Они

Глава 1

Ветер, пахнущий хвоей и влажной землей, уже принес с собой предвечернюю прохладу, но солнце еще цеплялось за макушки сосен, окрашивая небо над «Лесной Гаванью» в золотисто-багряные тона. Именно в этот мистический час, когда день уже не властен, а ночь еще не наступила, трое детей решились на последнюю вылазку к старой лесной вышке.

Лидером, как всегда, был девятилетний Оливер, мальчик с взъерошенными темными волосами и телефоном, который он берег пуще жизни. За ним, как тень, следовала его младшая сестра, семилетняя Софи, не выпускавшая из рук потрепанного плюшевого зайца. Замыкал шествие Итан, соседский мальчишка, очкарик и любитель страшных историй, который знал наизусть все городские легенды.

«Давайте быстрее, а то стемнеет», — бросила Софи, крепче сжимая зайца за ухо.

«Боишься?» — ехидно ухмыльнулся Оливер, не оборачиваясь.

«Нет! Просто мама скоро ужинать позовет».

Итан, отставая, внимательно вглядывался в густые заросли папоротника. «Говорят, тут раньше цирк-шапито стоял, но он сгорел. И все клоуны сгорели заживо. И с тех пор их призраки бродят по лесу и ищут новых детей, чтобы…»

«Заткнись, Итан!» — строго оборвал его Оливер, хотя по спине у него и самому пробежали мурашки.

Они уже почти дошли до покосившейся пожарной вышки, их цели, как вдруг Софи резко остановилась.

«Слышите?» — прошептала она.

Мальчики замолчали. Лес затаил дыхание. И сквозь привычный шелест листьев и щебет птиц прорвался другой звук. Тихий, мелодичный и оттого еще более жуткий. Это была детская музыкальная шкатулка.

Оливер медленно обернулся. Музыка доносилась из чащи, слева от тропинки. Сердце заколотилось где-то в горле.

«Ничего нет», — пробормотал он, стараясь, чтобы голос не дрожал.

Итан, бледный как полотно, молча указал пальцем вглубь леса. Между стволами старых дубов, в глубоких сумерках, стояла фигура.

Она была абсолютно неподвижна и неестественно высока. На ней был мешковатый костюм из лоскутов, пестрых даже в сгущающихся сумерках. А лицо… лицо было скрыто под маской или гримом ослепительно-белого цвета, с огромной, до невозможности широкой, алой улыбкой. Из-под нависающего рыжего парика на них смотрели две темные, пустые дыры.

В одной руке у существа была маленькая шкатулка, издающая ту самую леденящую душу мелодию. Другую руку, одетую в белую перчатку, клоун медленно, почти гипнотически, поднял. Он не манил их, нет. Он просто замер с протянутой ладонью, словно приглашая войти в его мир, в самый центр лесной чащи.

Прошла вечность. Никто не мог пошевелиться.

Первой пришла в себя Софи. Ее тихий, прерывившийся вздох перешел в сдавленный всхлип.

И этот звук, казалось, разорвал заклятие. Оливер рванул сестру за руку.

«Бежим!» — крикнул он, и его голос сорвался на визг.

Они помчались прочь, не оглядываясь, сбиваясь с ног, хватая ртом колкий вечерний воздух. Оливеру почудилось, что сзади, поверх их бешеного топота и звона в ушах, прозвучал тихий, шелестящий смех. Но оборачиваться он не посмел.

Они бежали, неслись к огням жилого комплекса, к безопасности, оставляя позади темнеющий лес и неподвижную, улыбающуюся фигуру под сенью деревьев. Фигуру, которая медленно опустила руку и сделала шаг вперед, растворяясь в наступающей ночи. Их встреча только началась.

Они неслись по тропинке, уже не разбирая дороги. Колючие ветки хлестали их по рукам и лицу, корни деревьев, казалось, нарочно цеплялись за их кроссовки, пытаясь удержать, не отпустить из своего царства. Сердце Оливера колотилось где-то в висках, отдаваясь глухим, частым стуком, заглушающим все остальные звуки. Он изо всех сил сжимал тонкие пальчики Софии, чувствуя, как она спотыкается и чуть не падает, но не сбавлял скорости. Единственной мыслью, яркой и панической, было: «Бежать! Бежать отсюда! До дома!»

Итан бежал сзади, тяжело дыша. Его очки сползли на кончик носа, мир расплывался перед ним мутными, зелёными пятнами, но он боялся остановиться, чтобы поправить их. Ему чудилось, что за его спиной, в сгущающихся сумерках, слышен мягкий, шаркающий шаг, что сейчас на его плечо ляжет белая перчатка.

Наконец, сквозь частокол стволов брызнули огни фонарей «Лесной Гавани». Жилой комплекс, обычно такой обыденный и скучный, сейчас казался им крепостью, цитаделью, отделяющей мир безопасности и света от тёмного, непознаваемого ужаса леса. Они вылетели на асфальтированную дорожку, ведущую к их дому, и остановились, обессилено прислонившись к стене ближайшего гаража. Ноги подкашивались, в груди выл огонь, а рты были пересохшими.

Софи, вся дрожа, прижалась к брату и разрыдалась – тихо, но безутешно, всеми фибрами своей маленькой души. Оливер, сам едва держась на ногах, обнял её, гладя по волосам и бормоча что-то успокаивающее, чего сам не понимал.

– Видел?.. Ты видел?.. – задыхаясь, выдохнул Итан, наконец поправив очки. Его лицо было серым от страха. – Это был он… Призрак клоуна… Я же говорил!

– Молчи! – резко оборвал его Оливер. Он огляделся. Никого. Тихий вечерний посёлок. Горят окна, где-то лаяла собака, доносились обрывки чьего-то разговора. Всё было так, как всегда. Абсурдно и невероятно нормально. – Это… Это наверное, был кто-то из взрослых. Просто шутник.

Он пытался убедить себя, но его собственный голос звучал фальшиво и неубедительно. Ни один «шутник» не мог быть настолько неподвижным. Ни у одного «шутника» не было такой мёртвенной, пронзительной улыбки.

– Он хотел, чтобы мы пошли за ним, – прошептала Софи, всхлипывая. – Он звал. Я почувствовала.

– Никто никого не звал, – строго сказал Оливер, принимая роль взрослого. – Мы всё выдумали. Просто испугались темноты. Понятно? Маме ни слова. Она будет нервничать.

Софи кивнула, вытирая лицо рукавом. Но в её глазах читалось понимание – они видели то, что видели, и никакие слова этого не изменят.

Они медленно, нехотя, поплёлись к своему двухэтажному таунхаусу. Оливер чувствовал, как каждый мускул в его теле напряжён и звенит. Он постоянно оглядывался, вглядываясь в тёмный провал между домами, откуда вела тропинка в лес. Ему казалось, что там, в самой глубине теней, на мгновение мелькнуло белое пятно.

Дома пахло жареной курицей и рисом. Уютный, знакомый запах, который обычно вызывал у Оливера приятный голод. Сейчас его слегка подташнивало. Из гостиной доносились звуки вечернего новостного шоу по телевизору.

Их мать, Анна, хлопотала на кухне. Она была женщиной с практичным взглядом на жизнь, бухгалтером по профессии, и её мир состоял из цифр, отчётов и чётких, логичных действий. Увидев их, она улыбнулась, но тут же нахмурилась.

– И где это вы так измазались? И почему Софи плачет? Оливер, опять ты её напугал своими глупостями?

– Мы просто играли, – буркнул Оливер, отводя взгляд. – Она споткнулась.

– Споткнулась, – повторила Анна, скептически осматривая их бледные, испуганные лица и порванные штанины. – Ладно, быстро мойте руки. Папа уже дома, ужинаем.

Отец, Алексей, сидел в гостиной с планшетом в руках, просматривая рабочие emails. Он выглядел усталым, но довольно мирным.

– Что, пиратов в лесу гоняли? – пошутил он, увидев их.

Оливер молча прошёл к раковине. План «не говорить ничего» казался ему сейчас гениальным. Но Софи, чьё детское восприятие не могло вместить весь ужас произошедшего и одновременно необходимость его скрывать, не выдержала. Её переполняли эмоции, и ей нужно было поделиться с самыми главными защитниками в её мире – с мамой и папой.

Когда они сели за стол, и тарелки были наполнены, она тихо, но очень чётко сказала:

– Мам, а мы сегодня в лесу видели клоуна.

Воцарилась тишина. Даже телевизор в гостиной будто притих. Анна перестала перекладывать салат. Алексей оторвал взгляд от планшета.

– Какого клоуна? – спросила Анна, её голос был ровным, но в нём появилась лёгкая сталь.

– Страшного, – продолжила Софи, её глаза снова наполнились слезами. – Он стоял и смотрел на нас. И играла музыка.

Оливер под столом сжал кулаки. Он чувствовал, как по его спине бегут мурашки. Он видел, как взгляд Итанна, сидевшего напротив, стал испуганным и умоляющим.

Алексей первым среагировал. Он фыркнул, и этот звук перешёл в откровенный, громкий смех.

– Что?! – он откинулся на спинку стула, тряся головой. – Клоуна? В нашем лесу? Детки, вы что, фильмов ужасов насмотрелись? Может, он ещё на одноколёсном велосипеде ехал и жонглировал ананасами?

Его смех был таким искренним и таким неуместным, что Оливеру стало больно. Анна, однако, не смеялась. Она смотрела на Софи, потом на Оливера.

– Это правда? – строго спросила она.

– Мы… мы что-то видели, – неуверенно проговорил Оливер. – Какую-то фигуру. Может, это был просто кто-то в странной одежде.

– Фигуру, – повторила Анна. Она вздохнула, и её лицо приняло то выражение, которое обычно появлялось, когда она объясняла детям, почему нельзя верить всему, что показывают по телевизору. – Оливер, тебе уже девять. Ты должен понимать, что такое массовая галлюцинация. Вы с Итанном начитались этих ваших комиксов и страшилок, напугали Софи, и вам всем почудилось. В лесу полно грибников, туристов, да просто странных личностей. Никаких клоунов там нет и быть не может.

– Но мама! – воскликнула Софи, и слёзы снова потекли по её щекам. – Он был! С белым лицом и красной улыбкой! И он смотрел на нас!

– Довольно, Софи! – голос Анны стал резким. – Я не хочу больше слышать эту чушь. Вы напугали сами себя, набегались и теперь не можете уснуть. Это всё. Тема закрыта. Ешьте ужин.

Оливер почувствовал, как горло сдавил комок обиды и несправедливости. Они не выдумывали! Они видели! Он видел эти пустые глазницы, эту жуткую улыбку. Это было реально. Но слова застревали где-то внутри, не в силах пробиться через стену взрослого скептицизма.

Алексей, успокоившись от смеха, добавил уже более мягко: – Ну, бывает. Помнишь, Оливер, в прошлом году тебе почудилось, что в шкафу монстр? Мы же всё проверили. И тут то же самое. Лес, темнота, детская фантазия. Завтра и думать забудете.

Они доели ужину в гнетущем молчании. Шутки отца и логичные доводы матери не успокоили их, а лишь заставили почувствовать себя одинокими и непонятыми. Их самый страшный, самый настоящий опыт был просто высмеян и отброшен как нестоящая выдумка.

После ужина последовали привычные ритуалы: душ, чистка зубов, надевание пижам. Но сегодня всё это делалось молча и автоматически. Анна, укладывая Софи, поцеловала её в лоб и сказала уже спокойным тоном: – Всё хорошо, солнышко. Никто тебя не обидит. Спи спокойно.

Но её слова уже не имели силы. Дверь в комнату Софи оставили открытой, и ночник горел ярче обычного.

Оливер лёг в свою кровать, но сон не шёл. Он лежал и смотрел в потолок, на котором от фар проезжающих машин проплывали таинственные тени. Каждый скрип в доме, каждый шорох за окном заставлял его вздрагивать и впиваться пальцами в простыню. Он снова и снова прокручивал в голове ту сцену: сумерки, деревья, неподвижная фигура и эта леденящая душу музыка. Он пытался убедить себя, что мама права, что это была галлюцинация. Но он слишком ясно всё помнил. Слишком реальным это было.

Он слышал, как Софи ворочается в своей комнате. Он знал, что она не спит. Он знал, что она, как и он, прислушивается к ночным звукам, боясь услышать среди них тихие, шелестящие шаги или знакомую мелодию шкатулки.

Итан, вернувшись к себе домой, вероятно, переживал то же самое. Их мир, такой безопасный и предсказуемый ещё несколько часов назад, дал трещину. И взрослые, эти великие защитники и всезнайки, отказались эту трещину замечать.

Оливер закрыл глаза, но перед ним снова встало белое лицо с алой улыбкой. Он натянул одеяло с головой, пытаясь спрятаться, укрыться. Но он понимал, что от некоторых вещей спрятаться невозможно. Они уже здесь. В его памяти. В его страхах. И, возможно, всё ещё там, за окном, в тёмном лесу, стоя и терпеливо ожидая.

Он не знал тогда, что эта ночь – лишь начало. Начало кошмара, который скоро перестанет быть только их кошмаром и станет кошмаром всего городка. Но пока он был просто испуганным мальчиком, которому никто не верил, и от этого было вдвойне страшно. Страшно и одиноко.

Сон, когда он наконец пришёл, был беспокойным и прерывистым. Оливеру снилось, что он бежит по бесконечному лесному лабиринту, где стволы деревьев сплетались в узоры, напоминающие клоунские улыбки. Воздух был густым и тягучим, как сироп, и он слышал за спиной чёткий, размеренный цокот – будто кто-то шёл на ходулях. Впереди мелькал розовый, пушистый заячий хвостик пижамы Софи, и он изо всех сил пытался её догнать, но не мог, ноги будто увязали в глине. А сзади, всё ближе, звучала та самая, леденящая душу мелодия шкатулки.

Он проснулся от собственного стонущего всхлипа, весь в холодному поту. Сердце колотилось, как птица, попавшая в капкан. В комнате было темно, лишь бледный свет уличного фонаря пробивался сквозь щели в шторах, отбрасывая на стену длинные, искажённые тени. Он лежал, не двигаясь, прислушиваясь. В доме стояла тишина – та особая, глубокая тишина, что наступает за два-три часа до рассвета, когда кажется, что замерла не только жизнь, но и само время.

И сквозь эту тишину он уловил другой звук.

Сначала он подумал, что это шумит в ушах от испуга. Но нет. Это был тихий, едва уловимый скрип. Не скрип половиц в старом доме и не потрескивание остывающих батарей. Это был скрип, доносящийся снаружи. Оттуда, со двора.

Медленно, стараясь не издавать ни звука, Оливер сполз с кровати и на цыпочках подкрался к окну. Его комната находилась на втором этаже и выходила в небольшой садик, а за ним – на ту самую зловещую полосу деревьев, отделявшую «Лесную Гавань» от дикого леса. Сердце бешено колотилось, предчувствуя недоброе. Каждая клеточка тела кричала, чтобы он отступил, лёг обратно в кровать и накрылся с головой одеялом, как делал это в пять лет, когда боялся монстра под кроватью. Но что-то сильнее страха – жгучее, неудержимое любопытство, смешанное с ужасом, – заставляло его двигаться вперёд.

Он раздвинул плотные портьеры ровно настолько, чтобы просунуть лицо в узкую щель между ними, и замер, затаив дыхание.

Сначала он ничего не увидел. Тёмный силуэт их сада, знакомые очертания яблони, качели, беседка. Всё было погружено в синевато-серые тени ночи. Но его взгляд, привыкший к темноте, уловил движение. На краю их участка, там, где ухоженный газон сменялся дикой порослью малины и орешника, стояла высокая, худая фигура.

Это был Он.

Клоун.

Он стоял спиной к дому, неподвижно, словно изваяние, глядя в сторону леса. Его пёстрый, мешковатый костюм казался в лунном свете неестественно ярким, словно он светился изнутри. Белоснежная шея и руки резко контрастировали с тёмной тканью. На голове, как и прежде, красовался нелепый рыжий парик.

И тут Оливер понял, что скрип издаёт не он. Звук доносился чуть левее, из-за густых кустов сирени. Там, в глубокой тени, виднелась вторая фигура. Она была меньше ростом, более коренастой, и её костюм был однотонным, тёмным, с редкими алыми пятнами, будто брызгами крови. Эта вторая фигура медленно, ритмично раскачивалась из стороны в сторону, стоя на одной из детских качелей, которые их отец повесил на толстом суку старого дуба. Именно эти качели, изредка и противно поскрипывая, и нарушали ночную тишину.

Оливеру стало физически плохо. Волна тошноты подкатила к горлу. Их было двое. Не один сумасшедший или призрак, а двое. И они стояли здесь, в их саду, как у себя дома. Они пришли сюда. К нему.

Высокий клоун, словно почувствовав на себе его взгляд, медленно-медленно начал поворачиваться. Оливер инстинктивно отпрянул от окна, прижавшись спиной к холодной стене. Дыхание перехватило. Он боялся пошевелиться, боялся даже моргнуть. Прошли секунды, показавшиеся вечностью. Он слышал лишь бешеный стук собственного сердца в ушах.

Он снова рискнул выглянуть.

Высокий клоун теперь стоял лицом к дому. Безжизненно-белое лицо с нарисованной улыбкой было обращено прямо к его окну. Оливер не видел его глаз в темноте, но чувствовал – с абсолютной, животной уверенностью, – что тот смотрит на него. Знает, что он здесь. Наблюдает за ним.

И тогда Высокий поднял руку. Медленно, почти церемониально. Он не манил, не угрожал. Он просто указал. Длинный белый палец в перчатке был направлен не на Оливера, а куда-то вниз, в сторону входной двери их дома. Жест был исполнен такого леденящего душу спокойствия и уверенности, что у мальчика по спине пробежали ледяные мурашки.

Вторая фигура на качелях перестала раскачиваться. Скрип прекратился. Воцарилась зловещая тишина. Короткий, приземистый клоун спрыгнул с качелей и, не глядя на дом, скрылся в тенях, растворившись в направлении леса. Он двигался странно, вразвалку, его походка была неестественной, почти механической.

Высокий клоун ещё несколько секунд простоял неподвижно, его указующий перст всё ещё был направлен на дверь. Потом он так же медленно опустил руку. Он слегка наклонил голову набок, словно рассматривая невидимую картину, разворачивающуюся перед ним. И затем, не спеша, развернулся и пошёл прочь. Его шаги были бесшумными, он словно парил над землёй, его пёстрая фигура таяла в ночи, пока совсем не исчезла в чёрном провале лесной тропинки.

Оливер простоял у окна ещё десять минут, может, двадцать. Он не мог пошевелиться. Его тело онемело от ужаса. Он видел это. Он видел их вдвоём. Они были здесь, всего в нескольких метрах от его кровати, от его спящих родителей, от его сестры.

Он снова посмотрел на дверь, на которую указывал клоун. Обычная белая дверь с матовым стеклом. За ней – прихожая, вешалка с куртками, папины тапочки. Но теперь эта дверь казалась ему порталом в иной, чудовищный мир. Границей, которую они только что переступили.

Он отполз от окна и забрался обратно в кровать, натянув одеяло до подбородка. Дрожь била его мелкой дрожью, зубы стучали. Он был совершенно один в своём ужасе. Рассказать родителям? Они лишь снова рассмеются или отчитают его за то, что он ночью лазит по окнам и всё выдумывает. Разбудить Софи? Но зачем пугать её ещё сильнее?

Он лежал и смотрел в потолок, а перед его глазами стоял тот самый медленный, неумолимый жест – вытянутый белый палец, направленный на дверь. Это было не случайное появление. Это было послание. Послание лично ему. «Мы были здесь. Мы приходили к тебе домой. Мы можем вернуться когда угодно».

Утро принесло не облегчение, а лишь новое, более глубокое чувство отчуждения. Солнечный свет, заливавший кухню, казался фальшивым и слишком ярким. Мама, Анна, весело напевала, наливая апельсиновый сок. Отец, Алексей, завтракал тостами, уткнувшись в экран смартфона.

– Ну что, выспались, охотники за приведениями? – подмигнул он Оливеру, когда тот молча уселся за стол.

Оливер ничего не ответил. Он просто смотрел на свою тарелку с хлопьями. Молоко в тарелке казалось ему мутным, а хлопья – безвкусными. Он видел, как Софи украдкой смотрит на него, её глаза были подёрнуты пеленой страха и невысказанного вопроса. Он едва заметно покачал головой. «Ничего не говори».

После завтрака он вышел во двор. Воздух был чист и свеж, птицы пели. Всё было как всегда. Он подошёл к тому месту, где стоял Высокий клоун. Трава была немного примята. Он посмотрел на качели. На песке у их основания он увидел отпечаток обуви. Необычно большой и глубокий, будто тот, кто стоял на них, был невероятно тяжёлым. А рядом – ещё один, меньший след, с странным, зигзагообразным рисунком протектора.

Он не был сумасшедшим. Он не выдумал это. Доказательства были здесь, реальные и осязаемые. Он огляделся по сторонам, словно ожидая снова увидеть пёстрые фигуры в глубине деревьев. Но лес молчал, храня свою страшную тайну.

В этот момент Оливер почувствовал не просто страх. Он почувствовал тяжесть. Тяжесть знания, которое он не мог никому передать. Тяжесть ответственности за сестру, которая смотрела на него с надеждой. Он был хранителем страшной правды, которую взрослые отказывались видеть.

И он понял, что отныне его мир разделён на «до» и «после». «До» – это когда лес был просто лесом, а ночь – просто темнотой. «После» началось вчера вечером и окончательно наступило сегодня ночью, когда белый палец в перчатке указал на дверь его дома. «После» только начиналось, и Оливер с содроганием сердца понимал, что это самое страшное путешествие в его жизни – путешествие в царство шепчущих клоунов – лишь только начинается.

Следующие два дня в доме Оливера прошли в призрачной, хрупкой нормальности, которая была хуже открытого кошмара. Родители продолжали жить в своём привычном мире, полном рабочих встреч, счетов и бытовых забот. Их взгляды, которые они иногда бросали на детей, были снисходительными: мол, «ну, напугались, и ладно, сейчас отойдут».

Но Оливер и Софи не отходили. Они не разговаривали об этом при родителях, но их молчаливое понимание висело в воздухе между ними, невидимой, но прочной паутиной. Софи почти не отпускала брата от себя, следуя за ним по дому как маленькая, бледная тень. Она перестала играть одна в своей комнате, предпочитая находиться в одной комнате с кем-то из взрослых, даже если те были поглощены своими делами.

Оливер же чувствовал себя сторожем, заключённым в собственной крепости. Он патрулировал дом – подходил к окнам, проверял замки на входной двере, выглядывал во двор. Каждый вечер, перед тем как лечь спать, он проводил тщательный осмотр: заглядывал под кровати, в шкаф, за шторы. Родители замечали это и переглядывались с лёгким беспокойством, но списывали всё на «затянувшиеся последствия испуга».

– Надо было меньше страшилок им читать, – вздыхала за ужином Анна. – Само пройдёт, – отмахивался Алексей. – В наше время во дворе до ночи гоняли, и ничего.

Но «ничего» не проходило. Напротив, чувство опасности сгущалось. Оливер заметил, что Итан стал избегать их. В школе он отворачивался, а когда Оливер попытался заговорить с ним на перемене, Итан пробормотал что-то о невыученных уроках и убежал. Его страх был настолько силён, что перерос в панику при одной лишь попытке обсудить случившееся.

Вечером второго дня, когда Оливер помогал матери выносить мусор к баку на краю участка, его взгляд упал на старую, полуразвалившуюся будку, где когда-то жила их собака. Дверца в будку была приоткрыта. И там, в темноте, что-то блеснуло.

Сердце ёкнуло. Оставив пакет на земле, он медленно подошёл ближе и присел на корточки. Внутри, на подстилке из старой соломы, лежал маленький предмет. Оливер протянул руку и вытащил его. Это была дешёвая, пластмассовая детская шкатулка в виде раскрывающейся ракушки. Она была розовой, с потёртыми блёстками. Он знал, что это именно та шкатулка – та самая, из леса. Музыки она сейчас не издавала, заводной механизм, видимо, сломался.

Но это было не самое страшное. Самое страшное лежало рядом с ней. Клочок глянцевой, яркой бумаги, оторванный, судя по всему, от плаката или упаковки подарка. На нём была изображена часть нарисованного лица – неестественно широкая, алая, растянутая в зловещей улыбке губа. Та самая улыбка.

Их не просто видели. Им отвечали. Они знали, где он живёт. Они побывали не только в саду, но и на его территории. Они оставили ему «подарок». Вызов.

Оливеру снова стало дурно. Он судорожно сгрёб шкатулку и клочок бумаги в карман куртки и, бросив взгляд на тёмную линию леса, побежал назад в дом. Теперь он был точно уверен – это не галлюцинация. Это была игра. И правила этой игры диктовали они.

В ту ночь он положил «улики» под свою подушку. Они жгли его, как раскалённые угли. Он должен был кому-то рассказать. Кто-то должен был ему поверить.

Переломный момент наступил на следующее утро, и его причиной стала Софи.

Анна зашла в детскую разбудить её в школу и обнаружила, что кровать пуста. На секунду сердце её упало, но тут же она услышала тихое всхлипывание из-за шторы. Софи сидела, забившись в угол между шкафом и стеной, поджав колени к подбородку. Лицо её было мокрым от слёз, а в руках она сжимала того самого плюшевого зайца.

– Солнышко, что случилось? – Анна опустилась перед ней на колени, и её голос впервые за эти дни дрогнул от неподдельной тревоги, а не раздражения.

– Он опять приходил, – прошептала Софи, не поднимая на мать глаз. – Я видела его в окно. Он стоял и смотрел. И... и он показывал на моего зайца.

Анна похолодела. Это была не просто детская фантазия. Слишком много подробностей, слишком одинаковые описания. Она вспомнила бледное, напряжённое лицо Оливера, его молчаливые обходы дома, его испуганные взгляды в окно. Вспомнила, как он вчера вернулся из сада – тихий, почти зелёный от страха.

– Кто, Софи? Кто приходил?

– Клоун, – девочка наконец подняла на неё полные слёз глаза. – Высокий. Он смотрел на мой дом. Он знает, где я сплю.

В этот миг что-то в Анне, в её практичном, выстроенном на логике мире, надломилось. Это был не испуг, не каприз. Это был животный, первобытный ужас в глазах её дочери. Ужас, который она сама, своими насмешками и отговорками, заставила её переживать в одиночку.

Она крепко обняла Софи, прижала к себе и понесла на кухню, где Алексей допивал кофе.

– Алексей, – голос её был тихим, но твёрдым. – Всё. Хватит. Мы идём к управляющему.

Отец семейства хотел было что-то возразить, увидев заплаканное лицо дочери и суровое – жены, но слова застряли у него в горле. Он тоже увидел этот страх. Настоящий, невыдуманный. И впервые за долгое время ему стало по-настоящему страшно за своих детей.

Час спустя они сидели в кабинете управляющего жилым комплексом «Лесная Гавань», господина Петрова. Он был деловитым мужчиной в очках, и его стол был завален бумагами.

– Чем могу помочь? – спросил он, сложив руки на столе.

Анна, стараясь говорить спокойно, изложила всё: первая встреча в лесу, ночные визиты, описание клоунов, состояние детей. Она говорила о невыдуманном страхе, о том, что её дети боятся выходить на улицу, боятся собственного дома.

Алексей, обычно такой скептичный, мрачно кивал, добавляя детали.

– Мы сначала думали, фантазии, – сказал он, глядя в пол. – Но... слишком уж всё одинаково. И слишком реально для них. Оливер... он стал другим. Как будто повзрослел на десять лет за два дня. И всё из-за этого... этого кошмара.

Господин Петров выслушал их внимательно, его лицо оставалось невозмутимым, но в глазах мелькнула тревога.

– Вы не первые, – наконец произнёс он. – За последнюю неделю я получил уже несколько... очень похожих жалоб. От других жильцов. В основном, конечно, от детей. Но вчера вечером звонила пожилая женщина из корпуса «Б» – она поздно возвращалась домой и видела у леса «высокого человека в пёстром костюме». Я уже связался с полицией, оформил официальный запрос.

Анна и Алексей переглянулись. Их охватило странное чувство – смесь облегчения, что они не одни, и нового, более глубокого ужаса. Если жалуются многие, значит, это не массовая галлюцинация. Значит, это что-то реальное.

– Но полиция... что они могут сделать? – спросила Анна. – Они же, наверное, тоже думают, что мы все сумасшедшие.

Господин Петров снял очки и устало протёр переносицу.

– Обычно в таких случаях они проводят формальный опрос, патрулируют территорию и... на этом всё. Но количество обращений заставляет их отнестись к этому серьёзнее. Мне пообещали, что сегодня вечером приедет сотрудник для более детальной беседы. Не просто участковый, а... кажется, детектив из городского отдела.

Он посмотрел на них серьёзно.

– Я настоятельно рекомендую вам поговорить с ним. Рассказать всё, что вы рассказали мне. И... подготовьте детей. Возможно, он захочет поговорить и с ними.

Выйдя из кабинета управляющего, Анна и Алексей молча шли домой, держась за руки. Воздух между ними был густым от невысказанных мыслей и чувства вины.

– Я не поверила им, – тихо сказала Анна, и голос её дрогнул. – Я смеялась над ними.

– Мы оба, – мрачно констатировал Алексей, сжимая её ладонь. – Мы оба не поверили. Думали, что мы умнее, что мы знаем, как устроен мир.

Теперь их мир перевернулся. Тень от леса, которая раньше казалась такой безобидной, теперь нависала над ними тяжёлым, зловещим покрывалом. Но в этой тени появился луч надежды – детектив. Человек, чья работа – верить фактам, а не смеяться над страхами.

Вернувшись домой, они позвали Оливера в гостиную. Анна села напротив него, глядя ему прямо в глаза.

– Оливер, – начала она. – Мы с папой... мы поговорили с управляющим. Мы рассказали ему всё. О том, что вы видели в лесу. И о том, что приходили ночью.

Оливер смотрел на неё с недоверием, его лицо было каменной маской.

– И что? Он тоже посмеялся?

– Нет, – твёрдо сказал Алексей. – Он не смеялся. Оказалось, что вы... что вы не одни такие. Другие люди тоже их видели.

Мгновение Оливер просто молчал, переваривая эту информацию. Каменная маска на его лице треснула, и в глазах мелькнуло что-то неуловимое – не облегчение, а скорее подтверждение его худших опасений.

– Сегодня вечером, – продолжила Анна, – сюда придёт детектив. Полицейский, который будет разбираться в этом деле. Он захочет поговорить с нами. И, возможно, с тобой и с Софи. Ты... ты готов ему рассказать? Всё, что видел? Всё, что помнишь?

Оливер медленно кивнул, его взгляд стал твёрже и взрослее.

– Да, – сказал он просто. – Я расскажу. И я покажу ему кое-что.

Он посмотрел на родителей, и в его взгляде впервые за долгое время не было упрёка. Было понимание. Наконец-то они были в одной лодке. Наконец-то они проснулись.

И пока они ждали вечера и визита детектива, тишина в доме стала иного качества – напряжённой, тревожной, но полной решимости. Кошмар вышел из стен детской и стал проблемой взрослых. И все они понимали – по-настоящему страшное, возможно, ещё впереди.

Вечер тянулся мучительно медленно. Каждый проезжающий за окном автомобиль заставлял Анну вздрагивать и подбегать к окну. Алексей бесцельно перекладывал документы на столе, не в силах сосредоточиться. Оливер сидел в гостиной, неотрывно глядя на входную дверь. В его кармане лежали два предмета, жгущих огнем: пластмассовая шкатулка и клочок бумаги с нарисованной улыбкой. Он мысленно репетировал, что скажет полицейскому. Все самые страшные подробности. Про белый палец, указующий на дверь. Про скрип качелей во тьме. Он не утаит ничего.

Софи, несмотря на уговоры, не пошла спать. Она устроилась в кресле, завернувшись в плед, и смотрела большими глазами на брата, ища в нем опору. Ее молчаливое доверие было для Оливера тяжелее любых упреков.

Пробило девять часов. Затем десять. На улице окончательно стемнело, и ночь прижалась к окнам темным, непроглядным занавесом.

– Может, он не приедет? – тихо, почти безнадежно, произнесла Анна.

– Приедет, – с несвойственной ему жесткостью ответил Алексей. – Управляющий обещал.

В одиннадцать терпение лопнуло. Алексей уже доставал телефон, чтобы звонить Петрову, как вдруг резко и громко зазвонил стационарный аппарат в прихожей. Все вздрогнули. Звонок в такой час звучал зловеще.

Анна подняла трубку.

– Да? – ее голос дрогнул.

Голос в трубке был незнакомым, мужским, спокойным и усталым.

– Это детектив Виктор Стродов. Мне поручено дело о... происшествиях в вашем комплексе. Я у вашего дома.

Анна бросила взгляд на мужа и сына и произнесла в трубку:

– Сейчас откроем.

Она положила трубку и кивнула. Алексей сделал шаг к двери, но Оливер оказался быстрее. Он подошел к двери и посмотрел в глазок. Снаружи, под тусклым светом крыльца, стоял высокий мужчина в темном плаще. Его лицо было скрыто в тени, но поза выдавала усталость и сосредоточенность.

Оливер глубоко вздохнул и повернул ключ в замке.

Дверь открылась, впустив внутрь порцию холодного ночного воздуха. На пороге стоял детектив Стродов. Он был старше, чем они представляли, на его лице лежала печать многолетней службы. Он не стал сразу заходить, а медленно обвел взглядом прихожую, потом посмотрел на Оливера, на его родителей, на испуганное лицо Софи в глубине комнаты. Его взгляд был внимательным, тяжелым, лишенным всякой снисходительности.

– Прошу прощения за поздний визит, – его голос был низким и немного хриплым. – День выдался напряженным. Можно войти?

– Да, конечно, – поспешно сказала Анна. – Проходите.

Детектив переступил порог. Его плащ был слегка влажным от вечерней влаги. Он не стал снимать его, лишь расстегнул.

– Меня зовут Виктор Стродов, – повторил он, и его взгляд снова остановился на Оливере. – И, похоже, у нас с тобой есть серьезный разговор.

Оливер встретил его взгляд и медленно кивнул. Его рука сжала в кармане пластмассовую ракушку шкатулки. Путешествие в царство шепчущих клоунов только начиналось. Но теперь он был не один. Тень закона, пусть усталая и скептичная, переступила порог его дома. И Оливер почувствовал – пусть слабую, но надежду.

Глава 2

Детектив Стродов не стал располагаться в гостиной. Он выбрал кухню — место более нейтральное, менее интимное, с жесткими стульями и практичной атмосферой, настраивающей на деловой лад. Он снял плащ, аккуратно повесил его на спинку стула, и теперь был виден слегка помятый костюм и плечевая кобура, ненавязчиво напоминавшая о его статусе.

Он достал блокнот и ручку, положил их на стол, но не открыл сразу. Его внимание переключилось на детей.

– Анна, Алексей, – его голос был спокоен. – Я бы хотел поговорить с детьми наедине.

– Но... – начала Анна, но Стродов мягко, но твердо прервал её.

– Опыт показывает, что присутствие родителей, даже с самыми лучшими намерениями, влияет на рассказ ребенка. Они подсознательно стараются говорить то, что, как им кажется, вы хотите услышать, или, наоборот, скрывают детали, чтобы вас не расстроить. Мне нужны чистые, неотфильтрованные впечатления.

Алексей хотел было возразить, но взгляд детектива его остановил. В этом взгляде не было пренебрежения, лишь уверенность профессионала.

– Мы будем в гостиной, – сдавленно сказал он, взяв жену за локоть. – Оливер, Софи... всё будет хорошо.

Родители вышли, закрыв за собой дверь. Кухня наполнилась напряженной тишиной. Стродов отодвинул блокнот в сторону. Он посмотрел на Софи, прижавшуюся к брату.

– Софи, – произнес он, и его голос стал тише, менее официальным. – Меня зовут Виктор. Твои мама и папа сказали, что ты видела что-то очень страшное. Ты боишься об этом говорить?

Девочка молча кивнула, уткнувшись лицом в рукав Оливера.

– Я понимаю. Бояться – это нормально. Знаешь, я тоже иногда боюсь, – он сделал небольшую паузу, давая словам просочиться в её сознание. – Но моя работа – делать так, чтобы хорошим людям, особенно детям, было не страшно. А чтобы мне это сделать, мне нужно понять, чего именно они боятся. Ты можешь мне помочь?

Оливер чувствовал, как дрожь сестры понемногу утихает. Детектив не давил, не требовал. Он просил о помощи. Это был умный ход.

– Он... он смотрел на мой дом, – прошептала Софи, не поднимая головы. – Высокий. Он был в костюме.

– Ты имеешь в виду клоуна? – мягко уточнил Стродов.

Софи снова кивнула.

– А где ты его увидела? В лесу?

– Нет. Во дворе. Ночью. Я проснулась и подошла к окну.

– Ты очень смелая, что подошла к окну. Многие бы просто спрятались под одеяло. А что он делал?

– Он... стоял. И смотрел. Прямо на мое окно. А потом... он показал на моего зайца. На Банни. – Голос её дрогнул.

Стродов не стал переспрашивать, как клоун мог показать на игрушку внутри комнаты. Он просто кивнул, как если бы это было самой естественной деталью в мире.

– Понятно. Он обратил на тебя внимание. А ты помнишь, что было на нем надето? Какого цвета был его костюм?

– Он был... пёстрый. Как лоскутное одеяло. А лицо белое-белое. И улыбка... красная. Очень большая.

– А волосы?

– Рыжие. Как у клоуна в цирке. Только... страшного.

Стродов медленно кивнул, его лицо оставалось невозмутимым, но в глазах Оливер уловил искру интереса. Детектив задавал вопросы не как человек, выслушивающий сказку, а как следователь, собирающий улики.

– Софи, а ты слышала что-нибудь? Может, он что-то говорил? Или был какой-то звук?

Девочка нахмурилась, стараясь вспомнить.

– Музыка. В лесу была музыка. А ночью... тихо. Только качели скрипели.

– Качели? На ваших качелях кто-то качался?

Софи снова спрятала лицо, словно испугавшись собственных слов.

– Там был... другой. Маленький. Он качался.

Стродов перевел взгляд на Оливера, давая понять, что он все слышит и запоминает. Потом снова посмотрел на Софи.

– Софи, ты мне очень помогла. Спасибо за смелость. Ты можешь пойти к маме с папой, если захочешь.

Девочка посмотрела на брата. Оливер кивнул.

– Иди. Я всё расскажу.

Когда дверь за Софи закрылась, Стродов откинулся на спинку стула. Его взгляд стал тяжелее, более пронизывающим. Он взял свой блокнот и наконец открыл его.

– Ну что же, Оливер, – произнес он. – Теперь твоя очередь. И начнем мы, пожалуй, не с леса. Расскажи мне про ночь. Про скрип качелей. И про того, кто на них качался.

Взгляд детектива Стродова, теперь устремленный на Оливера, был подобен лучу прожектора. В нём не было ни капли снисходительности или скепсиса, лишь холодная, отточенная внимательность. Он ждал. И Оливер понимал, что от его следующего рассказа зависит всё. Доверие этого человека, серьёзность расследования, возможно, даже их безопасность.

Оливер глубоко вздохнул, собираясь с мыслями. Он больше не был просто напуганным мальчиком, он был главным свидетелем.

– В ту ночь... после леса... я долго не мог уснуть, – начал он, тщательно подбирая слова. – Мне всё время чудилась эта музыка. И казалось, что за окном кто-то есть. Потом я наконец заснул, но мне приснился кошмар. А когда я проснулся, было ещё темно. И я услышал... скрип.

Он сделал паузу, глядя на лицо детектива, пытаясь уловить реакцию. Но лицо Стродова оставалось каменным.

– Сначала я подумал, что это ветер или дом оседает. Но звук был другой. Чёткий. Металлический. Как... как ржавые качели, на которых долго и монотонно качаются. Я подошёл к окну.

И тут Оливер погрузился в подробнейшее, почти протокольное описание. Он говорил о том, как раздвинул шторы; о том, как его комната на втором этаже давала ему обзор почти всего сада; о том, как лунный свет падал на фигуру Высокого клоуна, стоявшего у края участка спиной к дому. Он описал его костюм – не просто «пёстрый», а составленный из лоскутов синего, жёлтого и зелёного цветов, причём жёлтые квадраты казались в темноте почти люминесцирующими. Он упомянул про парик – не просто рыжий, а огненно-рыжий, неестественно густой и кудрявый, как у старинных кукол.

– А второй... – Оливер замолкал, его голос дрожал, но он заставлял себя продолжать. – Второй был там, у старого дуба, где папа повесил качели. Он был... приземистым. Коренастым. Его костюм был тёмным, может, фиолетовым или тёмно-синим, и на нём были пятна. Я сначала подумал – может, это такие звёзды или что-то... но нет. Они были, как брызги. Он раскачивался. Медленно. Вперёд-назад. И скрипели цепи.

Стродов не перебивал. Его рука время от времени делала пометки в блокноте, но большую часть времени он просто смотрел на Оливера, впитывая каждое слово, каждый нюанс.

– Потом... Высокий повернулся, – голос Оливера стал тише, почти шёпотом. – Он почувствовал, что я смотрю. Я уверен. Он медленно-медленно повернул голову, а потом и всё тело. И посмотрел прямо на меня. Я не видел его глаз, только чёрные дыры. Но я чувствовал его взгляд. Он был... тяжёлым. Липким.

– Что было дальше? – спокойно спросил Стродов, когда пауза затянулась.

– Он поднял руку. Вот так. – Оливер медленно поднял свою правую руку, повторяя тот самый жест. – Он не махал. Он указал. Прямым, белым пальцем в белой перчатке. Он указал вниз. На нашу входную дверь.

В кухне повисла звенящая тишина. Стродов перестал писать. Его взгляд стал ещё более пристальным.

– Ты абсолютно уверен? Он указал именно на дверь, а не просто в сторону дома?

– Абсолютно, – твёрдо сказал Оливер. – Я проверил. Я отодвинулся от окна, потом снова посмотрел. Линия была прямой – его палец и наша дверь.

– Понятно. Продолжай.

– Потом... тот, что на качелях, спрыгнул. И ушёл. Он не посмотрел на дом, просто развернулся и скрылся в темноте, в сторону леса. Он шёл... странно. Вразвалку. Будто ему было трудно двигаться. А Высокий... он ещё секунду постоял, потом опустил руку, повернулся и ушёл тем же путём. Бесшумно. Совершенно бесшумно.

Оливер закончил и с облегчением выдохнул, словно сбросил с плеч тяжёлый груз. Он рассказал самое страшное.

Стродов несколько секунд молча смотрел на свои записи, затем поднял глаза.

– Ты вёл себя очень храбро, Оливер. И очень внимательно. Такая наблюдательность – большая редкость. Теперь расскажи о первом случае. О лесе. Всё, что помнишь. Каждая деталь важна.

Воодушевлённый тем, что ему поверили, Оливер с новой энергией принялся описывать ту роковую прогулку. Он рассказал о времени суток – «солнце уже садилось, но ещё не совсем стемнело»; о том, что тропинка была немного влажной после недавнего дождика; о звуке музыки – «не громкой, как из колонки, а тихой, дребезжащей, как из старой шкатулки». Он описал позу клоуна – неподвижную, словно он был частью пейзажа, и его руку, протянутую с раскрытой ладонью, а не сжатой в кулак или с указывающим пальцем.

– А что было в его другой руке? – уточнил Стродов.

– Шкатулка. Та, из которой играла музыка. Она была... розовая. С блёстками. Как ракушка.

– Ты уверен, что это была именно шкатулка, а не, скажем, мобильный телефон или маленький динамик?

– Уверен. Я видел форму. Она была раскрыта, и он держал её на ладони.

Стродов снова сделал пометку. Потом он задал вопрос, которого Оливер боялся.

– Оливер, как ты думаешь, почему они пришли именно к вашему дому? Почему они показались именно тебе и твоей сестре? Ты никому не рассказывал об этом до родителей? Может, в школе? В интернете?

– Нет! – горячо воскликнул Оливер. – Я никому не говорил! Только Итан... он был с нами в лесу. Но он теперь нас избегает. Он так испугался, что даже говорить об этом не хочет.

– Итан... – Стродов записал имя. – Его фамилия?

– Моррисон. Он живёт в том доме, через дорогу.

– Понятно. Хорошо. – Детектив отложил блокнот и сложил руки на столе. – Оливер, ты сказал, что можешь мне кое-что показать.

Сердце Оливера ёкнуло. Самый важный момент. Он медленно полез в карман своей куртки, висевшей на стуле, и вытащил две вещи. Он положил их на стол перед детективом.

Пластмассовая розовая шкатулка-ракушка и клочок глянцевой бумаги с нарисованной алой улыбкой.

– Я нашёл это на следующий день после той ночи, – тихо сказал он. – В старой собачьей будке, у нас во дворе. Её там раньше не было. Они... они это подбросили.

Стродов не спеша взял в руки шкатулку. Он осмотрел её со всех сторон, попытался завести – механизм был сломан. Потом он взял клочок бумаги. Он был очень ярким, глянцевым, словно оторванным от новой упаковки или рекламного плаката.

– Ты никому не говорил о этой находке? Родителям?

– Нет, – признался Оливер. – Я... я боялся, что они не поверят. Решил, что это моё доказательство. На всякий случай.

– Ты поступил правильно, – неожиданно согласился Стродов. Его пальцы осторожно провели по бумаге, ощущая её текстуру. – Как криминалист – неправильно. Твои отпечатки теперь везде. Но как человек, пытающийся докричаться до тех, кто должен его защищать... ты поступил абсолютно правильно.

Он положил улики обратно на стол и посмотрел на Оливера с новым, более глубоким уважением.

– Оливер, я задам тебе самый главный вопрос. Внимательно подумай, прежде чем ответить. Ты абсолютно уверен, что это были живые люди? Что это не могла быть... твоя фантазия, игра света и тени, массовый испуг? Посмотри мне в глаза и скажи. Твоя уверенность – это сейчас мой главный компас.

Оливер не отвёл взгляда. Он вспомнил леденящую музыку, пустые глазницы, скрип качелей, белый палец, указующий на дверь. Он вспомнил холодный ужас, сковывавший его тело, и запах ночного воздуха, смешанный с запахом влажной земли. Это не было воображением. Это было реальнее всего на свете.

– Я абсолютно уверен, – сказал он, и его голос не дрогнул ни на йоту. – Это были живые люди. И они знали, что мы на них смотрим. Они делали это специально.

Стродов медленно кивнул. Он закрыл свой блокнот.

– Хорошо. На этом пока всё. Ты был невероятно полезен, Оливер. Спасибо тебе.

Он поднялся, взял со стула плащ, но прежде чем надеть его, достал из внутреннего кармана визитную карточку и протянул её мальчику.

– Это мой прямой номер. Если ты вспомнишь ещё что-то, самую незначительную мелочь, или если... они снова появятся – звони мне сразу. В любое время дня и ноти. Договорились?

Оливер взял карточку. Она была тёплой от тепла тела детектива. Он почувствовал, как груз ответственности частично переходит на этого усталого, но несгибаемого человека.

– Договорились.

Стродов вышел на кухню, где его ждали бледные и взволнованные родители. Он коротко кивнул им.

– Я поговорил с детьми. Вы можете быть спокойны – они проявили мужество и ясность ума. Теперь мне нужно задать несколько вопросов вам. И, – он повернулся к Анне, – мне нужно будет осмотреть ваш двор. Особенно... собачью будку.

Когда дверь в гостиную закрылась за Оливером, в кухне воцарилась иная, более тяжёлая тишина. Анна и Алексей сидели напротив детектива Стродова, и на их лицах читалась смесь надежды, страха и невысказанной вины. Они видели, с какой серьёзностью он разговаривал с их детьми, и это вселяло осторожный оптимизм, но одновременно и пугало. Если уж этот, казалось бы, несгибаемый человек отнёсся к словам Оливера с таким вниманием, значит, происходящее действительно было чем-то из ряда вон выходящим.

Стродов не спешил. Он медленно перелистнул страницу в своём блокноте, достал уже вторую за вечер ручку и положил её рядом с первой. Этот незначительный жест – готовность к долгой, обстоятельной беседе – заставил Анну внутренне сжаться.

– Анна, Алексей, – начал он, его голос по-прежнему был спокоен, но в нём появились нотки официальности. – Я выслушал ваших детей. Теперь мне нужно выслушать вас. И я буду задавать вопросы, которые могут показаться вам неприятными или даже обвиняющими. Прошу вас, не обижайтесь. Моя задача – собрать полную картину, а для этого нужно понять всё, включая вашу первоначальную реакцию.

Он посмотрел сначала на Анну.

– Анна, расскажите, пожалуйста, с самого начала. Когда ваш сын и дочь впервые сообщили вам о том, что видели в лесу? Как именно это произошло? И, что самое важное, какова была ваша первая, непосредственная реакция?

Анна сглотнула, её пальцы нервно переплелись на столе.

– Это было... после той самой прогулки. Они вернулись домой позже обычного, взволнованные, перепачканные. Софи плакала. Я спросила, что случилось. И Оливер... Оливер сначала пытался всё отрицать, говорил, что просто играли. Но Софи не выдержала. Она выпалила про «страшного клоуна в лесу». – Анна на мгновение закрыла глаза, вспоминая тот момент с болезненной ясностью. – Моей первой мыслью было, что Оливер снова напугал её своими историями. Он у нас... он любит комиксы, иногда смотрит всякое в интернете, хотя мы и запрещаем. И я... я рассердилась. Я сказала, что это чушь.

– Вы поверили, что ваш девятилетний сын способен намеренно до такой степени напугать семилетнюю сестру? – уточнил Стродов, его взгляд был непроницаемым.

– Нет! То есть... не намеренно. Я подумала, что они вместе что-то придумали, заигрались, а потом сами же испугались. Детская фантазия, знаете ли? – в голосе Анны послышались оправдательные нотки.

– А как отреагировал Алексей?

– Я... – Алексей перехватил инициативу, его лицо было мрачным. – Я посмеялся. Честно говоря, это показалось мне нелепым. Клоун в лесу... Звучало как кадр из плохого фильма. Я сказал что-то вроде: «Что, он ещё на одноколёсном велосипеде был?» Я думал, что это их успокоит, переведёт всё в шутку.

– И перевело? – мягко спросил Стродов.

– Нет, – тихо ответила Анна. – Они замкнулись. Особенно Оливер. Я увидела в его глазах... разочарование. И обиду. Но я тогда не придала этому значения. Решила, что он просто злится, что ему не верят.

Стродов что-то записал в блокнот. Длинная, неторопливая строка.

– А что было потом? В последующие дни. Вы заметили изменения в их поведении?

– Ещё бы! – воскликнула Анна, и её голос дрогнул. – Софи стала моей тенью. Она не отпускала меня ни на шаг, боялась оставаться одна в комнате, плохо спала. А Оливер... он словно повзрослел. Стал серьёзным, замкнутым. Он постоянно подходил к окнам, проверял замки на двери перед сном. Я замечала, как он выглядывает во двор, особенно после наступления темноты. Мы... мы думали, что это затянувшиеся последствия испуга. Что они сами себя накрутили.

– И вы ни разу не проверили? Не вышли сами ночью во двор, не прошлись по периметру дома? – детектив задал вопрос, не поднимая глаз от блокнота.

Анна и Алексей переглянулись, и в их глазах читалось одно и то же – стыд.

– Нет, – сдавленно признался Алексей. – Не проверили. Я... я вообще старался не думать об этом. Работа, дела... Мне казалось, что если не обращать внимания, то всё само рассосётся. Дети же, подумаешь, напугались.

– А когда вы впервые осознали, что это может быть не «просто детский испуг»?

Анна глубоко вздохнула.

– Сегодня утром. Я нашла Софи... она сидела за шкафом, в углу, и плакала. Она сказала, что видела его ночью из окна. Что он стоял во дворе и смотрел прямо на её окно. И... что он показал на её игрушку. На плюшевого зайца. И я... я наконец увидела в её глазах не просто каприз или фантазию. Я увидела настоящий, животный ужас. Тот, который не притворишь. И я поняла, что мы... что мы совершили ужасную ошибку.

Её голос сорвался, и она замолчала, с трудом сдерживая слёзы. Алексей молча положил свою руку поверх её рук.

– Вызвать управляющего и полицию было вашим совместным решением? – продолжил Стродов, давая Анне немного времени прийти в себя.

– Да, – твёрдо сказал Алексей. – В тот момент мы уже не сомневались. Мы поняли, что столкнулись с чем-то реальным и очень пугающим. И что наши дети уже несколько дней живут с этим кошмаром в одиночку, потому что мы, их родители, отказались их защитить.

Стродов снова сделал пометку. Потом отложил ручку и посмотрел на них обоих.

– Теперь несколько конкретных вопросов. Оливер упомянул, что ваш сын был не один в лесу. С ним был ещё один мальчик – Итан Моррисон. Вы с его родителями общались? Обсуждали эту ситуацию?

– Нет, – покачала головой Анна. – Мы видели, что Итан стал избегать Оливера, но не придали значения. Дети же, поссорились, подумали мы.

– А с другими соседями? Вы слышали какие-либо разговоры, слухи? Может, кто-то ещё жаловался на странные происшествия?

Анна и Алексей снова переглянулись, на этот раз с недоумением.

– Нет, – сказал Алексей. – Ничего. Всё было тихо. До сегодняшнего визита к управляющему мы были уверены, что это какая-то... локальная история, касающаяся только нашей семьи.

– Управляющий, Пётр Петров, сказал нам, что жалобы были и от других, – вступила Анна. – Но мы сами ничего не слышали.

– В небольших сообществах, особенно в таких закрытых, как жилые комплексы, часто так бывает, – заметил Стродов. – Люди боятся показаться паникёрами или сумасшедшими, предпочитают молчать. Пока гром не грянет. – Он помолчал, как бы обдумывая следующую мысль. – Ваш сын сообщил мне, что обнаружил вещественные доказательства. Некие предметы, оставленные, по его мнению, этими людьми. Вы были в курсе?

На этот раз на лицах обоих родителей отразилось полное непонимание.

– Какие доказательства? – спросил Алексей, нахмурясь.

– Пластмассовая шкатулка в виде ракушки и клочок бумаги с изображением улыбки. По словам Оливера, он нашёл их в старой собачьей будке на вашем участке на следующий день после ночного визита.

Анна вскрикнула, прикрыв рот рукой. Алексей побледнел.

– Он... он нам ничего не сказал, – прошептал он. – Ни слова.

– Он объяснил, что боялся не быть понятым. И, учитывая вашу первоначальную реакцию, его опасения были небеспочвенны, – констатировал Стродов без упрёка, просто как факт. – Эти предметы сейчас у меня. Они будут отправлены на экспертизу. Но сам факт их наличия кардинально меняет дело. Это уже не просто слова испуганных детей. Это материальный след.

Он снова взял в руки ручку, и его голос приобрёл ещё более официальный оттенок.

– Теперь, Анна и Алексей, мне нужно задать вам самые неприятные вопросы. Они стандартны для подобных дел, поэтому прошу отнестись с пониманием. Были ли в последнее время у вас какие-либо конфликты с соседями? С кем-то из жильцов комплекса? Может, споры по поводу парковки, шума, границ участков?

– Нет, абсолютно, – сразу ответил Алексей. – Мы со всеми в хороших, ровных отношениях. Никаких скандалов.

– На работе? У вас, Алексей, или у вас, Анна? Может, кто-то был уволен по вашей вине или угрожал вам?

Они оба отрицательно покачали головами.

– Уверены, – сказала Анна. – Я бухгалтер, работаю с цифрами, а не с людьми. Алексей – инженер в проектной организации. Никаких угроз или серьёзных конфликтов.

– Круг вашего общения? Друзья, знакомые? Может, кто-то проявлял к вам или к вашим детям нездоровый, навязчивый интерес?

– Нет, – снова ответил Алексей, уже с лёгким раздражением. – Мы обычная семья. Никому не делали зла. И уж тем более никто не стал бы ради мести устраивать такой... такой изощрённый психологический террор.

– Вы правы, это маловероятно, – согласился Стродов. – Но проверить обязаны. Потому что то, что вы описываете – ночные визиты, демонстративное присутствие, оставление предметов – это не случайность. Это целенаправленная, продуманная кампания запугивания. И она направлена именно на ваших детей. Взрослых они, судя по всему, игнорируют. Во всяком случае, пока.

Его слова повисли в воздухе, холодные и тяжёлые. Анна невольно обняла себя за плечи.

– Но... зачем? – выдохнула она. – Кому и зачем нужно пугать детей?

– Это ключевой вопрос, на который нам предстоит найти ответ, – сказал Стродов, закрывая блокнот. – Пока у меня есть только версии. Не буду их озвучивать, чтобы не нагнетать. Но одно я могу сказать точно: ваши дети стали мишенями. И теперь, когда мы это осознали, мы должны действовать соответственно.

Он встал.

– Сейчас я осмотрю ваш двор и место, где были найдены предметы. После чего составлю официальный рапорт и начну расследование. Я также поговорю с управляющим, получу список всех, кто жаловался на подобное, и опрошу их. И, конечно, найду этого мальчика – Итана Моррисона.

Анна и Алексей тоже поднялись. На смену чувству вины пришла решимость.

– Что нам делать? Как защитить детей? – спросил Алексей.

– Во-первых, абсолютное послушание. Никаких ночных вылазок, никаких попыток самостоятельно что-то расследовать. Вы – не полицейские. Ваша задача – обеспечить безопасность своей семьи. Проверьте все замки, убедитесь, что окна закрываются надёжно. Я поговорю с участковым, попрошу усилить патрулирование в районе вашего дома. Во-вторых, нормализуйте обстановку внутри семьи. Дети должны видеть, что вы спокойны и контролируете ситуацию. Ваша паника – их главный враг сейчас. И в-третьих, – он посмотрел на них очень серьёзно, – если вы снова что-то заметите, любого подозрительного человека, любой странный звук – не выходите, не вступайте в контакт. Немедленно звоните мне или в службу 02. Понятно?

– Понятно, – хором ответили они.

Стродов кивнул и направился к выходу, чтобы осмотреть территорию. Анна и Алексей остались стоять посреди кухни, слушая, как за дверью скрипнула ступенька крыльца под его тяжёлой поступью. Впервые за много дней они чувствовали, что не одни. Но вместе с этим к ним пришло и полное, оглушающее осознание масштаба беды. Их тихая, благополучная жизнь в «Лесной Гавани» треснула, и из трещины на них смотрело нечто не просто странное, а по-настоящему враждебное и опасное. И теперь им предстояло жить с этим знанием.

Выйдя из дома, Стродов на мгновение замер на крыльце, давая глазам привыкнуть к темноте. Ночь была безлунной, и лишь тусклый свет фонарей, расставленных вдоль дорожек комплекса, отбрасывал на землю жёлтые, расплывчатые пятна. Воздух был прохладен и влажен, пахло скошенной травой и прелой листвой из ближайшего леса. Именно оттуда, из этой тёмной массы, по словам детей, и пришли они.

Он достал из кармана плаща мощный фонарь и направил его луч на землю перед домом. Его движения были неторопливыми, методичными, отработанными до автоматизма за годы службы. Он не искал ничего конкретного; он читал историю, написанную на земле, в траве, на окружающих предметах.

Первым делом он обошёл весь периметр дома, внимательно осматривая землю под окнами, особенно под окном Оливера на втором этаже и под окном Софи на первом. Трава была слегка примятой в нескольких местах, но это могли быть и следы самих детей, и его собственные, и следы родителей. Ничего однозначно указывающего на долгое стояние постороннего человека он не нашёл.

Затем его луч выхватил из темноты старую собачью будку. Она стояла в самом углу участка, в тени разросшегося куста сирени, и выглядела заброшенной. Подойдя ближе, Стродов присел на корточки. Он направил свет внутрь. Подстилка из пыльной соломы и опавших листьев. Аккуратно, используя колпачок от ручки, он разгрёб солому. Ничего, кроме пары сухих веточек и камешков. Ни отпечатков, ни иных следов.

Он внимательно осмотрел саму будку. Дерево было старое, потемневшее от времени и влаги. Ни царапин, ни следов свежей грязи. Если кто-то и оставил здесь шкатулку, то действовал крайне осторожно, не задев стенок.

Вставая, он направил луч фонаря на землю перед будкой. И тут его взгляд зацепился за едва заметное углубление в мягкой земле. Не отпечаток ноги, нет. Слишком размытый, нечёткий контур. Но что-то. Он снова присел, почти лег на землю, рассматривая след под разными углами. Похоже, что кто-то действительно стоял здесь, и довольно тяжеловесный, продавил грунт. Но утверждать что-то наверняка было нельзя.

Следующей точкой его осмотра стали качели под старым дубом. Именно здесь, по словам Оливера, находился второй, коренастый клоун. Стродов подошёл и направил свет на сиденье. Деревянная доска, покрытая потёртой краской. Ничего. Затем он осветил землю под качелями. И здесь его ждала первая, пусть и небольшая, удача.

На утоптанной земле, в том месте, где обычно останавливались ногами, раскачиваясь, он увидел чёткий, глубокий отпечаток подошвы. Он был необычно широким и крупным, с рельефным, агрессивным протектором. Стродов достал из внутреннего кармана пиджака небольшой рулетку и измерил след. Примерно сорок пятый размер. Рядом, чуть в стороне, был второй, меньший отпечаток. Его рисунок был иным – зигзагообразным, словно елочка.

Он тщательно сфотографировал оба следа на свой служебный телефон, стараясь захватить масштабную линейку. Это были первые материальные, объективные доказательства того, что на участке находились посторонние. Ни Оливер, ни его родители не могли оставить таких следов. Алексей, судя по телосложению, носил максимум сорок второй размер.

Вдохновлённый находкой, Стродов расширил круг поиска. Он двигался от качелей к тому месту, где, по описанию мальчика, стоял Высокий клоун – на границе участка, у зарослей малины. Трава здесь была высокой и некошеной. Он водил лучом фонаря из стороны в сторону, медленно продвигаясь вперёд. И почти сразу же заметил ещё один отпечаток. Тот же крупный, сорок пятый размер, с агрессивным протектором. А чуть поодаль – снова зигзагообразный, меньший.

Он шёл по этим следам, как по невидимой тропе. Они вели от края участка к качелям, потом разворачивались и уходили обратно, в сторону леса. Двое людей. Один высокий и тяжелый, другой – ниже и легче. Их маршрут полностью совпадал с рассказом Оливера.

Стродов дошёл до самого конца участка, до той точки, где ухоженная территория заканчивалась и начиналась узкая, протоптанная в траве тропинка, уходящая в лесную чащу. Здесь следы терялись на твёрдой, утоптанной земле.

Он стоял и смотрел в чёрный провал между деревьями. Оттуда тянуло сыростью и могильным холодом. Именно здесь исчезли те, кто терроризировал детей. Он включил фонарь на полную мощность и направил луч на тропинку. Просека была узкой, по краям росли густые заросли папоротника и крапивы. И на одном из листьев папоротника, на уровне пояса взрослого человека, он заметил неестественный блик.

Осторожно, чтобы не пораниться, он раздвинул стебли. На кожистой поверхности листа висела короткая, ярко-рыжая синтетическая нить. Она была неестественно кудрявой, словно от парика. Стродов использовал пинцет, который всегда носил с собой для подобных случаев, и аккуратно снял нить, поместив её в маленький прозрачный пакетик-зиплок, который он достал из того же неиссякаемого внутреннего кармана. Ещё одна улика. Косвенная, но улика.

Он ещё раз внимательно осмотрел всю территорию, но больше ничего примечательного не нашёл. Тем не менее, итоги ночной вылазки были более чем удовлетворительными. У него на руках были:

Вещественные доказательства, переданные Оливером – шкатулка и клочок бумаги.Фотографии двух типов отпечатков обуви, чётко указывающих на присутствие двух посторонних лиц.Образец волокна, возможно, от парика или костюма.Это было уже серьёзно. Это было уже не детские фантазии. Это было дело.

Вернувшись в дом, он застал семью в гостиной. Оливер и Софи, несмотря на поздний час, не спали. В их глазах горел вопрос.

– Ну что? – тихо спросил Алексей.

– Я кое-что нашёл, – так же тихо ответил Стродов. Он не стал вдаваться в подробности при детях. – Отпечатки обуви, которые не принадлежат никому из вашей семьи. Расследование начинается официально.

Оливер облегчённо выдохнул. В его взгляде читалась не детская благодарность.

– Я позабочусь о том, чтобы участковый несколько раз за ночь проезжал по вашей улице, – пообещал Стродов, надевая плащ. – А сейчас вам всем нужно отдохнуть. Оливер, Софи, вы можете спать спокойно. Теперь за этим делом слежу я.

Он попрощался и вышел в ночь. Садясь в свою невзрачную служебную машину, припаркованную в тени, он достал телефон. Первый звонок был дежурному по отделу, которому он отдал распоряжение об усилении патрулирования и о формировании оперативной группы на утро. Второй звонок – криминалистической лаборатории, куда он собирался немедленно отправить вещественные доказательства.

Перед тем как завести двигатель, он ещё раз посмотил на тёмный силуэт дома, в котором жили эти двое напуганных детей и их родители, наконец-то прозревшие. Он думал не о следах и не о вещдоках. Он думал о жесте белого пальца, указующего на дверь. Это был не просто акт запугивания. Это было послание. Вызов. И Стродов чувствовал всеми своими профессиональными нервами, что этот вызов адресован не только детям. Рано или поздно он будет адресован и ему лично.

Расследование, начавшееся с детского лепета о клоунах в лесу, перешло на новый, гораздо более мрачный и опасный уровень. И Виктор Стродов, усталый, много повидавший детектив, понимал, что ему предстоит окунуться в самую тёмную чащу – не только лесную, но и человеческой души.