста лет спустя люди разучились чувствовать, ведь их далекие предки получали чудесное лекарство, а родители и бабушки с дедушками выросли в мире тотальной безмятежности. Никто уже не знал, как появлялись эмоции. Никто не стремился чувствовать. Каждый спокойно трудился на благо общества, как идеальный механизм. Это и составляло трехсотлетний мир, где люди с младенчества вкладывались в его поддержание.

Так говорилось в пропаганде на каждом углу.

Джим пристрастился к эмоциям в подростковом возрасте. Он плохо запомнил, где нашел ампулу, но, впервые испытав страх, не смог забыть этого чувства. Того, как напрягся живот, как кровь ударила в голову, как сжалось горло и вспотели ладони. Иногда он до сих пор чувствовал те отголоски, когда искал нового поставщика запрещенного товара, но подлинные — яркие — эмоции не рождались сами по себе.

Наверное, его мозг уже был необратимо поврежден чувствами, ведь когда ему назначили жену, он ощутил внутри что-то. Какой-то червячок шевельнулся в груди, щекам стало жарко, а руки и ноги будто захотели начать собственную жизнь. Глядя в безмятежные глаза Аделины, Джим мял ткань рукавов, заикался и говорил какие-то глупости, которые можно было воспринимать только под ударной дозой счастья. Не меньше трех ампул за раз, да.

Аделина точно ничего не заметила. Она монотонно назначила дату росписи — устаревшего ритуала, ныне ставшего чисто бюрократической проволочкой, и Джиму показалось, что мозг выскочил из черепа. Когда они разошлись, он зачем-то подпрыгнул, хлопнул в ладоши, а губы растянулись в стороны. Теперь он считал дни до важного события и хотел осчастливить красавицу Аделину. Вот только поставщики заломили такую цену, что почти поставили крест на чудесном плане.

Петляя по белым улицам и избегая патрульных блюстителей морали, Джим потихоньку смещался к особой зоне. Месту, о котором никто не говорил, из которого редко кто возвращался и которое внешне ничем не отличалось от остальной части Безмятежного города. Сердце знакомо затрепетало в груди, но слабенько, без огонька. Джим поглядел по сторонам, но благочестивые граждане предпочитали не замечать вопиющего нарушения устоев. Они отводили глаза, отворачивались, будто его не существовало, и пеклись только о собственной внутренней гармонии.

Мертвецы. Все они напоминали ходячие трупы, у которых годами не циркулировала кровь по венам.

Новое непонятное ощущение прокатилось по Джиму, как дождевая капля по окну. В животе что-то перевернулось, рот наполнился слюной, а уголки губ поползли вниз. Захотелось скривиться и пробормотать: «Фу, ну и гадость», но точного описания явлению дать не получалось. Это был не страх, не горе и не счастье — их Джим принимал не раз и знал эффект. Возможно, так выглядело разочарование? Или, быть может, отвращение? Нет, наверное, до него добрался отголосок любопытства, на которое ему никак не хватало денег. Джим пообещал себе, что после росписи с Аделиной накопит нужную сумму, чтобы сверить ощущения.

Очередной белый проулок встретил его тишиной. Постепенно городские жители куда-то исчезли, а блюстители морали словно специально обходили его стороной. Среди чистых стен одинаковых белых домов появилась дверь, на полтона отличающаяся по цвету. Если бы Джим не знал, что искать, то спокойно прошел бы мимо. Сглотнув вязкую слюну и вытерев ладони о штаны, он постучал.

— Чего надо? — прозвучало с той стороны, когда отворилось маленькое окошко, и оттуда высунулся старик. В животе снова перевернулось. Старик был таким… грязным. Непричесанный, в ужасной темной одежде и с какой-то мерзостью на лице, которая складывалась в рисунок, он отталкивал одним своим видом. Лишь цель добыть подарок для Аделины удержала Джима на месте.

— Мне нужно кое-что купить. Я слышал, вы этим торгуете.

Старик приподнял бровь. Его лицо совершенно не походило на восковую маску спокойствия.

— Кто тебе рассказал про меня?

— Торговец на третьей улице. Я часто покупал у него таблетки страха и флаконы счастья.

— Чего у него не купил что надо?

— Дорого.

Старик растянул губы и резко выдохнул, отчего Джим ощутил, будто ему в грудь иголку воткнули. Щекам стало горячо.

— Ну, проходи. У меня есть много интересных препаратов. Только учти, что, если расскажешь обо мне блюстителям, следующей же ночью лишишься головы.

Джим сбился с шага. Мурашки пробежали по спине, так сильно напоминая страх, что он почти поверил, что смог вызвать его сам. Однако голос не задрожал, а наполнился звоном весенней капели.

— Вы мне угрожаете?

Старик рассмеялся. Рассмеялся!

— Чего ты радуешься, дурень? Бояться же надо.

— Я боюсь. Кажется.

— О, неужели? Принял таблетку страха перед выходом?

— Нет. Оно как-то само получилось.

— И при этом продолжаешь радоваться, как щенок. Ты мне нравишься, парень. Садись, хочу с тобой поговорить.

Старик махнул рукой, и Джим точно прозрел. Он не заметил, как оказался посреди темной комнаты, заставленной мебелью всех цветов. У стены нашелся коричневый диван, рядом с ним стояли два синих кресла, черный столик с желтым чайным набором и неопределенного вида штука, раскрашенная в красно-серебристый. У другой стены нашелся книжный шкаф, где расположились старинные бумажные издания. Они либо сохранились с тех времен, когда информацию печатали на страницах, а не загружали в виртуальные облака, либо просто были сделаны в духе ушедшей эпохи. Стена напротив входной двери была чисто белой. На ней висели картины. Точнее, Джим думал, что это были картины, ведь видел такое только в учебниках по истории. На полотнах изображалась в основном природа — зеленые леса, голубое море, желтая пустыня. Под ногами нашелся простой бежевый ковер. В комнате также находилась дверь, но куда она вела, оставалось загадкой.

От обилия цветов у Джима закружилась голова. Он давно не видел столько грязного в одном месте и почему-то не отводил взгляд от благородной белой стены, варварски завешанной картинами. Оплот чистоты пострадал, но не сломался.

Джим сел в кресло, едва подавив желание проверить, не перетек ли синий цвет на его белый пиджак и не напал ли бежевый на его белые туфли. Старик, одетый во все черное, хрипло рассмеялся. Он сел напротив, налил чаю — не той прозрачной теплой воды со сладковатым привкусом, а настоящего ароматного коричневого отвара — и молча стал наблюдать. Джим почувствовал себя странно. Словно он внезапно оказался в больнице под присмотром оравы врачей, которые решали, стоило ли его спасать или следовало погрузить в бесконечный безмятежный сон.

Хотелось ерзать на месте, вертеть головой, щелкать пальцами, чтобы разбавить тишину, но он силой удерживал себя на месте. Он тоже наблюдал за стариком.

Тот словно залпом выпил ведро всевозможных эмоций, поэтому менял их одну за другой. То посмеивался, как от радости, то качал головой, как от грусти, то цокал языком, как от злости. Джим даже не знал, что можно было переживать столько чувств сразу, ведь и одно утомляло его, особенно после сильной дозы. Однако, наблюдая за стариком, он понимал, что не может оторваться. Хотелось смотреть, смотреть и смотреть, поглощая каждый жест и каждый взгляд этого странного человека, ведь они были наполнены чувствами.

— Что ты хочешь купить у меня? — спросил тот после продолжительной паузы. По спине Джима снова прошли мурашки, и снова не от страха.

— Счастье.

— Для себя?

— Для Аделины. Её определили мне женой недавно. Хотел на роспись угостить её.

Черты лица старика снова поплыли, став мягкими, а в глазах точно зажегся огонек.

— Очень мило с твоей стороны. Я продам тебе флакон счастья, но попрошу не деньги, а кое-что другое.

Джим сглотнул, и на сей раз разобрал, что сердце сжало отголоском страха. Это было поразительное чувство. Не такое яркое, как хотелось, но приятное.

— Что вы хотите?

— Ты будешь каждый день приходить ко мне и выполнять задания. Об этом никто не должен будет узнать, даже твоя Аделина.

— Меня не поймают блюстители?

— Если будешь осторожен, то не поймают. И не волнуйся, я не дам ничего опасного. Задание будет очень простое. Смотри.

Старик принес лист бумаги — красный, как кровь — и стал сгибать его под разными углами. Ловкие пальцы скользили, будто принадлежали не человеку, а пауку, и Джим не заметил, как прежде обычный прямоугольник превратился в цветок на изящной ножке. Старик протянул его ему, и Джим осторожно взял. С разумной точки зрения он всё ещё держал в руках обычную бумагу, сложенную необычным способом, но в груди что-то тянуло, сжималось и подпрыгивало, когда он осматривал её со всех сторон.

— То, что ты сейчас испытываешь, называется восхищением. Ты точно бурлишь изнутри, у тебя распахиваются глаза, рот приоткрывается и хочется глубоко вдохнуть. Некоторые говорят что-то вроде: «вау» или «ух ты».

— Ух ты!

Старик улыбнулся.

— Быстро учишься, молодец. А я сейчас радуюсь. Смотри, у меня на лице улыбка, глаза немного сощурены, и мне хочется смеяться, пожимать тебе руку и говорить приятные вещи.

— Ух ты. Есть какая-то таблетка, которая позволяет столько разом чувствовать?

Старик покачал головой, и его лицо помрачнело.

— Не нужны никакие таблетки, мы и сами можем чувствовать, просто разучились это делать. Я научу тебя различать эмоции, это и будет твоей платой за флакон счастья.

Джим не поверил ушам. Его губы дрогнули, а потом как-то само вылетело в третий раз:

— Ух ты…

***

— Брак заключен. Следующие!

Джим и Аделина вышли из белого зала бракосочетания одинаково безмятежные и спокойные. Они молча пошли по белой улице, встречая по пути таких же спокойных граждан в белой одежде. Белое солнце светило с неба. Белые облака отбрасывали белую тень. Джим старательно удерживался в образе нормального жителя Чистого Государства, хотя внутри всё кипело и бурлило. Карманы жгло. В одном лежал добытый им флакон счастья, а в другом…

Он облизнул губы, когда Аделина свернула в переулок, и они подошли к своему новому дому. Дверь распахнулась. Вычищенная до блеска прихожая встретила их безжизненностью и тишиной, она средством для уборки. От стен и окон исходил холодок. И нигде, даже в самом дальнем углу не нашлось чего-нибудь зеленого, синего или красного. Джим закрыл дверь, чувствуя, как подпрыгнуло сердце.

«Это страх» — подумал он. — «Я боюсь, что Аделина меня не поймет».

Она прошла в спальню и села на кровать. Белое платье с множеством рюшек и оборок смялось, точнее очерчивая идеальный силуэт. Свет мягко падал на линию плеч, шею и тоненькие пальчики. Однако на лице её не отражалось ничего, кроме спокойствия. Аделина будто не дышала, созерцая ведомую только ей картину, и вполне могла сойти за изящно выполненную куклу. Джим не мог отвести от неё взгляд.

«Это восхищение» — подумал он.

Аделина обернулась к нему. В её чертах было столько грации и нежности, что у Джима снова запылали щеки. Он точно не был таким идеальным и утонченным. Словно заводной механизм, он подошел к ней на негнущихся ногах и рухнул на пол, как белое наливное яблоко на землю. Аделина чуть склонила голову, и на миг показалось, что её губы дрогнули. Однако стоило моргнуть, как образ вернулся к безмятежности. От этого в груди засаднило, точно по сердцу кто-то стукнул кулаком, и горло сжалось.

«Это печаль» — подумал он.

Старик учил его эмоциям, и Джим впитывал всё, как губка. Вместе они сделали бумажные синие колокольчики грусти, желтые подсолнухи счастья, черные хризантемы гнева, зеленые кувшинки страха и красные розы любви. Последнее чувство Джим так и не понял, но старик не настаивал, сказав, что скоро придет его время. Сейчас, стоя перед Аделиной, Джим испытывал практически всё разом, пусть и не с такой интенсивностью, как на таблетках. Он четко различал, отчего сжималось сердце, почему пересыхало в горле и с какой стати потели ладони.

Когда он потянулся к карману с флаконом, рука дрогнула.

— Аделина, — сказал он, и у той в глазах зажглась искра. Она убрала руку в складки белого платья и чуть склонила голову вбок, словно спрашивая, в чем дело. — Я приготовил тебе подарок.

Джим зажмурился и вытащил его из кармана, протягивая так, будто ожидал, как минимум, мгновенной смерти за это. Со стороны Аделины не донеслось ни звука. Когда Джим только затевал всё это, он понимал, что рискует попасть к блюстителям морали, которые устроили бы ему чистку мозга, но не смог противиться желанию в груди. Даже если бы Аделина сдала его, оно всё равно того стоило.

— Джим, — прозвучал легкий неземной голос. — Посмотри на меня.

Медленно выдохнув, он открыл глаза, и замер. Мир схлопнулся. Аделина держала в руках маленькую красную розу, так похожую на ту, что принес он сам. Где она прятала её, он даже сразу не понял. В складках платья? В потайном кармане? В чулочках? Ответ был неважен, ведь важно было то, что она улыбалась. Её губы разошлись в стороны, открывая ряд белоснежных зубов, а глаза чуть-чуть сощурились, образуя крохотные морщинки.

— Я тоже сделала для тебя розу, но не знала, как её подарить. Мне сейчас… — она приложила руку к груди, нахмурившись и точно погрузившись в себя на мгновение. — Мне радостно. А тебе?

Джим даже под сильной дозой счастья не испытывал такого.

— Я счастлив, — сказал он. — Счастлив быть с тобой, дорогая Аделина.

— И я, — прошептала она. — Как думаешь, это и есть любовь?

Джим пожал плечами.

— Не знаю. Возможно?

— Это приятное чувство. Мне нравится.

— И мне.

Они упали на кровать, утопая в любви, и две красные розы, которым не суждено было увянуть, навеки обосновались в их доме, постепенно наполняющемся красками.

Что до флаконов счастья… они закатились в дальний угол за ненадобностью. Оба. Аделине и Джиму больше не требовались таблетки и настои, ведь истинные чувства сами собой появлялись в груди.

Радость, горечь, злость, страх, отвращение и...

Любовь.