Он вам не Тишайший
Пролог
Сдалась мне эта экскурсия! Какой смысл смотреть на то, как жили раньше цари? Мне сегодняшних президентов хватает. К тому же хочется жить не прошлым, а настоящим. Тем более этого «настоящего» у меня не так много и осталось. Всё-таки седьмой десяток разменял. Ещё и с сердцем откровенные нелады. Один инсульт как-никак уже пережил. И вот с этим снова шастать по музеям? Но нет ведь, — Наташа гнёт своё. Раз приехали в Москву, то надо здесь всё посмотреть. В чём-то супруга, конечно, права, но после стольких лет работы артистом провинциального Дома творчества хочется покоя. Но, видимо, не судьба. Так что сегодня у нас продолжение насыщенной культурной программы. На этой неделе уже были в Третьяковской галерее, ВДНХ, Москвариуме, музее имени Пушкина, а прямо сейчас перед нами гвоздь программы — Кремль.
Платим 2000 рублей за два билета и проходим через Кутафью башню. Внутри здесь установлены турникеты и пункты досмотра. Наверху видно пространство для смотровой площадки, но нас туда не пускают. Идём дальше по Троицкому мосту. Первое, что нас встречает внутри территории — Государственный Кремлёвский дворец. Здание резко контрастирует с остальными своей относительной современностью, что меня почему-то раздражает. Напротив дворца — жёлтое здание Арсенала. Там размещаются казармы с комендатурой и туда тоже не попасть. Здесь, оказывается, много куда не зайти. Чтобы пройти в Палату, необходимо сделать большой крюк. Идём по Дворовой улице, глазеем на Ивановскую площадь, Спасскую башню и частично Храм Василия Блаженного, вершину которого видно из-за стены. А вот и Сенатский дворец. Говорят, здесь рабочее место президента и поэтому фотографировать здание можно только с южной стороны. Пройдя через арки, попадаем на Соборную площадь. Здесь расположены основные достопримечательности — храмы, палаты, древние соборы. Успенский собор, конечно, потрясает своими фресками. Понимаю, что не зря здесь проводились коронации и бракосочетания российских царей. Очень красиво и прямо-таки вдохновляет. Грановитая палата удивила меньше. Шикарно, конечно, и говорят, здесь всякие Земские собрания проводились. Не знаю я, правда, про эти собрания, — с историей у меня не очень.
Благовещенский собор глянули мельком. Небольшой такой. Запомнились лишь куча куполов и красивое оформление внешнего входа. Жена тут потянула к Архангельскому собору. Вид вроде необычный. Заходим внутрь. Смотрю и недоумеваю.
- Это что за хрень? Гробы, что ли? — спрашиваю ошалело.
- Не гробы, а саркофаги! Здесь лежат великие князья, цари и императоры, — почти возмущённо отвечает Наташа. — Она у меня учительница и вечно пытается поучать.
- Совсем дураки! Не в курсе, что людей в земле хоронить надо!
- Их мощи должны оберегать Русское государство!
- Чего? И сколько тут этих трупов?
- Вечно ты некрасиво выражаешься! Здесь 56 тел.
- Тьфу, блин! Да это же натуральное кладбище, а не церковь! — с этими словами подхожу ближе к одному из саркофагов.
Но вглядеться особо не удалось. Сердце адски застучало, а я начал задыхаться.
- Лёша! Что с тобой? — кричит супруга.
- Человеку плохо, расступитесь, — слышу голос совсем рядом.
Пытаюсь ловить воздух ртом, но дышать не получается…
**** **** ****
Пробуждение было неприятным. Чувствовал, что задница у меня мокрая, и не только она. Походу обосался или обосрался, а может, всё вместе. Позор то какой на старость лет. Но внезапно эта мысль перебилась осознанием того, что я не понимаю, где нахожусь. Вижу лишь красивый деревянный потолок. А почему, собственно деревянный? В соборе же каменный был. Наверное, я в больницу попал? Да и там такого не бывает. Может, в деревне, какой и есть ещё, но мы же в Москве. А это что за хрень? Смотрю на свою руку младенца и не улавливаю происходящее. Что? Почему? Выходит, я переродился? Реинкарнация на самом деле существует? Немыслимо. Осознание этого факта меня вдруг успокаивает. А смысл мне переживать? Возвращаться в старое, больное тело не было никакого желания. Хотя супруга, наверное, будет печалиться. Очень на это надеюсь. Хоть с Наташей отношения давно охладели, но всё же родной человек…
Знать бы ещё где оказался. Надеюсь, это какой-нибудь магический мир по типу книги Вадима Шведова «Путь к Силе», и я стану великим колдуном. От такого предвкушения даже внутри всё заиграло. Но пока надо решить вопрос со штанами или во что тут я обгадился.
- Эй, есть здесь кто! — говорю, забыв, про всякую конспирацию, но к счастью для меня, вместо слов издаю нечто нечленораздельное. Перед моими глазами появляется крупная женщина, хотя насчёт размера не уверен. Сейчас для меня всё, наверное, кажется большим. Меня поднимают, агукают и переодевают. Мельком вижу обстановку в комнате и точно осознаю, что это какое-то дурацкое Средневековье. Стоят сундуки, лавки, в углу висит икона. Пофиг, хотя, конечно, без интернета, тяжко придётся.
Размышления на время прерываются кормлением. Ну что могу сказать? Молоко вкусное, но сам процесс противный. Ещё какой-то голос сбоку. Очень знакомо как-то. Тьфу ты, это же русский язык, но он какой-то странный. Я что в Древнюю Русь попал? Вот дряньство! Могли же в нормальное место отправить с магией и хорошими туалетами! Я недоволен!
Впрочем, окружающих моё мнение не интересовало. Меня стали баюкать и качать, от чего глаза сами собой вдруг закрылись, и через некоторое время я уже спал без задних ног.
Следующие дни, недели, месяцы шли скомкано. Спал, ел, пытался понять, что здесь происходит. Через некоторое начал активно ползать и меня стали учить говорить.
- Скажи, Лёшенька, матушка.
- Мама.
- Не мама, а матушка, — поправляет меня женщина.
Хм, кажется, слово «мама» в этом времени означает что-то другое.
- Матушка!
- Умный мальчик. А теперь — батюшка, и показывает мне на стоящего рядом мужчину.
- Батюшка.
- Вот молодец!
Все улыбаются, и даже я улыбаюсь. Похвала всем приятна.
В два года я уже уверенно шастал по дому и двору. Ну как по дому, оказалось, что это ни черта не дом, а дворец. Мои же родители Михаил Фёдорович Романов и Евдокия Лукьяновна оказались царём и царицей. От такого факта мне сразу полегчало. Правильно, магии нет, так хоть править буду. Мир захвачу, атомную бомбу придумаю. Вот срань! Так я же ничего не знаю и не умею. Со школы помню Ивана Грозного, который всех поубивал, Суллу Великого, что своими реформами сделал Рим величайшей державой (речь идёт о Сулле из книги «Олег - диктатор Рима»), Сталина помню, Ельцина...Хотя последнего помнить не хочется. Не нравятся алкаши во главе государства. А из навыков что? Пою хорошо, роли могу сыграть, в машинах разбираюсь. Ага, что ещё...Вот ведь незадача! Знал бы, что так сложится, то учил бы историю как не в себя. И что теперь делать? Есть ли у меня преимущества? Какие-то точно должны быть. Ладно, разберусь по ходу дела…
Когда исполнилось три года, халява кончилась, и начался беспредел. Другого слова подобрать не могу. Внезапно меня стали заставлять «упражняться» в молитвах и отстаивать службы. В прошлой жизни я не был особо религиозен, так что новая ситуация меня слегка шокировала. Здесь вообще все были верующими и какой-то альтернативы не предусматривалось. Более того, мне пришлось показывать всяческое рвение в постижении божьих таинств. А почему? Сплетни, поганые сплетни...Ходили тупые слухи о «подмётном царевиче». Якобы молодой Алёшенька ведёт себя странно и не похож своим поведением на ребёнка. Надо сказать, что подобные разговоры имели под собой основания. Несмотря на весь свой прошлый артистический опыт, мне на самом деле не особо удавалось играть роль малолетнего. Постоянно отыгрывать образ утомляет. Вот не хотелось мне лишний раз капризничать, орать, плакать и возиться с игрушками. Сначала честно пытался изображать малыша, но потом плюнул на это дело. Вместо того решил заниматься физкультурой и изучать окрестности. Чтобы успокоить общественность, пришлось уходить в «духовность». Лучше прослыть глубоко религиозным ребёнком, чем каким-нибудь «бесёнком». Не доверял я этому Средневековью. Вокруг все дохли от любого чиха. Даже мои царственные братья и сестры. Когда мне исполнилось четыре, умерла Марфа, за ней Софья, Евдокия, Василий и Иван. Впрочем, последнего я не любил. Парень был чисто Джоффри из «Игры Престолов». Кучу птиц и кошек поубивал. Ещё и возмущался, почему я с ним не играю. Да сдались мне такие игры с расчленениями. Умер он, кстати, тоже как Джоффри. Сказали заболел, но я уверен, что отравили. Брат в свои шесть, на редкость здоровый был. То, что в голову не пошло, явно оказалось в другом месте. Его наверняка убили из-за страха, что такой ненароком власть получит. Здесь много кого травят. Папаня вон к трапезе не приступает, пока специальный человек всё не попробует. Так что мне приходится вести себя тише воды, ниже травы.
В пять лет меня перевели в мужскую часть. Странный, конечно, обычай. А ведь поначалу я даже не понимал, что происходит. До этого одни женщины были вокруг. Считай, кроме бородатого отца из мужчин никто и не заходил. Но потом вдруг всё резко оборвалось. Даже как-то не по себе стало. Женщины, считай всё время обнимали и целовали. Девушки умилялись, когда я их по попе шлёпал и мне было приятно, хоть и ребёнок. И вдруг ласки прекратились. С другой стороны, в Теремном дворце, куда меня переселили, весь верхний этаж достался мне лично, что тоже неплохо. Ответственным за воспитание и обучение или, как говорили на местный манер «бережения и научения» мне назначили дядьку Бориса Ивановича Морозова. Товарищем (помощником) ему стал родственник мамы, Василий Иванович Стрешнев. Обоим сразу же были пожалованы новые чины: Морозов из стольников (придворный, прислуживавший князьям и царям за столом во время торжественных трапез, а также сопровождавший их в поездках) сразу в бояре (представитель высшего сословия знати), Стрешнев — в окольничие (второй после боярина чин и должность). Такой скачок в карьере Морозова был не удивителен. До этого он служил у батюшки спальником (придворный чин, слуга, состоявший при государе для личных услуг) и выполнял множество разнообразных поручений. Для обучения грамоте был приглашён дьяк (государственный служащий, начальник органа управления или младший чин в Боярской думе) Василий Сергеевич Прокофьев, а письму — подъячий Посольского приказа Григорий Васильевич Львов. Для уроков пения были приглашены дьяки Лука Иванов, Иван Семенов, Михаил Осипов, Николай Вяземский.
Собственно учёба началась с чтения. Это дело усвоил ко всеобщему удивлению крайне быстро. Всё-таки современный русский язык является продолжением древнего. А вот затем пришлось напрячься. Мы перешли к толковой грамоте, в которой изречения Христа и толкования о вере располагались в алфавитной последовательности. Меня напрягала дурацкая методика занятий, на которых обучали вслух и нараспев. Тогда я ещё подумал, что это на какой-то рэп похоже. Так заучивались Псалтырь и Апостол. После чтения следовало письмо. Потом перешли к знакомству с нотной богословской книгой - Октоихом и сразу за этим к песнопениям Страстной седмицы. В результате уже скоро я пел по крюкам стихиры и каноны (исполнение песнопений не по современным нотам, а древнерусским знамёнам).
Разобравшись с Азбукой, принялся за обязательный Часовник — Часослов, содержащий литургические тексты суточных служб. Часть этих служб пришлось учить наизусть. За Часословом последовал Псалтырь. А ещё через несколько месяцев стал разбирать Деяния Апостолов — последнюю книгу начального обучения. Такой быстрый темп обретения знаний шокировал окружающих. И позже даже иностранный дипломат, барон Мейерберг так написал о способностях царевича: «Дух его наделён такими блестящими врождёнными дарованиями, что нельзя не пожалеть, что свободные науки не присоединились ещё украсить изваяние, грубо вылепленное природой вчерне». В конце этот товарищ, конечно, подгадил, намекая, что я не изучал философию и прочую муть, но для иностранцев подобное было в порядке вещей.
С семи лет мной стал заниматься Григорий Васильевич Львов. Подъячий «ставил» мне руку при помощи упражнений на прописях. После написания букв, слогов, слов мы переходили к образцам скорописей нравоучительных изречений. Надо сказать, что письмо мне особо не давалось. Прошлая механическая память отказывалась приводить почерк в идеальный вариант. С огромным трудом и чётким осознанием того, что никакого компьютера здесь не предвидится, мне удалось выдать нечто приемлемое, но не более того.
Учёба продолжалась. Уже на восьмом году перешёл к освоению церковных песнопений, содержащихся в Октоихе. Почти два года было потрачено на изучение ежедневных и праздничных служб. И как будто мне этого было мало, — на десятом году пришло время «Страшного пения» — служб Страстной седмицы. И поскольку именно в этот момент вновь обо мне стали болтать всякую глупость, то я от страха запел, причём так запел, что в церквях от моего исполнения народ начинало «колбасить», и люди буквально рыдали. С одной стороны, согласен, не каждый раз слышишь, как в прошлом неплохой певец, а сейчас ребёнок точно попадает в ноты, но всё же это явно перебор. Особенно мужчины удивляли. Ладно женщины, но чтобы бородатые мужики так заливались слезами. Это было нечто…
Отдельное внимание приходилось уделять «дядьке» Борису Ивановичу. Толстоватый бородач был явно неглуп, образован, хитёр. Этот товарищ имел очень хорошую библиотеку, чем я стал пользоваться совершенно бесцеремонно. Мне настолько надоели церковные книги, что светские стали восприниматься за радость. Боярин также был счастлив угодить тем, что нашёл мне учителей польского, латыни, английского и французского. Последнее увлечение вызвало некоторую оторопь среди придворных, так как подобное среди царственных особ ранее не практиковалось. Так что воспитатель на удивление показал себя человеком крайне полезным, доставая то, что мне было необходимо, и выполняя такие поручения, которые ставили других в тупик.
Жизнь не сводится к одному обучению. Меня окружали не только воспитатели и учителя, но и ровесники. Набранные для совместных игр и забав, они взрослели вместе со мной. Я же формировал себе будущую команду, в которой прежде всего, стали выделяться Ф.М. Ртищев и князь Ю.А. Долгорукий. В первую очередь я старался сближаться с ребятами из не слишком знатных семейств. Нужны были люди, преданные мне лично, а не те, кто будет продвигать интересы мутных группировок. С ребятами забавлялись спортивными играми, упражнялись в военном деле, катались на лошадках. Очень скоро наши комнаты оказались заполнены самым разнообразным оружием. Кое-что дворцу пришлось изготавливать или массово закупать. «Потехи» царевича часто ломали голову окружающим. То я требовал сукна для изготовления образцов формы, то просил географических карт, то выписывал музыкальные инструменты. Папа тоже принимал участие в воспитании, правда, понимал его по-своему. Он был большим любителем охоты и всем, что с ней связано, поэтому тащил меня на неё постоянно. Особенно же отец любил смотреть на борьбу человека с медведем. Звери драли молодцев, отрывали им части тел, но Михаила Фёдоровича подобное зрелище лишь распаляло. Не участвовать в охоте было невозможно, но поскольку убивать животных на потеху у меня не было никакого желания, то я сделал обманный ход и занялся птицами. Соколы охотились вместо меня и устраивали настоящие представления. Этот интерес был слегка необычен, поскольку всегда рассматривался как нечто побочное, но всё же укладывался в общую картину восприятия окружающих.
По достижении четырнадцатого года жизни меня предъявили народу на Соборной площади прямо перед злополучным Архангельским собором, что ознаменовало новый этап жизненного пути. Эта церемония объявления имела дальнейшие последствия. После неё я был допущен к публичному участию в приёмах послов и государственных делах. Отец торопился с моим показом, опасаясь появления самозванцев. Михаил Фёдорович от такого покушения на престол сильно страдал, да и сама страна с трудом отходила от Смутного времени. Несмотря на то, что уже прошло два десятка лет, города и села до сих пор не полностью восстановились. К тому же по Столбовскому миру со Швецией Русское государство потеряло выход к Балтийскому морю, а по Деулинскому перемирию с Речью Посполитой были уступлены Смоленская, Черниговская и Северские земли. Попытка отца вернуть отобранные Польшей земли закончилась безрезультатно. Папенька особенно сильно переживал потерю Смоленска. С его утратой страна сталкивалась с реальной опасностью своих центральных уездов и самой столицы. На юге тоже было не всё гладко. Крымские татары регулярно грабили русские земли, уводя в рабство тысячи людей. Неудивительно, что при постоянной внешней угрозе и практически пустой казне, центральная власть была крайне шаткой. Боярская дума часто диктовала нужные ей решения, а претенденты на трон, несмотря на завершение Смуты, появлялись и поныне. В головах людей прочно засела мысль о возможности поставить самим «хорошего царя». Поначалу я думал, что здесь царь принимает решения как хочет и никто ему не указ. Но и тут всё оказалось иначе. Выяснилось, что власть государя держится в тесной связи с определёнными группировками бояр. При желании можно было продвинуть свою кандидатуру или по-тихому отравить неудобную. К тому же помимо царевича, явным претендентом на престол становился датский принц Вальдемар. Он жил во дворце в качестве вероятного жениха моей старшей сестры Ирины Михайловны. Часть боярских кругов рассматривала Вальдемара как прекрасную возможность поправить своё шаткое положение. К сожалению, под их влияние попал и отец, который после навалившихся проблем и опасностей ослабел и пал духом. Осталось лишь уговорить датского принца принять православие, и Русь окончательно могла пойти потерять свою независимость.
Глава 1. Как получить власть и найти хороших плотников
Несмотря на глубокую ночь били колокола. В малом зале дворца от большого скопления людей стояла духота, которую нарушал треск свечей. Стены и потолок помещения покрывала многоцветная роспись, дверные и оконные проёмы — рельефная золочёная резьба. Им вторили великолепные светильники, парадная расписная мебель и восточные ковры. Сверкала глянцевая поверхность печных изразцов. Но сейчас цветные стёкла окон и оклады икон из благородных металлов взор не радовал и не привлекал никакого внимания. В соседних покоях слышались рыдания по почившему царю Михаилу Фёдоровичу, умершего от водяной болезни (асцита) в возрасте 49 лет. Моя мать Евдокия Лукьяновна сидела на месте отца вся белая и холодная, словно неживая, а я же тем временем без устали принимал присягу. Не ожидал, что уже в шестнадцать лет мне придётся взять на себя такую ответственность…
Всю ночь под мою руку шли бояре, окольничие, думные люди. Они шли не сами по себе. Пришлось серьёзно напрячь для этого дела Бориса Ивановича Морозова. Кроме него, вряд ли бы кто справился в такой короткий период. А лишнее промедление в подобный момент могло стоить мне не только царства, но и жизни. Но и боярин всё правильно понял. Поддержав будущего царя в самом начале пути, он точно упрочит своё положение…
И хлопотал Борис Иванович в свои пятьдесят шесть лет, сильно хлопотал. Осознавал и то, что чуть ослабит хватку и оттеснят его Никита Иванович Романов, Борис Иванович Черкасский и Фёдор Иванович Шереметев. Никита Иванович – двоюродный дядя царевича, богатейший человек на Руси. Борис Иванович – знатный вельможа, глава Поместного приказа. Фёдор Иванович – судья Стрелецкого приказа, у него же приказ Большой казны и Аптекарский приказ. Этот Шереметев всюду раскинул свои длинные руки. В Судном приказе сидит Иван Петрович Шереметев. В Разбойном приказе ещё один Шереметев, Василий Петрович. Нельзя забывать и главу Сибирского приказа Никиту Одоевского, зятя Фёдора Ивановича. Эти вельможи были богаче, умнее, хитрее и кто знает, чем закончится смена власти.
Самым опасным представлялся Фёдор Иванович Шереметев. Именно в его руках оказались одновременно и деньги, и войска. А ещё как раз он больше всех уговаривал Вальдемара принять православие. Царевичу здорово повезло, что Фёдор Иванович прямо на днях слёг после совещания у государя. Поговаривали, что возможно, чиновника отравили, но никаких доказательств не было. Опять же кто мог отравить? Покойный царь безмерно доверял и любил Шереметева. Во дворце против Шереметева не было ни одного человека, способного на подобный шаг. Разве что, может Алексей? Да нет, его воспитанник не мог такое сотворить. Уж слишком он богобоязненный, мухи не обидит, тихий как мышь. С детства не кричит, не ругается, постоянно на церковных службах словно священник какой. Не тихий даже, а тишайший. Умный, правда, не по годам. Вон додумался принимать присягу, не дожидаясь утра. Сильный ход. За ночь могло бы всякое произойти…
*** *** *** *** ***
Тёплое осеннее утро. Солнце, ещё не набравшее полную силу, ласково греет уже пожухлую, но местами упрямо зелёную траву на обочине. Грунтовая дорога вьётся через небольшой, поредевший осенью лес. Идут пятеро. Все, кроме одного, мужчины средних лет с обветренными лицами и руками, полными мозолей. Пятый – паренёк, Мишка, лет шестнадцати на вид. У каждого за спиной – потёртый вещевой мешок, а ещё инструменты, — топоры, пилы…Путники идут, не спеша, стараясь сохранять силы для длительной дороги.
- Травой-то как пахнет, — произносит один из плотников, невысокий, коренастый Пафнутий. – Сильно пахнет. Слышь, Мишка, ведь сильно?
Мишка вдыхает в себя густой, влажный воздух, пропитанный терпким ароматом мокрой земли и травы после недавнего дождя.
- Да как ей не пахнуть! После дождя всегда так! – отвечает он недовольно. Его голос с трудом скрывает раздражение, усталость и апатию.
Шагающий рядом с Пафнутием, высокий, крепкий мужчина с густой и тщательно расчёсанной бородой вдруг усмехается.
- А ты небось хочешь бросить нас, да в лес побежать? – спрашивает Пётр лукаво, своим хрипловатым, но сильным голосом.
Мишка даже не оборачивается:
- А может, и бросил бы, да смысла теперь особо нет. Осталось пути совсем нечего. До Москвы рукой подать.
- Глупый ты, Мишка, — качает головой Пётр, привычно поглаживая свою бороду, явно гордясь ею. – Тебе коли говорят «побежал бы ты», так это не к побегу зовут. Пытают верность твою, нутро твоё смотрят…А ты – «побежал бы»! Прямо так и ляпнул. Честный, что и говорить, да уж больно простодушный.
Мишка вдруг поворачивается. Заострённое от недоедания лицо парня выражало раздражение, а глаза выдавали обиду.
- А чего мне верность-то к вам хранить, Пётр Иваныч! Работа эта? – Он машет рукой в сторону инструментов. – Топором рубить? Доски строгать? Я не хочу быть плотником! Никогда не хотел!
- А кем хотел быть? Крестьянином? В земле рыться? – усмехнулся рыжий Харитон.
- Учёным быть хочу!
- Ха…ха…ха…— начали смеяться плотники.
- Ишь ты, учёный! – усмехнулся Пётр. – Без лаптей ходит, а учёным себя мнит.
- Меня священник грамоте обучил! Читать и считать умею. Штуки разные придумываю.
- И что тогда лапти себе не придумал? – язвительно вставил Харитон.
- Сами знаете! Семья наша бедная! Не до лаптей! Меня…меня из дому выгнали. Мать плакала, да куда деваться? Хлеба не стало. Совсем. Отец сказал: «Иди с Петром. Плотники хоть кусок хлеба себе заработать могут. А здесь…помрём всё». Вот и иду. Не по воле. По нужде.
На мгновение повисает тишина. Слышен лишь шелест листьев под лёгким ветерком и шумное дыхание идущих. Пётр подходит к Мишке, кладёт тяжёлую руку ему на плечо. Глаза у него теперь серьёзные, без усмешки.
- По нужде… — повторяет он тихо. – Многих нужда гонит, Мишенька. На край света гонит. Ты думаешь, я от хорошей жизни оставил дом и теперь брожу в поисках работы? Без моих денег семье не выжить…По нужде...
Он смотрит парню прямо в глаза.
- Но слушай меня. Плотник – это не каторга. Это ремесло. Честное, нужное. Дом без плотника не поставишь. Лавку не сколотишь. Гроб…- Он сплёвывает, отгоняя дурную мысль. – Да всё что угодно! Руки золотые иметь можно. И голова на плечах нужна. Не просто махать, а понимать дерево, знать его. Это навык, Мишка. Навык, который всегда прокормит.
Парень молчит, отпустив голову. Петр продолжает, а его голос теплеет:
- Со временем научишься. Сперва грубое дело – брёвна таскать, тёс колоть. Потом – топором чище работать. После рубанок в руки возьмёшь…Глядишь, лет через пять-шесть – уже подмастерье, а там и мастером станешь. Зарабатывать будешь. Не богато, может, но стабильно. Хлеб на столе будет. Своя семья. Уважение. Это ли не жизнь? Лучше, чем с голоду помирать или по чужим дворам милостыню просить.
Невнятно что-то пробормотав в ответ, Мишка вновь поднимает пилу, намереваясь идти дальше. Остальные плотники молча кивают, соглашаясь с Петром. Вся их жизнь – подтверждение его словам. Но внезапно Пётр замирает. Его рука срывается с Мишкиного плеча.
- Стой! – вырывается у него.
Все мгновенно останавливаются, настораживаясь. Слышится непонятный шум. Сперва это едва уловимая дрожь в земле под ногами, а затем далёкий, но быстро нарастающий гул, — ритмичный, дробный.
- Скачут! – вскрикивает один из путников, самый молчаливый – Фёдор. – Много всадников! Страх мгновенный и острый, как удар ножом пронзает всех. Появление конников означает присутствие знати, а её лучше избегать.
- С дороги! Быстро! – командует Пётр, уже не раздумывая. Все пятеро шарахаются в сторону, вжимаясь в кусты у самой кромки леса. Они сбрасывают мешки, инструменты на землю, стараясь стать как можно менее заметными. Сердца колотятся. Мишка бледен как полотно. Путники знают, — если всадники несутся на полном скаку, а дорога узкая, то запросто могут сбить или стегануть кнутом для потехи.
Гул перерастает в громоподобный топот. Вот уже видна пыль столбом. Из-за поворота, как вихрь, вылетают первые всадники. Не просто всадники, — рейтары! Грозные, в латах, блестящих шлемах, с длинными пистолями у сёдел и палашами на боку. Они проносятся мимо плотников, не замедляя хода, не глядя в сторону, как неодушевлённая сила природы. Земля дрожит под их тяжёлыми конями.
Следом, чуть отстав, но тоже быстро, скачет ещё одна группа. Человек двадцать. Не такие тяжеловесные, как рейтары, но не менее внушительные. Кони под ними породистые, горячие. Всадники одеты богато: бархатные кафтаны, расшитые золотом и серебром, собольи шапки, сапоги из мягкой кожи. Лица серьёзные, сосредоточенные. Явно сопровождают важного вельможу. И вдруг – резкий, отрывистый возглас впереди. Чья-то рука вскидывается вверх. Скачущие всадники с трудом, но послушно сдерживают своих коней. Лошади встают на дыбы, фыркают, бьют копытами. Пыльное облако накрывает группу работников, заставляя их кашлять и щуриться. Рейтары уже скрылись из виду, а эта свита остановилась буквально в двадцати шагах от них.
Сердце Петра ёкнуло. Беда. Наверняка заметили. От бояр добра не жди. Угонят к себе в вотчину словно холопов (холопы в XVII веке – категория феодально-зависимого населения, по правому положению близкая к рабам; изначально не имели собственного хозяйства и исполняли различные работы в хозяйстве феодала) и прощай свободная жизнь. А может, просто решили проверить кто такие? Он бросил взгляд на товарищей по несчастью. Мишка съёжился, пытаясь стать ещё меньше. Остальные же замерли, как изваяния, потупив взгляд в землю.
Двое всадников отделяются от группы и направляют коней к кустам, у которых прижались плотники. Один – средних лет, сурового вида, с пронзительным взглядом. Его рука угрожающе лежит на эфесе сабли. Другой…Парень. Высокий, статный, с удивительно красивым, правильным лицом. Лет восемнадцати, не больше. Но в его осанке, во взгляде – не юношеская бравада, а спокойная, неоспоримая власть. Бархатный кафтан тёмно-синего цвета отливает голубым оттенком, дорогой мех опушки блестит. Сапоги тонкой выделки. Он смотрит на путников внимательно, оценивающе, без высокомерия, но и без особой теплоты.
Красивый парень легко спрыгивает с коня и подходит ближе. Его товарищ следует за ним, держась чуть сзади и в стороне. Его рука по-прежнему на сабле. Остальные всадники наблюдают издали.
- Кто такие? – Голос молодого человека звучный, чёткий, привыкший повелевать. – Куда путь держите?
Пётр делает шаг вперёд, низко кланяясь. Остальные, включая Мишку, тут же повторяют за ним.
- Милости просим, батюшка, — начинает Пётр, стараясь, чтобы его голос не дрожал. – Плотники мы, господин честной. Из-под Коломны. В Москву идём работы искать. В деревнях нонче… — он тяжело вздыхает, — совсем худо. Строек нету. Хлеба нету. Денег – и говорить нечего. Вот и тянемся в столицу, авось там прокормимся ремеслом своим.
На лице молодого человека мелькает тень. Что-то похожее на неудовольствие, досаду. Брови чуть сдвигаются. Но это лишь на мгновение. Он быстро берёт себя в руки, и его лицо вновь становится спокойным, непроницаемым. Парень кивает, как бы про себя.
- В Москву… — повторяет он задумчиво. Потом смотрит прямо на Петра. – Ситуация сия…нехороша. Понимаю. Постараюсь исправить.
Слова звучат твёрдо, с уверенностью человека, знающего, что его воля – закон. Пётр осмеливается поднять глаза.
- Батюшка…А кто вы будете, коли не в укор? – спрашивает он робко.
Молодой человек смотрит на него, и в его глазах появляется что-то новое – не то вызов, не то удивление, что его не узнали. Он выпрямляется ещё больше.
- Я – Алексей Михайлович, — говорит юноша просто, без пафоса, но так, что слова падают, как камни. – Царь.
Тишина. Кажется, даже ветер перестал шуметь в листве. Пётр чувствует, как ноги подкашиваются. Он падает на колени рядом с остальными, которые уже лежат ниц дрожа. Низенький плотник что-то всхлипывает. Мишка замер не дыша. Царь! Сам государь! И они вот так, в пыли, перед ним…
- Встаньте, — приказывает Алексей Михайлович. Голос его теперь звучит чуть мягче. – Не к лицу работным людям так унижаться.
Плотники с трудом поднимаются, отряхивая колени, не смея поднять глаз выше царских сапог.
- Когда в Москву придёте, — продолжает царь, — идите прямо в Кремль. К Спасским воротам. Скажите страже, что вас ждёт государь Алексей Михайлович и он вас велел пропустить. Поняли?
- П-поняли, государь… — глухо отзывается Пётр, снова кланяясь.
- Мне надобно будет с вами поговорить, — добавляет царь. – О положении дел в уездах. О нуждах. И…работу дам. Хорошие руки, мастеровитые – в столице нужны, да и дворцу плотники требуются постоянно.
Государь делает едва заметный знак рукой. Его суровый путник достаёт из-за пазухи небольшой кожаный кошель и протягивает Петру. Тот берёт его дрожащими руками.
- На дорогу, — коротко говорит Алексей Михайлович. – Чтобы до Москвы дошли без нужды.
Пётр снова хочет упасть на колени, но царь останавливает его жестом.
- И ещё… - Голос Алексея Михайловича вдруг теряет царственную твёрдость. В нём слышится искренняя, глубокая печаль. Он отводит взгляд, смотря куда-то вдаль, за деревья. – Помяните в молитвах…помяните матушку мою, государыню Евдокию Лукьяновну. Об упокоении души её. Отошла к Господу… — он делает паузу, собираясь с силами, — отошла к Господу вслед за родителем моим, государем Михаилом Фёдоровичем спустя три недели. Печали не вынесло сердце материнское…
В глазах молодого царя неподдельная боль. Плотники, тронутые до глубины души, крестятся.
- Помянем, государь! Обязательно помянем! – говорит Пётр, и другие хором поддакивают. – Царствие ей Небесное…
- Спасибо, — тихо отвечает Алексей Михайлович. Он снова смотрит на них, и печаль понемногу сменяется прежней сосредоточенностью. – Не забудьте. К Спасским воротам. Скажите – царь ждёт.
- Не забудем, батюшка – государь! – хором отвечают плотники, кланяясь в пояс.
Царь кивает, поворачивается и легко вскакивает в седло. Его спутник мгновенно следует за ним. Ещё один короткий приказ – и вся группа всадников, кроме ушедших вперёд рейтаров, резко трогается с места. Копыта вновь взбивают пыль. Через мгновение они исчезают за поворотом так же быстро, как и появились, лишь гул удаляющегося топота ещё долго висит в воздухе.
Плотники стоят как вкопанные. Пыль медленно оседает. В руке Петра тяжело лежит кошель. Мишка сморит вслед исчезнувшим всадникам, и его рот всё ещё открыт от изумления. Остальные переглядываются, не веря случившемуся.
- Государь… — наконец выдыхает низенький плотник, Пафнутий. – Сам государь…И монет дал…И работу обещал…
- Во дворец звать велел…— добавляет Фёдор, крестясь. – Спасские ворота…Господи помилуй…
Мишка молчит. Весь его прежний бунт, обида, нежелание – всё это смялось, ушло куда-то глубоко, вытесненное потрясением от встречи. Он видел царя! Говорил с ним! Нет, не говорил…но царь говорил с ними!
Пётр медленно развязывает кошель. Внутри – горсть серебряных копеек. Не богатство, но на дорогу в Москву более чем достаточно. Он завязывает кошель и крепко зажимает его в кулаке. Его взгляд, полный глубокой думы, устремлён туда, где скрылись всадники. Лицо его сосредоточенно.
- Царь… — говорит он наконец, очень тихо, но так, что все оборачиваются к нему. – Царь у нас, братцы… Непростой. Чувствую я это.
Он обводит взглядом своих товарищей, его глаза горят каким-то внутренним светом.
- Чувствую нутром…Россию ждут перемены. Большие перемены…
Глава 2. Венчание на царство - это вам не хухры - мухры
В конце сентября должно было состояться венчание на царство. Мне в подробностях объяснили все детали церемонии и даже устроили пару репетиций. Как бывший артист, сразу замечаю некоторые огрехи в подготовке и царственным велением нагло подправляю ряд деталей. В XXI веке это возможно бы показалось народу полной ерундой, но именно сейчас ситуация выглядела иначе. Так, ещё накануне в соборе было воздвигнуто «чертожное место» — возвышение из 12 ступеней. Утром постельничий Аничков (смотрящий за спальней) со стряпчими (дворцовые слуги и придворные чины, которые выполняли различные хозяйственные и личные обязанности при дворе царя) водрузил на него шикарный трон с приделанными к нему сотней мечей. Выглядело так же пафосно, как и в «Игре престолов», и привлекало внимание. Рядом с троном должны были установить сиденье патриарха, но увидев ещё один стул, я возмутился и сказал его выкинуть куда подальше. Портить табуреткой такой прекрасный трон никому не позволю. На трёх аналоях (высоких столиках с покатым верхом в православных церквях) были подготовлены места под царские регалии и животворящий крест. Они были принесены с Казённого двора в Золотую палату, а затем в Успенский собор – к месту венчания. После того как всю утварь, включая скипетр и державу, разложили на аналоях, подготовка к венчанию была завершена...
И вот наступает знаменательный день… Сегодня я официально стану царём. Испытываю за себя гордость. Такой карьерный рывок совершил, что прямо не нарадуюсь. Чувствую, войдёт моё имя в мировую историю. Как Сулла у Вадима Шведова заявлял: «Всех на кол посажу»! Хорошо говорил, правильно. А вот нечего тут пытаться всякие заговоры против законной власти устраивать. Ишь чего удумали, — датский принц им, видите ли, нужен. Хрен вам, а не принц! Этого женишка сестры сразу после присяги приказал из России выкинуть. С боярами сложнее…Нахапали столько власти и денег, что действовать приходится аккуратнее. Здесь повоевать точно придётся.
Иду в собор сквозь толпы, а казначей с двумя дьяками "берегут путь", чтобы никто не мог пересечь мне дорогу и нарушить счастья царствию и царству". Совершаю миропозание, причащаюсь, а затем поднимаюсь на чертожное место в Успенском соборе и обращаюсь словами Пола Атрейдеса из «Дюны» к огромной толпе:
- Это скипетр моего отца! – Кричу изо всех сил, и оглушительный голос разносится чуть ли не на два километра. Поднимаю регалию над головой, показывая всем присутствующим. - Я – Алексей Михайлович Романов! Царь всея Руси. Бог мне свидетель. Я не могу больше этого скрывать! Клянусь всеми святыми, что почти 10 лет как Иисус является мне во снах и говорит со мной о судьбе России. Нашему народу суждена великая миссия править всем миром, дабы донести свет истинной веры до каждого. Я голос Святого неба, Пастырь божий! – с этими словами бью себя кулаком дважды в грудь. – Я поведу вас РАЙ! – и показываю на небо.
Гробовая тишина. Затем взрыв эмоций, крики, визги! Безумие, настоящие безумие творилось в соборе, на площади, всюду, куда доставал взор. Наивный и невероятно религиозный средневековый народ впал в какой-то экстаз, рыдая и выкрикивая: «Пастырь! Пастырь! Пастырь!».
P.S. Смотреть видео выступления Алексея Михайловича можно по ссылке. В будущем его слова почти полностью повторит Пол Атрейдес на далёкой планете в дань уважения величайшему русскому царю, но главный герой пока этого не знает. -RU--DUNE-Part-2---Речь-Пола-Атрейдеса--Собрание-вождей-фрименов.-High-Quality--dune--dune2--дюна-21102024180409-MPEG-4--1080p-.mp4
Празднования по случаю венчания продолжались несколько дней. Торжества завершились традиционными объездами особо чтимых обителей. Сначала был Саввино – Сторожевский монастырь, потом Можайск к чудотворцу Николе и, наконец, Боровск – в Панфнутьев монастырь.
Во всей этой шумихе продолжался тихий дворцовый переворот. Для укрепления позиций царя и ослабления оппозиции был пожалован в бояре Никита Иванович Романов. На скамьи Думы садятся также такие представители старой аристократии как Я. К. Черкасский, М.М. Тёмкин – Ростовский, Ф.Ф. Куракин, А.Н. Трубецкой. Из материнской родни боярство получает второй «дядька» Василий Иванович Стрешнев. Часть фигур в Думу сумел протащить и Б.И. Морозов. Но настоящим шоком для знати стало выдвижение на реальные должности людей со стороны, приятелей царя по детским играм, а иногда просто знакомых ему шапочно. Такое назначение оскорбительно обходило порядок местничества (система распределения должностей в Русском государстве, основанная не на способностях, возможностях или заслугах претендента, а на степени родовитости и знатности рода, к которому тот принадлежит). Так, во главе Посольского приказа (иностранных дел) был поставлен умнейший человек и знаток европейских дел Афанасий Лаврентьевич Ордин – Нащокин. Разрядный приказ (военных дел, назначения воевод) возглавил опытный воевода, знающий ратное дело изнутри, Юрий Алексеевич Долгоруков. Большой приход (главное финансовое ведомство) оказался в руках Фёдора Михайловича Ртищева, человека исключительной честности и хозяйственной смекалки. Стрелецкий приказ получил авторитетный военачальник Григорий Григорьевич Ромодановский. Именно он должен был держать в узде служилых стрельцов и предотвращать бунты. Управление Поволжьем и Сибирью (Казанский дворец) досталось Илье Даниловичу Милославскому. В этой местности был нужен талантливый администратор для сбора ясака (натурального налога, взимавшегося с народов Поволжья, Сибири), управления инородцами и освоения земель, и Милославский оказался фигурой незаменимой. Ямской приказ (почта, дороги) получил знаток хозяйственных дел Алмаз Иванович Чистой. Сильное удивление и одновременно испуг вызвал появившийся из ниоткуда Приказ Внутренней Безопасности (личная канцелярия, контроль и тайный сыск) во главе с крайне преданным, умным и исполнительным Богданом Матвеевичем Хитрово.
Объявление новых чиновников произошло одним днём и поставило в тупик аристократию, не понимавшую как реагировать на произошедшее. С одной стороны, многие из них получили чины и доступ к Боярской Думе, но с другой — оказались лишены реальной власти. Был ошеломлён и Борис Морозов, ожидавший получения контроля над стрельцами и казной. Однако его воспитанник вместо этого выдвинул «дядю» на должность первого товарища (заместителя) царя и заставил того лично назвать новых начальников ведомств. Подобный ход произвёл эффект разорвавшейся бомбы. Боярские кланы пытались «переварить» произошедшее и одновременно стали, на чём свет стоит, клясть царского воспитателя, поправшего древние обычаи. Борис Иванович, оказавшись в новой для себя ситуации, испугался как потерять власть, так и признать бессилие, а потому подтвердил свою «инициативу», что вызвало ещё большую ярость со стороны конкурентов…
**** **** **** ****
Тени от высоких восковых свеч плясали на резных стенах боярских хором Бориса Ивановича Морозова. Воздух в помещении густ от запаха жареной дичи, медовухи и едва уловимой тревоги. За столом, грузно усевшись на дубовые лавки с бархатными подушками, сидят сам хозяин, его ближайший родич Леонтий Стефанович Плещеев, да Пётр Тихонович Траханиотов, человек из той же крепко сбитой родственной обоймы. Посуда на столе стояла серебряная, вина – заморские, но настроение было кислым, словно недозрелая клюква.
Плещеев, широколицый и крепкий, как дубовый пень, с хрустом отламывает кусок калача, макает его в мисочке с густой сметаной. Траханиотов, худощавый и с живыми, беспокойными глазами, неспешно смакует красное вино из Венгрии. Борису Ивановичу же в рот ничего не лезет. Он уже отодвинул тарелку и теперь нервно перебирает вервицу (узелковые чётки на Руси), явно что-то обдумывая. Несколько минут тянутся в тягостном молчании, нарушаемом только треском дров в печи, да звоном ложки Плещеева о фаянс. Наконец, Пётр Тихонович не выдерживает и ставит кубок на стол с глухим стуком.
- Борис Иванович…— начинает он, осторожно, подбирая слова. – Душа, признаться, не на месте. Совсем не на месте. Умом понять не могу твоих последних ходов. Ну, ладно, царь молод, горяч, на венчании своём, как бесноватый из собора кричал…Это ещё куда ни шло. Но люди-то?! Люди, Борис Иванович!
Он делает паузу, глядя прямо на Морозова. Плещеев перестаёт жевать, внимательно наблюдая.
- Ордин-Нащокин? – Траханиотов разводит руками. – Откуда он взялся, этот псковский сын боярский? Посольский приказ – это же мозг государства! Долгоруков? Старый вояка, но род-то его где? Ртищев? Честный, говорят…А честность – это хорошо для монаха, а не для казначея! Ромодановский со стрельцами? Милославский с Казанью? И этот…Хитрово? Приказ Внутренней Безопасности? Да что это за зверь такой, Борис Иванович?! Вчера его не знали, а сегодня он над всеми тайный сыск ведёт!
В голосе Петра Тихоновича слышится искреннее недоумение и обида.
- Ты же воспитатель царя, его «дядя»! Ты держал в руках все нити! Мы родня твоя, опора! А теперь что? В Думе сидим, как иконы в красном углу, — почётно, да безвластно. А ключевые приказы – у чужаков! У людей без роду, без племени! Местничество втоптано в грязь! Как же так? Почему сам подписал своё…ослабление?
- Я?! – психанул Морозов. – Это вы во всём виноваты! Подставили меня перед Алексеем!
- Плещеев с Траханиотовым переглянулись, поражённые.
- Мы? – переспрашивает Плещеев, вытирая губы рукавом дорогого кафтана. – Мы то, при чём?
- Притом! – Морозов вдруг ударил кулаком по столу так, что тарелки подпрыгнули. – Совсем недавно Алексей Михайлович, только-только на престол вступив, позвал меня и говорит: «Дядюшка, казна оказывается пуста. Совсем пуста. Войско кормить нечем, чиновникам платить нечем, стройки стоят. Что делать?» — Помните мы тогда с вами совет держали, что государю предложить можно.
Пётр Тихонович кивнул, а Плещеев вдруг нахмурился.
- Ну бы дело… — начал Леонтий Стефанович.
- Было! – перебивает Морозов. – А я, дурак, решил с вами посоветоваться. Думал, свои, надёжные, а тут дело непростое. И что мы решили? А? Что решили, умники?
Борис Иванович окидывает родню взглядом полного упрёка. Леонтий Стефанович же бормочет:
- Ну неплохо же придумали. Сказать, что налоги нынешнее – тягло. Стрелецкие, ямские собирать тяжело. Народ ропщет. Воры – дьяки разворовывают. Решили…упразднить их. А вместо того ввести налог на соль. Вещь нужная всем. И собирать легче – у купцов на складах, бери да считай. Мы же… — он кашлянул, — мы же даже соли накупили заранее, чтобы потом дёшево не отдавать, когда спрос подскочит…
- Вот! Вот именно! – Морозов вскакивает, чуть не опрокидывая скамью. – Налог на соль! Идиотская затея! Как только я на неё согласился?!
Борис Иванович зашагал по горнице взад – вперёд, тяжело ступая по дубовым половицам.
- Прихожу, значит, я к Алексею с этим «башковитым» планом. Излагаю. Мол, дядюшка Борис и верные бояре головы сложили, как царству помочь. И что же?
- Что? – Пётр Тихонович от напряжения аж разинул рот.
Морозов останавливается и поворачивается к гостям с лицом, полным стыда и злости на самого себя.
- Алексей как вскочит! Глаза так и полыхнули! "Дядюшка"! – кричит. – Ты с ума сошёл?! Соль? Это как людям мясо, рыбу, грибы на зиму хранить без порчи?! Вы что, всё население на мякину посадить хотите? Да они меня с тобой вместе на вилах поднимут! Это не помощь казне, а бунт в зародыше! Глупость несусветная!
В голосе Бориса Ивановича слышится одновременно страх и досада на собственную оплошность.
- Я…я онемел прямо, — продолжает Морозов. – Возразить нечего. Совсем нечего! А он смотрит на меня… - Борис Иванович на мгновение замолк, глядя в пустоту, словно вспоминая этот унизительный взгляд. – Смотрит и говорит: «Ну что же, дядюшка. Коль умных советов дать не можешь...тогда будешь лишь выполнять да контролировать то, что скажу. Сам теперь думать буду».
Гнетущее молчание... Даже Плещеев перестал есть.
- Так глав приказов…это сам царь назначил? Без тебя? – наконец, выдыхает Траханиотов.
- Сам! – подтверждает Борис Иванович, снова плюхаясь на лавку. Казалось, он внезапно устал и постарел. – И даже не советовался. Ни слова. Просто вызвал на днях и приказал: «Дядюшка, подготовь грамоты на назначения таких-то и таких-то. Проконтролируй, чтобы всё чисто было». И список дал. Тот самый, что в ступор всех ввёл. Я только рот открыл, а он уже: «Время не терпит, Борис Иванович. Исполняй».
Морозов берёт кубок и делает большой глоток. Его рука слегка дрожит.
- Слава Богу, хоть совсем не отринул. Место возле себя оставил. Первый товарищ… - он произносит это с горькой иронией. – Да ещё землицей отблагодарил за помощь при восшествии. Теперь вот, сиди и делай, что велят. Чётко. Аккуратно. Чтобы государь наш не подумал, что его дядька и впрямь круглый дурак оказался.
Леонтий Стефанович тяжело вздохнул, почёсывая бороду.
- Ну…ладно…назначил. А что теперь-то тебе поручил? Казна пустая, а народ доволен…Чем заниматься-то будешь?
Морозов смотрит на родственника, и в его глазах появляется что-то почти безумное. Он тихо, но отчётливо произносит:
- Водопроводом.
- Чего? – не понял Плещеев.
- Водопроводом, Леонтий Стефанович. Кремлёвским. Свинцовые трубы надо все убрать.
- Зачем? – вырывается у Траханиотова. – Сто лет пили из них! Цари, митрополиты!
Морозов пожимает плечами, разводя руками.
- Не нравятся они ему. С детства. Ещё мальчишкой был, воду из них пить отказывался. Капризничал. Пахнет дурно, говорил.
Плещеев вдруг фыркнул, а затем рассмеялся. Траханиотов захохотал следом.
- Пахнет! – всхлипывает Плещеев. – Вода…пахнет! Ха-ха-ха!
Морозов смотрит на них без тени улыбки.
- Вот-вот, — говорит он мрачно. – Смешно. Денег в казне – мыши повесились. Война с поляками на носу, бунт в любой миг может грянуть. А я должен свинцовые трубы менять на чугунные. Потому что царю они «пахнут». Блажь. Чистая блажь.
- Чугунные? – переспрашивает Траханиотов, перестав смеяться. – Как у немцев? (так называли всех иностранцев, не знавших русского языка, то есть "немых")
- Как у немцев, — кивает Морозов. – Говорит, в Европе так делают. Мол, крепче и не пахнут. Мороки теперь – не продохнуть. И это ещё не всё. Законы, говорит, на Руси в полный беспорядок пришли. «Уложение» новое составить велит. Тоже мне поручил. Короче говоря, работы – горы. А прибыльных мест — он горько усмехнулся, — как соловьиных слёз.
Борис Иванович наливает себе ещё вина. Пьёт медленно, смакуя горечь не столько напитка, сколько своего положения.
- Посмотрим, что дальше будет, — говорит он почти шёпотом, глядя на дрожащее пламя свечи. – Неспокойно. Очень неспокойно.
- Ты главное, Борис Иванович, — вступает Пётр Тихонович, понижая голос, — о нас не забывай. Мы же твоя опора.
Морозов смотрит на него тяжёлым взглядом.
- Чины, вы получили. Это много. А дальше… — он делает паузу, —…вам надо себя проявить. Новый царь наш…шибко умных и способных любит. Покажите, что вы – не просто родовитые столбы. Покажите ум, расторопность. Тогда…может, и до настоящих дел допустит.
- Покажем, не покажем…а неспокойно, Борис Иванович. Очень уж много бояр недовольны. Обижены. Лишились тёплых мест. Шепчутся по углам. Как бы худо не вышло. Ещё и венчание это…ненормальное. Алексей-то, кажись, и впрямь возомнил себя божьим пастырем. И народ в это верит!
Траханиотов закивал головой, соглашаясь со словами Леонтия Стефановича.
- Верно. Видел я, что в соборе творилось. И после, на площадях. Люди ревут, кричат «Пастырь», на землю бросаются. До сих пор мурашки. В жизни такого не видал. Народ совсем с ума посходил. Чуть ли не Христом его величают.
Борис Иванович мрачно усмехнулся, а в его глазах мелькнуло что-то похожее на страх.
- Главное, что не Антихристом, Пётр Тихонович. А то… - Морозов на миг застывает, — нас вместе с ним и впрямь запросто повесят где-нибудь на заборе…
Глава 3. Учёные мужи всех впереди
Шёл Мишка со стрельцом, долго шёл, но бежать теперь он уже никуда не собирался. Сапоги служивого стучат по мостовой, а купленные же на деньги государя лапти шуршат, цепляясь за неровные камни. Москва…Она оглушает. Крики торговцев, скрип телег, ржанье лошадей пугают привыкшего к деревенской тишине паренька. А ещё здесь почти 200 тысяч жителей, а не те две сотни, что у него в Каменке. Уму непостижимо! Ещё и люди такие разные. Боярыне в расшитых платках, купцы в долгополых кафтанах, нищие у церковных папертей, мастеровые с закопчёнными лицами, — все куда-то спешили, чего-то кричали, с кем-то договаривались. И запахи: горячий хлеб из пекарни, дым кузниц, терпкая вонь кожи из мастерской сапожника, дополняемая смрадом из выгребной ямы. Город шокировал…
Идёт Мишка, уткнув взгляд в широкую спину стрельца в красном кафтане. Бердыш (особая разновидность боевого топора с удлинённым лезвием и длинным древком) воина успокаивающе покачивается за плечом. Боязно отстать от охранника в этом людском море. Но внутри, сквозь страх заблудиться, сквозь усталость от последних событий, бурлит что-то другое. Тёплое. Надежда сильная, как никогда. Вспоминает Мишка ту беседу с государем. Как сейчас каждое слово наизусть повторить может. После разговора с плотниками, царь неожиданно обратился к нему и спросил о его чаяниях. А он взял, да и выпалил о мечте своей учёным стать. Думал, выгонят его сразу, побьют или посмеются просто. Товарищи его рты пооткрывали от изумления, а Пётр так вообще лицо ладонью прикрыл. Царь тоже поначалу удивился, не поверил и даже спросил, откуда слово такое знаю «учёный». А мне священник Тихон всё о них рассказал. Как они корабли строят, инструменты и полезности всякие придумывают. И ответил Алексею Михайловичу, что и сам не промах. Предлагал у себя в деревне, как плуг улучшить, а когда в кузне работал, то и с наваркой стальных лезвий помог. Кузнец тогда на радостях мне целых 5 копеек на сладости выдал. Да много чего ещё было, но обычно отмахивались от меня…Государь после этого вдруг задумался, а затем неожиданно похвалил и сказал, что, наверное, может мне помочь с мечтой моей. Поведал, что с детства в компании с ним ребята разные играли. Были там тоже башковитые, такие же, как и я прямо. И вот он совсем недавно решил, что не должен их ум просто так пропадать. Создал царь намедни Академию наук, небольшую, конечно. Так, два-три десятка человек, что изобретать любят, да в книжках учёных разбираться. Дал им государь помещение для работы, жильё, оклад хороший, станки и инструменты разные. И теперь Алексей Михайлович предлагает и мне присоединиться в этим ребятам. Понял я тогда, что это шанс мой на исполнение сокровенного. Так что иду сейчас с тревогой и одновременно с надеждой.
Пока вспоминал последние события, чуть не прослушал слова служилого, который внезапно их бросает:
- Скоро, парень. На Воробьевых горах, прямо в царском дворце учёные ребята расположились. Но говорят, там хотят со временем целый городок построить.
- А почему горы Воробьиные? Там что, воробьёв много? – спрашиваю с интересом.
- Да вроде нет, — отвечает стрелец слегка удивлённо. – Хотя, может…Кажется нескольких точно видел. Вот ты учёный, думаю и разберёшься (на самом деле название «Воробьёвы горы» связано с именем села Воробьево, которое существовало здесь с начала XIV века, в свою очередь, само село было так названо по имени его первоначальных владельцев – бояр Воробьёвых).
Вот, наконец, и Кремль проплыл мимо – громадный, каменный, со стенами выше самой высокой сосны в нашем лесу. Башни же крепости, словно великаны, что сторожат столицу от неприятелей. Стрелец махнул рукой куда-то вправо, к мосту через реку Яузу. Перешли. И сразу стало как-то просторнее, тише. Дома другие – аккуратнее, некоторые даже в два этажа, с островерхими крышами. Совсем они не похожи на наши избы в деревне. Под ногами здесь тоже не земля, а брёвна – мостовая. Кое-где, правда, совсем разбита, - в грязи по щиколотку. Обхожу лужу за стрельцом и чуть не цепляю телегу с сеном! Ух, опасно! Их здесь, телег, возов – не счесть. Скрипят, гремят, возчики кричат на лошадей, брань такая, что уши вянут. Наконец, проходим Земляной вал. Странное название. Здесь же и не вал по сути, а огромные деревянные стены, высотой почти в 3 сажени (1 сажень – 2 метра 16 см), простирающиеся на много вёрст вдаль. Думаю про себя, это сколько же дерева на неё извели. Тут же начинаю считать и вдруг осознаю, что на тысячи домов хватит. Богата Москва и сильна! Гордость за неё переполняет. За городом же поспокойнее стало, но люди всё равно шли и ехали: кто в столицу, а кто из неё…А путь после оказался совсем близкий. Около 3 вёрст (1 верста – 1066,8 метра) по хорошей дороге, и мы незаметно доходим.
Стрелец останавливается у ворот, невысоких, но крепких, из тёмного дуба. За ними виднеется здание, от которого у меня дыхание перехватывает. Я ожидал чего-то казённого, сурового, а передо мной стоял…будто оживший терем из сказки, которую бабка на печи рассказывала. Деревянный, двухэтажный, весь резной! Окна большие, слюдяные, поблёскивали в косых лучах солнца. Крыша – высокая, островерхая, крыта тёсом, как чешуёй. И хоть краска кое-где облупилась, видно было – строили с душой, не для простого житья, а для важных господ. Царская резиденция! Вот оно, место, где сбываются мечты.
Служивый шагнул к воротам, перекинулся парой слов с караульным, тоже стрельцом и показал бумагу. Тот кивнул, глянул на меня, и в его взгляде, несмотря на весь мой неказистый и юный вид, не было ни насмешки, ни злобы.
- Ну, паренёк, считай, что прибыл, — мой проводник хлопнул меня по плечу, отчего я чуть не подпрыгнул. – Дальше сам. Держись, не робей. Государь в тебя верит. – Он махнул в сторону здания, а сам развернувшись, зашагал обратно, и его красный кафтан вскоре растворился в пыльной дорожной круговерти.
Я стою один у ворот и не знаю, что мне делать дальше. Только думаю обратиться к скучающей охране за помощью, как вдруг меня окрикивает парень, почти мой ровесник. Лицо его открытое, с живыми, любопытными глазами. Определить, кто он по положению казалось делом невозможным, — одет просто, но опрятно. Добротная рубаха, порты (штаны) и обычные сапоги на мгновение поставили меня в тупик.
- Эге — гей! Прибыл! – крикнул парень весело, подходя ко мне ближе. – Мишка, да? Ждали тебя! Я Иван Милославский. – Он протягивает руку. Его рукопожатие крепкое и уверенное. – Ну что, город оглушил? Вид у тебя, как у совы днём!
Я смущённо киваю, не зная, как реагировать на такое простое обращение со стороны теперь уже очевидно знатного человека и, скорее всего, боярина (большинство крестьян центра России получили фамилии лишь после отмены крепостного права в 1861 году, поэтому Мишка сразу понял, что к нему обращается человек более высокого сословия).
- Да…громко очень, — бормочу. – И народу…как муравьёв.
- Привыкнешь! – заверяет Иван, хлопнув меня по спине уже по-товарищески. – Двигай за мной! Покажу, где твоя берлога будет, и всё здесь тебе растолкую. Государь велел тебя обустроить как следует.
Боярин проводит меня мимо ряда строений, на ходу кивая встречающимся по дороге работникам и служилым. Минув несколько постов охраны, оказываемся внутри дворца. И снова ощущаю контраст. Вместо городской вони и духоты чувствуется запах свежего дерева, воска и…чего-то ещё, незнакомого, чуть терпкого, может, чернил или старой бумаги? Полы скрипят под ногами, но скрипят ладно, по-хозяйски. Видно, как солнечные зайчики прыгают по стенам, выхватывая из полумрака резные узоры на дверных косяках. Иван ведёт меня по коридору, и его голос звенит от гордости.
- Вот это – отделение математических наук, — он указывает на дверь с вырезанной на табличке странной фигурой круга с треугольником внутри. – Тут наши звездочёты сидят, небесные пути считают, карты земли рисуют. Астрономия, география, навигация – всё это их вотчина.
Следующая дверь. На табличке что-то похожее на чашу и молнию.
- Здесь святая святых! Самое большое отделение — естественные науки! – Иван понизил голос, будто сообщая великую тайну. – Здесь колдуют над самой сутью вещей. Как мир движется, почему камень падает и пар из котла шипит. Или как краски сделать ярче, стекло прочнее, а сталь острее. А ещё зверьков разных изучать, травы, камни подземные…И даже…— он оглянулся и шепнул, — как человек внутри устроен, – но тсс…это в будущем и большой секрет пока.
Моя голова начала слегка кружиться. Столько слов разных! Столько неизведанного! Я мысленно представил себе всякие новые штуки.
- В этом кабинете, — Иван перешёл к следующей двери, на табличке которой изображены свиток и перо, — гуманитарные науки. История – что было до нас. Филология – про языки разные, про слова, как их понимать да складывать. Философия – о смысле жизни, добре и зле, как мыслить правильно.
И, наконец, последняя дверь в крыле. На табличке – перекрещенные сабля и топор, а над ними что-то вроде башни.
- А вот и наше военное отделение. Инженеры здесь думают, как крепости ставить, мосты через реки перекидывать, осадные машины строить, чтобы врагу мало не показалось. Умом надо побеждать, а не только саблей махать. Государь на это упор делает, — говорит Иван, пропуская мимо себя какого-то бородатого и уже седого мужчину.
Я стою, впитывая каждое слово, каждый образ. Небольшое здание вдруг раздвинулось в моём сознании до размеров целого мира. И это было только начало!
- Да ты не пугайся, — засмеялся Иван, видя моё ошеломлённое лицо. – Сам поначалу глаза пялил, как баран на новые ворота. А ведь при мне всё устраивалось! И знаешь что? – Его глаза загорелись азартом. – Вон видишь, за окном? Поляна большая? Там скоро не дом стоять будет, а целый городок учёный! Царь задумал – лаборатории новые, мастерские, избы для нас, библиотеку огромную…
Городок учёный…Я посмотрел в окно на залитую солнцем поляну, поросшую молодой травой. Там, где сейчас резвился ветер, должны были подняться здания, полные таких же, как я, парней, жаждущих знаний. Мысль о масштабах царских планов снова ударила мне в голову. Такой умный царь! Так далеко смотрит!
- Алексей Михайлович… — начал я с благоговением. – Он…он словно видит на десятилетия вперёд!
- Ага! – Иван оживился. – Я его с детства знаю, с ним в «потешные полки» играли, на штурмы деревянных крепостей ходили. Ещё мальцом он был любопытен до всего нового! Помню, я как-то водяную мельницу игрушечную смастерил из щепок да желудей, так он вместе со мной сидел и вникал. А потом вдруг выпросил у отца-государя мне настоящий верстак, инструменты, уголок в мастерской дворцовой. Мы там с ребятами чего только не мастерили! То катапульту миниатюрную, то часы водяные неуклюжие…Он всё твердил: «Русь умными головами богатеть будет, не одной силой мышц!» Книги учёные выписывал из-за моря: английские, французские, голландские…Тяжёлые такие, с картинками диковинными. Теперь вот, — Иван кивнул в сторону дверей, — почти все те книжки здесь, в Академии. Наше достояние. И некоторые из тех самых «потешных» ребят тоже тут знания добывают.
Слушая его, я чувствовал, как во мне растёт не просто уважение, а настоящая преданность этому царю-мечтателю, царю-строителю. Он дал шанс не только мне, но и многим.
- Иван, — спрашиваю, внезапно охваченный жгучим желанием прикоснуться к этому великому делу прямо сейчас. – А…а чем тут занимаются? В настоящий момент? Есть какая работа? Задачи?
Иван остановился, а его лицо стало серьёзным, деловым.
- Как же без задач! – Он понизил голос, хотя вокруг никого не было. – Государь голову ломает над одной бедой. Поташное дело.
- Поташ? – Я нахмуриваюсь. Слово знакомое. В деревне слышали, что это зола какая-то ценная, которую бояре закупали и куда-то возили.
- Да, поташ! – подтверждает Иван. – Добывают его из золы деревьев лиственных, дуба да ольхи в основном. Вещь нужная! Без него мыла не сваришь – все в грязи ходить будем. Стёкла не выдуешь, — окна слюдой завешивать. Кожу дубить, — без него она гнить будет. Краски делать – блёкнут без поташа. А уж про селитру для пороха и говорить нечего – основа! Золото это, Мишка, чистое золото! А знаешь, что мы делаем? – В его голосе прозвучала горечь. – Мы это золото…как дрова, за границу отправляем! Сырьём! Грузим возы, гоняем их в Архангельск на заморские корабли. А там уж умные головы из нашего сырья и мыло делают, и стекло, и порох и продают нам же обратно – втридорога! Государь говорит: «Жила это золотая под ногами валяется, а мы её топчем!» Он требует разобраться. Надобно не просто золу вывозить, а самим научиться из поташа все эти полезные вещи делать! Чтобы Русь себя собственным мылом, стеклом, да порохом обеспечила. Вот это задача для отделения естественных наук! Сложная, но… — глаза Ивана вновь загорелись, — интереснейшая!
Слушаю затаив дыхание. Мыло? Стекло? Порох? Из обычной золы? Это же…это же чудо какое-то! И это чудо можно было разгадать здесь, в этих стенах? Мысль ударила как молния! Вот она, польза! Вот где мои руки, моя голова, моя страсть к улучшениям могут пригодиться по-настоящему! Не просто мечтать о штуках разных, а прямо сейчас, вот так, делать что-то важное, нужное для всей страны!
- Иван! — вырывается у меня, и голос мой дрожит от волнения. – Я…я хочу! Хочу помогать! С поташем! Я в кузне работал, с огнём, с плавкой дело имел…Может, и тут пригожусь? Хоть точить, хоть дрова рубить для печей, хоть записывать что…Я научусь! Обещаю!
Иван посмотрел на меня, и его лицо расплылось в широкой, тёплой улыбке. Он снова хлопает меня по плечу, уже с одобрением.
- Вот это настрой! Так и надо! Рад буду с тобой бок о бок работать. Знаешь, Мишка, — он вдруг стал серьёзен, — главное здесь – не бояться пробовать. Ошибаться можно. Главное — понять, почему ошибся, и вперёд! Государь это понимает. Вот, — он повернулся и открыл дверь в боковом коридоре. – А пока – твоя каморка. Скромно, но своё.
Комната была небольшая, но светлая и с одним окном, смотрящим в сад. В ней стояла простая деревянная кровать с тюфяком, стул, стол у окна и сундук. Ничего лишнего. Но для меня это был дворец. Мой дворец.
- Размещайся, — говорит Иван. – Ужин скоро. Потом познакомлю с остальными ребятами. Не робей, свои все. – Он кивнул и вышел, оставив меня наедине с этим новым миром.
Захожу внутрь, ставлю свой узелок с нехитрым скарбом на пол. Потом подхожу к окну и распахиваю его. Пахнет травой и землёй, нагретой солнцем. Тишина стоит благодатная, и только пчела где-то гудит. Оборачиваюсь и снова окидываю взглядом комнату. На столе лежит толстая тетрадь в кожаном переплёте и несколько заточенных гусиных перьев. Для записей. Для мыслей.
Сердце сжимается от переполнявших чувств. Я подхожу к сундуку, открываю его и не спеша укладываю свои нехитрые пожитки: запасную рубаху, порты, обмотки для лаптей, мешочек с горстью родной земли из Каменки. Когда клал вещи, то чувствовал каждую, каждую складочку. Это было прощание. Прощание с прошлым.
Разобравшись с пожитками, со стуком закрываю крышку сундука. Потом подхожу к столу и провожу ладонью по гладкой, прохладной деревянной столешнице. Сегодня утром я шёл по мостовой, цепляясь лаптями за камни, и боялся потеряться в огромном людском море. А сейчас…Сейчас я сижу в своей комнате в царской Академии наук. Рядом – книги, приборы, умные люди. Впереди – работа, которая может принести огромную пользу для страны. Поташ…Золотое сырьё…
Открываю тетрадь, беру перо и окунаю его в стоявшую рядом чернильницу. Подношу перо к первой, чистой странице и старательно вывожу каждую букву:
«Михайло. Из Каменки. Работник Академии наук. Лета 7154 от сотворения мира…»
Глава 4. Воин пастыря
Солнце только поднималось над Москвой, а игумен Никон уже шагал по кремлёвской булыжной мостовой (в XVII веке вместо брусчатки из диабаза использовался обыкновенный булыжник). Никон шёл с трудом, ощущая тяжесть в ногах, которые, казалось, были залиты свинцом. Каждый шаг отдавался тяжким эхом в пустой груди. Он идёт на встречу с Царём. С Пастырем. И мысли его путались, словно нитки в руках нерадивой пряхи...
Чувствую, как липкий пот выступает на спине под рясой, а холодные ладони сжимаются в кулаки. Знаю, что сейчас испытываю страх. Сильный страх, но страх не перед властью земной – с боярами и воеводами я всегда говорил твёрдо и не робел. Нет. Тревога моя иная. Глубже сидит. Охватывает душу ледяными щупальцами. Простит ли меня пастырь? Примет ли? Или увидит во мне лишь грешную пыль, недостойную лика своего?
Вспоминаю свою жизнь. Мирскую – молодость бурную и страсти кипевшие. Церковную – путь от бедного сельского священника до игумена Кожеозерской обители. Сколько же я сотворил ошибок на этом пути! Сколько слабостей и сомнений допустил! Да не я один такой! Пьянство нынче среди нашей братии как моровая язва. И я борюсь с грехами, но…разве очистился? Разве моя вера всегда была крепкой скалой? Нет. Сомнения грызут словно черви!
И вот он. Алексей Михайлович. С малых лет – диво. Помню рассказы: младенец, а уже целые псалмы наизусть читает! В церквях иные попы и по складам еле бредут, а у него рекой льётся слово святое. А песнопения его! Лично их слышал. Не в храме – на площади! Тысячи людей стояли, затаив дыхание. А потом…рыдали. Рыдал и я, старый, видавший виды монах. Не стыжусь признаться. Голос его…не земной. Он проникал прямо в сердце, в самую глубь. Казалось, сами небеса раскрываются, и Господь протягивает руку. Надежда, такая яркая и жгучая, рождалась в душах очерствевших.
А чудеса исцеления его? Люди, которые прежде слепыми были – а ныне зрячи. Хромые, что теперь твёрдо стоят на ногах. Кто-то может сомневается и думает обман? Пусть, сомневаются. Я верю. Разве можно такое подделать? Разве может лжец обладать такой чистотой? Он не пьёт вина. Не знает женщин. С трёх лет служит литургию! Святость его как солнце, ослепительна и неоспорима. Иконы с ликом Алексея народ пишет самовольно. Видел я их. И…не поднялась рука велеть сжечь. Что-то удерживало. Страх? Или…признание? Страх. Вот он, мой старый знакомый. Ведь ни бояр, ни разбойников в лесу не боялся. Но однажды настоящий ужас сковал меня. Помню тот день, ясный, как сегодня. На улице какой-то безумец усомнился вслух: «Да не святой он вовсе!» Толпа…О Господи! Толпа набросилась на него, как звери. Голыми руками…разорвала. Клочья. Кровь. Никому не дали тело забрать. К утру псы растащили останки. Я стоял тогда, прижавшись к стене, дрожа всем телом. Такого страха не испытывал никогда. И этот страх просыпается во мне снова и снова, когда вижу толпы паломников, идущих за Алексеем, чтобы услышать голос, прикоснуться к земле, где ступала нога его. А после того венчания…после признательных слов государя: «Я – Пастырь Божий!»…Люди словно обезумили. Кричали, рыдали, бились в исступлении. И я опять почувствовал тот леденящий ужас. Перед силой, что движет ими. Перед Ним.
Этой ночью не сомкнул глаз. Лежал на жёсткой монастырской постели, ворочался. Мысли мои кружили словно осенние листья: «Как держать себя? О чём говорить? Увидит ли он мои старые грехи, записанные невидимыми буквами на душе?» Корил себя за маловерие, за все прошлые сомнения и падения. И дал себе зарок. Твёрдый. Если Царь – Пастырь скажет: «Умри за грехи свои», — умру. Не раздумывая. Приму смерть как милость, как очищение. Готов ко всему.
Вот и Грановитая палата. Поднимаюсь по широким ступеням. Стражи в парадных кафтанах строги и неподвижны. Внутри пахнет воском и камнем. Меня проводят в небольшую, но высокую комнату со сводчатым потолком и узкими окнами. Никого кроме меня, больше нет. Здесь тихо. Так тихо, что слышу, как колотится сердце, словно пойманная птица. Прислоняюсь к стене и стараюсь дышать ровно.
Дверь открывается бесшумно. Входит он. Алексей Михайлович. Высокий, светловолосый, почти белокурый. Лицо молодое, но глаза…Господи, какие глаза! Не могут быть такие глаза у юноши! Голубые, глубокие, пронзительные. В них бездна то ли мудрости, то ли чего-то совсем иного, неземного. Кажется, они видят не меня – Никона, а то, что внутри, самую суть, всё тайное и постыдное. Весь мой страх, всю мою грязь.
Силы покидают ноги. Руки сами поднимаются, складываются для крёстного знамения, но не доходят. Падаю на колени. Упираюсь лбом в холодный камень. Дрожь бьёт по всему телу. Не могу говорить. И только слышу стук собственного сердца, — громкий, бешеный в ушах и в висках.
- Господи…Царь…Пастырь… — хрипло вырывается из пересохшего горла.
Тишина. Тяжёлая. Давящая. Слышно, как потрескивают свечи где-то в углу.
- Встань, игумен Никон, — говорит пастырь тихо, ровно. И от этого становится только страшнее.
Поднимаюсь с трудом. Ноги дрожат.
- Благодарю за поздравление с восшествием, игумен, — говорит он. Говорит ровно, но каждое слово кажется высеченным в камне. – Кожеозерская обитель в добром здравии? Братия не унывает?
- С…слава Богу, государь…— выдавливаю из себя. – Трудимся…молимся…Голос срывается. Не могу! Не могу говорить пустые слова! Вся моя решимость, все ночные обещания испаряются под этим взглядом, который чувствую на себе. Жгучий, всепроникающий. Вновь падаю ниц.
- Что тревожит тебя, Никон? – спрашивает он вдруг. Прямо. Без предисловий. – Вижу смятение в душе твоей. Говори.
Не могу встать. Колени не слушаются, а стыд жжёт лицо.
- Встань, — повторяет он мягче. – Подойди.
С трудом поднимаюсь. Ноги ватные. Делаю шаг. Ещё. Не смею поднять глаз.
- Ты боишься, Никита? – спрашивает он, произнося моё мирское имя.
- Боюсь, Пастырь… — шепчу. – Боюсь не гнева твоего… Боюсь, что взор твой…видит все мои скверны.
- Сильно смятение в душе твоей, Никон. Молви.
От этих слов что-то обрывается внутри. Сомнения, попытки казаться достойным – всё рушится.
- Государь…Пастырь…— голос мой хрипит, как несмазанная дверь. – Грешник я пред тобой…пред Господом…Недостоин…стоять пред тобой…Виновен во многом… - Слёзы, предательские, жгучие, катятся по щекам, теряются в бороде. – Маловерие…сомнения…немощи былые…Суди меня…Если воля твоя…вели казнить…за грехи…Я готов…Готов принять…
Рыдаю, уже не сдерживаясь. Всю ночь копившийся ужас, стыд, отчаяние – всё выплёскивается наружу. Тело трясёт. Стою, согнувшись, как под тяжестью невидимого креста.
Вновь тишина. И только моё прерывистое дыхание и всхлипы нарушают её. Потом – шаги. Лёгкие. Государь подходит. Очень близко. Так близко, что чувствую тепло, исходящее от него. Вижу краешек его простого кафтана, сапоги.
Рука пастыря касается моего плеча. Его прикосновение как удар молотом. Я вздрагиваю, замираю. Рыдания стихают.
- Подними голову, Никита.
Повинуюсь. С трудом. Глаза залиты слезами, всё расплывается. Но вижу его лицо. Близко. Спокойное. Ни гнева, ни отвращения. Только…понимание? Печаль?
- Грехи твои, — говорит он тихо, но каждое слово врезается в сознание, — Многочисленны. Знакомы. Разве я не знаю немощи людской? Разве не вижу её каждый день вокруг себя? В боярах, в купцах, в мужике последнем? В тебе?
Он вздыхает. Взгляд пастыря становится отрешённым, будто смотрит он куда-то далеко, вглубь времён, которых я не знаю.
- Страх твой…сомнения…похоть…гнев…— он перечисляет мои грехи без осуждения. – Всё это – цепи, Никита. Цепи, которыми Дьявол приковывает душу к земле, к тлену. Ты их признал. Ты увидел. Это – первый шаг к свободе.
Рука его сжимает моё плечо чуть крепче. В этом прикосновении – и сила, и утешение.
- Я прощаю тебя. Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа. Прощаю не потому, что грехи твои малы. Прощаю потому, что вижу: сердце твоё ждёт очищения. Жаждет служить. Истинно. Не из страха, не из корысти.
Облегчение? Нет. Что-то большее. Будто гора с плеч свалилась. Будто ледяные оковы растаяли внутри. Слёзы текут снова, но теперь – другие. Тихие. Очищающие. Хочется снова упасть на колени, целовать ноги государя. Но его рука на плече удерживает.
- Слушай же, Никита Минов, сын крестьянский, игумен Кожеозерский, — голос его обретает ту самую властную, звенящую ноту, что слышала вся Русь на венчании. – Прощание дано не для покоя. Дано для дела великого. Дела, равного подвигу апостольскому.
Он отпускает моё плечо и делает шаг в сторону. Его взгляд становится острым, пронзительным, полным неземной решимости.
- Запад. Земли Речи Посполитой. Там – братья наши по крови. По языку. Но души их…отравлены ядом латинской ереси. Унией (смотрим примечание). Католичеством. Они забыли истинную веру предков. Забыли пути к спасению. Души их томятся во тьме, а тела стонут под игом иноверных панов.
Пастырь подходит к столу, берёт в руку простую, нераскрашенную деревянную иконку. Смотрит на неё.
- Слово Божие там глохнет. Православные храмы стоят пустые или отданы униатам. Священников верных – мало. Их гонят. Унижают. Убивают. Вера наша – на краю гибели в тех землях.
Алексей Михайлович поворачивается ко мне, и его глаза горят.
- Я посылаю тебя туда, Никон. Ты будешь моей рукой. Моим голосом. Ты пройдёшь по городам и весям (деревням) Польши и Литвы. Ты найдёшь там православных – запуганных, отчаявшихся, забытых. Ты скажешь им: «Пастырь видит вас! Пастырь не забыл! Верьте! Держитесь!»
Государь делает шаг ко мне, и теперь мы стоим совсем близко.
- Ты соберёшь священников. Верных. Смелых. Не словоблудов, не искателей тёплых мест, а воинов Христовых. Ты будешь ставить их на приходы. Ты будешь открывать школы. Ты будешь печатать книги на нашем языке. Ты будешь возрождать веру там, где её пытаются растоптать!
Голос пастыря крепнет, наполняя Палату.
- Дело твоё – тайное и явное. Тайное — искать союзников среди местной знати, среди тех, кто ещё помнит веру своих отцов. Явное – нести народу слово Божие. Проповедовать. Крестить. Исповедовать. Служить литургию под страхом смерти! Ты поедешь не как посол. Посла убьют или выставят. Ты поедешь как странник. Как паломник. Как учитель. С малых числом верных людей. Но с великой силой в сердце – силой истинной веры и моим благословением!
Он замолкает, а глаза его не отпускают меня. В них – ожидание. Испытание.
- Пойдёшь ли? – спрашивает он просто. Но в этом вопросе – вся тяжесть креста. Все ужасы пыток и смерти, которые ждут в иноверной земле.
В груди пустота. Потом – прилив. Горячий, стремительный. Страх? Он есть. Но он отступает, затопленный чем-то большим. Огромным. Благодарностью за прощение. Восторгом за доверие. Жаждой искупить свою греховность делом. Подвигом. И…верой. Верой в него. В Пастыря.
Выпрямляюсь во весь рост. Стираю последние слёзы с лица. Смотрю прямо в эти бездонные голубые глаза.
- Пойду, Государь. Пастырь мой. – Голос твёрд как никогда. – Пойду. Соберу священников. И на Руси, и в самой Польше найду тех, кто сердцем чист и духом крепок. Понесём слово твоё. Понесём свет истинной веры. В самые тёмные углы. К самым отчаявшимся.
Делаю глубокий вдох. Слова клятвы рвутся из самой глубины души.
- Пусть ляжет путь мой через костры и тюрьмы. Пусть польские паны точат ножи. Пусть униаты плюют вслед. Я пойду. Буду проповедовать на площадях и в корчмах, в хижинах холопах и в покоях тайных православных вельмож. Буду ставить священников там, где их не было сто лет. Буду открывать школы, где дети научатся читать слово Божие на языке матери своей. Буду печатать книги, если Господь даст возможность. Сделаю…сделаю невозможное. Или умру. Умру с именем твоим на устах, Пастырь. Умру за слово Божие. За Русь. За тебя!
Молчу. Жду. Сердце колотится, но уже не от страха. От готовности. От предвкушения пути.
Алексей Михайлович смотрит на меня долго-долго. Лицо его непроницаемо. Потом вдруг…уголки губ чуть приподнимаются. Тень улыбки? Одобрения?
- Хорошо, Никон, — говорит он тихо. – Очень хорошо. Знаю, что не ошибаюсь в тебе. Готовься. Скоро дам тебе грамоты, средства, имена верных людей здесь, кто поможет. И…— он делает паузу, — …икону эту возьми.
Он протягивает мне ту самую простую деревянную иконку. На ней – Спас Нерукотворный. Лик строгий, скорбный, но полный неземного света.
- Пусть хранит тебя. И напоминает: не ты идёшь. Мы идём. Я с тобой. Всегда.
Беру икону. Дерево тёплое от его рук. Прижимаю к груди. К сердцу.
- Благодарю, Пастырь. – Кланяюсь низко. – С твоей помощью…с Божьей помощью…свершим.
Поворачиваюсь и иду к выходу. Ноги уже не свинцовые. Страх остался там, в палате, у ног государя. Теперь на его месте – решимость. Стальная. Яростная. И странное, щемящее чувство…счастья? Чистоты? Причастия к чему-то огромному, тому, что важнее собственной жизни.
За спиной слышу тихий голос:
- Помни, игумен. Ты несёшь не просто веру. Ты несёшь свет. Свет, который должен затмить все ереси. Свет, под которыми соберутся все православные земли. Начинается, Никон. Начинается великое деяние. И ты – первый его воин.
Выхожу на площадь. Солнце стоит высоко и золотит колокола. Воздух свеж. Глубоко вдыхаю. Полной грудью. Так, давно не дышал. Смотрю на иконку в руке. Простое дерево, тёплое от его рук. Смотрю на лик Спасителя. Строгий взгляд. Но теперь я вижу в нём не осуждение, а доверие. «Не ты идёшь. Мы идём» — эти слова звучат во мне как колокол.
Иду твёрдым шагом. Грудь расправлена. Спина прямая. И внутри тишина. Не пустая, как утром, а наполненная. Тишина после бури. После слёз. После прощения…Страх остался там, в палате, у ног Пастыря. Растаял, как утренний туман под солнцем… На его месте что-то новое. Твёрдая вера. Понимание, что я уже не игумен Кожеозерский, согбенный страхом и сомнениями. А воин. Посланник Пастыря. На пути в Польшу. Навстречу кострам, тюрьмам и…великому служению. Я иду нести свет. Его свет. Свет, под которым соберутся все православные земли. Я первый воин Пастыря. Первый! Орудие в его руке!
Сначала молитва. Потом – сборы. Нужны верные люди. Нужны слова. Нужно бесстрашие. Оно теперь есть. Потому что за спиной – его прощение. Его доверие. Его благословение. Его незримый, но ощутимый взгляд. Теперь только вперёд...
Примечание
Брестская церковная уния 1596 года – соглашение, по которому духовенство православной Киевской митрополии присоединилось к католической церкви, подчинилось верховной власти папы Римского и приняло католическое вероучение.
Причины подписания унии:
стремление католической церкви распространить своё влияние на восточнославянские земли; кризис православной церкви в Речи Посполитой;желание иерархов Киевской митрополии усилить свои позиции и добиться мест в Сенате;намерение польского короля укрепить единство в стране.Содержание унии:
Православные Киевской митрополии должны были подчиниться католическому вероучению.Если существующие обряды не противоречили основам католицизма, то их разрешалось оставить.Сохранялись все бывшие православные епархии, но они переходили под власть римского папы.Последствия унии:
В Киевской митрополии произошёл раскол на униатов (грекокатоликов) и противников объединения с Римско-католической церковью. Правящие круги и католическая знать Речи Посполитой во главе с королём Сигизмундом III поддержали униатов, переведя традиционное православие на положение нелегальной и гонимой властями конфессии, а также передав её имущество униатам. Главным итогом унии стало создание грекокатолической (униатской) церкви. В ней сохранялось богослужение на церковнославянском и западнорусском языке, а также традиционные обряды. При этом она находилась в прямом подчинении римским папам.
Глава 5. Сценарий игры
У артиста нет плана, у него есть сценарий. И первый свой акт я отыграл неплохо, хотя изначальные позиции были довольны сложными. Присутствовала явная опасность со стороны Фёдора Ивановича Шереметева и его многочисленной родни, захвативших ключевые позиции в управлении государством. Нет, понять боярина было можно. Он опасался «дядьку» Бориса Морозова, справедливо полагая, что в случае моего восшествия на престол, потеряет своё влияние. Противодействуя Морозову, он стал выдвигать в качестве преемника царя, принца Вальдемара. В этой ситуации я выглядел пешкой, которую либо съедят, либо пожертвуют. Пришлось действовать бескомпромиссно и отравить Шереметева прямо в покоях батюшки. Ну а что? Меня-то никто не обыскивает, не проверяет. Единственное, что меня могло выдать, так это волнение, но я всё-таки артист. Когда-то я прочитал в одной книге, что если хочешь обрести Силу, то надо относиться к жизни как игре (имеется в виду книга Вадима Шведова «Путь к Силе»). Там, правда, речь шла о магии, но, как мне кажется, этот подход работает везде. Если относиться ко всему слишком серьёзно, то жить становится невыносимо, тем более в этом дурацком Средневековье.
В чём основные составные части игры? Прежде всего — правила, роли и позиции участников. Каков ключ к победе — надо постоянно улучшать свою позицию, достоверно играть роль и стараться подстраивать правила под себя. С чего же начинать? С того же, чем начинается любое представление, а именно обстановки. Не существует никакой пустоты. Всё уже расставлено по своим местам, и это всегда надо брать в расчёт. Играя в театре, я твёрдо приучал себя к пониманию декорации. Поменять её было невозможно, но зато реально использовать в своей роли. А что делать среди диких людей? Я этих товарищей иначе и не представлял. Такую дичь творят, что просто диву даёшься. Бояре спят после обеда, женщины загнаны под лавки, на пирах, несмотря на наличие ложек, упорно едят руками. А срать в горшок нормально? Пусть даже этот горшок очень красивый? Мне – мерзко. До сих пор неприятно, когда за мной говно выносят. Так что кругом отсталость! И даже то страшное подобие туалета, что построили в Кремле всё равно дичь! Ещё и это всеобщее православие головного мозга! Ничего против веры не имею, она на самом деле помогает расти в духовном плане. Сам молюсь, и, как ни странно, успокаивает и легче на душе становится. Но тут же реально все события ей объясняют. Бог решил то, Бог решил другое, Дьявол искусил так, черти нашептали то. Да идите вы лесом! Очень нужно Богу решать, какие штаны я сегодня на себя напялю!
Будучи не особо религиозным, попасть в атмосферу тотального христианства было непросто. Но пытаться прогнуть реальность под себя – это всё равно, что ругаться с режиссёром. Дело совершенно бесперспективное. А вот использовать декорацию – идеально. Отыгрывая роль глубоко верующего, я резко улучшал свою позицию. Во-первых, окружение переставало замечать во мне странности в поведении и речи, от которых я никак не мог избавиться. Во-вторых, у меня появлялась надежда, что меня побоятся внаглую убить. И наконец, в-третьих, это власть над душами. Не скрою, поначалу мне было плевать на эту сторону дела. Но это было лишь до той поры, пока я не ознакомился с внутренней жизнью русской церкви. А там надо сказать, всё было не очень, а точнее, совсем плохо. Церковь трясло, трясло до основания. Священники адски бухали и воровали, а в монастырях случались жуткие непотребства. И как будто не было очевидных проблем, так придумали себе новые. Стали спорить, как креститься двумя или перстами, какой поклон отвешивать, — земной или поясной, сколько должно быть букв «и» в имени Иисус. Ещё и с книгами проблемы. Мало того что множество священников даже читать толком не умеют, так ещё и в церковных книгах разночтения. Конечно, будут разночтения, — переписывают же их тоже великие грамотеи! Так, что когда я услышал о моём культе Пастыря, сразу понял, - это шанс. Вот любит наш народ себе святых создавать. И что с этим поделать? А ничего, только направить на богоугодное дело, как бы странно это не звучало. Тем более, помню из 21 века каких-то сумасшедших старообрядцев, живущих в лесу. Уверен почти на 80 процентов, что это из-за нынешнего дурдома.
Но проблема всё же есть, и серьёзная. Запутался я со сценарием. Сложновато как-то выходит. Знаний реально не хватает. Ладно, создал я эту Академию наук и запихнул туда умников из тех, кого знаю. Книг и оборудования им завёз, а что дальше? Когда результат будет? Непонятно.
Никона сплавил в Речь Посполитую. Еле отыскал этого фанатика из сброда всякого. Обычный священник же не подойдёт, нужен на голову двинутый. Чтобы ходил повсюду и говорил какой я великий. Иначе нельзя, народ не поймёт. Пусть там шороху наведёт. Опасаюсь, я этих поляков. После Смутного времени со всем близко к Москве подошли. При желании за неделю уже могут под стенами оказаться. И ведь знают, сволочи, что мы слабы и бедны. Так что, надеюсь, Никон заменит мне войска, которых сейчас кот наплакал. А что потом? Непонятно.
Бояре дурацкие… С этими товарищами, как быть? Ладно, допустим, Шереметева устранил и власть получил. Морозов так сразу начал выделываться и решил себе все «хлебные» места забрать. Сволочь такой! Мне что Шереметева было мало? Я теперь вместо него должен Бориску ставить? Совсем попутал, гад! И убирать его нельзя! Куча недовольной знати со всех сторон. Местничество, понимаешь, нарушил. Да, знаю, поставил не по правилам. Должности положены по родовитости. Но там такие дебилы среди них! Просто не смог, не захотел. Пошли на фиг, козлы! Оставил теперь Морозова в качестве своего зама, чтобы все думали на него. Типа царь молодой, и это Бориска «воду мутит». Может, на него сначала «наедут»? Подставляю зама? Конечно, подставляю. В ответку делаю. Он первый начал. С ходу воровать, гад, решил. Ввести драконовский налог на соль вместо обычных сборов? Вроде как удобнее собирать? Я же не совсем идиот. Понятно, что он схему мутит. Чёрт с этой схемой, Борис же народ провоцирует. Мужик придёт и увидит, что соль стоит в разы дороже. Тут же нет холодильников в этом Средневековье! Без соли всё протухнет! И народ такое повышение типа нормально воспримет? Держи карман шире. Мало того что Морозов воровать хотел, так он меня этим чуть не подставил. Не успел, понимаешь, Алексей венчаться на царство, а уже такую хрень творит. Нашли дурака! Так что пусть Борис громоотводом побудет. Да и самого его совсем отстранять нельзя. Он ведь может и обидеться. А у него и деньги есть, и влияние. Но сейчас ситуация всё равно подвешенная. В любой момент могут заговоры пойти со всех сторон. Бояре кокнут, и даже не вспомнят, что я Пастырь. Как дальше себя вести? Непонятно.
Ещё и крымские татары на юге проблем доставляют. Того, глядишь, прискачут на своих коняшках и тысячи людей в рабство угонят…Дороги дерьмо…Армии нет…Денег нет…Проклятье! Куча проблем! Я недоволен!
Что делать? Да не знаю. Я не политик, не историк, не учёный! Откуда мне знать?! Так, Лёха, не истери! Ты, мужик, Лёха! Хорош, выдохни. Подумай лучше. Есть ли у меня преимущества? Я крутой артист! Правильно! Могу сыграть любую роль. Правильно! Пою хорошо. Правильно! Хм…сценарий…Надо снова вернуться к сценарию. Молодец, Лёха!
Так, каков корень всех моих проблем в сценарии построения великого царства Русского? Без чего всё может пойти прахом? Без чего? Это же, очевидно, Лёха! Бабло! Деньги нужны! Куча денег! На них наберу армию, построю нормальные туалеты…А откуда взять деньги? Я почём знаю? Хотя вру, знаю. Налоги есть, сборы там всякие. А чего тогда не хватает? Да хрен его знает! Предприятий, может, мало, урожаи плохие. Точно, надо разобраться. Соберу совещание. Новые начальники приказов на местах уже вроде освоились. Может, они чего придумают. Кажется, толковых поставил…
**** **** ****
Сижу на стуле. Да, в этот раз не на пафосном троне, но ведь и декорации должны быть уместны. Передо мной – стол. За ним мои новые назначенцы и боярин Морозов. Медленно всех оглядываю. У всех лица сосредоточенные и даже немного напряжённые. Ордин-Нащокин смотрит куда-то вдаль, мыслями уже в Европе, наверное. Для России у него мозгов явно избыток. Ртищев возится со свитками и что-то продолжает подсчитывать. Вот уж кто точно не рад своей должности. В бюджете дыра размером в страну. Долгоруков сидит прямо, и его военная выправка чувствуется даже в таком положении. Хитрово опять в углу, словно тень, но видно, как он внимателен к каждому. Не зря его поставил на должность. Ещё в детстве понял, что этот фрукт очень непрост. В любую дыру легко залезет, всё грязное бельё вытащит. Прямо как наша кадровичка в Доме творчества. Ромодановский опять хмур, — видать, стрельцы свой норов показывают. Милославский озабочен, — а этому что не нравится? Такой огромный край под управлением в его руках. Чистой терпеливо ждёт. Хочется прямо-таки сказать: «Ты мне дороги в Москве, когда сделаешь, сволочь?» Борис Иванович сидит с удивлённым выражением лица. Нда, ты же не видел меня в другой роли. Привыкай. Вот она, моя «новая кровь» или кость. Да какая, к чёрту, разница! Столько проблем. Пусть вытаскивают из дерьма. Не знаю сам, как вылезать, но вида нельзя подавать…
Кладу ладони на резные подлокотники. Голос звучит слегка громче, чем нужно. Непорядок. Надо чётче входить в роль.
- Господа. Благодарю всех за быстрый сбор. Особенно учитывая…праздничные хлопоты. – Останавливаюсь на небольшую паузу, вновь окидывая взглядом. – Но праздники праздниками, а дела делами. И первое дело, о коем следует поговорить без обиняков – это деньги. Вернее, их вопиющее отсутствие в государственной казне. Армия не снабжена, дороги разбиты, стрельцам и чиновникам жалование задерживают, почти все стройки заморожены. Так не годится! – Бью кулаком по столу. Звук глухой, но весомый. Все вздрагивают, а Морозов чуть не подпрыгивает на стуле. – Фёдор Михайлович! – Обращаюсь к Ртищеву, возглавляющему Большой Приход. – Ты при казне. Объясни присутствующим, в чём корень зла? Отчего казна пуста?
Ртищев поднимается и разворачивает свиток.
- Государь. Проблем, изволишь видеть, — не одна, а гнездо целое. Первая и самая обидная – белые слободы.
- Белые слободы? – Переспрашиваю, пытаясь выяснить детали. – Что с ними не так?
- Их слишком много, Алексей Михайлович. – Ртищев качает головой. – Целые слободы в городах, да и села немалые. Принадлежат монастырям, боярам, особо приближённым…Они освобождены от тягла (системы денежных и натуральных повинностей), от податей. Не платят ни пошлины, ни налогов. Торгуют, ремесленничают, землю пашут – а в казну ни гроша. Сидят на шее у государства, как… - Он запинается, подбирая слово.
- Как паразиты? (в XVII веке это слово использовалось в значении «нахлебник», «прихлебатель в богатых домах») – Подсказываю. – Говори прямо, Фёдор Михайлович. Мы здесь не на пиру.
- Именно так, государь. Паразиты. – Ртищев кивает. – Причём слободы эти богатеют, а казна нищает. И число их…растёт. Иные бояре только тем и заняты, что выпрашивают новые льготы да слободы себе прирезают.
Внутри всё холодеет. Вот срань! Знаю, чем попытка их тронуть обернётся. Но выбора нет. Деньги нужны как воздух.
- Сколько их? – Спрашиваю тихо. – Примерно?
- Государь… - Ртищев вздыхает. – Точной цифры нет, ибо учёт хромает. Но…смею утверждать, не менее трети, а то и половины торгово-ремесленного посада в крупных городах в белых слободах сидит. А то и больше.
Тишина в зале становится гробовой. Слышно лишь, как скрипит перо у дьяка в углу, записывающего ход совещания. Даже Долгоруков перестал быть статуей и смотрит на меня с немым вопросом. Морозов же только было попытался открыть рот, но тут же остановил себя. Очевидно, что и он успел хватануть лишка.
- Половина… - Произношу я, и голос звучит чужим. Потом резко встаю. – Нет. Так не пойдёт. Этому безобразию – конец. Сворачиваем. Все белые слободы – под налог. На общих основаниях. С завтрашнего дня начинаем перепись и оценку. Кто не платил, — пусть теперь платит. Наладить!
Тут из своего угла поднимается Хитрово. Лицо его без эмоций, словно маска, но в глазах просматривается предостережение.
- Государь…Позволь слово. – Голос у него тихий, но слышат его все. – Решение…радикальное. Но бояре…Монастыри…Они будут против. Сильно против. Очень сильно. Могут и…волнения устроить. Под знамёнами «старину ломают», «царя-батюшку злые помощники обманывают».
Смотрю на главу приказа Внутренней Безопасности и понимаю, что тот глубоко глядит. Но других вариантов я не вижу. Надо резать гангрену.
- Бояре и монастыри, Богдан Матвеевич, — отвечаю, глядя ему прямо в глаза, — и так недовольны. Поставь им солнышко – скажут, что жжёт. Поставь луну, — заявят, что света мало. Волнения? Они неизбежны в любом случае. Чего стоит куча недовольных нарушением порядка местничества? И раз уж им так хочется волноваться, то пусть волнуются по делу. А твоё ведомство и твои люди должны взять это дело под контроль. Заранее. Узнать, кто что замышляет, кто с кем шепчется. Предотвращать. А если не успели предотвратить… - Оборачиваюсь к Ромодановскому, который сидит, нахмурившись. – Григорий Григорьевич! Твои стрельцы готовы навести порядок, если…потребуются?
Ромодановский встаёт с суровым лицом.
- Государь, стрельцы – верные. Но… - Он запинается. – Жалование задерживается. У некоторых и за три месяца. Верность верностью, а терпение лопается. Не уверен, что в случае крупных беспорядков все пойдут безропотно. Особенно против боярских холопов, кои сыты и обуты.
Вот тебе раз. Проблема в проблеме. А если…можно обыграть? Сделать частью решения.
- Григорий Григорьевич, — говорю твёрдо. – Донеси до стрельцов. Чётко. От моего имени. Тем, кто будет помогать приказным людям наводить порядок с этими самыми белыми слободами, обеспечивать сбор налогов…Они не просто службу несут. Они казну наполняют. А полная казна – это их жалование. Вовремя. И в полном объёме. И даже…— делаю паузу для эффекта, — сверх того. Премия будет за усердие. За верную службу в нелёгком деле. Пусть знают, что их благополучие зависит от успеха этого начинания.
Вижу, как лицо Ромодановского проясняется. Углы губ чуть дрогнули – почти улыбка. Это аргумент, который стрельцы точно услышат.
- Сделаю, государь. Донесу. Думаю, поймут.
- Отлично. – Возвращаюсь к Ртищеву. – Фёдор Михайлович, белые слободы – хорошо. Огромный резерв. Но это не сиюминутные деньги, а они нужны здесь и сейчас. И побольше. Откуда ещё можно вытащить? Где у нас главный доход? Кроме налогов с чёрных слобод и крестьян?
Тот снова разворачивает свой свиток.
- Главный доход казны, государь, помимо налогов – это меха. Особенно соболь. Продажа за границу крайне выгодна и цены баснословные…
- Ну? – Подбадриваю я. – В чём проблема? Охотятся, везут, продают – казна полна!
Глава приказа качает головой, и на его обычно спокойном лице читается досада.
- Проблема, Алексей Михайлович, в том, что большую часть прибыли забирают купцы из посредников. Особенно те из них, кто имеет доступ к иностранным гостям (гостями называли крупных купцов). Они скупают мех у промышленников за гроши, а затем продают за золото. Казна получает мелочь.
Внезапно у меня в голове всплывает слово «монополия». Не зря ведь в «настолки» с парнями любил «рубиться». Сейчас точно можно использовать.
- Так, — говорю резко. – Меняем правила. Фёдор Михайлович, при твоём Приказе Большого Прихода создаётся…ну, скажем, Государева Соболиная Компания или ещё как-нибудь там её назови. Главное – смысл. Всю ценную пушнину пускать только через неё. Все иностранные гости обязаны покупать её лишь у Компании, по заранее согласованной цене. Никаких левых сделок! – Обращаюсь к Хитрово и Ромодановскому. – Ваши ведомства обеспечивают контроль. Жёсткий. Кто попытается в обход – конфискация, штрафы, тюрьма. Понятно?
Вижу, как у Ртищева загораются глаза. Он кивает быстро, энергично.
- Понятно, государь! Очень даже понятно! Это…это может дать огромный приток денег!
- На то и расчёт, — отвечаю удовлетворённо. – Что ещё? Хлеб? Ресурсы какие? Что можно поставить под контроль?
- Хлеб, государь… - Ртищев задумывается – Хлеб – это больше для внутреннего обихода, вывоз сложен. А вот…поташ. Зола. Для стекла, мыла, для краски в Европе. Очень востребован. И доход приносит огромный. Но ситуация…как с соболем. Купцы гребут, казна – крохи.
- Поташ…С этим надо повременить. Соболя, ладно. Охотники вышли и наловили. Здесь сложнее. Чтобы делать поташ, нужны предприятия с капиталом, а у государства его нет. Начнём давить, так останемся ни с чем. Но… - Вспоминаю, что поручил нашим академикам разобраться: а не можем ли мы сами что-то делать из этого поташа? Не просто сырьё вывозить за бесценок, а хоть какую-то первичную обработку здесь. Ребята, надеюсь, разберутся, а потом начнём обязывать у нас перерабатывать.
- Мысль здравая, Алексей Михайлович. Особенно если учесть, что соболя и поташ вывозить тоже проблема. Дороги… — говорит Ртищев.
Глава 6. Очень важное совещание
Перевожу взгляд на главу Ямского приказа, Алмаза Чистого. Тот сидит, стараясь выглядеть спокойным, но пальцы, нервно перебирающие край кафтана, его выдают.
Дурацкие дороги. Надеюсь, хоть здесь асфальт зимой не кладут, — мелькает у меня язвительная мысль. Глубоко вдыхаю, стараясь говорить ровно.
- Алмаз Иванович. Дороги…Соболи и поташ – это хорошо, но как их везти? Ты у нас за пути-дороги отвечаешь? Что скажешь? Почему у нас везде такая…разруха?
Чистой встаёт, слегка поклонившись. Говорит он устало, но без ропота.
- Государь. Проблемы…Они не просто есть. Они ужасные. Говорить о настоящих дорогах можно только в самых центральных уездах. И то…После дождей – грязь непролазная, колеи по пояс. Летом – пыль столбом, ухабы. Зимой можно хоть на санях, но снега заметают и проехать трудно. А вдали от Москвы? Там и вовсе направления, а не дороги. Посёлки, тропы лесные. Кое-где гати (древний тип дорожного покрытия, представляющий собой настил из брёвен) через болота, да и те гнилые, проваливаются.
- Почему так? Денег не давали на ремонт? – спрашиваю хмуро.
- Давали, государь, давали… - Чистой качает головой. – Но мизер. Хватало только на самое необходимое. Подлатать мост через реку у большой дороги, кое-где гать подновить. В основном силы и средства уходили на поддержание главных путей – на Тверь, на Смоленск, на юг к Туле и на восток к Нижнему Новгороду. Остальное…Остальное как было, так и есть. Денег на масштабное строительство новых или капитальный ремонт старых не выделяли годами. Людей не хватает, лошади казённые измучены.
В зале тишина. Все понимают масштаб сложностей. Ртищев хмыкает, мрачно глядя на столбики цифр в своих бумагах.
- Ладно, — отрезаю. – Строить новые дороги или капитально чинить старые – это дорого и долго. Сейчас не потянем. Говори, Алмаз Иванович, есть ли предложения. Что можно сделать побыстрее и с меньшими затратами? Что-то, что даст отдачу сразу.
Лицо Чистого вдруг оживляется.
- Есть, Алексей Михайлович! Реки! Наши реки – вот настоящие дороги. Широкие, глубокие. Особенно Волга-матушка. На стругах и дощаниках (русские плоскодонные парусно-гребные судна) можно перевозить грузы куда быстрее, дешевле и в несколько раз больше, чем на телегах по ухабам. Весной в половодье – вообще красота. Но и летом, осенью – путь надёжный, если наладить.
- А почему и здесь проблемы? С судами сложности?
- С ними как раз меньше всего. Надо будет, быстро поставят. Дело в другом. Во-первых, государь, разбойники. – Чистой начал загибать пальцы. – На реках орудуют ватаги лихих людей. Грабят купеческие караваны. И не только в глухих местах – под самой Москвой случается. Охраны у купцов мало, государство никак не помогает. Во-вторых, пошлины. Хаос полный. Каждый городок, уезд, что на берегу, — своих мытников (сборщиков торговых пошлин), свои сборы назначает. Торговый люд ноет, что везти невыгодно. В-третьих, пристани. Вернее, почти их полное отсутствие. Где причалить? Где товар перегрузить? Где струг отремонтировать? Всё самотёком. Портов на реках нормальных нет, в основном только естественные берега, да редкие пристанишки.
Слушаю, мерно постукивая пальцами по подлокотнику. Идея с реками кажется единственно верной в этой ситуации. Быстро, относительно дёшево, а потенциал огромный. Почему только сам не додумался? А что, прямо обязан всё знать?
- Хорошо, — решаю. – Начинаем с Волги. Фёдор Михайлович выдели деньги Чистому. Знаю, что их мало. Найди, выкрутись, но предоставь минимум, необходимый для самого срочного. Надо привести в порядок имеющиеся порты. Починить, расширить их. Кроме того, надо построить несколько простых, но надёжных пристаней на ключевых путях. Не помешает подготовить дополнительные склады для товаров. Это первоочередное.
Смотрю на Ромодановского и Долгорукого.
- Григорий Григорьевич и Юрий Алексеевич! Вам тоже придётся включиться. Выделите людей. Необходимы постоянные гарнизоны в портах и на пристанях, а также мобильные отряды на стругах для патрулирования. Разрешаю разбойников ловить и вешать без суда у всех на виду. Сейчас безопасность на реках – важнейшая задача. Купцы не должны бояться везти товар даже без охраны. Грузы пойдут по реке, — получим быструю прибыль.
Все кивают. Аргументы царя выглядят железными.
- Что касается внутренних пошлин…У нас вроде одно государство, а зачем тогда их столько? Нет, убираем всё и взамен вводим единую пошлину для внутренней торговли. Будут ворчать на местах по поводу потери денег, ответим, теперь мы наводим порядок с пристанями и охраной, а с них ответственность снимаем. Толку всё равно нет…Никаких поборов на местах не допускать. Кто попробует продолжать брать, — наказание суровое. Хитрово проследишь?
- Прослежу, государь, — тихо, но чётко отвечает глава приказа Внутренней Безопасности.
- Теперь связь, — продолжаю, меняя тему. - Тревожит южная граница. Алмаз Иванович, ты же и за гонцов, и за почту отвечаешь. Как здесь обстоят дела? Если крымские татары прорвутся, а мы в Москве узнаем через месяц, то будут и жертвы, и огромные убытки. Что можно с этим сделать?
К моему удивлению, лицо главы приказа озаряется робкой, но искренней улыбкой.
- Государь, тут…тут намечается улучшение. Постепенное, но верное. Мы…мы вводим новшество. Пытаемся наладить.
- Новшество? – настораживаюсь, не ожидав услышать такое. – Какое?
- Голубиную почту, государь, — выпаливает Чистой.
В зале на несколько секунд воцаряется тишина, а затем раздаётся сдержанный смешок. Даже суровый Долгоруков удивлённо поднимает бровь, а Морозов так вообще смотрит на Чистого, как на юродивого.
- Голуби? – недоверчиво переспрашивает Ртищев. – Алмаз Иванович, ты верно шутишь? У тебя птицы почтальонами заделались?
- Серьёзно, Фёдор Михайлович, — Чистой стоит на своём, хотя его уши начали краснеть. – В Европе уже используют и вроде как себя неплохо показывают. Быстро, надёжно…
- А почему не вороны, например? – вставляет Морозов, явно подтрунивая. – Они же покрупнее, дальше улететь могут!
Раздались смешки, но Алмаз Иванович продолжил.
- Вороны, Борис Иванович, — отвечает он спокойно, — птицы очень своенравные и наглые. Захочет ворона – полетит, а не захочет, — сядет на дерево и каркать начнёт. А то и начнёт дурачиться ребёнок словно, может и вещь какую стащить. Ненадёжные они, как гонцы. Совершенно. А голубь…голубь домой стремится. И летит прямо, быстро. Проверено.
Смотрю на Чистого и вдруг вспоминаю, что это он ведь со мной на соколиной охоте всё время ворчал.
- Алмаз… - Это же ты в детстве жаловался мне, что твой отец не хочет заводить соколов из-за их дороговизны.
Чистой оживляется, а его глаза вспыхивают.
- Точно, Алексей Михайлович! Память у вас царская! Я тогда на самом деле ныл, что очень хочу птиц, а батюшка всё не разрешал, говорил – дорого, хлопотно. И вы…вы тогда мне сказали: «Заведи себе других птиц, Алмазка. Голубей, что ли. Или воронов. Говорят, их давно приручают». Я тогда удивился страшно. Голубей? Подумал – шутите вы. Но потом…потом стал узнавать. Книги какие-то нашёл, у иноземцев расспрашивал. И понял – дело стоящее! Стал разводить, тренировать. Я ведь не просто так просился на эту должность в Ямской приказ. Знал, что могу наладить сообщение в стране.
Слушаю Алмаза, и на душе вдруг становится теплее. Неожиданно. Вот он, маленький росток нового в этом дремучем мире. И ведь случайно что-то ляпнул в детстве, а результат какой! Значит, не зря я здесь оказался! Благодаря мне почта на Руси заработает! Кто молодец? Я молодец!
- Благодарю, Алмаз Иванович! – хвалю искренне, от всей души. – Вот это понимаю – инициатива. Правильная, полезная! Действуй! Если твоя голубиная почта заработает как надо, — будешь щедро вознаграждён. Обещаю!
Чистой сияет.
- Благодарю, Алексей Михайлович! Постараюсь не подвести!
- Верю, — кивая, чувствуя прилив энергии. – С внутренней торговлей разобрались. Что с внешней? Ты что-то упоминал, Фёдор Михайлович?
- Да, государь. Наши купцы жалуются. Особенно на англичан из Московской компании. Те, пользуясь своими привилегиями ещё со времён батюшки вашего, ведут себя…ну, не по-божески. Сбивают цены на наши товары, свои продают дорого. Торгуют беспошлинно. Конкуренцию душат. Нечестная борьба.
Снова англичане. Даже в этом Средневековье достают. А тут вроде они чуть ли не сверхдержава морская. Сейчас рыпнемся и получим сразу по мордасам. Заблокируют единственный морской порт в Архангельске и конец нормальной международной торговле. А эти англичане нам и цветной металл везут, и оружие, даже корабельные канаты, что делают из русской же пеньки. Реально, как с папуасами торгуют. Тем всякие стёклышки и зеркала везут, а дикари и рады. Вот срань! Они же и нам зеркала везут!
Поворачиваюсь к Ордину-Нащокину, который до сих пор лишь молча слушал.
- Афанасий Лаврентьевич. Это твоя стезя. Надо исправить ситуацию. Чтобы отношения с Англией, Голландией, другими не испортить, но и наших купцов поддержать. Попытайся привилегии их пересмотреть, но аккуратнее. Никаких открытых конфликтов с Англией пока не допускать. Ищи варианты. И ещё. – Делаю паузу, глядя прямо на дипломата. – Начинай привлекать в страну иноземных мастеров: оружейников, литейщиков, корабелов, инженеров, врачей. Кого угодно зови, кто умеет делать то, чего мы не можем. Обещай им хорошие условия: жильё, высокое жалованье, уважение. Нам нужны их знания и технологии.
Ордин-Нащокин оживляется, а в его глазах читается понимание.
- Государь, мысль здравая и правильная. Оставим даже вопрос привилегий, — будет очень сложно, но пытаться можно. Но мастера…это в любом случае вызовет недовольство у сильных держав. Никакого согласия здесь ждать нельзя совершенно. Они своих мастеров берегут, утечку знаний не поощряют…
- Понимаю, Афанасий Лаврентьевич, понимаю…Но нам позарез нужен рывок. Не ведаю, как тебе быть. Исхитрись. Найди способ. Подкупом, убеждением, тайной вербовкой – неважно. Главное – результат. Россия должна обладать технологиями.
- Постараюсь, государь, — отвечает Ордин-Нащокин, уже мысленно прокручивая варианты. – Постараюсь.
Тут поднимается Илья Данилович Милославский, глава приказа Казанского дворца. Лицо у него озабоченное.
- Государь, позволь и мне слово. С моим приказом…Проблемы. Регион огромный – Поволжье, Урал, Сибирь. А сил? Войск – кот наплакал. Денег выделяют мизер. Ясак (натуральный налог с инородцев, преимущественно пушниной) собрать толком не могу, — расстояния огромные, контроля нет. Инородцы то платят, то бунтуют, то просто скрываются. Осваивать новые земли – нечем и некому. Казна от меня дохода почти не видит, а расходы…расходы постоянные.
Ртищев не выдерживает.
- А потому и выделяют мизер, Илья Данилович! Приказ ваш только жрёт деньги, а отдачи – пшик! Пушнины в казну поступает в разы меньше, чем могло бы!
Милославский вспыхивает и начинает возмущаться.
- Да что ты понимаешь, Фёдор! В тепле сидишь, счета сводишь! А там – дикий край! Расстояния! Бунты местных! Разбойники свои! Сам попробуй управься!
- Тише! – останавливаю перебранку выкриком, словно ударом хлыста. Смотрю то на одного, то на другого. – Спорить не о чем. Вы оба правы. – Замолкаю на минуту, пытаясь вспомнить хоть что-то из географии. А точно, там же залежи какие-то вроде есть.
- Илья Данилович, — начинаю осторожно. – Твои земли – не просто трудности. Это будущее богатство России. Но чтобы его получить, нужны не только войска и чиновники. Нужны знания, откуда это богатство выкопать. Бегать лишь за ясаком, — несерьёзно. Нет у нас таких ресурсов поставить всех инородцев под полный контроль. Зато можно действовать иначе. В ближайшее время поручу Академии наук срочно организовать экспедиции на Урал и в Сибирь. Для поиска…полезных ископаемых. Руд всяких. Металлов. Камней ценных.
Милославский удивлённо захлопал глазами.
- Руд, государь? На Урале? Почему именно там? Откуда такая уверенность?
Слегка мешкаюсь, но затем беру себя в руки. – Ну…как почему? Горы же! – Делаю широкий жест. – В горах всегда что-то есть. Руда, самоцветы…Там должно быть. Надо искать. А Сибирь…Сибирь тоже пусть попутно проверят. Мало ли? Вдруг и там что-то ценное найдётся. Академия наук отправит специалистов. Если необходимо – пусть ускоренно подготовят ещё толковых людей. А вообще, всё подряд проверять не надо. Времени совсем нет. До старости так искать будут. Пусть местных спрашивают, что где выкопать можно. Знаю, те точно что-то умеют добывать. Плохо, но умеют. Думаю, в обмен на подарки дорогие, расскажут, что где можно найти. А тебе, Илья Данилович, надо будет оказать всяческое содействие нашим академикам, — в твоих же интересах.
Милославский согласно кивнул, но по его виду было понятно, насколько ошеломлён глава приказа.
Неожиданно встаёт Долгоруков. Его военная выправка становится ещё заметнее, когда он стоит во весь рост. Лицо у служилого суровое.
- Государь, про моё ведомство все забыли? А угроза ведь никуда не делась? Ладно с Речью Посполитой пока мир. Они столько наших земель захапали, что теперь переваривают. Но крымские татары! Каждый год норовят набег устроить. Угоняют людей в полон, жгут села, грабят. Если они сейчас прорвутся на юге, то все наши планы с торговлей, реками, пошлинами – прахом пойдут. Убытки будут колоссальные! А у меня – войск не хватает, укрепления ветхие, денег на оборону – гроши!
Тяжёлая тишина повисает в зале. Ртищев бледнеет, разводя руками.
- Деньги найдём! – заявляю громко. – Юрий Алексеевич, всё правильно говоришь. Первые налоги с белых слобод вытащим и сразу тебе передадим. Пока начинаем делать по минимуму, но срочно. Твоя задача номер один сейчас – устроить оборону. Необходимо укрепить засечные черты (система оборонительных сооружений на южных и восточных границах), хотя бы самые опасные участки. Расставить заставы, дозоры. Организовать быструю передачу военных вестей. Сделать возможное, но не дать татарам пройти. А потом…- Сжимаю кулак. – Потом будем готовить базы для своих походов. Чтобы раз и навсегда избавить Русь от этой постоянной угрозы. Но сначала – оборона. Фёдор Михайлович, ты меня услышал. Как деньги пойдут, — выдели Долгорукому необходимое.
Юрий Алексеевич, получив приказ и обещание хоть каких-то средств, успокаивается и удовлетворённо кивает.
- Слушаюсь, государь. - Защитим страну, — говорит он.
Смотрю на усталые, но сосредоточенные лица. Совещание длилось долго, и пора уже закругляться.
- Итак, господа, — подвожу итог, и мой голос звучит по-прежнему твёрдо. – Решения приняты. Фёдор Михайлович, Афанасий Лаврентьевич, Алмаз Иванович, Юрий Алексеевич, Богдан Матвеевич, Григорий Григорьевич, Илья Данилович…- перечисляю ключевые фигуры. – В недельный срок все наши договорённости должны быть оформлены письменно. Указы, грамоты, инструкции…И немедленно приняты к выполнению.
Делаю паузу и смотрю на Морозова, который до сих пор сидел относительно тихо, лишь изредка поддакивая.
- За исполнением принятых решений, за координацией действий приказов будет следить мой товарищ, — делаю лёгкий акцент на этом слове, — Борис Иванович Морозов. Он – моя правая рука в государственных делах. Все отчёты, затруднения – через него. Борис Иванович будет докладывать мне. Исключение – приказ Внутренней Безопасности. Богдан Матвеевич подчиняется только мне лично. Всем всё ясно?
- Ясно, государь, — хором отзываются присутствующие.
Морозов встаёт, стараясь придать лицу выражение уверенности и ответственности.
- Будьте спокойны, Алексей Михайлович. Я лично прослежу, чтобы всё было исполнено в точности. Обо всём позабочусь.
- Верю, Борис Иванович, — киваю в ответ, успокаивающим взглядом. – На этом всё. Расходимся. Работы – непочатый край.
Один за другим начальники приказов поднимаются, кланяются и выходят из палаты. Лица у всех усталые, но с каким-то странным чувством – смесью выполненного долга и глубокого удовлетворения. Никто из них не видел и не слышал, чтобы хоть один царь так…работал. Так, напрямую вёл собрание, так быстро схватывал суть, так жёстко принимал решения, не оглядываясь на древние обычаи или мнения старших бояр. Это был не ритуал, а настоящий Совет по управлению государством. Это было ново. И немного пугающе.
Последним, медленно, словно нехотя, поднимается Морозов. Он не идёт сразу к двери. Когда зал окончательно пустеет, Борис опускается обратно на стул, тяжело, будто ноги не держат. Его лицо – полная противоположность тем, кто сейчас вышел. Ни усталости от работы, ни удовлетворения. Только растерянность. Глубокая, всепоглощающая растерянность.
Он сидит в тишине опустевшей палаты. Большой стол, резные стулья, гобелены на стенах, подаренные иноземными послами, – всё это до боли знакомо. А вот человек на царском месте…Незнаком. Совершенно.
Морозов привык видеть Алексея другим. Мягким. Послушным. Почти робким. Даже его возмущение из-за налога на соль тогда, перед венчанием на царство…Оно казалось Морозову вспышкой юношеского гнева, не более. Он был уверен, что его воспитанник, его «Алёшенька» останется под его влиянием. Что государь будет советоваться, будет нуждаться в его, Бориса, мудрости и опыте.
А сегодня…Сегодня он увидел другого. Царя. Твёрдого. Решительного. Холодно – расчётливого. Уверенного в себе. Того, кто ставит на ключевые посты людей со стороны, ломая местничество. Того, кто не боится задеть интересы могущественных бояр и монастырей. Того, кто раздаёт указания как зрелый, опытный муж, а не вчерашний мальчишка. И главное, того, кто перехватывает инициативу и ставит его, Морозова, на роль…кого? Заместителя без реальной власти, кроме как докладывать?
Мысли путаются. Страх сжимает сердце. Страх потерять всё. Страх перед этим новым, непонятным Алексеем. Страх перед реакцией бояр, которые считают его главным. Страх перед будущим, которое теперь кажется зыбким и опасным.
Он сидит, уставившись в резные узоры на столешнице. Голова гудит. Ничего не укладывается в привычную ранее и понятную картину. Опора ушла из-под ног, и он впервые за долгие годы чувствует себя старым и беспомощным.
Тихо, почти шёпотом, слова вырываются сами, будто он говорит не с собой, а с пустотой зала: «Обманул…Сильно обманул…»
Глава 7. Не злите Морозова
Климово, поместье боярина Шереметева
Стольник Пётр Лаврентьевич Фёдоров сегодня с трудом сдерживает зевоту. Раннее утро выдалось неспокойным, а день предстоит ещё более напряжённый. Он едет верхом, и его тощее тело резко выделяется на фоне коренастых стрельцов в красных кафтанах, шагающих позади. Пётр Лаврентьевич вновь оборачивается глянуть на свой небольшой отряд со служилыми и двумя подьячими, сидящими в повозке — худым, вечно испуганным Семёном и невозмутимым, как идол, толстоватым Антипом. Ухабистая дорога медленно, но верно приводит к цели — высоким бревенчатым воротам усадьбы Климово. Виден и дым из труб, низко стелющийся над заснеженной крышей огромного трёхэтажного боярского особняка. Невдалеке стоят жалкие избы крестьян, что своим убожеством лишь придают контраст хозяйскому богатству.
- Ну, началось, — думает Фёдоров, поправляя меховой воротник. Он помнит наказ: быть твёрдым, как кремень, ничего не бояться и не давать никаких поблажек.
Отряд подходит к воротам. На гульбище (наружная терраса или галерея, окружающая здание по периметру поверх перекрытий подклета, что-то вроде огромного балкона) показывается фигура в добротной овчинной шубе.
- Стой! — кричит вышедший на гульбище, хотя отряд уже и так стоит. — Это поместье боярина Ивана Петровича Шереметева. Я его управляющий — Никита Михайлович. Вы кто такие? По какому делу?
Пётр Лаврентьевич выезжает вперёд.
- Стольник Пётр Лаврентьевич Фёдоров! По государеву указу! Прибыл для переписи тяглового люда и земель в слободе Климово. Открывай ворота!
Управляющий поместьем лишь усмехнулся.
- Какая ещё перепись, стольник? Слобода наша белая. Государева тягла не тянет, знаешь ли. Боярин наш, Иван Петрович Шереметев подтверждающую грамоту имеет. Так что езжайте с миром, дел у нас своих хватает.
Пётр Лаврентьевич внезапно чувствует, как внутри его поднимается гнев.
- Старая грамота не в силе. Вышел новый указ государя Алексея Михайловича. Отныне все белые слободы на общем положении. Печать государева стоит, — смотри!
В ответ Никита Михайлович плюёт вниз прямо с гульбища. Плевок даже близко не долетает до Петра Лаврентьевича, но такое действие управляющего вызывает бурный хохот со стороны боярских холопов.
- Печать? — фыркает Никита Михайлович. — Да кто эту бумагу состряпал? Сам вор Бориска Морозов, что ли? Знаем мы его «указы»! Без Боярской думы, — бумажка зад подтирать, а не документ официальный! Иван Петрович приказал: никого не пущать! Так что скатертью дорога, стольник. Нечего под воротами стоять и гадить где ни попадя.
Пётр Лаврентьевич чувствует, как кровь бьёт ему в виски. Он, конечно, не боярин и совсем неровня Шереметеву, но унижать так себя на государевой службе никому не позволит.
- Последний раз говорю, Никита! — кричит дрожащим от гнева голосом чиновник. — Открывай ворота! По государеву слову!
- Не открою! — орёт в ответ управляющий. — Иди назад к Морозову и его бумажки там целуй!
Фёдоров резко поворачивается к сотнику стрельцов, Борису с седыми усами, до этого времени хмуро слушающего пререкания чиновника и боярского слуги.
- Сбивай запоры! Силой!
Сотник согласно кивает.
- Понял, ваше благородие! Эй, хлопцы! Таран давай!
Несколько крепких стрельцов хватают заранее подготовленное стенобитное бревно. Разбег. Удар. Дубовые ворота содрогаются, но держатся. Ещё удар! Раздаётся треск дерева. Сверху несётся поток брани управляющего, но его уже не слышно за грохотом. Третий удар, — запоры с шумом ломаются. Ворота распахиваются.
- Взять его! — кричит Фёдоров, тыча пальцем в Никиту Михайловича.
Стрельцы словно волки, бросаются вперёд.
- Разбой! Грабёж! Шереметеву доложу! Всех вас на кол посадят! — орёт управляющий.
Из боярских хором, из людских изб высыпают беломестцы (население белых слобод). В руках некоторых виднеются топоры и вилы.
- Не пущать! — кричит кто-то из толпы. — Не отдадим наших! Боярских людей бьют! Позор!
Завязывается свалка. Стрельцы, уже знающие, что жалование и награды, они получат после подчинения белых слобод, не церемонились совершенно. Мгновение и в дело пошли бердыши. Послышались крики боли, мат, треск кольев. Несколько крестьян уже лежат в крови. Женщины визжат.
Фёдоров стоит весь бледный, молча наблюдая кровавую драку.
- Хватит! — командует Борис, видя, что сопротивление сломлено, а избитого управляющего уже вытащили из дома. — Всех согнать из изб наружу!
Стрельцы выгоняют из домов и строений сотни людей и выстраивают всех в длинные ряды.
- Мужикам и бабам кнутов! За неповиновение государеву указу! — приказывает сотник.
Служивые бьют кнутами хлёстко. Теперь уже кричат все. Бабы падают в снег, визжа и закрывая головы руками. Их поднимают пинками. Дети ревут. Ярость сопротивления окончательно сменяется страхом и покорностью.
- Теперь слушать! — гремит Фёдоров, стараясь перекрыть плач. — Сейчас каждого перепишут. Говорить всё, о чём спросят. Подьячие за работу!
Семён и Антип начинают ходить вдоль выстроившихся дрожащих людей.
- Имя? Лет? Чем занимаешься? Откуда пришёл? Когда? — монотонно сыпят вопросами подьячие. Записывают. Цифры, имена. Люди бормочут ответы, глядя в землю и украдкой вытирая кровь с лиц.
После переписи всех загоняют обратно по домам, а опытный землемер Антип идёт осматривать земли поместья. Его сопровождают несколько стрельцов и местный, дрожащий от страха, староста. Подьячий ходит, сверяясь со старой, потрёпанной межевой книгой, тычет палкой в землю и мерит шагами. Наконец, с мрачным лицом возвращается к стольнику.
- Пётр Лаврентьевич, — говорит он тихо, но отчётливо. — Безобразие. По старым книгам — у Шереметева здесь пятьсот десятин (1 десятина — примерно 1,1 гектара) пашни да сто лесу. А по факту… — он показывает рукой. — Гляди. Пашни — все семьсот, не меньше. Лес вырубили ещё на две сотни десятин. Всё — самозахват. Ни грамоты, ни откупа. У казны нагло забрано.
Стольник старается не показывать вида, но внутри у него поднимается злорадство. Когда он пошёл на штурм поместья, то сильно струхнул. Боярин - всё-таки человек не из последних. Но теперь выясняется причастность его к грабежу государева имущества. А это уже совсем другой расклад. Допрыгался, гад!
- Записывай, Антип, — приказывает он хрипло. — Всё. Точные границы захвата. Оценку ущерба. Штраф… — Фёдоров задумывается. — Штраф тройной за годы незаконного использования земли. За лес — в пятикратном размере. И чтобы всё захваченное в недельный срок освободили и привели в порядок! Под расписку старосты и...этого. — Он кивает на избитого Никиту Михайловича, который теперь молчит и испуганно смотрит на происходящее.
Подьячие пишут быстро. Составляют акт и заставляют старосту с управляющим поставить свои подписи.
Отряд вновь собирается. Фёдоров окидывает взглядом плачущих баб, злобно молчащих мужиков, а ещё десяток валяющихся убитых, чья кровь продолжает растекаться на утоптанном снегу.
- Двигаемся дальше! — командует он. — Успеем проверить ещё одну слободу…
Чёрная слобода «Котельники»
В избе кузнеца Никиты душно и шумно. За вечерним столом тускло освещённом сальной свечой, собрались ближайшие его соседи, — Семён да Иван. Аромат кислых щей, лука и пота привычно смешивается с запахом горячего железа, доносящимся из приоткрытой двери кузницы. Жена Никиты, Аглашка вместе с дочкой Любавой уже накрыли стол и сейчас сидят в сторонке на лавке у печи. Но сидят они, не сводя глаз со стола. Кушанья и медовуха не должны заканчиваться, а поэтому работы у них допоздна. Сам же кузнец со своим обычно хмурым, обожжённым искрами лицом, сегодня выглядит иначе. Глаза Никиты кажутся то ли менее уставшими, то ли неожиданно подобревшими.
- Слыхали? — говорит он, отхлёбывая из глиняной кружки нечто мутное. Его голос, привыкший перекрывать грохот молота, звучит чересчур громко. — Слыхали, что у Шереметевых в Климове ворота стрельцы поломали?
- Как не слыхать? — отзывается Семен, торговец с Овощного ряда. Его лицо резко оживляется. Микитка — ямщик мимо ехал, видал! Говорит, стрельцы — звери, управляющего чуть не прикончили, холопов - плетьми. Вроде и убили кого…
- Жуть-жутью, — подтверждает сапожник Иван. С хрустом разминая пальцы, он объясняет. — Но ты подумай, Сёма, зачем? Почему царь-батюшка так круто повернул? Указ ведь ещё на той неделе на Ивановской дьяки зачитали. (В Москве на Ивановской площади в Кремле в XVII столетии располагались правительственные учреждения — приказы. На площади всегда было многолюдно и шумно, так как возле колокольни Ивана Великого оформлялись многочисленные сделки. Около приказов площадные подьячие громко оглашали различные постановления властей, так, чтобы их было слышно по всей площади. Вот отсюда и пошло выражение «кричать на всю Ивановскую»). Все белые слободы — под тягло! Как мы, теперь будут!
На миг в комнате повисает тишина. Слова «как мы» звучат непривычно, почти невероятно.
- Правда, что ли? — спрашивает Никита. — Всех? И боярских, и монастырских?
- Всех! — твёрдо кивает Иван. — Сам слышал от подьячего приказа Большого Прихода. Они уже списки составляют! Кто в белых слободах сидел, торговал, ремесло имел — все платить будут! В казну! По полной!
- Так...так это же… - Семён замирает соображая. — Это значит...налоги наши...они должны полегчать?
- Должны! — восклицает Иван, и его глаза вдруг заблестели. — Помните, раньше, как было? Бежали от нас в белые слободы кто посильнее, побойчее? Васька, Гришка к беломестцам удрали. Удрали! А налог-то остался прежний! На всех! Только нас, дураков, меньше оставалось!
- А меньше нас оставалось — значит, каждому нашему двору платить больше приходилось! — подхватывает Никита с раскрасневшимся от чувств лицом. Вот где собака зарыта! Вот отчего мы последнюю рубаху с себя снимали! Чтобы казне заплатить! А бояре да монахи в белых слободах жирели, торговали втридорога, а в казну — шиш!
- Так и было! — говорит Семён с горечью в голосе. — Я на ряду (речь о торговом месте)...Раньше народу было — не протолкнуться от покупателей. А как побежали ремесленники да крестьяне в белые, кто покупать стал? Бояре? Им со своих слобод приносят! Посад беднеет! И у меня товар залёживается…А налог с лавки — плати! Сколько в долг залезал уже!
- Не в этом дело, братцы. Не понимаете главного, — восклицает Иван. — Теперь с нас, с чёрных слобод спрос будет меньше. Нам дышать легче станет!
- Если правда...Царь-батюшка... Может, и впрямь пастырь о нас подумал? Свечку за него поставить надобно… — соглашается Никита.
**** **** ****
Тени в боярских хоромах Морозова сегодня кажутся особенно густыми. Восковые свечи пляшут на стенах, но не могут прогнать холодок волнения и тревоги. Боярин не сидит за столом, а ходит взад-вперёд по горнице, и шаги гулко отдаются по дубовым половицам. Его лицо, обычно надменное и уверенное в этот раз искажено раздражённым недоумением.
Леонтий Стефанович Плещеев сидит за столом, грузный и неподвижный. Он медленно жуёт кусок пирога, запивая медовухой. Его спокойствие только сильнее бесит хозяина дома.
- Ну?! — Борис Иванович резко останавливается перед Плещеевым. — Говори, Леонтий! Почему ничего не вышло? Опять провал? Снова этот мальчишка ходит, дышит и вершит свой бред? — спрашивает он сдавленно.
Леонтий Стефанович откладывает пирог, вытирает губы рукавом. Его широкое лицо остаётся невозмутимым.
- Ничего подобного, Борис Иванович. Не горячись. Всё получилось. Как и договаривались.
- Не морочь мне голову, Леонтий Стефанович! Получилось? Сегодня утром я видел его в Грановитой палате! Живого! Здорового! Смотрел на меня своими холодными глазами, а лицо у него смурное, недовольное! Я чуть не поседел! Почему он жив? Почему до сих пор жив? Ты же клялся! — боярин нервно сжимает кулаки.
Плещеев отпивает медовухи и ставит кубок с глухим стуком.
- Я и не говорил, что он должен был упасть замертво вчера же. Не торопись, Борис Иванович. Дело делается. Терпение.
- Дело делается?! — Морозов вновь начинает шагать, яростно жестикулируя. — Что это значит, — делается? Ты мне внятно сказал, что точно отравим. А он ходит! Как ни в чём не бывало! Где тут делается?
Леонтий Стефанович вздыхает, почёсывая густую бороду.
- Прямым путём — никак, Борис Иванович. Уж поверь, я пробовал. Все варианты продумал. Отравление еды? Невозможно. Он осторожен как лис. Страшно осторожен. Ни куска не возьмёт в рот, пока стольники не попробуют. Ни глотка воды не сделает, пока чашник не отопьёт. Охрана утроилась. Ни шагу без десятка верных «псов». Подобраться к еде или питью — смерти подобно.
Морозов останавливается, а его глаза выдают ярость и отчаяние.
- Так что же тогда? Какой твой «окольный путь», Леонтий? Говори! Я должен знать!
Плещеев наклоняется вперёд, понижая голос до шёпота, хотя кроме них, в комнате ни души. Слышен лишь треск свечей и завывание ветра за окном.
- Я нашёл слабое место. Не в еде. Не в питье. А там, где он наиболее уязвим...где расслабляется. Где его охрана не так бдит. В его опочивальне. На его ложе.
- На постели? Что ты несёшь? — хмурится Морозов.
- Договорился я, Борис Иванович, — продолжает Плещеев, и в его голосе слышится мрачное удовлетворение. — Договорился с его постельничим, молодым Аничковым. Тот ведает царской спальней, постелью, бельём. Деньги ему в руки сунул — немалые. И поместье пообещал после...после завершения дела. Да чин повыше. Он долго колебался, боялся, но алчность переселила. Взял яд.
Борис Иванович замер, а его глаза расширились. На миг злость и страх уступили место жадному любопытству.
- Яд? Какой? И...как?
- Тихий. Медленный. Коварный, — объясняет Плещеев. — Не тот, что валит с ног сразу, а тот, что подтачивает исподволь. Как червь точит дерево. Вчера Аничков начал. Пропитал им постель государеву. Яд этот...он впитывается. Через поры. Пока царь спит. Не убивает сразу, но день за днём, ночь за ночью...он делает своё дело. Ослабляет. Травит изнутри. Вызывает недомогание, зуд, бессонницу...а потом и худшее.
Борис Иванович медленно опускается на лавку напротив Плещеева. Лицо боярина светлеет и чувствуется, как напряжение спадает.
- А...вот оно в чём дело. Постель...Хитро, Леонтий Стефанович. Очень хитро. А я уж думал… - Он усмехается. — Вот почему Алексей сегодня такой смурной, вид нездоровый...Не выспался, поди. Зуд замучил.
- Именно, — кивает Плещеев. — Аничков будет продолжать. Каждую ночь, пока есть возможность. По чуть-чуть. Чтобы не вызвать подозрение у лекарей. Несколько дней...может, неделя-другая...И конец. Тихий, естественный. От «неведомой немочи». Никто и не заподозрит. Всё точно сработает, Борис Иванович. Жди.
Морозов делает большой глоток медовухи, и его глаза начинают блестеть.
- Надеюсь, Леонтий. Надеюсь. Оставлять его живым — смерти подобно. Опасен он стал. Слишком опасен. Своими начинаниями всех нас в гроб вгонит.
- А что потом, Борис Иванович? После...когда его не станет?
Хозяин откидывается на спинку лавки, а на его лице появляется выражение властной уверенности и даже почти триумфа.
- Всё продумано, Леонтий. Я женюсь на его старшей сестре. А потом...потом буду править. Сам. От ее имени. Или даже...прямо…
- Женишься? На царской сестре? При всём уважении, но кто этому позволит? Бояре точно воспротивятся.
- Бояре? Ха! Они сейчас как щенки слепые мечутся. Одни обижены до глубины души за белые слободы и местничество. Другие напуганы нововведениями и этим «пастырским» бредом. А я...я им дам то, что они хотят. То, что Алексей у них отнял! Пообещаю вернуть белым слободам их вольности. Все льготы! И не только вернуть, — новые дать! Поместий раздарить, — сколько душе угодно! Вот тогда они запоют по-другому, мои «обиженные» бояре. За мной пойдут. А формальности...формальности соблюдём через Земский собор.
- Земский собор? — переспрашивает Плещеев, поражённый размахом плана. — Да разве он тебя, Борис Иванович, царём поставит? Не царского ты рода!
- А отец Алексея прямо царского был рода? А до него кто был, забыл? — парирует Борис Иванович с холодной ухмылкой. — Земский собор ставил не одного царя. Поставит и меня. Главное — подготовить почву. А я готовил, Леонтий. Вовсю готовил. Пока Алексей мне свои дурацкие поручения давал. То водопровод чугунный, то Уложение новое. Всё это время налаживал связи с нужными людьми. Много тех, кто кормится от моей руки, кто должен мне за милость. Кто просто...понимает, куда ветер дует. Они и обеспечат нужное «мнение» на Соборе. Голоса наберу. Уж поверь.
Плещеев удивлённо смотрит на Морозова, и его толстое лицо выражает сейчас смесь восхищения и страха перед этой безудержной амбицией.
- Умно...Очень умно, Борис Иванович. Не ожидал от тебя такой прыти. Зря Алексей Михайлович тебя, своего «дядьку» в сторону списал. Мальчишка! Обычный мальчишка, возомнивший себя божьим помазанником.
- Вот именно! — Морозов встаёт, полный новой энергии. — Алёшка недооценил меня. Его ошибка. Роковая ошибка! - Он подходит к Плещееву и кладёт тяжёлую руку ему на плечо.
- Но теперь Леонтий Стефанович, главное ты не подведи. Эта задумка с постелью...должна сработать. Без осечек. Аничкову — напоминай, подбадривай. Деньгами, посулами. Пусть не дрогнет и выполняет своё дело исправно. Понял?
Плещеев поднимается, и его массивная фигура кажется ещё больше в колеблющемся свете свечей.
- Понял, Борис Иванович. Не подведу. Будь спокоен. Всё сделаю, как ты велел. Пусть его «немощь» крепчает. Скоро конец. — Он кланяется. — С твоего позволения, пойду. Дела ждут.
Хозяин кивает, провожая взглядом. Когда дверь за гостем закрывается, он снова остаётся один в огромной, внезапно опустевшей горнице. Подходит к окну. За окном — темень московской ночи и редкие огоньки вдали. «Скоро Алёшенька» — шепчет он в стекло, и на губах его застывает ледяная улыбка...
Глава 8. Не злите бояр
Утро в Академии наук для Мишки начинается не с книг, а с запаха гари и стука молотков. Он снова идёт в соседнее с дворцом здание, где расположилась лаборатория естественных наук. Внутри уже вовсю кипит работа. Когда Мишка оказался в Академии, он думал, что таких «повёрнутых на открытии нового» единицы. На деле же «сумасшедшим» оказывался чуть ли не каждый. Если он всегда уходил вечером к себе в комнату, то некоторые даже засыпали на рабочем месте. Это одновременно радовало и пугало. Чего больше, — Мишка до конца не понимал. Вот и сейчас у печи гудел мех, а внутри сосудов что-то шипело. В воздухе же отчётливо пахло древесной золой…
Коренастый и испачканный копотью Федот достаёт совком золу. Он насыпает её в большой чан с водой. Помогаю ему вымачивать, просеивать. Федот снова и снова мешает воду длинной палкой. Часть золы растворяется, а другая, более тяжёлая — оседает. Угольки всплывают. Я аккуратно удаляю их ситом вместе с грязью. Прозрачную мутноватую жидкость переливаем в огромный чугунный котёл, подвешенный над печью.
- Кипятим, кипятим, — бормочет Федот.
Кажется, он, как и я, тоже постепенно сходит с ума. Наша первая цель — мыло. Думается, что может быть проще? В деревне бабы щёлок из золы делают для стирки. Но то жидкое, едкое и разъедающее кожу. Нам же нужно твёрдое, душистое мыло, как то, что купцы привозят из-за моря.
Пар ест глаза, жар из печи выжимает последние соки. Наконец, жидкость густеет, превращаясь в вязкую, тёмную массу. Мы берём вываренный поташ, растворяем его снова в воде, получая крепкий щёлок. Потом добавляем в него растопленное говяжье сало. Полученную смесь снова варим. Воняет ужасно и стараемся не вдыхать. Мешаем и мешаем. Через несколько часов получается густая, серая, неприятная масса. Остужаем, режем на куски.
- Пробуй, — Федот протягивает мне кусок.
Он скользкий, маслянистый. Тру им грязную тряпку. Пена есть! Слабая, серая, но есть! На мгновение вспыхивает радость, но когда я пытаюсь смыть пену, кожа на руках краснеет, начинает саднить и чесаться. Мыло получилось слишком едким.
- Не годится, — подводит итог, подошедший к нам Гриша. — Жира мало или не тот жир. А может, ещё что надо, — не знаю. Думайте.
Я начинаю злиться. «Думайте» — это он серьёзно? Уже были баранье и свиное сало, конопляное и оливковое масла. А ещё добавляли отвары трав, смолы. А в итоге мыло получалось то слишком мягким, тающим в руках, то крошащимся, словно сухая глина или как сейчас — разъедающая кожу. Задолбало! И не я один разочарован, — уже вечер, и Федот в этот раз уходит, а не остаётся ночевать в лаборатории. Я же хватаю кусок «неудачного» мыла, зачем-то нюхаю его, а затем бросаю в грязный чан с остатками жира и сажи. Надобно всё отмывать, но сил и настроения уже нет.
На следующее утро прихожу первым. Нужно убраться после вчерашнего. Берусь за чан, а там что-то странное, — пузырьки, много пузырьков. Достаю кусок мыла, а оно...изменилось. Плотнее стало, что ли…
- Гриша! Федот! Смотрите! — зову я парней, едва они переступают порог. Показываю чан, пузырьки, кусок мыла. — Вчера бросил с досады и пошли пузырьки.
Федот подходит, берёт мыло, трёт его и тоже зачем-то нюхает.
- Вода грязная...жирная... сажа… — бормочет он. — Мишка, ты гений! Возможно, дело не только в составе, но и в промывке. Наше мыло слишком едкое, потому что в поташе-сырце остаются вредные соли? Или щёлок слишком крепкий? А может, мыло нужно после варки вымачивать или высаливать?
Идея, как искра, зажгла новую волну экспериментов. Теперь к нам присоединяются Гриша с Иваном, до этого занимавшиеся своим проектом. Мы не только варим, но и тщательнее очищаем исходный поташ, вымачивая его дольше и промывая чистой водой. Пробуем делать щёлок разной крепости, а главное — после варки мыльную массу не просто разливаем по формам, а...варим с крепким рассолом. Высаливаем!
- Соль вытесняет мыло из раствора! Оно всплывает, — кричит Иван в восторге, наблюдая, как в котле с кипящей солёной водой густая мыльная масса отделяется от мутной жидкости и поднимается наверх, словно сливки.
Полученную массу снимаем, промываем чистой водой, снова варим, добавляя для мягкости немного льняного масла и отвара душистых трав. Затем разливаем в гладкие деревянные формы. На сегодня хватит. Будем ждать результата.
Новый день показывает то, что вышло. Брусок мыла твёрдый, но не каменный. Цвет — не грязно-серый, а приятный кремовый. Запах — не вонь варёного жира, а лёгкий, травяной. Беру мыло и тру между мокрыми ладонями. Получается белая, обильная пена! Она покрывает руки густым слоем. Смываю водой. Кожа чистая, без красноты, без зуда.
- Получилось... — шепчу я, глядя на свои руки. — Ребята! Смотрите! РУССКОЕ МЫЛО!
Теперь руки моют все. Минута и восторженный гул наполняет комнату.
- Молодец, Мишка! Твой случайный бросок! — Иван обнимает меня. — Без твоей досады, может, ещё месяц бы мучались!
Радость неописуемая. Это не просто успех. Это доказательство, что мы можем не только продавать сырьё, но и сами получать готовый, ценный товар! Настоящее золото!
***** ***** *****
Сегодня в горнице Никиты Ивановича Романова сидят важные гости. Стол заставлен питьём и едой, но слуг рядом нет. Хозяин опасается лишних ушей, а потому помогать им никто не будет. Ставни закрыты, а свечи пляшут, отбрасывая дрожащие тени на резные стены. За столом у Никиты Ивановича сидят Борис Иванович Черкасский и Иван Петрович Шереметев. Они медленно пьют вино, но почти не прикасаются к еде.
- Никита Иванович! Борис Иванович! Дальше терпеть нельзя — звучит голос Шереметева. — Морозовские псы уже больше половины моих белых слобод переписали! Пришли, ворота сломали, холопов избили, управляющего чуть не прикончили. А теперь — штрафы! Огромные штрафы за якобы «самозахват» земли! Грозят судом! Где это видано? Где уважение к боярскому достоинству? К грамотам, данным ещё царём Михаилом Фёдоровичем?!
Черкасский мрачно кивает, а сам он нервно отламывает краюху хлеба.
- У меня то же самое, Иван Петрович. К моей слободе под Коломной нагрянули. Народ перепугали до смерти. Ведут себя словно «татары»! И всё — без решения Боярской думы, а просто по «указу государя». Но кто видел сей указ? Кто подтвердит? Это нарушение всех основ! Всех обычаев! Сначала местничество отменили, — казалось, он с ненавистью выплёвывает каждое слово, — мой приказ отняли и поставили какого-то худородного выскочку! А теперь на наше имущество, на наши права посягают! Немыслимое унижение!
Никита Иванович Романов откидывается на спинку лавки, а его глаза пылают.
- Я говорил с Борисом, — произносит Черкасский тише, но с тем же возмущением. — Требовал объяснений, требовал остановить этот беспредел! Знаете, что "первый товарищ" ответил? Мол, не его инициатива! Мол, сам молодой государь так решил! Он, видите ли, лишь исполняет волю царя!
При этих словах Никита Иванович резко выпрямляется, а его спокойствие окончательно рушится.
- Враньё! Бессовестная ложь! Бориска Морозов совсем обнаглел! С каких это пор «дядькой» царским возомнил себя? Кто он такой? Ни капли романовской крови в нём нет! Я — двоюродный брат Алексея! Плоть от плоти рода! А этот? Воспитатель, втёршийся в доверие обманом! Выскочка!
Он делает паузу, переводя дыхание. Шереметев и Черкасский уставились на хозяина дома, замерев.
- Я сам после начала этих злодействий обратился к государю! — продолжает Романов, ударяя себя в грудь. — Говорил о несправедливости! О попрании местничества, о назначении незнатных на высокие должности! О том, что нападение на белые слободы — это плевок в память его батюшки, царя Михаила Фёдоровича, утвердившего наши вольности!
- И что же? Как отреагировал государь? — нетерпеливо перебивает Шереметев, наклоняясь вперёд.
Никита Иванович горько усмехнулся.
- Алексей...Алексей был в изумлении. Смотрел на меня широкими глазами. Спрашивал: «Неужели, дядя? Не может такого быть! Ты, верно, ошибаешься?» Клялся, что поговорит с Морозовым, потребует объяснений и во всём разберётся!
- И? — вырывается у Шереметева. — Что дальше-то?
- Дальше? — Романов разводит руками с жестом полного бессилия и разочарования. — Ничего! Когда я вновь встретил Алексея, он был бледен, казался больным. Сказал мне: «Дядька Борис Иванович мне разъяснил. Всё делается правильно, для пользы государства. Ошибок нет». Как отрезал! Будто и не было нашего разговора!
Иван Петрович вскакивает с бешеным лицом.
- Вот видите! Видите?! — Шереметев мечется по комнате. — Это же Морозов! Он отравил моего дядю Фёдора Ивановича! Я теперь в этом уверен! Захотел всю власть прибрать! Гад! Трус! И ссылается на блаженного мальчишку! Совсем заврался, пёс смердящий! — От избытка эмоций боярин бьёт кулаком по столу. — У меня в ведомствах люди остались, дьяки верные! Все говорят одно: «Морозов ходит по приказам и требует отчётов! Будто он уже царь!»
От таких слов Борис Иванович Черкасский хмуро выпивает половину кубка, а затем говорит:
- А вот ещё новость, господа! Знаете, какие белые слободы пока не тронуты? Чьи не описывают?
Романов и Шереметев оглядываются на него.
- Морозовские! — выпаливает Черкасский. — Его собственные слободы стоят себе нетронутыми! Народ там жирует и налоги не платит! А нас грабят!
В комнате взрывается буря ругательств.
- С этим...с этим Морозовым надо кончать! — шипит Никита Иванович, когда первый гнев немного спадает. — Пока он всех нас по миру не пустил. Нас, наши семьи, наши роды! Кончать, и чем скорее, тем лучше!
Черкасский и Шереметев кивают, но их лица явно выдают сомнение.
- Согласен, Никита Иванович, — вздыхает Черкасский. — Но как? Он же под защитой государя! А Алексея Михайловича народ сейчас чуть ли не за святого почитает! «Пастырь»! Попробуй тронь его «дядьку» — мужики на вилы поднимут, защищая «царского человека»!
Романов хитро щурится.
- К государю идти бесполезно, Борис Иванович. Алексей болен. Серьёзно болен. Лежит, говорят. А кто теперь решения принимает? Морозов! Вся власть — в его руках. Во дворце ничего не решают — решает он в своих хоромах! Надо бить не по дворцу...Надо громить усадьбы Бориски! Его поместья!
- Болен? — переспрашивает поражённый Шереметев. — Почему никто не слышал? Почему не известят?
- Скрывают! — отрезает Романов. — Но сведения точные. Люди верные доносят. И знаете, что ещё говорят? — Он смотрит на своих гостей испытующе. — Морозов задумал жениться на Ирине Михайловне!
Черкасский аж подпрыгивает со скамьи.
- Что?! Жениться? На царской сестре? Да он с ума сошёл! Разве может такое быть?!
- Ещё как может. Сведения верные, Борис Иванович. Я как никак родственник и от меня такое не утаишь.
- Тогда он точно чёрт! И медлить нельзя! Ни дня! Я подниму родню! Всех Шереметевых, всех, кто нам обязан! Всех, кого Морозов обидел! Мы соберём людей! Сильных людей!
- И я подключу своих! Всех, у кого есть счёт к Бориске! Всех, кого он обобрал или унизил! — соглашается Черкасский.
Романов удовлетворённо кивает.
- Вот и хорошо. Значит, ударяем одновременно. По всем его главным поместьям. Разграбляем их полностью! Выжигаем его опору! А самого Бориса… - Его голос становится ледяным. — Ловим. Как бешеную собаку кончаем. Чтобы и духу его не осталось.
Черкасский трёт лоб, испытывая неуверенность.
- А стрельцы, Никита Иванович? Ромодановский? Вдруг его стрельцы вступятся? У Морозова теперь большая охрана. Он богат, нанял кучу головорезов!
- Часть стрельцов точно смогу переманить! Им до сих пор жалование не полностью выплатили. А ещё у меня связи в самом приказе! Но главное, — пустим слух по всей Москве, что Борис травит государя! Пусть каждый мужик знает, что Алексей Михайлович при смерти по вине его «дядьки». Народ точно за нас будет!
- А ему...Алексею... и вправду так плохо? — осторожно спрашивает Черкасский.
- Очень плохо. Лекарей тайно вызывали. Говорят, не встаёт. Неделю точно не протянет.
- Боже! Значит, времени у нас — кот наплакал! Как только Алексей отойдёт...Морозов тут же женится на Ирине и объявит себя царём! А потом — конец нас всем! — нервничает Борис Иванович.
- Верно! — холодно подтверждает Романов. — Потому и действовать надо быстро и решительно. Собираем за два дня всех, кого можем. Готовим отряды. На третий — наносим удар. Вместе и по всем его гнёздам. По нему самому!
Наступает короткое, тягостное молчание. План озвучен, но масштаб пугает. Черкасский первый нарушает тишину.
- Никита Иванович...Допустим…Допустим, мы уберём Морозова. Справимся. А что дальше? Кто будет у власти? Если...если Алексей Михайлович вдруг выживет? Опять поставит какого-нибудь «дядьку»? Ведь снова начнётся?
Романов смотрит на Черкасского долгим, тяжёлым взглядом, а потом медленно встаёт.
- Борис Иванович...Иван Петрович… — говорит он тихо, но уверенно. — Как только мы разберёмся с Морозовым...с Алексеем...хоть мне и брат двоюродный...тоже придётся попрощаться.
Черкасский и Шереметев замирают, услышав такую откровенность.
- Попрощаться...— тихо повторяет Черкасский. Затем кивает. — Ты...ты прав, Никита Иванович. Мудрое решение. Жалко мальчика, конечно...но он сам виноват. Слаб. Доверчив. Позволил проходимцу вертеть собой и государством. Сейчас сам стал угрозой.
- Поддерживаю. Жалко, да. Но государство важнее. Нельзя оставлять такую...наивность. Алексей Михайлович показал, на что способен под дурным влиянием. А кто следующий влезет к нему в доверие? Надобно надёжную руку, — соглашается Шереметев.
Никита Иванович смотрит на бояр оценивающе, а затем слегка наклоняет голову.
- Благодарю за доверие, господа. Если...когда... я встану у кормила. — Романов делает паузу, подбирая слова. — Вольности будут восстановлены. Полностью. Имения Морозова — ваши. Новые льготы добавлю. И главное, — править будем вместе. С Боярской думой. Как исстари велось. Не самовластием, а общим умом.
Черкасский и Шереметев переглядываются.
- Ты будешь хорошим царём, Никита Иванович, — говорит Борис Иванович. — Сильным. Справедливым. Знающим род и обычаи.
- Поддержим! — клятвенно добавляет Иван Петрович. — Всею силой рода Шереметевых!
Романов удовлетворённо кивает.
- Это...планы на отдалённое. А сейчас… - Его взгляд вновь становится жёстким. — Если мы не поспешим, то Морозов окончательно захватит власть. И тогда придёт и за нашими душами. За нашими головами. За головами наших детей. Он не оставит в живых тех, кто мог бы ему противостоять. Мы для него — кость в горле.
Никита Иванович обводит взглядом заговорщиков.
- Так что же? Сможем? Втроём? Одолеть его за два дня? Сломить морозовскую охрану?
Шереметев хмурится и чешет затылок.
- Втроём...в такие сроки…Сомнительно, Никита Иванович. У Бориса теперь — не охрана, а целая дружина! Наёмники, верные холопы — все вооружены до зубов! Сам он из дому не выходит без десятка воинов! Да и родня его, вся эта морозовская свора, поднимется! Они богаты и сильны! Очень сильны!
- Тогда привлечём больше сторонников! За два дня — всех, кого только можно! Бояр, обиженных им! Дворян, лишившихся мест! И слух...слух пустим немедленно! По всем улицам, по всем слободам: «Морозов травит царя Алексея! Царь при смерти! Спасите пастыря от злодея!» Народ должен знать! Тогда у нас будут не сотни, — тысячи!
- А армия? — не унимается Черкасский. — Долгоруков? Ромодановский? Если Борис успеет призвать их против нас… если мы не сломим его сразу…
- Долгорукого я беру на себя. Знаю его. Честный служака. Не станет воевать с народом, с боярами по приказу Морозова. Постараюсь убедить его держать войска в стороне. А Ромодановский… - Он пожимает плечами. — Стрельцы — ребята мутные. Кто знает? Но если слух об отравлении пойдёт, то часть точно переметнётся к нам.
Шереметев хлопает ладонью по столу.
- Решено! С тобой мы теперь, Никита Иванович! За два дня собираем силы, пускаем слух! На третий — удар! По всем поместьям сразу! И главный удар — по Бориске!
Все трое встают с решительными лицами. Каждый поднимает кубок.
- За успех! — глухо говорит Романов.
- За успех! — подхватывают Черкасский и Шереметев.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге