Он вам не Тишайший. Том 2

Пролог

В горнице у Никиты Ивановича Одоевского стояла та же гнетущая тишина, что и во время их предыдущих встреч. Трое бояр сидели за массивным дубовым столом, но на этот раз на их лицах читалось не столько злорадство, сколько полное и беспросветное недоумение. Свечи отбрасывали прыгающие тени, делая их и без того мрачные лица ещё более суровыми.

Первым не выдерживает Семён Лукьянович Стрешнев. Он с силой бьёт ладонью по столу, заставляя дребезжать серебряную посуду.

- Не могу понять! Совершенно не могу понять! — его голос дрожит от бессильной ярости. — Откуда? Объясните мне, как старому дураку, откуда у него деньги? Мы все были уверены: казна пуста и жалованье служилым людям вот-вот перестанут платить. А он...он не только платит, но ещё и долги крестьянские решает не взимать! Объявляет полное прощение по всем недоимкам! Слыхано ли такое? Это же чистое безумие! Где он взял на это средства?

Его выпученные глаза с немым требованием обводят собравшихся. Князь Фёдор Кузьмич Репнин, самый осведомленный из них, мрачно хмурится.

- Не извне, это точно, — глухо он отвечает. — Мои люди в Посольском приказе уверены: ни о каких крупных займах у иноземцев речи не шло. Да и кто нам даст? Поляки? Шведы? Смешно. Англичане или голландцы? Они ссужают деньги под огромные проценты, а не дарят. И уж тем более не в таких суммах. Алексей даже не пытался вести переговоры. Я проверял.

- Мануфактуры? — предполагает Одоевский, нервно теребя бороду. — Может с них драть втридорога начал? Налоги новые ввёл?

Стрешнев лишь раздражённо махнул рукой.

- Какие мануфактуры, Никита Иванович? Большинство из них ещё только стены возводят! Те, что начали работать, выпускают совсем ничего. Нет, не в мануфактурах дело.

Они замолкают, вновь погружаясь в тягостные раздумья. Тишину нарушает Одоевский.

- Торговля...Нельзя не признать, что торговля оживилась. Пошлины с купцов идут исправно.

- Идут, — кивает Стрешнев. — Но масштабы не те! Мы — не Венеция, не Генуя. У нас даже своего морского флота нет! Всё через Архангельск, да по рекам тащим. Доходы выросли, да. Но не настолько, чтобы покрыть такую дыру! Отмена крестьянских податей — это же катастрофа для казны! Это основа основ! Он её выдернул, а здание…не рухнуло. Почему?

Лицо Семёна Лукьяновича вдруг искажается новой гримасой возмущения.

- А эти паспорта его? Это же прямое издевательство над родовитыми людьми! Чем знатнее человек, тем дороже ему обходится этот клочок бумаги с водяными знаками! Мне, боярину, — он тычет себя в грудь, — в сорок раз дороже, чем какому-то посадскому! А холопам всяким — тем за копейки отдают. И слышали, что дьяки наглые говорят: «Нет денег, — бери паспорт попроще, который для низшего сословия». Да я лучше последнюю шубу продам, чем себя в чернь запишу! Это же падение какое будет. Позор на весь род!

- Отказаться-то нельзя, — вставляет Репнин. — Без паспорта теперь ни земли купить, ни имения продать, ни в долг взять. Для нас, бояр, это удавка на шее. А мужик...мужик в своей деревне и без паспорта прожить сможет. У него нет ничего. Казна это прекрасно понимает. Наживается на нашей гордости.

- И пошлины за оформление всяких сделок через этот паспорт — добавляет Одоевский. — Новшество нужное, может, и правильное. Но делается так, будто нас доят, как дойных коров. И всё равно! — он повышает голос. — Всё равно этих денег, даже с наших унижений, не хватило бы на покрытие его щедрот! Никак не хватило!

Они снова впадают в ступор. Мысли бояр бьются, как мухи о стекло и не находят никак выхода.

- Может, рудники? — осторожно предполагает Стрешнев. — Говорят, на Урале золото нашли. И серебро в Сибири.

Все оживляются, но ненадолго. Никита Иванович, знающий толк в хозяйственных делах, тут же гасит надежду.

- Нашли, не спорю. Но добыча — занятие медленное. Чтобы наладить ее в таких масштабах...Нет, не верю. Не за полгода. Этого не может быть.

- Академия наук? — уже без надежды бросает кто-то.

- Академия? — фыркает Стрешнев. — Они сами денег просят больше, чем любой приказ. Продают свои «технологии» это да, но вряд ли сильно много получают.

Отчаяние начинает медленно к ним подкрадываться. Бояре чувствуют, что столкнулись с чем-то иррациональным, с чудом, которое не поддаётся никакому здравому смыслу.

И тут Фёдор Кузьмич медленно выпрямляется на своём стуле. В его глазах загорается странный огонёк.

- Кажется...у меня есть одна мысль, — говорит он тихо, и его голос заставляет остальных замереть. — Вспомните. Неделю назад, может, чуть больше. Что было в Москве?

Одоевский и Стрешнев переглядываются, ничего не понимая.

- Что было? Ничего особенного, — пожимает плечами Никита Иванович.

- Был обоз, — чётко произносит Репнин. — Большой обоз. Десятки телег, если не сотня. Шёл через весь город. И охрана огромная. Царя так не берегут. Народ сбежался, все глаза проглядели, гадали, что везут, но так и не поняли. Задёрнуто всё было. Люди до сих пор судачат. Уже извелись от предположений разных.

Одоевский хмурится припоминая.

- А, этот...Думал, провиант для армии или соболя для казны.

- Не провиант, — качает головой Семён Лукьянович. — Ради хлеба простого столько охраны? И не соболя. Их иначе возят. Это было что-то другое.

- А если...деньги? — тихо, почти шёпотом говорит Фёдор Кузьмич.

В горнице повисает гробовая тишина. Одоевский смотрит на него, будто тот сошёл с ума.

- Какие деньги, Фёдор Кузьмич? — наконец выдаёт он. — Такое количество золота...его в природе не бывает. Эта колонна растянулась через пол-Москвы!

- А что, если бывает? — упрямо настаивает Репнин. — Другого разумного объяснения нет. Либо этот обоз привёз ему несметные богатства, либо...либо через месяц в армии начнётся настоящий бунт. Другого не дано. Законов природы он, Алексей, отменить не мог. Деньги просто так из воздуха не берутся.

Логика, пусть и безумная, начинает прорисовываться. Бояре вновь переглядываются. Другого объяснения и впрямь нет.

- Ладно...допустим, — нехотя соглашается Одоевский. — Из каких мест этот обоз-то пришёл? Может, поймём, откуда деньги.

Тут Фёдор Кузьмич лишь разводит руками, и на его лице появляется выражение досады и странного почтения перед хитроумием противника.

- В том-то и загвоздка, Никита Иванович. Это — главная тайна. Мои люди выяснили, что большую часть охраны, простых ратников, к месту погрузки привели с завязанными глазами. Вела их только личная гвардия государя, его «верные псы». А те...те молчат как рыбы. Да и думаю, что даже они знают не все. Маршрут был разбит на этапы, охрану меняли. Всё было устроено...— он ищет слово, — хитро. Очень хитро. Ни единой утечки.

Услышав такое, бояре окончательно приуныли. Они сидят за столом и чувствуют, как ломаются их тщательно заготовленные задумки. Их мир, построенный на родовитости, местничестве, земле и ясных денежных потоках, рушится. Его заменяет что-то непонятное, призрачное, управляемое человеком, который играет по каким-то своим, неведомым им правилам.

- Ничего, — вдруг тихо, но с железной нотой в голосе говорит Одоевский. — Ничего. Он не Пастырь. Он — разрушитель. Рушит старину, не уважает роды наши. Такие долго не живут. Он совершит ошибку. Обязательно совершит. А мы...мы будем ждать. И мы его достанем.

Остальные молча кивают. В их глазах уже нет прежней уверенности, но есть упрямая, злая надежда. Они проиграли это сражение, но война ещё не окончена. Бояре верят в неизбежность краха того, что не укладывается в их картину мира. Они уповают на то, что старая Русь ещё возьмёт своё...

Глава 1. Пастырь раздает деньги и строит флот

Ноябрьское утро в Москве выдалось на удивление ясным, но прохладным. Солнце золотило купола церквей, но осенний ветер гнал по дорогам позолоченную листву и заставлял людей плотнее закутываться в кафтаны и зипуны. По всем улицам, ведущим к центрам, текли людские реки. Шли семьями, в одиночку, группами.

Среди этого потока двигались двое посадских — Степан, плотник лет сорока, и его сосед, молодой кожевенник Мирон. Коренастый Степан с беспокойством оглядывал толпу.

- Куда люди идут, Мирон? Слышал что-нибудь? А то народ пошёл, и я следом, даже не думая, — сказал он, на ходу поправляя шапку.

Мирон пожал плечами, но в его глазах читалось сильное возбуждение.

- Говорят, сам государь речь держать будет. На площади, перед бывшим домом Никиты Романова.

- Государь? — Степан нахмурился. — Опять, что ли, указ новый? Иль налог какой?

- Да нет, слышал я, будто не к худшему. Бают, доброе, что-то объявит. Не зря же народ так стекается, не по принуждению.

- Доброе? — Степан улыбнулся, но в голосе его прозвучал интерес. — От царей доброе редко бывает, но наш-то...он другой. Вон, сына моего младшего в школу городскую взяли. Грамоте мальца учат и харчи даже бесплатно дают. Жена до сих пор поверить не может. Поборы незаконные убрали. Грех жаловаться.

- То-то и оно! — оживился Мирон. — Он ведь не только царь, наш Алексей Михайлович. Он...Пастырь. С ним сам Бог говорит. Мужик из-под Вологды мне на прошлой неделе сказывал, как весь крепостной народ у них освободили и даже недоимки простили. В деревнях царя за святого почитают. В каждой избе считай его иконка.

Людей на площади было уже несколько тысяч. Они заняли все пространство, а кто-то из ближайших жителей вместе с семьями расположились у себя на крышах домов. Прямо перед недавно перестроенным большим каменным зданием было возведено высокое деревянное возвышение. Вокруг него стояла сплошная стена царских стрельцов в красных кафтанах с бердышами на плечах. Лица у охранников были суровыми и напряжёнными, — им не нравилось стоять перед огромной толпой, от которой всегда непонятно чего ждать.

Народ гудел словно встревоженный улей. Люди перешёптывались, строили догадки. Страха не было, — было нетерпеливое ожидание. Государя не боялись, ему верили. Имя Алексея Михайловича за этот год обросло новыми легендами. Он дал волю, простил недоимки, строил школы и мануфактуры, приводил в порядок дороги, открывал промыслы. Для простого люда он был не просто царём, а заступником, почти что святым, явившимся по воле Божьей.

Вот на возвышении появляется фигура в парчовом кафтане, с царским венцом на голове. Это государь. Ропот пробегает по толпе, перерастая в гул, а затем стихает.

Царь обводит толпу медленным, спокойным взглядом. Он поднимает руку, и наступает тишина, в которой слышен лишь лёгкий ветер и крики птиц где-то в отдалении.

- Православные! — его голос, громкий и чёткий, легко долетает до самых окраин площади. — Люди русские! Слушайте слово царское!

Он делает паузу, словно давая людям приготовиться.

- Веками, от времён прадедов наших, государи русские, пёкшись о душах ваших, от своих доходов платили церкви Божьей десятину! Старались привести народ к свету истинной веры! И видно, угодили мы Всевышнему своим усердием!

В толпе замирают, ловя каждое слово.

- И возблагодарил Господь Землю Русскую! — голос царя звенит сталью. — Явился мне во сне Сам Спаситель и открыл место, где сокрыты сокровища несметные! Клад, о котором и не ведал никто! Золото, серебро, самоцветы — богатства, коих хватит на всю Русь!

По толпе проносится вздох изумления. Тысячи глаз ошарашенно смотрят на государя.

- Долго думал я, — продолжает Алексей Михайлович, и в его голосе прорывается нечеловеческая, почти исповедальная нота, — куда направить сии богатства, дарованные свыше? В казну? На новые полки? На дворцы? И понял, — не имею я на это права! Не мои это сокровища! Божьи они! И принадлежать должны не царю, а народу православному!

Теперь изумление в толпе сменяется нарастающим волнением. Шепоток пробегает от первых рядов к задним: «Народу? Раздать хочет?»

- Решил я — раздать! — как будто угадывая общую мысль, восклицает царь. — Просто так раздать! Всем! Чтобы каждый мог спокойно жить, не зная нужды! Чтобы дети ваши сыты были, чтобы стариков уважали!

Люди ахнули, и кто-то уже попытался было ринуться вперёд, но отпрянул перед сомкнувшими ряды, стрельцами. Волнение вот-вот грозило перерасти в давку.

- Но! — голос государя гремит, как набат, останавливая нарождающийся хаос. — Но не могу я так поступить! Ибо знаю — найдутся меж вами люди бессовестные! Сильные и жадные! Захватят они львиную долю, а слабых и честных обойдут! И войдёт тогда не милость, а грех и обида! Разве по-христиански это? Разве по-божьи?

Толпа стихает прислушиваясь. Логика царя проста и понятна каждому. Да, так и будет. Сильный всегда отберёт у слабого.

- Подумал я тогда, — говорит Алексей Михайлович уже тише, но так, что слышно всем, — а как же собиралась десятина? По совести! По вере! Каждый отдавал что мог! И решил я — так и вы будете получать божью милость! Не сразу, а по вере вашей! Не зря ведь десятина — число священное!

Он оборачивается и указывает рукой на массивные дубовые двери каменного дома за собой.

- Видите сие здание? Нарёк я его Пастырским банком! Не по имени своему, а по долгу — пасти стадо своё! И вот что я повелеваю!

Государь вновь обращается к народу, и в его глазах горит какой-то почти нечеловеческий огонь.

- Отныне всякий православный человек вправе прийти сюда! Может принести любую сумму — гривну, алтын, рубль — и оставить её здесь в банке на хранение! Пастырский банк — не ростовщик, не лихоимец! Он не даёт деньги под проценты! Не по-православному так поступать! Ровно через год — не раньше, дабы не захватили деньги обманщики! — вы вернётесь и заберёте свои накопления и ещё десятую часть сверху! От меня! От Бога! Безвозмездно! Так будет всегда! Сие — дар мой вам, людям русским, от богатств, данных мне Господом!

На площади стоит оглушительная тишина. Люди пытаются переварить услышанное. Принёс деньги...положил... через год забрал свои и ещё сверху десятую часть? Без всякого обмана? Просто так?

И вдруг эта тишина взрывается. Сначала отдельные крики: «Пастырь! Царь-батюшка!», затем они сливаются в единый, оглушительный рёв тысяч глоток. Люди рыдают, крестятся, бросаются на колени, простирают руки. Восторг, благодарность, любовь — всё это выплёскивается наружу, сметая все сомнения.

- Спаситель! Отец наш! Молимся за тебя! — раздаются выкрики отовсюду.

Алексей Михайлович стоит, слегка возвышаясь над этим морем преданных ему людей. Он не улыбается. Его лицо серьёзно и сосредоточенно. Минуту спустя государь делает знак рукой сотнику.

Служилые расходятся и оставляют небольшой проход. Люди, ещё не веря своему счастью, начинают медленно, по очереди входить в здание банка.

Степан и Мирон, подталкиваемые толпой, оказываются среди первых. Переступив порог, они замирают от изумления. Внутри — огромный зал с высокими сводами. Он поражает не роскошью, а неким особым, казённым порядком. Вдоль стен стоят выставленные в ряд столы, за которыми сидят приказные с кипами бумаг. Повсюду — охрана в чёрной одежде.

Но главное — не подьячие. По обеим сторонам зала, в открытых настежь железных дверях, видны другие помещения-хранилища. И там...там стоят сундуки. Десятки, сотни сундуков. И все они доверху наполнены золотыми и серебряными монетами. От их блеска в полумраке помещения слепит глаза. Это не горстка монет и даже не несколько мешков. Это — несметные богатства. Горы золота.

- Батюшки! — вырывается у Степана. — Да тут...тут на них целое царство купить можно!

К ним подходит с невозмутимым лицом один из приказных.

- Хотите внести вклад? Предъявите паспорт.

Мирон, дрожащими руками, достаёт из-за пазухи свой, ещё новенький, блестящий документ. Степан, у которого паспорта пока нет, лишь разводит руками.

- Мне...мне только посмотреть… — бормочет он.

Подьячий кивает и подзывает их ближе к одному из открытых хранилищ. Он берёт из мешочка рядом московку (золотая монета) и протягивает Степану.

- Держи. Настоящее. Царское золото.

Степан берёт тяжёлую, холодную монету. Его пальцы дрожат.

- Настоящее… — шепчет он, и его голос срывается. — Братцы! Правда! Золото! Настоящее золото!

Его крик подхватывают другие, кому тоже дали подержать монеты. В зале банка поднимается невероятный шум. Люди визжат от восторга, плачут и крестятся.

- Я хочу внести! — вдруг решительно заявляет Мирон, доставая из кошеля несколько серебряных монет. — Вот! Три рубля! Забирайте!

Дьяк аккуратно записывает его паспортные данные, вносимые деньги и выдаёт ему красивую расписку с печатью. Процесс отлажен, всё происходит быстро и чётко.

Первые вкладчики, выходя из банка, кричат на всю площадь, захлёбываясь от эмоций: «Правда! Там золота — море! Сундуков до потолка! Царь не обманывает!»

Это становится последней каплей. Те, кто сомневался, бросаются домой за своими скромными сбережениями. Толпа перед банком не расходится, а лишь растёт. Возникает давка, и стрельцам с большим трудом удаётся поддерживать порядок.

Сквозь толпу, оттесняя людей плечами, проходят несколько мрачных бояр в дорогих шубах. За ними их слуги несут тяжёлые сундуки. Бояре заходят в банк молча, презрительно окидывая окружающих взглядами. Они не верят в «рассказ» Пастыря, и не понимают, откуда он взял эти деньги. Но знать не может позволить себе упустить такую возможность. Десять процентов в год ничего не делая, — это фантастическая прибыль. И если уж простой черни позволяют нести свои гроши, то уж они-то, родовитые, внесут капиталы.

Алексей Михайлович уже давно отошёл от банка. Он наблюдает за происходящим из окна верхнего этажа соседнего здания. Государь видит ликующий народ, видит бояр, несущих свои сундуки. Он слышит радостные крики: «Пастырь! Пастырь!» Его спектакль только начинался…

А на площади народ не расходился до самого вечера. Когда двери банка, наконец, закрылись, многие так и остались ночевать на улице, чтобы с утра оказаться в первых рядах. Народ верил в государя, но теперь он верит ещё и в золотые сундуки Пастырского банка и в царя-чудотворца, который эти сундуки для них наполнил...

**** **** ****

Конец ноября в верховьях Дона выдался суровым. Поздняя осень окончательно сдалась под натиском зимы. Холодный ветер гулял по заснеженным склонам, срывая с голых ветвей последние побуревшие листья. Река ещё не замёрзла, но у берегов уже стоял тонкий, хрупкий лёд, подёрнутый белым узором инея. Небо было низким и свинцовым, предвещая скорый снегопад.

В приречном лесу, невдалеке от Воронежа, стоял несмолкаемый гул работы. Воздух был наполнен запахом хвои и свежесрубленной древесины. Десятки людей в тёплых зипунах валили огромные сосны и вековые дубы. Раздавались звонкие удары топоров, скрежет пил, треск ломающихся сучьев и громкие, уставшие возгласы.

Игнат и Федосей, упёршись плечами в длинную жердь-вагу, дружно налегали на огромный ствол только что подрубленной сосны.

- Ну, давай, браток, ещё разок! — кряхтел Игнат с побагровевшим от натуги лицом. — Вали его, родимого!

Ствол с глухим, тяжёлым стоном накренился, заскрипел и, набрав скорость, с оглушительным треском рухнул на подстеленные ветки, поднимая облако снежной пыли.

- Фу-у-х... - Игнат вытер рукавом пот со лба и сплюнул. — Вот это махина. Для шпангоута, что ли, пойдёт?

- Для шпангоута, — подтвердил подошедший старший артельщик, Василий, держа в руках свёрток с едой. — И для киля тоже. Нам лес отборный нужен, без сучков, без червоточин. Государь-батюшка флот строит.

- Дядь Вась, а правда, что работы теперь надолго? — спросил самый молодой из лесорубов, Артемий. Он стоял с раскрасневшимся от мороза лицом, но его глаза горели любопытством. — Слышал, будто тут решили строить большие корабли.

- Правда, Тёма, — кивнул Василий, разворачивая свой сверток с хлебом и салом. Он сегодня в отличие от остальных, так и не успел поесть. — Не какие-нибудь струги или дощаники, а настоящие морские корабли. С пушками будут. Работы — непочатый край. Лесу надо заготовить — страсть сколько!

- Здесь только? Или ещё где? — включился в разговор Игнат, присаживаясь на пень.

- Ещё в Казани и Архангельске, — с уже набитым ртом, отвечает Василий. — Одновременно, понимаешь. Царь Алексей Михайлович торопит.

Артемий, слушая это, покачал головой и скептически хмыкнул.

- В Архангельске — ладно, море и порт есть. А в Казани и Воронеже зачем? Где здесь море-то? И куда корабли плыть собираются? Застрянут же на первом мелководье. Для красоты, что ли, строить решили?

Игнат и Федосей, переглянувшись, усмехнулись. Василий сдержанно вздохнул, отложив еду.

- Умник нашёлся, — сказал Игнат, покручивая ус. — Учёные мужи из царской Академии приезжали, наши корабелы и даже англичане с ними. Карты тут чертили, берега мерили. Они, по-твоему, дураки? А ты, Артемий, стало быть, всех умнее?

- Да я не про то… — смутился парень. — Место, по-моему, глупое. Дон хоть и большой, но не море же…

- А ты сам иди в академики. Топор на время отложишь да научишь их, коль такой разумный, — поддел его Федосей. — Объяснишь учёным этим, почему здесь строить флот неправильно.

Артемий насупился, обидевшись на насмешки.

- В академики я не пойду. Слышал я про них, что сами чуть ли дурные от книг своих становятся. Глаза портят, сутулые ходят. А вот в корабельные мастера...это да. Я слышал, там плотники всегда нужны. Я же топором не хуже любого мастера владею.

Это заявление вызвало новый взрыв смеха у бывалых работников.

- Ого-го! — протянул Игнат. — Разошёлся! Смотри, какая птица высокого полёта нашлась! Из лесорубов прямо в корабельные мастера!

- А что? — вспыхнул Артемий. — Разве нельзя? Говорят же, сейчас строителей флота набирают.

- Набирают, — подтвердил Василий, снова принявшись за еду. — Только учиться там надо, Тема. Небось, думал, что корабль поднимать - это как избу срубить?

- А что там такого? Доски обтесать, скрепить…

- То-то и оно, что не «такого»! — перебил его Федосей. — Ты хоть один большой корабль видел? Не струг, а настоящий, чтобы паруса и пушки?

Артемий промолчал, признавая своё поражение.

- Вот и, выходит, не разбираешься, — заключил Игнат. — А твердишь, не понимая, что «место глупое». Думать надо, что говоришь.

- Англичан-то зачем государь выписал, как думаешь? — вступил Василий. — Для баловства всякого? Так нет же. Своих мастеров, которые большие корабли строить умеют, у нас и нет. Вот и учатся наши у них. А ты сразу в мастера намылился. Нет, парень, сперва поучись, в подмастерья затем поступай. Не тотчас корабелами становятся.

Артемий замолчал, но по его упрямо сжатым губам и задумчивому взгляду было видно, что обида прошла, а желание осталось. Он смотрел на огромные, пахнущие смолой стволы, на груду уже помеченных зарубками брёвен, готовых к отправке на верфь. В его голове рождалась новая, невероятная для обычного лесоруба мысль. Он представил себе не просто нагромождение брёвен, а остов будущего корабля. Большого, с мачтами и парусами, который он сам будет строить.

- Ладно, — тихо сказал Артемий, скорее самому себе, чем другим. — А попробовать-то можно? В ученики?

- А кто тебе не даёт? — пожал плечами Василий. — Верфь внизу по реке начинают обустраивать. Спросишь — направят. Только смотри, — старший артельщик глянул на него строго, — если возьмут, язык за зубы и уши на макушку. Слушай, что старшие говорят, и делай, что велят. А умничать — брось. Здесь не до этого. Дело серьёзное, государственное.

Артемий кивнул. Он поднял топор и со свежими силами вонзил его в очередное бревно, чтобы обрубить выступавшие сучья. Его работа обрела новый смысл. Он уже не просто валил лес, а готовил материал для своего будущего. Стук топоров и скрежет пил наполнился для него иной музыкой — музыкой стройки, которая вот-вот начнётся и, возможно, изменит и его собственную судьбу.

А вокруг, несмотря на холод, кипела работа. Лес рубили, очищали от веток, волоком тащили к реке, где их готовили для сплава. Все здесь осознавали — дело это важное, царское. И пусть молодой Артемий пока многого не понимал, но его упрямое желание стать частью этого большого дела было тем самым кирпичиком, из которого и складывалась будущая мощь страны.

Глава 2. Железо и налоги

В Академии наук, глазами Мишки

Сижу я на своей кровати в комнате и думаю. Мысли сегодня сами в голову лезут. Прошло уже больше года с того дня, как я переступил порог Академии наук. И только сейчас осознаю, сколько времени провёл на своей новой работе. Как-то не верится даже. А вдруг я всё ещё сплю и сейчас лежу на печи в деревне? Щипаю себя. Это явь. Самая что ни на есть настоящая. Вот моя комната — четыре стены, стол, сундук. А за её дверью — целый мир, о котором я раньше и понятия не имел. Мир, где песок может быть прозрачным, как слеза, где из вонючей золы делают душистое мыло, а простая бумажная трубочка, ставшая патроном, может изменить весь бой.

Я ведь даже в город за этот год выбирался всего лишь два раза и не гулял толком. Может, правильно люди говорят, что все учёные — сумасшедшие. Не знаю. Но ведь Академия — это не просто работа...Тут место, где рождаются новые вещи, новые идеи, которые распространяются позже по всей Руси. Здесь всё время что-то кипит, гремит, ломается и снова собирается. Разве есть в Москве место хоть немного похожее на Академию? Нет. Только тут творятся чудеса. Ведь на Руси не увидишь больше ничего подобного. А главное, здесь позволяют ошибаться. Это в деревне за ошибку били, а в Академии сразу же вспоминают государя, который даже требует ошибаться. «Не ошибается только тот, кто ничего не делает» — слова Алексея Михайловича стали у нас поговоркой. Изводим кучу материалов, ежедневно что-то ломаем, портим на сотни и тысячи рублей, а нам ни слова в упрёк. Только лишь просьба — найти решение.

Царь...Он бывает у нас примерно два раза в месяц, но всем кажется, что государь здесь ежедневно. Его невиданные и в то же время очень подробные задумки — как тот ветер, что наполняет паруса нашего корабля. Алексей Михайлович не просто придумал это место. Государь в него верит. И его вера передаётся нам. Когда, бывает, руки опускаются после нескольких десятков неудачных попыток, я снова и снова вспоминаю его изречение: «Русь умными головами богатеть будет».

Я многому научился. Не только ремеслу. Я научился не бояться. Не бояться громко спросить, если чего-то не понимаю. Не бояться предложить свою, пусть и дурацкую, идею.

А сейчас чувствую лёгкое волнение. Сегодня в отделении естественных наук должно случиться что-то важное. Иван вчера ходил хмурый и озабоченный, о чём-то шептался с Долговым. А встретившись со мной утром, лишь коротко кивнул: «Мишка, после завтрака в отдел естественных наук. Задача будет по твоей части».

«По моей части»...У меня разве есть своя «часть»? Я ведь везде немного помогаю: и у печи стекольной стоял, и патроны бумажные крутил...Но сердце моё, я точно знаю, навсегда в отделении естественных наук. Там, где колдуют над самой сутью вещей. Где ломают голову над тем, как заставить обычную руду или золу стать чем-то полезным, новым. Мне до сих пор интересно, почему трава зелёная, а камень всегда падает вниз. И хотя я всё ещё далёк от ответов, сам их поиск заставляет мою кровь бежать быстрее.

Доедаю в столовой завтрак — миску простой, но сытной каши с хлебом. Кормят здесь хорошо, особенно в обед: похлёбки, мясо, рыба, фрукты, овощи, орехи. И это каждый день! Как бояре едим! Доедаю, встаю из-за стола и направляюсь через двор.

Утро в Академии наук — моё любимое время. Ещё прохладно, солнце только поднимается над островерхими крышами, и двор почти пуст. Лишь из кузницы доносится ровный, деловой стук молота. Захожу в знакомое, уже ставшее родным здание. Лаборатория живёт своей жизнью. Гриша что-то растирает в ступке. Федот возится с жаровней, раздувая угли. За мной заходит Иван, а следом за ним подтягиваются остальные. Минут через пятнадцать все мы слушаем задачу от начальника естественного отдела, крепкого мужчины сорока лет с сильной сединой в окладистой бороде.

- Братья, труженики науки, — начал Долгов Степан Анисимович, обводя нас суровым взглядом. — Речь пойдёт о насущном для государства. О железе.

Начальник отдела подошёл к столу, на котором лежали два куска металла. Один — бугристый, пористый, с вкраплениями шлака, знакомый всем нам кричный брусок. Другой — плотный, однородный, с гладким срезом.

«Видите разницу?» — Степан Анисимович ударил молотком по первому куску. Тот издал глухой, слабый звук. Удар по второму — звонкий, чистый.

- Наше, русское железо, которое мы плавим в кричных горнах — ужасное. Оно годится на соху, подкову, простой гвоздь. А это — настоящая сталь. Английская сталь. Из неё делают лучшие мушкеты, прочные инструменты, клинки. Её везут к нам из-за моря и берут за неё золотом. Если раньше мы как-то такое терпели и пользовались иноземным железом, то сейчас это никак невозможно. Уж слишком много Русь начала запускать мануфактур, и теперь завозного сырья при всём желании нам хватать не будет. А без нормального железа всё остановится. Не будет ни доброго оружия, ни точных станков.

В помещении воцарилась тишина. Сложность задачи казалась невероятной.

- А знаете, почему у них есть нормальное железо, а у нас нет? — продолжал Степан Анисимович. — У англичан много каменного угля. С его помощью плавят железо в нормальных печах. На Руси же выплавляют железо сыродутным способом, используя древесный уголь. Работа долгая, сложная, а железа получается мало. Качество — сами видите. Надо научиться своими силами делать много хорошего, дешёвого железа, причём используя лишь то, что у нас есть в наличии.

Долгов взял кусок металла.

- Вы даже не представляете, сколько я иноземных книг прочитал, сколько разных опытов проделал. Месяцы ушли, — результата нет. Времени тоже почти не осталось. Зато теперь появилось чёткое понимание, что надо делать. Уверен, что вместе у нас получится.

Глава естественного отдела вздохнул и продолжил.

- Суть вот в чём. Есть мысль, что железо нужно получать не напрямую из руды. Это тупик. Его можно обойти, перерабатывая чугун. Но здесь я упёрся в сложность. Чугун — хрупкий, и из него получается даже не подобие железа, а просто непонятная жижа. Думаю, это из-за какой-то примеси в его составе. Иначе быть не может, так как природа чугуна и железа одна и та же. Вот эту неправильную примесь надо из чугуна убрать, и тогда уверен, выйдет нормальное железо. А как убрать? Здесь вы мне и нужны. Надо перебрать все способы, но найти решение.

Началась работа. Из обычного кирпича складываем первую печь. Топим её древесным углем, загружаем лом чугуна. Тот плавится долго, нехотя. Когда, наконец, металл расплавился, я, по указанию Долгова, сую в горнило железную палку и начинаю мешать. Чугун бурлит, брызжет раскалёнными искрами. Но вместо того, чтобы густеть, он так и остаётся жидким. Мы мешаем до изнеможения, пока печь не начинает остывать. В итоге выгребаем остывшую, пористую, ни на что не годную массу, больше похожую на шлак, чем на металл.

- Жара не хватает! — заключил Степан Анисимович, с досадой пиная нашу неудачную крицу. — Древесный уголь не даёт нужного тепла. Или печь неправильная. Надо менять.

Вторую печь строим дольше, с более сложной системой поддувов. Решаем попробовать иноземный каменный уголь. Разжигаем. Уголь горит жарко, коптя чёрным, едким дымом. Чугун плавится быстро. Снова начинаем перемешивать. Но на этот раз чугун ведёт себя иначе. Вместо того чтобы сбиваться в комья, он вдруг прикипает к железной палке и стенкам печи. Мы едва не сломали несколько ломов, выковыривая приставшую массу. Получилась кривая, рваная крица, вся в кусках шлака и несгоревшего угля. Железо из неё вышло чуть лучше прежнего, но всё равно плохое.

Уголь не тот! — ругается Долгов, разглядывая наш провал. — Портит металл, делает его красноломким. Не годится! И печь снова не та! Надо, чтобы пламя било прямо по расплаву, но не смешивалось с ним. Нужно отражательное пламя!

Неудачи вызывают почти что физическую боль. Работа с металлом сама по себе тяжела, но когда она ещё оказывается безрезультатной…Адская усталость. Покрытые сажей и пылью, мы день за днём пытаемся снова и снова.

Спустя три недели сумасшедшей работы, Степан Анисимович с горящими глазами предлагает сломать построенные два десятка печей.

- Это всё глупость, и виноват здесь прежде всего я сам. — говорит Долгов. — Зачем пытаться повторять иноземное, не имея их условий. Нужно создать своё. Будем использовать наш древесный уголь, но по-другому. Надо сделать печь с низким сводом. Огонь будет идти над расплавом, нагревая свод, а свод будет отражать жар вниз, на чугун. Жар будет сильнее, а уголь не будет портить металл. И ещё...нужно изменить состав внутренней облицовки печи. Пусть она будет не из глины, а из молотого железняка. Он будет помогать окислять чугун.

Прозвучало как откровение. С новыми силами берёмся за работу. Тщательно складываем печь. Свод делаем низким, почти касающимся расплава. Внутреннюю облицовку печи складываем из смеси огнеупорной глины и мелкоистолчённой железной руды. Кочегарим печь сухими берёзовыми углями. Грузим чугун. Он плавится, а мы, затаив дыхание, следим за ним через смотровое окошко. Поверхность расплава забурлила, заискрилась. Долгов кивает мне. Я вставляю в печь длинный железный лом и начинаю медленно перемешивать раскалённую массу.

Сначала ничего не меняется. Но потом я чувствую, как сопротивление нарастает. Жидкий чугун густеет, а на лом начинают налипать комья. Они были похожи на тесто и слипались друг с другом. Я, обливаясь потом, сбиваю эти комья в большие, раскалённые добела сгустки — крицы.

- Доставай — командует Степан Анисимович.

Двое работников клещами вытаскивают первую крицу — комок чего-то пористого, уже явно железа. Переносим её под молот. Тот обрушивается на раскалённую массу. Раздаётся оглушительный грохот и летят снопы искр. Под ударами крица сплющивается, из неё выбиваются остатки шлака, и, она становится плотнее, прочнее.

Когда металл, наконец, остыл, мы столпились вокруг него. Это был брусок качественного железа. Оно было плотным, однородным, без всяких рыхлостей. Степан Анисимович берёт его, смотрит со всех сторон, а затем ударяет по наковальне. Звон чистый и долгий.

Долгов поворачивается к нам. На его усталом, закопчённом лице расплывается широкая улыбка. А потом он просто понимает этот брусок над головой словно трофей.

И мы запрыгали! Да! Чумазые, уставшие, мы плясали вокруг кузницы. Мы победили! Мы нашли свой русский путь к хорошему железу! Смеюсь и плачу, плачу и смеюсь. Какая Москва, какие развлечения…Я с ребятами создаю будущее нашей страны!

**** **** ****

Кремлёвские покои были погружены в вечернюю тишину, нарушаемую лишь потрескиванием поленьев в камине. Я же стою у окна и гляжу на засыпающую Москву. Вот уж поворот. И не думал, что когда-нибудь буду сидеть на царском месте. Год считай, прошёл, а всё ещё живой. Хотя проблем, конечно, меньше не становится.

В дверь постучали.

- Войди, Фёдор Михайлович!

Входит Ртищев с бледным лицом. Молча кланяется и опускается на предложенный стул, будто подкашиваясь.

- Докладывай. Как наше начинание? — спрашиваю главу приказа.

- Государь… — голос Фёдора Михайловича дрогнул. Он сглотнул, пытаясь взять себя в руки. — Всё прошло, как вы предполагали. Народ...народ ликует. Вкладчиков — тысячи. Но я до сих не могу прийти в себя.

Подхожу к столу, наливаю медовуху. Протягиваю Ртищеву.

- Выпей. Успокойся. Ты же держался молодцом, — я слышал. Ни тени сомнения.

- Так и было, государь. Ты требовал вести себя обычно — я и вёл. Но внутри всё переворачивалось. — Ртищев сделал большой глоток, дрожащей рукой поставив чарку на стол. — Это же немыслимо! Люди сами несут свои деньги и благодарят за это! Они видели пустой обоз, и решили - перевозят сокровища! Люди верят, что мы им даём богатства, а сами отдают нам накопления! Никогда бы раньше не помыслил в возможность такого!

Сажусь напротив главы приказа Большого Прихода, стараясь вести себя как можно спокойнее.

- А были ли проблемы в самом банке? Ничего не вызвало подозрений?

- Нет, государь. Всё сделано по твоему указу. Сундуки стояли открытыми: сверху — небольшой слой золотых и серебряных монет, а ниже — песок да булыжники. Народ видел блеск — этого хватило. Подьячие показывали желающим заготовленные монеты, давали подержать. — Ртищев покачал головой. — Уму непостижимо.

- А что со свидетелями? Теми, кто монеты в сундуки сыпал?

- Их единицы, государь. И то они уверены, что настоящее золото хранится в подвалах Кремля, а в банке — лишь малая часть для вида и подменённая для сохранности. Им сказано: разгласить тайну, значит, смерть. Будут молчать.

Удовлетворённо киваю.

- Хорошо. Стало быть, с деньгами проблема улажена. На год, но тем не менее. Помни, Фёдор Михайлович, обо всех деталях дела знаем лишь мы с тобой да Богдан Матвеевич.

- Государь, можешь во мне не сомневаться. Я скорее язык свой откушу, чем пророню слово. Умру, но не скажу.

- Я и не сомневаюсь, — отвечаю тихо. — Да и кому скажешь? Если тайна раскроется, нам троим всё равно жить не дадут. Ни бояре, ни народ.

- Народ-то тебя любит, Алексей Михайлович, — замечает Ртищев. — Своими глазами видел. За тебя жизнь отдать готовы.

- Любит, — улыбаюсь про себя, прекрасно понимая людскую натуру. — Любовь — дело хорошее, Фёдор Михайлович. Но попробуй сунься в кошель, так и выветрится быстро...Но ты прав, народ верит. И нам нужно успеть за этот год сделать то, что укрепит страну на столетия.

- Государь, а может, не стоило затевать стройку флота? — осторожно спрашивает Ртищев. — Это снова гигантские траты. Верфи, мастера иноземные, лес...Казна опять будет стонать.

- Останавливаться сейчас — смерти подобно, — обрываю главу приказа. — Без флота у нас нет ни нормальной торговли, ни защиты рубежей. Это решённый вопрос.

- Но денег у нас всего на год! — в голосе Федора Михайловича зазвучала паника. — С такими тратами мы можем не успеть всё вернуть к сроку! Что будет, когда через год первые вкладчики придут за своими деньгами? Если мы не сможем им заплатить…

- Над этим надо думать уже сейчас, — соглашаюсь. — Год — срок небольшой. Мы должны создать такие источники дохода, которые покроют и эти десять процентов, и все наши расходы.

Ртищев, услышав такие слова, заметно оживляется.

- Государь, идея с паспортами и пошлинами оказалась замечательной. Народ платит. Я вот думаю, а что если ввести на основе удостоверений ещё и ежегодный налог? Отдельный для каждого сословия. По тому же принципу — чем знатнее, тем больше.

- Мысль здравая, Фёдор Михайлович. Рад, что ты начал думать шире. Но...несправедлива она. Внутри одного сословия люди разные. Есть бедные дворяне, едва сводящие концы с концами. А бывают и купцы, что побогаче иного боярина будут. Обложить всех одинаково — значит разорить одних и дать поблажку другим.

- Так что же делать? — озадаченно спрашивает Ртищев. — Люди с паспортами теперь свободно перемещаются. Учесть их доходы невозможно. Разве что прикрепить их обратно к земле, запретить переезжать…

- Нет! Никаких запретов! Это шаг назад! Мы дали волю — и она должна остаться. Надо искать другой путь. Более хитрый. Думаю, стоит начать собирать налог не с самого человека, а с того, что у него есть. С того, что нельзя унести с собой.

- С чего? — не понял Ртищев.

- В первую очередь, с земли, Фёдор Михайлович.

Ртищев развёл руки.

- Государь, я думал об этом! Но сие невозможно! Плодородность земли разная, владения отличаются. Чтобы всё учесть, нужно проводить новое межевание по всей Руси. На работу уйдут десятки лет! У нас же всего год!

- А зачем делать то, что уже сделано?

- Что?

- Межевые книги у нас есть. В них описаны границы владений. Имеются и писцовые книги. Там указаны качество земель, их доходность, количество дворов. Правда, теперь количество дворов — величина непостоянная, люди уходят — приходят. Но плодородие земли...оно никуда не делось.

Ртищев сидел неподвижно, его взгляд был устремлён в пустоту. Но вдруг он поднял глаза на царя, и в них вспыхнуло настоящее изумление, смешанное с восторгом.

- Соединить… — прошептал он. — Соединить межевые и писцовые книги! Определить по ним не только границы участков, но и их плодородность и взимать на основе полученных сведений налог. Не с человека, а с земли! Государь...да это исключительно умно!

Улыбаюсь, видя полное понимание на лице собеседника.

- Выход всегда лежит на поверхности, Фёдор Михайлович. Надо лишь отойти от старых привычек и посмотреть на задачу под другим углом.

- Начинаю учиться этому у тебя, государь, — с искренним уважением сказал Ртищев. — И замечаю, что и сам уже понемногу меняю подход. Ты заметил, что я предложил взимать пошлины за паспорта по сословной принадлежности? Или что обеспечиваю владельцев новых мануфактур бесплатной землёй и всяческой помощью государства?

- Заметил. И благодарен за это. Ты становишься не просто казначеем, а создателем самих денег.

- Благодарить надо тебя, государь. Для меня нет большей радости, чем найти новое знание, которое можно обратить на пользу казне и государству. — Ртищев на мгновение умолк, а затем его лицо вновь стало озабоченным. — Но, Алексей Михайлович...объединить писцовые и межевые книги — это же многомесячный, если не многолетний труд! Нужно сверять тысячи страниц, отправлять дьяков на места для уточнений…

- У нас есть год, Фёдор Михайлович. До следующей осени. Не дольше. Бери всех свободных грамотных подьячих, нанимай новых. Привлекай выпускников школ. Деньги на это есть. Но работа должна быть выполнена в срок. А кроме того, важно не просто всё подсчитать, но и заранее оповестить всех землевладельцев о новом порядке. Пусть готовятся.

- А если начнутся суды? — озабоченно спросил Ртищев. — Вдруг станут оспаривать границы своих владений?

- Мы будем только рады. Скажут не их земли или откажутся платить, то заберём как бесхозные. После же сдадим свободные участки в аренду тем же крестьянам. Опыт у нас уже есть, и успешный.

- Это верно, — оживился глава приказа. — Конфискованные у мятежников земли, мы раздали в платное пользование, и теперь с них идут хорошие деньги.

- Вот видишь. Наши усилия не пропадают даром. Надо лишь твёрдо двигаться вперёд не оглядываясь на вопли недовольных. А сейчас иди и выполняй своё дело. Главное помни: отныне казна Руси держится не на сундуках с золотом, а на вере народа. А ещё на нашем с тобой умении эту веру оправдать.

Глава 3. Невеста

Кремль в этой зимний день был похож на встревоженный муравейник. С раннего утра по его мощёным дворам и переходам сновали стрельцы, дворцовая стража, бояре в богатых шубах и их многочисленная челядь. Причина всей этой суеты была важной и для многих долгожданной — я решил, наконец, выбрать себе невесту. Мне шёл уже семнадцатый год, и дальнейшее затягивание с женитьбой могло породить опасные слухи и сомнения в зрелости государя.

Поскольку родители, Михаил Фёдорович и Евдокия Лукьяновна, уже отошли в мир иной, организацией смотрин по традиции занималась Боярская дума во главе с виднейшими её представителями. И если я сам относился к предстоящему событию как к необходимой государственной процедуре, то для знатных родов Руси это был шанс породниться с троном, получить немыслимое влияние и богатство.

Внутренние покои Теремного дворца, где должна была состояться церемония, блистали убранством. Стены были обиты дорогими венецианскими и персидскими тканями, полы устелены коврами, привезёнными с Востока. В больших изразцовых печах весело потрескивал огонь, отгоняя ударившие морозы. Узкие окна тускло пропускали дневной свет, и его с лихвой компенсировали множество зажжённых свечей в золочённых и серебряных подсвечниках.

Торжественный зал. В шапке Мономаха восседаю на внушающем трепет троне с торчащими в разные стороны острыми лезвиями сотен мечей. На мне парадный кафтан из дорогой парчи, отороченный соболем. Я чувствую себя на удивление спокойно и сосредоточенно, хотя в прошлой жизни точно бы прыгал до потолка от самомнения. Ещё бы — целый конкурс красоты, для меня дорогого, устраивают. Но сильно портит знание изнанки — бояре продвигают девчонок для собственных интересов. Никакой любовью здесь и не пахнет. А когда понимаешь истинный смысл мероприятия, то настроение из игривого сразу превращается в деловое. Рядом со мной стоят доверенные лица: Богдан Матвеевич, Григорий Григорьевич, остальные. Их присутствие необходимо не только как почётная обязанность. Здесь они ещё и работают. Подковёрные интриги, драки и другие нехорошие вещи весьма вероятны.

Палата тем временем продолжает заполняться знатью. Бояре, окольничие, думные дьяки рассаживаются на лавках вдоль стен согласно своему чину и проклятому местническому счёту, который несмотря на все мои титанические усилия продолжает сохраняться. Всё-таки это Средневековье очень консервативно и медлительно. Гул голосов напоминает раскаты приближающейся грозы. Здесь, под сводами Кремля, кипят те же страсти, что и на площади перед банком, только выражаются они в едва уловимых улыбках и ядовитом шёпоте.

- Смотри, Ромодановский решил свою племянницу протолкнуть, — тихо сказал князь Никита Одоевский, сидевший рядом со Стрешневым. — Девка, говорят, страшная, как чёрт.

- А Черкасские что? У них ведь дочь на выданье? — также тихо отозвался Семён Лукьянович.

- У Черкасских — да. Но слышал, девица возрастная, двадцать два годков недавно исполнилось. Вряд ли государь захочет брать старуху. К тому же царь-то наверняка и сам ещё не до конца выздоровел.

- Здоровье государево… — многозначительно протянул Одоевский. — Кто его знает. После той истории с отравлением…

Бояре умолкли, увидев, как патриарх Иосиф занимает своё место рядом с царём. Его присутствие окончательно придало церемонии святость и неоспоримость.

Наконец, распахиваются двери, и в палату входит царский стольник. Он ударяет посохом об пол и громко возглашает:

- Государь Алексей Михайлович, всея Руси самодержец, изволит видеть девиц благородных, дабы избрать себе супругу и царицу!

Наступает торжественная, напряжённая тишина.

Первой в палату входит девушка в алом платье расшитым жемчугом. Она делает глубокий, почти до земли поклон.

- Варвара, дочь князя Ивана Бельского, — объявляет стольник.

Смотрю на неё отстранённо. Красива, статна, но взгляд опущен, а руки дрожат. Боится, — заключаю про себя. — Или притворяется? От меня, что ли, научились так играть?

Киваю, произнося положенные по ритуалу слова:

- Благодарствуй, княжна. дай бог тебе здоровья.

Варвара Бельская отступает, уступая место следующей. Церемония продолжается. Одна за другой, в палату входят юные представительницы самых знатных родов Руси: Щербатовы, Куракины, Прозоровские, Шереметевы… Каждая одета в своё лучшее платье, каждая старается поразить царя и окружающих красотой, богатством наряда, грацией.

Продолжаю любоваться, а заодно выполняю государственный долг. Внимательно смотрю на претенденток, задаю один-два вежливых, ничего не значащих вопроса. Но постепенно начинаю чувствовать, как внутри нарастает усталость и раздражение. Все эти девушки кажутся наряженными куклами, обученными своими хитромудрыми родственниками. Одни заискивающе милы, другие — холодно-надменны, третьи — пугливы. Ни в одной не вижу ни искры живого ума, ни отблеска собственной воли. Все они — продукт своего времени и сословия.

- Анна, дочь окольничего Фёдора Михайловича Ртищева, — раздаётся голос распорядителя.

С интересом смотрю на дочь своего сподвижника. Девушка миловидна, скромна, с ясным и спокойным взором. Эта уже подходит, но с браком не получится. Фёдор Михайлович и так ко мне слишком близок. Ещё и тестем его делать, — увольте. Пойдёт перекос в управлении, начнутся ненужные интриги. Нельзя.

Говорю ей те же учтивые слова, что и остальным.

Бояре тем временем не сводят с царя глаз. Они следят за малейшим изменением в его лице, за каждым кивком, взглядом. Многие из знати давно поняли, что этот молодой царь не так прост, как пытается казаться. Их злит невозможность прочесть истинные эмоции на его лице, но они упорно не хотят сдаваться. В то же время видимая отстранённость государя поражает некоторых бояр, которые не могут осознать, почему молодой человек при виде стольких красивых девушек не выдаёт никакого чувства.

- Не нравится ни одна? — шепчет Стрешнев Одоевскому. — Или он просто не хочет ни с кем из наших родов связываться?

- Молчание — знак великой думы, — философски замечает Никита Иванович, но сам продолжает напряжённо вглядываться в лицо Алексея Михайловича.

Церемония близится к концу. У меня начинает болеть голова от духоты и бесконечной вереницы девичьих лиц. Уже почти смиряюсь с мыслью, что придётся выбирать «наименьшее зло», как вдруг замечаю вошедшую в палату девушку.

Она одета не в самое богатое платье — тёмно-синий бархат, отделанный скромным серебряным шитьём. Но в её осанке естественная грация, лишённая напускной гордости и заискивающей униженности. Когда дева поднимает голову, выполнив поклон, я вижу не просто красивое лицо с правильными, тонкими чертами и большими голубыми глазами. В ней проглядывалась странная смесь спокойствия, ума и какой-то внутренней уверенности. Девушка посмотрела на меня не как на полубога, а как на обычного человека. Это было настолько неожиданно, что я на мгновение забываю о ритуале.

- Евфимия, дочь касимовского помещика Фёдора Васильевича Всеволожского, — провозглашает стольник.

Всеволожские — проносится у меня в голове. — Не самый знатный род, но и не худородные. Касимов… далековато от боярских интриг.

Жестом подзываю девушку чуть ближе. Та подходит, снова совершая неглубокий, но изящный поклон.

- Ты из Касимова, Евфимия Фёдоровна? — спрашиваю, и сам удивляюсь мягкости своего голоса.

- Да, государь, — её голос тих, но чист и отчётлив. — Из-под Касимова.

- И как же ты перенесла столь долгий путь в Москву? Не утомился ли твой родитель?

- Путь — дело привычное для нас, государь, — отвечает она, и уголки её глаз чуть заметно дрогнули, словно от улыбки, которую она сдержала.

- Отец мой - человек крепкий, да и я не изнеженная.

В её ответе ни подобострастия, ни дерзости. Всего лишь одна спокойная правда. В этот момент вдруг чувствую, что-то тёплое шевельнулось в моей груди. Я смотрю на её руки — тонкие, изящные, но не белоручки.

В палате стоит полная тишина. Все замерли, понимая, что происходит нечто необычное. Царь заинтересовался дочерью касимовского помещика! Бояре переглядываются. В одних глазах видно недоумение и разочарование, в других — злорадство по отношению к более знатным конкурентам.

Медленно поднимаюсь с трона. Этот жест заставляет и вовсе затаить дыхание присутствующих. Я делаю шаг навстречу Евфимии.

- Евфимия Фёдоровна, — говорю, и мой голос вновь звучит громко и чётко, разносясь под сводами зала. — Прими от нас сии малые дары в знак нашего к тебе расположения.

Вручаю девушке заготовленные платок, расшитый красными орлами, и золотое кольцо с небольшим рубином.

По палате проносится сдержанный, но единодушный вздох. Это — знак. Явный и недвусмысленный знак выбора.

Евфимия Всеволожская на секунду замирает. Лёгкая краска заливает её щёки, но она не теряется. Дева снова делает поклон, уже более глубокий, и принимает дары твёрдой рукой.

- Благодарю тебя, государь, — говорит она, и её голубые глаза прямо встречают мой взгляд. — Честь великая для меня и для всего моего рода.

Она отступает, держа в руках платок и кольцо — зримые доказательства царской милости.

Церемония после этого идёт уже совсем иначе. Оставшиеся девицы представляются как бы по инерции, но все понимают — выбор сделан. Бояре начинают шептаться уже громче, обсуждение выплёскивается даже за стены зала.

Я же сижу на своём троне и чувствую не облегчение, а странное, новое для себя чувство — смесь надежды и тревоги. Я выбрал. Выбрал не по расчёту, а по какому-то смутному внутреннему голосу. Голосу не царя, а простого человека по имени Алексей. В этот момент продолжаю сидеть как ни в чём не бывало на церемонии, а сам пытаюсь понять, что за человек эта Евфимия. Сумеет ли она стать не просто царицей, но и… женой?

Не знаю ответа. Но в первые за долгое время будущее перестаёт мне казаться лишь цепью государственных проблем и интриг. В нём появляется маленькая, но реальная надежда на что-то личное, что-то своё.

**** **** ****

В следующие дни страсти продолжали бушевать. Одни бояре поспешили поздравить растерянного, но счастливого Фёдора Всеволожского. Другие, с потемневшими лицами, казалось, не смирились с царским выбором и всем своим видом показывали, что ещё ничего не решено…

Сама же Евфимия была поселена в женскую часть дворца. За ней была закреплена многочисленная прислуга, исполнявшая любое её пожелание. Началась подготовка к свадьбе. Наш герой, занятый важными государственными делами, находил время лишь для коротких свиданий с невестой. Они беседовали в присутствии придворных, и с каждой встречей его первоначальное впечатление лишь укреплялось. Девушка была умна, начитана для женщины своего круга, рассудительна. В ней не было и тени того подобострастия или скрытого страха, которые он так часто видел в окружающих.

И вот настаёт день второй, более торжественной встречи, предназначенной лишь для выбранной невесты. Евфимию ведут в Грановитую палату, где её ожидают царь, патриарх и высшие сановники. На деве было парадное платье из парчи, а на голове — символ её нового статуса. Она идёт, держась прямо, но внимательный Алексей вдруг замечает чрезвычайную бледность невесты.

Евфимия подходит, кланяется. Патриарх говорит приличествующие случаю слова, благословляя будущий брак. Наш герой же смотрит на неё и его сердце сжимается от непонятного предчувствия.

И в этот момент случается невероятное. Пока патриарх говорил, Евфимия вдруг пошатнулась. Её глаза закатились, губы побелели и она, не издав ни звука, рухнула на пол, как подкошенная. Расшитый жемчугом кокошник с глухим стуком покатился по каменным плитам.

- Падучая! — прошептал кто-то рядом с царём, и это слово, словно искра, пролетело по залу. — У невесты падучая немочь!

Евфимию быстро унесли в её покои. Палата опустела, но по всему Кремлю уже поползли шепотки, перерастая в настойчивый гул. Слух о «падучей невесте» распространялся с невероятной скоростью.

Главный герой в этот момент пытался понять, что произошло. Он не верил. Не верил, что такая на вид здоровая девушка могла скрывать такой страшный по понятиям этого времени, недуг. Падучая — это клеймо, приговор не только для брака, но и для будущей счастливой жизни Евфимии.

На следующий день к Алексею Михайловичу явилась делегация ближних бояр во главе с его дядей, Семёном Лукьяновичем Стрешневым.

- Государь, — начал Стрешнев, — случилось великое несчастье и соблазн. Невеста твоя, увы, скрыла свой тяжкий недуг. Немощь сия — наказание Божие, и нельзя тебе, помазаннику Божьему, вступать в брак с отмеченной таковым. Союз сей будет неугоден Господу и может навлечь гнев Его на всю землю Русскую.

За ним подхватили и другие. Все говорили примерно одно и то же: немедленно отменить обручение, сослать Всеволжских, забыть о Евфимии, как о страшном сне. Рвение, с которым они требовали расправы над захудалым родом, было почти пугающим.

Алексей молча слушал, и чем больше они говорили, тем холоднее внутри у него становилось. Привыкший по своей натуре анализировать каждое слово, мимику, жест человека, он уловил фальшь. Слишком единодушны, слишком настойчивы, слишком суровы…

- Довольно, мне надо подумать, — тихо, но властно остановил он поток жёстких речей. — Оставьте меня.

Когда они ушли, Алексей подошёл к окну и долго стоял, глядя на немногочисленные вечерние огни Москвы. В нём боролись два чувства. Первое — растерянность, а второе — трезвый, холодный анализ. Что-то здесь было не так.

Алексей в итоге решает поговорить со своим главой Приказа Внутренней Безопасности. Тот является незамедлительно.

- Богдан Матвеевич, ты видел, что произошло?

- Видел, государь.

- Что думаешь об этом?

- Мыслю, что падение в обморок в такой момент — дело весьма странное.

- Именно. Мне нужно, чтобы ты разобрался во всех обстоятельствах. Действительно ли Евфимия Фёдоровна страдает падучей? Расспроси её мамок, служек, вызови лекарей. Узнай, не было ли подобных случаев в её роду. Но это ещё не всё. Сегодня ко мне зашла делегация бояр и очень настойчиво требовала отправить Всеволжских в ссылку. Возьми список зашедших у подьячего и направь к ним соглядатаев. Пусть проследят за ними и их окружением, — может, что узнают важного. Хочу понять замысел бояр.

Хитрово слушал не перебивая. Его глаза сузились, казалось, в них вспыхнул тот самый огонёк хищника, почуявшего дичь.

- Слушаюсь, государь. Всё будет исполнено. Позволишь ли опросить и саму боярыню?

- Пока нет. Дай ей прийти в себя. Начни с окружения и лекарей. Действуй тихо. Можешь идти. Работай.

Богдан Матвеевич молча поклонился и также бесшумно вышел.

Наш главный герой вновь остался один. Он снова подошёл к окну. Будучи от природы подозрительным, чего государь в себе никак не признавал, Алексей вновь и вновь вспоминал свои встречи с невестой. В памяти всплывал лишь спокойный, ясный взгляд Евфимии, её уверенность в себе. Нет, ему не верилось, что всё это — лишь маска, скрывающая страшную болезнь.

Кто? — думал он. — Кому выгодно убрать её?

Алексей понимал, что его выбор невесты из не самого могущественного рода, мог не понравиться многим. Ряд боярских кланов, мечтавших породнится с троном, были подвинуты. Могли ли они пойти на такую подлость? Могли. Но как? Как это можно было провернуть в самом дворце, прямо в женской его половине? А главное, зачем? Ведь, мало того, что её Евфимию надо было отодвинуть, ведь ещё нужно было продвинуть кого-то вместо неё. И чтобы он, Алексей, выбрал новую кандидатуру.

Ответа нет и ничего не понятно. Оставалось лишь ждать, когда Хитрово сможет разобраться в этой паутине. А пока спектакль нашего героя должен продолжаться...

Глава 4. Неприятное открытие

Середина декабря принесла с собой настоящую зиму. Сначала небо затянуло свинцовыми тучами, и пошёл мокрый, тяжёлый снег. Он падал уже несколько дней, заваливая улицы Москвы, пригибая ветви деревьев и превращая город в белое, безмолвное царство. Затем тучи ушли, и обрушился трескучий мороз. Воздух стал сухим и колючим, выдыхаемый пар тут же замерзал, оседая инеем на бородах и воротниках прохожих. Река Москва сковалась льдом, таким толстым, что по нему уже прокладывали санные пути. Солнце стало бледным и холодным, и теперь его лучи не грели, а лишь ослепляли, отражаясь от бескрайнего снежного покрова. Избы большей части посада топились по-чёрному, и дым из труб стелился низко над землёй, не в силах подняться в ледяную высь. Жизнь в городе замедлилась, словно замёрзла.

Холод проникал повсюду. Он был в каждом дуновении ветра, в каждом сквозняке, пробирающемся сквозь щели в резных наличниках. Холод держался и в Кремле. Несмотря на пышущие жаром печи и толстые ковры на стенах и полу, ледяное дыхание зимы находило и в царские покои. И оно было в сердце у царя...

Я стою у окна в своём кабинете, глядя на заснеженный двор Кремля. За моей спиной трещит огонь в камине, но его тепло не чувствуется. Внутри у меня так же холодно, как и снаружи. Прошло уже больше недели с того момента, как приказал Хитрово разобраться в истории с невестой. Каждый день ожидания тянулся мучительно долго. Я пытался заниматься делами, просматривал бумаги их приказов, слушал доклады, но мысли мои постоянно возвращались к бледному лицу Евфимии в момент падения и настойчивым боярам, ежедневно требующим принятия решения.

В дверь постучали. Стук был тихий, но отчётливый. Так входил в покои лишь один человек.

- Войди, — отзываюсь не оборачиваясь.

В кабинет заходит Богдан Матвеевич. Поворачиваюсь навстречу и вижу на его обычно бесстрастном лице выражение глубокого смятения. Хитрово остановился у самого входа и опустился на колени, склонив голову.

- Государь, — его голос глух и прерывист. — Виноват перед тобой. Готов принять любое наказание. Смерти достоин.

Смотрю на своего начальника тайного приказа, и холод внутри сжимается в тугой, тяжёлый ком.

- Встань, Богдан Матвеевич, — говорю тихо. — И объясни всё по порядку. Что ты узнал?

Хитрово поднялся. Он не решался встретиться с моим взглядом.

- Государь, я обнаружил заговор. Страшный заговор против тебя.

Чувствую, как у меня похолодели руки. Я ожидал многого — подлости, интриги, но не этого.

- Заговор? — переспрашиваю, а мой голос звучит спокойно. — Кто?

- Мы установили слежку за теми, кто входил в делегацию, требовавшей отменить твой выбор, — начал Хитрово, и его слова лились быстро, словно он боялся, что его прервут — Удалось...уговорами и угрозами склонить к показаниям нескольких ближних слуг Стрешнева. Семён Лукьянович...он один из них. И это не всё. Масштабы ужасают. В заговоре, как я выяснил, замешаны очень многие. Знатные бояре, видные дворяне, патриарх Иосиф и даже…- Хитрово замолчал, сглотнув.

- Продолжай, — приказываю, и в моём голосе впервые звучит сталь.

- Твоя сестра, Ирина Михайловна. Её тоже используют.

Я отшатнулся, будто получил удар в грудь. Схватился за спинку стула, чтобы не упасть. Ирина? Родная сестра, с которой привык обниматься с детства? Чувствовал, что холодна ко мне после высылки Вальдемара, но чтобы до такого...Заставляю себя выпрямиться, подавив дрожь, готовую пройти по телу.

- Что ещё? — спрашиваю, и голос вновь становится ровным и властным.

- Насчёт невесты...Евфимии Фёдоровны. Её не травили, а одурманили. Подмешали в питье зелье, а ещё туго-натуго перетянули волосы тонкой шелковой нитью. От этого кровь отливает от головы, и человек падает в обморок, похожий на падучую. Лекарь, которого они подкупили, должен был подтвердить болезнь.

Слушаю, и моё лицо становится каменным. Подлость и коварство этого плана поражали.

- При чём тут заговор? — спрашиваю. — Явно же не только чтобы опозорить Всеволожских.

- В этом и есть вся их подлость, государь, — Хитрово снова опускает глаза. — Они опорочили бы любую невесту, которую ты бы выбрал, кроме своих кандидаток. Теперь тебе не из кого выбирать. Должен будешь взять ту, что бояре предложат. И они подготовят условия...Потребуют уступок и должностей. Боярская дума вновь должна будет получить свои полномочия и даже расширить их.

- А если я всё же решу жениться на Евфимии? — спрашиваю тихо.

Богдан Матвеевич горько вздохнул.

- Государь, это невозможно. Открыто пойти против «воли Божьей», мнения патриарха и всей знати...такой выбор вызовет всеобщее недовольство. Народ тебя не поддержит. Скажут, что Всеволожские тебя околдовали. Ты же сам видел, как люди быстро поверили в падучую. Твоё звание Пастыря здесь не поможет. Патриарх, он с ними, может обвинить тебя в ереси, отлучить от церкви. Тогда всё рухнет.

- Чем я ему не угодил? Почему настроен против меня?

- Он видит в тебе угрозу своей власти, государь. Ты требуешь от него наведения порядка в церкви, искоренения пьянства среди священников, исправления книг… а ему это не под силу. Или нет желаниям. А то, что народ почитает тебя как Пастыря для него это как нож острый. Он боится потерять своё влияние. С поддержкой же заговорщиков патриарх может стать грозной силой.

- Есть ли у нас возможность подавить этот бунт? — спрашиваю, возвращаясь к главному.

Хитрово покачал головой, и в его глазах прочиталось отчаяние.

- Государь, я не понимаю как. Масштаб слишком велик. Стрешнев — лишь одна из фигур. Я уверен, есть и другие, более влиятельные. Но выявить всех за такое короткое время невозможно. Если ты завтра снова не ответишь насчёт невесты, то бунт может вспыхнуть в любой момент.

- У них есть на это силы? — удивляюсь. — У меня охрана и стрельцы.

- Есть, государь. Увы. — Голос Богдана Матвеевича стал совсем тихим. — И в этом мой главный недосмотр. На смотрины и свадьбу съехались сотни, если не тысячи бояр и дворян. Многие из них злы на тебя за отмену крепостного права и роспуск поместного войска. Они многочисленны, хорошо вооружены. Дворянское ополчение — костяк старого войска. Дворяне со своими холопами точно возьмут верх над стрельцами. У них горят глаза, многие желают вернуть старые порядки.

- А регулярные полки? Мы ведь можем их вызвать.

- Не успеют, государь. Зима. Снега по пояс, морозы. Двинуть войска — это недели, а у нас, возможно, есть лишь дни. Они ударят быстро, пока мы не опомнились.

Непроизвольно сжимаю кулаки, мысленно представляя расстояния. Хитрово прав. Зима сковала не только реки, но и быстрые перемещения войск.

- Какой ты видишь выход? — спрашиваю, прямо глядя на главу приказа. — Завтра после обеда они снова придут. И на этот раз отослать их точно не получится.

- Не знаю, государь, — признался Хитрово, и его плечи бессильно опустились. — На всё твоя воля. Я готов умереть за тебя. Мы можем сию же ночь схватить Стрешнева и ещё нескольких, кого удалось выявить. Но я почти уверен, это не остановит бунт, а лишь ускорит его. А ещё попытаться подготовить стрельцов к обороне Кремля. Возможно, сумеем продержаться до подхода помощи.

- Это не выход, Богдан Матвеевич, — качаю головой. — И Стрешнева трогать нельзя. Ни в коем случае.

Хитрово удивлённо поднял взгляд.

- Но почему? Он же заговорщик!

- Потому что Стрешнев — один из крупных вкладчиков в Пастырском банке. Если схватим его и других знатных людей без явных, понятных всем доказательств об их непосредственной вине — начнётся паника. Все ринутся забирать свои деньги. А тогда всем нам конец. Казна рухнет в один день. Богдан Матвеевич замер, осознавая глубину пропасти.

- Я не подумал об этом. Тогда мы в тупике, государь. Прости меня. Если выживу, казни. Я того стою.

- Ты виноват не в плохом поиске бунтовщиков, а в том, что работал по-старому. Ждал, когда заговор хоть как-то проявит себя. А враги поумнели, научились скрываться. Недооценивать их нельзя. Надо было работать на опережение.

- На опережение? — не понял Хитрово. — Это как?

- Необходимо не выискивать заговор, а создавать его самому. Вербовать людей среди недовольных, а затем внедрять их в среду тех, кто может быть опасен. Надо иметь верных нам среди самих заговорщиков. Не ждать, когда бунтовщики ударят, а знать их планы заранее и направлять в нужное нам русло. Бояре тоже умеют думать. Значит, надо просчитывать их на два-три шага вперёд.

Богдан Матвеевич слушал, и на его лице медленно проступало понимание. Это была новая, чуждая ему философия сыска, где ты не теперь уже не только охотник, но и режиссёр.

- Не додумался до такого, государь.

- И я неправильно оценил ситуацию. Чувствовал, что Ирина ко мне холодна, но не допускал и мысли… - Она, говоришь, не в курсе всего?

- Её используют. Нашептали, что нужно просто наказать тебя через невесту. Она не знает о самом заговоре и его целях.

- Женская месть...— произношу с горечью. — Страшная сила. И порой крайне глупая. Она ведь не понимает последствий. Если меня уберут, то её саму точно не оставят в живых. Есть ведь и другие сёстры. Всегда найдётся кого использовать ещё.

Подхожу к камину и протягиваю руки к огню, но его тепло не может прогнать лёд, сковавший мою душу.

- Иди, Богдан Матвеевич. Будь неподалёку. Но ничего пока не предпринимай. Мне нужно всё обдумать.

Хитрово молча поклонился в пояс и вышел, оставив царя наедине с треском поленьев и нависшей над ним зимней стужей, которая грозила поглотить не только его, но и всё, что было им уже сделано. Государь остался один в тишине покоев. За окном выл ветер, словно предвещая беду. Ему нужно было найти выход. Слабый, едва заметный луч в этом царстве льда и предательства. И он должен был найти его до того, как забьёт полуденный колокол.

**** **** ****

За окнами Никиты Ивановича Одоевского метель разыгралась не на шутку. Ветер выл в печных трубах, засыпая снегом ставни и заставляя пламя свечей на столе нервно вздрагивать и отбрасывать длинные, пляшущие тени по стенам горницы. Было поздно, глухая ночь опустилась на Москву, но в этой комнате трое мужчин не думали о сне.

Настроение у собравшихся за столом былом напряжённым. Слишком многое для них стояло на кону, и все они понимали: нельзя допускать ни одного неверного шага.

- Завтра, — произнёс Семён Лукьянович Стрешнев, первым нарушая молчание. — После полудня иду к государю. Будет окончательный ответ. И он откажет. Я в этом уверен.

Фёдор Кузьмич Репнин, сидевший напротив, мрачно хмыкнул. На его лице отчётливо читался скепсис.

- С чего бы такая уверенность, Семён Лукьянович? Парень он хоть и молод, но не совсем же дурак. А если даже дурак, то окружение-то у него неглупое. Они ему все по полочкам разложат. Объяснят, что идти против патриарха и всей знати — себе дороже.

Стрешнев лишь усмехнулся на эти слова.

- Я его просчитал, Фёдор Кузьмич. Он молод да упрям. Всегда гнул свою линию и теперь попробует. Государь ведь помнит, как в прошлый раз верх взял. Думает, и сейчас так же выйдет. Не понимает, что теперь против него намного больше людей.

Репнин покачал головой, сжав в руке чарку.

- Надо учитывать все возможности. А если он захочет схитрить для вида? Согласится выслать Всеволожских и жениться на той, кого мы предложим?

- Здесь, брат мой, всё тоже продумано. Вместе с невестой, а ею будет родственница Ивана Андреевича Хованского, мы передадим ему и условия. Первое — поставить наших людей во главе всех силовых приказов. Второе — восстановить в полной мере права Боярской думы. Чтобы ни один указ без нашего одобрения не вышел. А затем понемногу, исподволь, мы его окончательно от власти отодвинем. Пусть свои книжки читает, да соколами балуется.

- Родственницу Хованского? — Репнин поморщился, словно почуяв дурной запах. — Тараруя? И почему такая честь этому пустобрёху, — не зря же его так прозвали. Неужели нельзя было из другого рода девицу найти?

- Фигура компромиссная, Фёдор Кузьмич. — Вступил в беседу Одоевский, до этого молча поглощавший здоровенный пирог. — Тараруй он, не спорю. Язык у гада подлинней лошадиного будет точно. Но сам должен понимать, — без него сейчас нам никак. Он собрал вокруг себя множество дворян, особенно из южных уездов. Обиженных, злых на царя за отмену поместного войска и крепостничества.

- А почему, собственно, без него нельзя? Силы у нас есть. — С интересом посмотрел Стрешнев на Никиту Ивановича.

- Есть, но лучше иметь больше, — холодно отрезал Одоевский. — Стрельцы Ромодановского — кость крепкая. А ещё регулярные полки могут успеть подойти. Нам нужна масса. А дворяне Хованского — это тысячи вооружённых бойцов со своими холопами.

- И что же дворяне вокруг этого хвастуна собрались? Чем их так прельстил? — не унимался Фёдор Кузьмич.

- Тем, что он из них, — ответил Никита Иванович. — А ещё языком своим поганым и привлёк. Наобещал им чуть ли не равенство с нами, боярами. Вольности всякие, земли, чины.

- И что мы позволим этим худородным выскочкам с нами сравняться? — нахмурился Стрешнев.

- Придётся, Семён Лукьянович, — голос Одоевского стал жёстким. — Самому неприятно, но иного выхода нет. Придётся дать им некоторые вольности. Но в главном мы не уступим. Местнический порядок будет полностью восстановлен. Всё вернётся на круги своя. По чести. По родовитости.

Наступила короткая пауза, где каждый казалось вновь обдумывал ситуацию.

- Так как завтра будем действовать? — спросил, наконец, Репнин.

Никита Иванович ответил решительно.

- Семён Лукьянович идёт с делегацией к государю и получает решение. Если будет отказ, то ты, Фёдор Кузьмич, немедленно посылаешь гонцов к нашим отрядам. Пусть идут на Кремль и блокируют все подходы. Я еду к Хованскому. Вместе с дворянским ополчением двигаемся на помощь. Все уже предупреждены и ждут только нашего знака.

- А патриарх? Ирина? — спросил Фёдор Кузьмич, перебирая в голове детали плана.

- Как и договаривались, Семён Лукьянович проконтролирует, — ответил Одоевский. — Патриарх Иосиф должен выйти к народу объявить, что Всеволожские околдовали государя, а люди добрые идут спасать Русь и веру православную.

- А с Иркой что? — не унимался Репнин.

- Она нам помогла с невестой на женской половине дворца, и теперь может помешать. Мало ли что болтать начнёт, когда всё утихомирится. Как власть получим, то уберём по-тихому.

Фёдор Кузьмич с облегчением кивнул, но тут же встрепенулся, словно вспомнив нечто крайне важное.

- А ещё с банком. Его надо захватывать раньше, чему туда припрутся эти худородцы из дворян. Кто знает этого Тараруя…

- Не твоя забота, Фёдор Кузьмич. — успокоил Одоевский. — Банк мы просто возьмём под охрану. Уже согласовали. Деньги с дворянами делим поровну, после того как свои вклады заберут наши ближние.

- Но тогда будут недовольные, — настаивал Репнин. — Как бы потом не начались новые столкновения.

- Для того нам и нужен Алексей живым, — мрачно пояснил Стрешнев. — Когда народ через год придёт за своими деньгами и ничего не получит, тогда мы и предъявим ему царя-обманщика. Затем и казним. Пока же пусть побудет под присмотром. Без власти и права голоса.

- Идея здравая, — одобрил Фёдор Кузьмич. — А то он и впрямь с ума сошёл, раздавая казну всякому сброду. По заслугам ему. Вот только...регулярные полки? Успеют подойти?

Одоевский снова покачал головой.

- Не успеют. Сугробы по пояс. Морозы. Больше недели нужно добираться. Кремль к этому времени будет уже наш.

- Никита Иванович, ты тоже думаешь, что Алексей не согласится уйти миром? — уточнил Репнин.

- Для нас, Фёдор Кузьмич, конечно, было бы проще без крови. Но я, как и Семён Лукьянович, думаю, что государь наш больно своенравен и горяч. Будет драться. Без крови не получится…

Одоевский отпил из своей чарки и с силой поставил её на стол.

- Ладно, братья. Поздно. Расходимся. Нужно выспаться. Завтра — день решающий.

Семён Лукьянович и Фёдор Кузьмич молча поднялись. Лица у всех были уставшими. Каждый, прощаясь, понимал, что будущий день изменит очень многое в их жизни. А за окном в это время по-прежнему выла метель, не предвещая ничего хорошего.