Он придумал миссис Хадсон

Глава 1

Он придумал миссис Хадсон

«Верен как сталь, прям как клинок»

Скелеты детства

Прекрасное местечко, этот городок Кроуборо, что в графстве Восточный Суссекс. Шафрановые, словно вышитые шелком холмы со всех сторон окружены изумрудными лесами и полянами, где когда-то, согласно преданиям, танцевали среди цветущего вереска и дрока развеселые эльфы. Самые старые деревья Ашдаунского леса все еще помнят яркие языческие праздники — с песнями, кострами, человеческими жертвоприношениями, дабы умилостивить древних и теперь уже полузабытых богов. Но после того как в XVIII веке известный меценат сэр Генри Фермор завещал очень большие деньги католической церкви и благотворительной школе — на благо «невежд и язычников», проживающих в Ротерфилде и в Кроуборо, местные жители стремительно и безоглядно сделались добрыми христианами, так что древние боги были вынуждены покинуть эти места.

Кроуборо находится на расстоянии 56 км от Лондона, но после того, как в 1868 году здесь была проведена железная дорога и построена станция прибытия, очаровательный городок, население которого побольшей части составляли шотландцы, получил статус курорта. После чего цены на землю взлетели до небес, началось строительство, и на сонных улочках, на которых еще совсем недавно можно было повстречаться со стадом коз или коров, появились толпы отдыхающих. Тем не менее Артур Конан Дойл любил свою маленькую Шотландию в Суссексе, как прозвали это местечко газетчики. Он ведь и сам родился в сердце Шотландии, в славном городе Эдинбурге и любил все, что связано с этой прекрасной страной, как любил свою Англию герой Конан Дойла сэр Найджел Лоринг. Артуру нравилась их с супругой просторная и удобная усадьба, носящая название «Уинделшем», которую он спроектировал сам таким образом, что получился не просто большой дом, где не стыдно принимать сразу уйму друзей, но и дом удобный, теплый, просторный, светлый с большими окнами и дверьми, открывающимися и в ту и в другую сторону. Как приятно было работать, сидя за добротным тяжелым письменным столом, попивая заботливо заваренный женой чай с ароматами трав, или парное молоко сладкое, с белой пушистой, словно облака, пенкой. Он любил лето, когда можно не кутаться в тяжелое пальто, а прямо от стола выйти в сад, потом на луг, в лес и гулять, гулять, гулять.... Любил часами бесцельно бродить по полям, наслаждаясь ароматами цветов, звоном цикад, свежей земляникой и нежным солнцем.

В Кроуборо Артур поселил одного из своих любимейших героев профессора Челленджера, уступив ему на время собственную усадьбу: «Картина в самом деле была дивная. Мягко поднимающаяся дорога привела нас как-никак на изрядную высоту. Мы находились, как узнали позже, приблизительно на семьсот футов выше уровня моря. Дом Челленджера стоял на крайнем выступе холма, и с южной стороны дома, где как раз расположен был кабинет, открывался широкий вид на долину в глубине ограниченную мягкими волнистыми очертаниями цепи холмов. Столб дыма, поднимавшийся из впадины между холмами, указывал местоположение Льюиса. Прямо перед намипростиралась цветущая долина с просторными зелеными площадками гольф-клубаКроуборо, и они кишели игроками. Немного подальше к югу мы видели залесною просекой часть железнодорожной линии, ведущей из Лондона в Брайтон,а под нами, в непосредственной близости, находился огороженный забором дворик, где стоял автомобиль, доставивший нас с вокзала»[1].

Гостеприимный дом Дойлов всегда был полон: дети, внуки, друзья, просто люди, любящие творчество знаменитого писателя. Приезжающие познакомиться с автором Шерлока Холмса и «Белого отряда» читатели всегда могли рассчитывать на самый доброжелательный прием. Навстречу к гостям выходил, а иногда и вылетал доброжелательный гигант, готовый распахнуть свои объятия и свое золотое сердце любому, кто просто приехал к нему поговорить о литературе. Несмотря на свои семьдесят лет, Артур находился в превосходной форме, прекрасно плавал, много ходил и до сих пор не отказывал себе в удовольствии побоксировать с друзьями, сыграть в гольф или совершить длительную конную прогулку.

Шесть лет назад Артур написал свою биографию, а до этого была еще автобиографическая повесть «Письма Старка Монро», закончившаяся смертью главного героя и его возлюбленной. В то время врачи как раз поставили жене Конан Дойла, Луизе, смертельный диагноз, и писатель нашел подобный выход приемлемым для своих героев. Быстро и без мучений.

Теперь он рассеянно листал обе книги, как другой пересматривал бы семейные альбомы, перед глазами возникали знакомые и любимые лица. Многие сочли его биографию насквозь фальшивой и даже местами приторной, но как человек викторианской Англии, Артур Конан Дойл запомнил раз и навсегда, что можно иметь стыдные или даже страшные тайны, но говорить о них ни в коем случае нельзя. Чтобы ни случилось, скелеты обязаны оставаться в своих шкафах, даже если их количество там превышает все мыслимые нормы, кости торчат из всех щелей, а черепа то и дело вываливаются, с громким стуком прокатываясь по лестнице, навстречу дорогим гостям. Биография — не исповедь, в ней можно только намекнуть на имеющуюся проблему, но упаси бог рассказать без утайки, что происходило в уважаемом семействе на самом деле.

Теперь, пролистывая эту книгу, Артур пытался посмотреть со стороны на своего главного героя, специально называя себя в третьем лице и пытаясь представить, что из написанного читатель сможет расшифровать, а что так и останется тайной за семью печатями. Времени оставалось мало, а он еще не успел сделать главного, собраться с мыслями и хотя бы снять покров тайны с предметов, не стоящих статуса «чрезвычайно секретно». Потому как если современные Артуру биографы уже наделали массу ошибок, чего же ждать от людей грядущего, у которых уже не будет возможности приехать в Кроуборо и поговорить с ушедшим в мир иной писателем. Разве что они прибегнут к столоверчению, но по своему опыту Конан Дойл отлично знал, как мало иногда могли поведать о себе явившиеся на сеанс духи. Так можно ли надеяться на то, что он сам сумеет, отринув все мыслимые и немыслимые преграды, явиться перед вызывающим его дух, чтобы ответить на вопросы?

Приходилось признать очевидное: в силу своего воспитания он, Артур Конан Дойл вдохновенно прожил книгу собственной жизни, но вот чтобы теперь изложить ее на бумагу… в этом деле возникали понятные трудности, которые в основном касались как раз неприличных тайн, которые можно было иметь, но нельзя разглашать. Вот ведь неудобная двойная мораль, но что поделаешь, когда ребенку с младых ногтей внушают что черное это белое, он и вырастает с этими понятиями.

Так, к примеру, недавно лишившаяся мужа женщина могла завести любовника, и окружающие, даже обнаруживая явные следы присутствия в ее доме мужчины, а временами и наблюдая сам предмет ее симпатий, считали за благо притвориться глухими и слепыми. Пока неприличная история вдовушки не всплывала на поверхность, или пока отношения не заканчивались браком. Можно было терпеть в доме горького пьяницу, избивающего жену и детей, но боже упаси бедной женщине признаться в своих злоключениях прилюдно! Освещенный церковью брак невозможно расторгнуть, и если муж все-таки не забьет бедняжку до смерти, а со временем возьмет себя в руки и остепенится, вырвавшееся много лет назад признание испортит им всю оставшуюся жизнь. Потому что и по прошествии тридцати лет его будут называть дебоширом и пьяницей, из-за чего благоверному будет сложно устроиться на работу, а ей станут сочувствовать, то и дело интересуясь, не взялся ли муж за старое.

В семье Дойла тоже был стыдный секрет, да и не один. Его отец Чарлз Алтамонт, инженер по профессии и художник по призванию, много лет пил горькую, причем до такой степени, что временами впадал в священную ярость, круша все, что подворачивалось ему под руку, словно отбиваясь от окруживших его врагов или, более вероятно, зеленых чертей.

Говорить о себе в третьем лице получалось отстраненно и нейтрально, словно повествуешь о другом человеке. Хотя Артуру больше нравилось повествование от первого лица. Возьмем для примера простодушного доктора Уотсона, который описывает приключения гениального сыщика настолько прямо и безыскусно, что читателя так и подмывает прыгнуть в книгу и показать незадачливому доктору, насколько тот ошибается и как не прав, что имея все возможности, не пытается даже лишний раз присмотреться к своему другу, понять его. Впрочем, все это сейчас не важно.

Артур опять обратился к лежащей перед ним рукописи, набело перепечатанной для него секретарем Вудом, и попробовал представить, что читает не о себе, а о незнакомом человеке, известном писателе, живущем где-то за тридевять земель, как он мог бы понять и осмыслить написанное? Итак, в биографии Конан Дойл представлял свою семью как род, известный в Англии без малого пятьсот лет. Конаны состояли в родстве с Бретонскими герцогами, в хронике «Король Иоанн» Шекспир пишет о Бретонском герцоге Артуре, которого Иоанн Безземельный вознамерился лишить наследства и даже приказал ослепить. Двоюродный дед Артура Конан Дойла Майкл Конан увлекался геральдикой и историей, именно он убедил родителей будущего писателя назвать внука Артуром в честь Бретонского герцога, которому симпатизировал.

Но не будем забегать слишком далеко вперед. Прадед Артура со стороны Дойлов торговал шелком и льном. Странный выбор для мужчины из рыцарского рода, наследственные земли которого располагались в Дублине, такому больше бы пошла карьера военного. Но после того, как во времена Реформации Дойлы как католики были изгнаны со своих земель и в одночасье утратили и поместья и доходы с них, приходилось как-то выживать.

Его сын Джон Дойл (дед Артура) слыл успешным художником, писавшим и картины, которые было не стыдно отправить на выставку или повесить в гостиную, и карикатуры, причем известность ему принесли именно они. За его шаржами и политическими карикатурами в магазинах выстраивались длинные очереди. Черно-белые жанровые сценки стоили сущие пустяки, зато и сметалась покупателями в мгновение ока, подобно тому, как в России покупали лубочные картинки. Подмастерья художников выкупали эти рисунки пачками, чтобы потом раскрашивать и продавать втридорога.

Уйдя из семьи, Джон Дойл поселился в Париже, где жил в счастливом браке с Марианной Конан. Майкл Конан, брат Марианны и двоюродный дед Артура, так же был художником и художественным критиком, в свободное время он занимался историей своего рода, и настанет время, когда именно он возьмет под свое крыло маленького Артура.

Писатель откинулся на спинку большого, покойного кресла и посмотрел в окно, где как раз в этот момент в ветвях копошились два проворных воробушка, должно быть, не поделивших какую-нибудь крошку или букашку. Дедушка Майкл — добрый волшебник, крестный и друг на все времена. Артур любил этого человека всю жизнь и горько переживал его утрату. Он писал своему старшему другу и покровителю, будучи еще маленьким мальчиком, потом учащимся иезуитской школы, студентом… Они почти не виделись в жизни, но зато всё знали друг о друге. И именно дедушка Майкл, точно добрый дух, сопровождал Артура в течение всей его жизни, незримо следуя за ним и готовый в любой момент подставить свое плечо.

Неудивительно, что в один прекрасный день Артур отблагодарит двоюродного дедушку, увековечив его в образе Майкрофта Холмса — человека наделенного дедуктивными способностями, превосходящими способности Шерлока, и опекающего младшего брата, все время находясь на расстояние от него.

Разумеется, Артур не раскрыл перед журналистами этой связи, но ищущий да обрящет.

И семья Конанов, и семья Дойлов зарабатывали, торгуя тканями, и неудивительно, что родители решили поженить своих детей. Две ирландские семьи на чужбине, кроме того, друзья, компаньоны и ревностные католики. Что может быть более правильного, чем породниться детьми? Что может быть желаннее для молодого человека, жениться на сестре своего друга и единомышленника, тем более, если девушка прекрасна и они любят друг друга.

У Джона и Марианны родилось семеро детей: пять сыновей и две дочери. Из них выжили четыре сына и одна дочь. Все мальчики Дойлы имели богатырское сложение, высокий рост, широкие плечи, огненный под стать шевелюрам темперамент. Все в этом семействе были рыжими. Головки детей сама природа щедро изукрасила всеми возможными оттенками рыжего: от светло-золотистого до почти каштанового. Все дети прекрасно рисовали и обладали музыкальным слухом. Старший сын Джеймс стал литератором, он писал исторические хроники, которые сам же потом и иллюстрировал, позже Артур будет зачитываться ими. Ричард стал карикатуристом и работал в юмористическом журнале «Панч», Генри пошел по стопам дядя Майкла и сделался художественным критиком, младший Чарлз Алтамонт (отец Артура) учился на архитектора и нашел себе службу в Эдинбурге.

По сравнению с Парижем и Лондоном, Эдинбург в равной степени благоухал как благородной стариной, так и вытекающими из импровизированных свалок и помоек нечистотами, нравы здесь были грубее, шутки пошлее. Дворцы и богатые дома в центре и непролазная грязь на окраинах.

«Никогда не позабыть ему своего первого Нового года, встречен­ного здесь: после тягучего торжественного чаепития и душеспаситель­ных бесед до самой полуночи весь Эдинбург вдруг как-то сразу встре­пенулся и ударился в такое отчаянное пьянство, что к двум часам ночи на улицах творилось что-то вроде ведьмовского шабаша, а в прихожей Макдональдов кружились в хороводе ватаги как из-под земли появив­шихся горцев. Чарльз, опасаясь, как бы чего не вышло, вызвался про­водить домой двух девушек. — Дружище, — обратился к нему его приятель мистер Маккарти, извлекая наполненную свинцом дубинку с таким невозмутимым ви­дом, словно подобный предмет такая же непременная деталь туалета, как, скажем, касторовая шляпа или узкие панталоны. — Дружище, возьми это, у меня есть еще одна.

— Ты предлагаешь мне воспользоваться этим? — Ну разумеется, дружище! Приласкаешь по черепушке всякого, кто к вам сунется, и, я уверен, девушки будут в безопасности»[2].

На первое время Чарлз снял себе жилье у ирландки вдовы Кэтрин Фоли, эта славная женщина сдавала комнаты и, непрестанно жалуясь на бедность и дороговизну, исправно оплачивала обучение своей дочери Мэри Джозефин Элизабет в элитном пансионе Парижа. Вернувшись домой, девушка повстречалась с Чарлзом, и молодые люди полюбили друг друга.

Конечно, вдова продолжала жаловаться на судьбу, отдавая единственную дочь замуж за не имеющего гроша за душой Чарлза. Впрочем, этот брак всех устраивал, жених был ирландцем, католиком, из древней и весьма уважаемой семьи, Мэри Фоли в не меньшей степени была помешана на истории своего рода, так что у жениха и невесты было много общего. Чарлз получил образование и уже имел должность. Во всяком случае, за комнаты платил регулярно, кроме того, был хорош собой, высокий и красивый, что позволяло предположить, что рано или поздно молодой архитектор добьется повышения по службе или, по крайней мере, хороших заказов. Мэри тоже была образованной девушкой, она не только покинула стены французского колежа с отличием, но и имела право преподавать, так что с голоду бы они в любом случае не померли. А в крайнем случае обратились бы за помощью к своей многочисленной родне.

Правда, никакого повышения Чарлз так и не получил, даже хуже, из-за постоянных неудач начал пить.

Артур горько вздохнул. Разговоры об отце всю жизнь были для него болезненны. Но что поделаешь, если уж решил перетряхивать старое белье, не следует останавливаться.

По меркам общества, семья жила бедно, почти нищенски, хотя с подобной формулировкой, пожалуй, не согласились бы рабочие в порту, дети из работных домов, или бедняки, к которым со временем будет наведываться доктор Артур Дойл, бедняки, которые не могли заплатить ему за визит даже ломаного гроша. Нет, нищета молодой семья Дойлов не шла ни в какое сравнение с нищетой этих людей. Чарльз и Мери Дойл всегда снимали квартиры минимум по 5-6 комнат, у них имелась прислуга, а как без прислуги, когда в семье за время брака один за другим родилось 8 детей, правда, двое умерли еще в младенчестве, но и с шестью хлопот полон рот. То есть они жили бедно по меркам класса к которому принадлежали: рояль в пыли, прислуга без десерта, да и вообще, ради посещения театра за неимением собственного экипажа приходилось пользоваться наемным, что уж говорить о том, чтобы достойно принять у себя гостей, тут на одни новые ливреи слугам пришлось бы раскошелиться. Тем не менее, все были сыты, прилично одеты, все, включая девочек, получили образование и профессии.

В свободное от работы время, Чарлз рисовал. Акварели были прекрасны, но покупателей на них в некультурном Эдинбурге не находилось. Да и как они могли найтись, если художник не ходил по салонам, не пытался свести знакомства с местной богемой, а просто сиднем сидел дома и время от времени дарил свои работы друзьям, надеясь, что в один из прекрасных дней, коньяк сам каким-то образом сдвинет с места лежачий камень, увлекая художника в спиртоворот безмятежного счастья.

Иногда все же Чарльзу перепадали заказы проиллюстрировать ту или иную книгу, но эта работа так и не сделалась регулярной, буквально от случая к случаю.

Во всех домах, где бы он ни жил, Артур возил с собой акварели отца, которые неизменно украшали стены, создавая ощущение присутствия родного и несправедливо обиженного человека. До сих пор он чувствовал вину перед этим, в сущности, неплохим и бесспорно очень талантливым художником, которого Артур так и не сумел спасти.

В дверь чуть слышно поскреблись, и жена, неслышно ступая по теплому пушистому ковру, прошла через комнату, поставив на мужний стол кружку с охлаждённым морсом. В часы, когда Артур работал, слугам и детям было строжайше запрещено мешать ему, а вот любимая женщина не мешала ни капельки. Сделав свое дело, Джин ласково взглянула на мужа и, заметив, что тот любуется ею, подошла и поцеловала его в щеку, после чего поспешно скрылась за дверью, оставив в кабинете нежный запах духов от Коти.

Проводив взглядом удаляющийся силуэт любимой, Артур продолжил свою работу.

Глава 2

Меж тем семья разрасталась, сначала на свет появилась Мэри Энн Конан (домашнее имя — Аннет, чтобы не называть ее Мэри, как мать, для дома крайне неудобно, когда двух людей зовут одинаково). Потом вторая девочка, которую не успели даже окрестить, третьим был Артур Игнатиус Конан. Будущий писатель появился на свет 22 мая 1859 года. Его крестным отцом пожелал стать двоюродный дед Майкл Конан.

Когда Артур пошел и начал бегать по всему дому, перед матерью встала непростая задача, как уберечь неразумное чадо от пьяного папаши, который в алкогольном бреду выкрикивал угрозы и вызывал на смертный бой невидимых, но грозных врагов. В такое время даже взрослому человеку было небезопасно попадаться под горячую руку двухметрового гиганта, способного одним ударом свалить быка. Но если взрослые это как раз понимали, как объяснить шустрому и стремящемуся проникнуть в отцовский кабинет, где так много всего интересного, мальчугану, что случаются моменты, когда к папочке лучше не подходить? Мери опасалась, что в припадке безумия Чарлз примет их крошечного сына за преследующего его злобного тролля или случайно наступит и раздавит ползающего под ногами малыша. И если маленькая, но умненькая Аннет при виде качающегося колосса предпочитала забиться в самый дальний угол, Артур словно специально норовил броситься навстречу и без того нетвердо стоящей на ногах громадине. После того, как добрый папочка в очередной раз чуть было не зашиб сунувшегося ему под ноги ребенка, Мэри не выдержала и отвезла сына к своей подруге Мэри Бартон[1]. Артуру в то время было всего четыре года.

Может показаться, что произошло нечто страшное, при живых родителях ребенка отдают в другую семью, но в те времена это воспринималось как нечто само собой разумеющееся. Семьи в викторианской Англии были большими, и не справляющиеся родители зачастую распределяли своих детей по семьям родственников. Причем происходило это не только потому, что малышей было элементарно нечем кормить, богатые родственники обещали заботиться о ребенке, дать ему образование и в дальнейшем помочь найти службу, а то и завещать капитал. Но Мэри Бартон не находилась в родстве с Дойлами, и молодая семья, несмотря на свою «страшную нищету», вполне могла прокормить двоих детей. Так что отправка сына в другую семью, тоже была стыдной тайной. Родственники знали, что таким образом Мэри спасает своему сыну жизнь, оставаясь при этом вместе с семилетней дочерью и человеком, могущим накинуться на них в любой момент. Казалось бы, зачем так рисковать, она могла бросить мужа и найти приют у матери или в Париже у нежно любившего ее брата, но в том то и дело, что развод был запрещен, и беглянку могли в любой момент вернуть к мужу. Но тогда ее репутация и репутация ее детей оставались бы загубленными раз и навсегда. Поэтому Мэри решила спасти хотя бы сына.

Артуру даже понравилось, когда мама посадила его в кэб, и вместе они поехали к ее подруге миссис Бартон, ему было приятно пить чай и есть джем прямо из вазочки. Он не слушал, о чем говорили между собой взрослые, а потом пришел пушистый серый кот, и мальчик спустился к нему под стол, пытаясь угостить нового друга вареньем.

Когда же мама начала прощаться и лакей помог ей надеть пальто и калоши, Артур стоял какое-то время, ожидая, когда его тоже оденут, но вместо этого мама обняла его и попросила быть хорошим мальчиком и слушаться миссис Бартон. Теперь он и сам припомнил, что дома она много раз говорила о том, что теперь Артур будет жить у Мэри Бартон и что так нужно.

Наконец осознав, что все это не шутка и мама собирается уехать без него, он бросился за ней, хватаясь за юбку и вопя на весь дом. Мальчика тут же оттащили, и мама быстро выскользнула за дверь, которую тут же закрыли, чуть было не прищемив край подола. Служанка взяла Артура за руку и подвела к окну, где мальчик, забравшись на танкетку, увидел, как мама садится в привезший их кэб. Он начал кричать и махать ей, мама послала воздушный поцелуй, кэбмен открыл перед ней дверь, опустил ступеньку, помог подняться и, не обращая внимания на беснующегося в окне малыша, аккуратно закрыл дверь за своей пассажиркой. Кэб тронулся. Артур остался совсем один, даже кот ушел куда-то по своим кошачьим делам, неожиданно перед мальчиком возникла миссис Бартон.

— Мэри говорила, ты хочешь быть путешественником. Поехать в дальние страны, оказаться в джунглях, — начала она колдовским шёпотом, так что Артур перестал вопить и невольно начал прислушиваться, — а могу ли я спросить, отважный путешественник боится змей?

Артур смотрел в прозрачные глаза Мэри Бартон, не понимая, какого ответа от него хотят.

— Путешественник и естествоиспытатель не должен бояться змей, я ведь права?

— Я не боюсь змей. Я люблю змей, — прошептал Артур, и тут произошло то, чего он никак не ожидал: миссис Бартон запустила руку к себе в карман и вдруг извлекла оттуда серую змею с длинным тонким язычком и желтыми глазками бусинками.

— Это живая змея? — очарованно Артур смотрел на рептилию, боясь, что это просто сон, не может быть такого, чтобы в кармане у дамы жила самая настоящая змеюка, да и карманов на платьях у дам он до сих пор ни разу не видел, их носила только Мэри.

— Хочешь ее погладить? — спросила миссис Бартон.

— А можно? — Артур протянул руку и дотронулся до прохладной спинки.

— Хочешь подержать в руках? — продолжала колдовским шепотом Мэри.

Артур часто закивал, понимая, что уже весь во власти этой удивительной женщины и ее змеи.

— Держи нежно, не сделай ей больно и ни в коем случае не гладь против роста чешуек. — Нежная змейка скользнула в горячие ладони мальчика. Это было приятно — гладить упругое тельце, ощущая как змея продолжает изучать его, то дотрагиваясь до кожи нежным язычком, то вдруг пытаясь сползти на пол.

Вместе с миссис Бартон Артур прошел в зверинец, и хозяйка показала, где живет змея, чтобы мальчик мог сам положить ее в прозрачный аквариум, в котором росло словно уменьшенное колдовской силой ветвистое дерево. Не ребенок дерева — саженец, а самое настоящее дерево с толстыми узловатым ветвями, морщинистой корой и массой крохотных, точно ювелирные украшения, листочков. Артуру показалось, что точно такой дуб он видел на акварели своего дяди, только там был огромный дуб, под которым благородный рыцарь прощался со своей дамой сердца. Это же дерево было старое и мудрое, и одновременно с тем крохотное. Змея скользнула на желтый песок и скрылась за каменной горкой. Аквариум змеи стоял ближе всего к камину, и внутри было тепло.

Кроме змеи в доме миссис Бартон жили и другие необычные питомцы, большие ящерицы, яркие попугаи, перед сном Артур вместе с детьми миссис Бартон кормил зверей и подливал воду в их поилки, перед сном миссис Бартон или кто-нибудь из ее старших детей читал ему сказки.

Шустрый и веселый Артур — рыжий как все Дойлы — очень понравился всем членам семьи миссис Бартон. Там он прожил до восьмилетнего возраста, после чего был ненадолго возвращен в отчий дом, чтобы собраться в новое путешествие, на этот раз в школу.

За эти четыре года мать регулярно навещала Артура. Мэри не просто хорошо знала историю своей семьи и семьи своего мужа, она являлась великолепной рассказчицей. Так что, если Артур и был лишен домашнего очага, мама сделала все возможное для того, чтобы сын полюбил историю и книги. «Я часто слышал от нее (и убежден, что она действительно так думает), что она скорее бы согласилась видеть любого из нас в гробу, чем узнать, что он совершил бесчестный поступок», — именно так и не иначе Мэри Дойл прививала добродетели своему вынужденному проживать отдельно от нее сыну. И он клялся жить честно, не предавать, не врать, чтобы быть достойным своих героических предков. А как же иначе?

В дом к Мэри Бартон часто заходил ее брат Джон Хилл Бартон, секретарь тюремного совета и историк. От него, замирая от страха и восторга, маленький Артур узнавал о преступниках и преступлениях, пытаясь угадать по оставленным скудным следам, где и как следствие станет искать злодея. Вместе с сыном Хилла Уильямом, Артур играл в преступников и сыщиков, мечтая распутать самое настоящее преступление или хотя бы найти труп.

Именно такие сорванцы в дальнейшем составят агентурную сеть Шерлока Холмса. Мальчишки, способные проникнуть куда угодно и заметить то, на что взрослые не обратят внимания. А еще они ждали весточки от двоюродного деда Артура Майкла, который недавно посетил выставку восковых фигур знаменитых преступников прошлого и обещал походатайствовать, чтобы родители сводили мальчиков, когда выставка доберется, наконец, до Эдинбурга.

С Уильямом Бартоном Артура связывала многолетняя дружба, хотя последние годы они больше переписывались, нежели встречались.

Когда Артуру Дойлу исполнилось шесть лет, он написал свою первую книгу, иллюстрации к которой выполнил карандашом в лучших традициях своей семьи. Это была история о знаменитом путешественнике и тигре (первый подход к историям о профессоре Челленджере). Артур вообще зачитывался рассказами об открывателях новых земель, представляя себя на месте героев и мечтая поскорее вырасти, чтобы отправиться в самое настоящее кругосветное путешествие, где он, без сомнения, отыщет свой собственный затерянный мир. К сожалению, история оборвалась, когда тигр сожрал путешественника, и Артур, как ни старался, так и не смог отыскать для своего героя приличного выхода из патовой ситуации, так что сериала не получилось.

К школе Артура готовила Мэри Бартон, которая с 1869 года являлась членом совета директоров эдинбургского института Хэриота-Уатта, ее стараниями в высшие учебные заведения начали принимать женщин. Высочайший пост, который могла занимать дама в то время, когда женщинам едва начали предоставлять право получать профессию сестер милосердия или воспитательниц для малышей. Артур был еще совсем крохой, но он не мог не впитывать все то хорошее, что исходило от этой удивительной женщины, не случайно в его повести «За городом» появляются такие слова: «Те женщины, которые работают из-за куска хлеба, — жалкие создания: они бедны, не солидарны между собой, робки и принимают, как милостыню, то, что должны бы требовать по праву. Вот почему женский вопрос не предлагают с большею настойчивостью обществу; если бы крик об удовлетворении их требований был так же громок, как велика их обида, то он раздался бы по всему свету и заглушил собою все другие крики». — Последние слова Конан Дойл прочел по газетной вырезке, кивнув пожелтевшей от времени бумаге. Все так, все правильно. Если женщины владеют недвижимостью, а так же наследуют предприятия, которыми прежде владели их отцы и мужья, если они учатся, путешествуют и честно платят налоги в казну, как можно лишать этих полезных членов общества права участия в голосовании? Не важно, что в последнее время он все чаще встречает нелепые обвинения в своей старорежимности и нежелании предоставлять женщинам равные с мужчинами права, все это оттого, что обвиняя, оппоненты зачастую путают автора и его персонажей. Но только разве это объяснишь тем, кто не желает слушать. Но, если Дойл снисходительно старался не обращать внимания на недалеких современников, у людей грядущего, начинающих свою жизнь, может быть, одновременно с его правнуками, будут ведь и правнуки, у этих людей не должно было сложиться извращенное представление о писателе Конан Дойле.

Когда его не станет, все собранные материалы будут переданы сыну Адриану, который позаботится об их сохранности[2].

В школе, в которой преподавала Мэри Бартон, она считала нецелесообразным обучать мальчиков и девочек по разным программам, и именно ей Артур был обязан уже тем, что научился готовить, стирать, убирать дом, и чинить вещи. С одной стороны, к чему заставлять мальчиков вязать или штопать носки, но если это умение вряд ли пригодится ребенку, окруженному любящей семьей и готовыми прийти на помощь слугами, в жизни Артура Конан Дойла наступит полоса, когда все эти навыки сделаются для него самой настоящей необходимостью.

Пока Артур находился в доме Мэри Бартон, у него родилась сестренка Лотта. Вот только Артура родители не спешили хотя бы познакомить с малышкой, Мэри довольно часто навещала своего мальчика, часами сидя с ним в гостиной Бартонов и рассказывая истории о рыцарях и прекрасных дамах. Все эти истории были подлинными, кроме того, они так или иначе касались членов семьи, а значит, имели прямое отношение к Артуру, и это было интересно. Благодаря матери, в восемь лет Артур уже стал знатоком геральдики и мог не только вспомнить, кому принадлежит тот или иной герб, но и правильно описать его.

«— Дай мне геральдическое описание этого щита!

Мальчуган отвечает тотчас, на одном дыхании, как хорошо зазубренную таблицу умножения.

— Серебро, — говорит он, — зубчатая лазурная перевязь меж двух оленьих голов.

— И это герб...

— Нидхема, мамочка.

— Ну, прекрасно! А теперь этот.

— Червлень, — говорит мальчик, — шеврон между десятью пятили-стниками, — он замялся, а затем уверенно затараторил, — десять пяти-листников, четыре и два в верхней части серебряные.

— Да. И это герб...

— Барклаи, мамочка.

— А теперь этот, и, пожалуйста, подумай, прежде чем ответить.

— Золото, — твердо сказал мальчик, — на перевязи червленью звезда между... между...

Наступила зловещая тишина.

— Артур, опять! Что ты говоришь?

— Нет, это не просто звезда! У нее шесть концов; это лучистая звезда! — Мальчик от усердия даже запрыгал на каменном полу. — Мамочка, пожалуйста, можно еще раз: золото, на червленой пере­вязи, лучистая звезда меж двух серебряных полумесяцев.

— То-то же! И это герб...

— Томаса Скотта из Нурли, мамочка.

— Томаса Скотта из Нурли. Твоего двоюродного дедушки, мой мальчик. Не забывай об этом»[3].

Проводив маменьку до кэба и попив перед сном молока с печеньем, мальчик грезил, как однажды в лучшем мире он встретится со своими легендарными предками — благородными рыцарями, и вместе они совершат подвиги во славу Родины, королевы и прекрасных дам.

Когда наконец Артура забрали домой, он уже был полностью подготовлен к школе, и оставалось лишь купить ему подходящую одежду, обувь, а также все необходимое для начала учебы. В это время дома его мама произвела на свет еще одну девочку — Констанцию Эйми Монику. Дома ее будут называть Конни.

В Эдинбургской начальной школе для мальчиков, Артур сразу же столкнулся с атмосферой жестокой муштры, за любое нарушение дисциплины жестоко пороли, а если учесть, что Артур и сам был задирой и то и дело дрался с другими мальчиками, не удивительно, что он ходил весь в синяках.

Школьные годы

На семейном совете было решено, что когда Артур вырастет, он станет архитектором, как его отец. Люди всегда будут строить и ремонтировать свои дома, это востребованная профессия, не то, что писательство или карьера знаменитого путешественника. Путешественников много, а знаменитым еще нужно стать. В школе ему предстояло ознакомиться с арифметикой — главная дисциплина будущего инженера, кроме того, там преподавали географию, историю, а так же ученики писали сочинения, диктанты и разучивали наизусть стихи. Вполне достаточно для подготовки в колледж или закрытую школу.

И тут же буквально с первых дней обучения выяснилось, что будущий инженер вообще ничего не смыслит в математике и точных науках. Он с радостью углублялся в историю Англии, в древних временах у Артура было множество знакомых и друзей, с увлечением изучал географию — самое то для путешественника и открывателя затерянных миров. Всегда же нужно знать, какие уже страны открытые, а какие только ждут, когда их нанесут на карту.

По дороге из школы мальчик подолгу гулял совсем один, сочиняя длинный приключенческий роман о путешествиях, знаменитых охотниках и индейцах. Правда, переложить его на бумагу не хватило времени и терпения, но да ничего, жизнь длинная, на все хватит времени. Когда-нибудь, он осуществит свои детские мечты, буквально одну за другой, и не будет, как большинство других писателей выдумывать картины экзотической природы, а просто станет вспоминать их, снова и снова оказываясь в волшебной стране детства, воссоздавая бережно сохраненные в памяти ощущения и перекладывая их на бумагу. Тогда он узнает, как же порой трудно извлечь из души яркую, живую, трепещущую тонкими крылышками бабочку воспоминания, чтобы, не повредив ей, не стряхнув драгоценной пыльцы, пересадить красавицу в книгу, где она будет резвиться перед читателем. Вот настоящее мастерство перенести чувственный образ из прошлого в настоящее, а из него в грядущее.

«На темных стволах пламенели яркие орхидеи и поражающие своей окраской лишайники, а когда случайный луч солнца падал на золотую алламанду, пунцовые звезды жаксонии или густо-синие гроздья ипомеи, казалось, что так бывает только в сказке. Все живое в этих дремучих лесах тянется вверх, к свету, ибо без него — смерть. Каждый побег, даже самый слабенький, пробивается все выше и выше, заплетаясь вокруг своих более сильных и более рослых собратьев. Ползучие растения достигают здесь чудовищных размеров, а те, которым будто и не положено виться, волей-неволей постигают это искусство, лишь бы вырваться из густого мрака. Я видел, например, как обыкновенная крапива, жасмин и даже пальма яситара оплетали стволы кедров, пробираясь к самым их вершинам.

Внизу, под величественными сводами зелени, не было слышно ни шороха, ни писка, но где-то высоко у нас над головой шло непрестанное движение. Там в лучах солнца ютился целый мир змей, обезьян, птиц и ленивцев, которые, вероятно, с изумлением взирали на крохотные человеческие фигурки, пробирающиеся внизу, на самом дне этой наполненной таинственным сумраком бездны.

На рассвете и при заходе солнца лесная чаща оглашалась дружным воем обезьян-ревунов и пронзительным щебетом длиннохвостых попугаев, но в знойные часы мы слышали лишь жужжание насекомых, напоминающее отдаленный шум прибоя, и больше ничего... Ничто не нарушало торжественного величия этой колоннады стволов, уходящих вершинами во тьму, которая нависала над нами. Только раз в густой тени под деревьями неуклюже проковылял какой-то косолапый зверь — не то муравьед, не то медведь. Это был единственный признак того, что в лесах Амазонки живое передвигается и по земле»[4].

Но если с литературой и рисованием у юного Дойла все было более чем хорошо, с математикой он не то что не дружил, а вообще не продвинулся дальше элементарного сложения и вычитания. Человека настолько ненавидящего и главное, непонимающего элементарную арифметику всю жизнь будут обманывать слуги и торговцы. Он может передать лишнего, покупая тот или иной товар, впрочем, со всем этим можно жить не ощущая особенного неудобства, в конце концов, не все имеют склонности к точным наукам, а Артур самым явным образом демонстрировал склад характера человека с гуманитарными наклонностями. Но если художник или поэт вполне могли обойтись без знаний умножения и без теоремы Пифагора, как с такими недостатками можно думать о карьере инженера? Все это, разумеется, учителя много раз высказывали Мэри Дойл, утешая ее тем, что не всем же быть архитекторами, и в отличие от одноклассников, ее Артур много и с увлечением рисовал и все время читал, отчего в городской библиотеке его видели чаще, чем где бы то ни было еще.

В школе рисунки Дойла неизменно хвалили, но когда мальчик приносил их домой, отец только и мог что пожимать плечами: детский лепет, непрофессионально.

Заходя в кабинет отца, Артур с восхищением всматривался в его акварели, удивительные, страшные, загадочные, на этих картинах перед мальчиком разворачивался целый мир чертей и привидений, грешников и сказочников, его дядя Ричард, иллюстрирующий «Панч» имел что-то вроде собственного герба в виде резвящихся фей, которых тот регулярно наблюдал в собственном саду. Вот бы поехать в гости к дяди Ричарду и познакомиться с самыми настоящими феями.

[1] Книгу о Мэри Бартон написала английская писательница Элизабет Гаскелл, по ней снят одноименный фильм.

[2] Адриан Конан Дойл — написал биографии своего отца «Истинный Конан Дойл», которая признается историками самой нечестной и неоткровенной книгой об Артуре Конан Дойле.

[3] Дж. Д. Карр «Жизнь сэра Артура Конан Дойла».

[4] Артур Конан Дойл. Затерянный мир

Глава 3

В центре Эдинбурга лучше не зевать, не то непременно попадешь под лошадь. В таком шуме и пыли феи не живут, нежные и ранимые, они попрятались от людей в горах и лесах, в заброшенных неухоженных садах, когда-нибудь Артур лично познакомится с феями, и вместе с дядей они будут рисовать их с натуры.

В 1920 году Конан Дойл с удивлением и восторгом обнаружит в газетах фотографии заснятых на камеру фей и примется за самое настоящее расследование.

«Есть целый народец, который может быть столь же многочисленным, как и человеческий род, который ведёт свою собственную жизнь и отделён от нас неким различием в вибрациях». Написал он об истории Элси и Френсис, девочек-подростков, которым удалось заснять самых настоящих фей.

Артур блаженно улыбнулся, перескакивая через много лет в то удивительное время, когда он носился по всему Лондону с пачкой присланных ему фотографий и даже рассылал оные знакомым экспертам. Ненавидящий медиумов и всегда готовый обличать их, Гудини в этот раз, почему-то не ответил на письмо, зато другой эксперт, профессиональный фотограф Генри Стеллинг прислал весьма оптимистичный ответ: «Снимки сделаны на открытом воздухе при одной и той же выдержке. Во всех волшебных фигурах видно движение и нет следов студийной работы с использованием бумажных моделей, затемнённого фона, раскрашенных фигурок и тому подобного. Считаю обе фотографии подлинными». Правда, другие эксперты ответили не столь категорично, но да главное же не техническая экспертиза, а подлинное чувство, а он, Артур Конан Дойл, моментально уверовал в пришествие фей и от всего сердца благодарил их за это. Да, в мире еще так много прекрасных тайн, так много, но уже…

Когда Артуру исполнилось девять лет, умер его дедушка, художник Джон Дойл. В семье даже не сочли нужным скрывать, что беднягу доконала выпивка. После этого над домом Артура повисло тяжелое предчувствие. Из разговоров взрослых Артур и Аннет поняли, что отец очень похож на деда и скорее всего кончит столь же печально — сопьется и умрет. Понимая, что вряд ли муж продержится на службе еще хотя бы год, кому нужен пьяница и прогульщик, мать начала сдавать комнаты жильцам, после чего семье пришлось сильно уплотниться, а по дому днем и ночью бродили чужие люди. Они грелись у камина в гостиной, нетерпеливо дергали шнурок, подзывая служанку, чужие люди могли заявиться домой за полночь, когда семья уже видела десятые сны, или собирались на службу рано утром, отчего Артур просыпался от запаха свежеприготовленной яичницы с беконом.

В это непростое время наш герой встретился с девочкой, в которую влюбился с первого взгляда.

Артур закрыл глаза, вспоминая хорошенькое личико в обрамлении кудряшек. Критики часто ругали Конан Дойла за то, что в его произведениях мало внимания уделяется женским образам, но, наверное, они просто не читали «Великой тени». Там ему удалось написать дивный портрет маленькой Эди, свидетельство нежной детской любви, такой, какая она случается без прикрас, и которую он пронес в своем сердце через всю жизнь: «Она всегда смотрела так, словно видела пред собою что-то необыкновенное, смотрела, мечтательно полураскрыв губы; но когда я становился позади нее, чтоб увидеть то, на что она смотрит, то не видел ничего, кроме овечьего корыта, кучи навоза или штанов моего отца, которые сушились на бельевой веревке». Артуру было приятно получать письма читателей, в которых те пытались догадаться, откуда в произведениях Конан Дойла взялся тот или иной персонаж. Про Эди говорили, что она, возможно, была его кузиной, как это сказано в книге, или что родители Эди снимали комнату в квартире Дойлов. А, пусть гадают. Артур махнул рукой, представляя, как с этим самым вопросом после будут обращаться к его сыну. Ему-то откуда знать, что происходило с его отцом в возрасте всего-то десять лет?

В «Великой тени» повзрослевший герой, желая признаться Эди в любви, произносит следующее: «В моем чувстве к ней страха было столько же, сколько любви, и она поняла, что я боюсь ее, задолго до того, как узнала, что я ее люблю. Мне было невыносимо тяжко находиться далеко от нее, но когда я был с нею, я все время изнывал от страха, что своей неуклюжей болтовней могу ей наскучить или обидеть ее. Если бы я знал больше женщин, я, вероятно, испытал бы меньше боли».

Впрочем, если позволять мысли делать то, что она хочет, она заведет и не в такие дали. Теперь же ему снова следовало вернуться к тому времени, когда знаменитый писатель еще был маленьким мальчиком, в квартире которого поселились посторонние люди, а его самого не сегодня-завтра отправят в закрытую школу, где он долгие месяцы не будет иметь возможности снова увидеть своих родных и обнять их.

Когда-то Чарльз Дойл точно так же снимал комнаты у матери Мэри, но потом они жили своим домом и думали, что год за годом их благосостояние будет увеличиваться и семья расти.

Жильцы — это не просто чужие люди, мимо чужих можно пройти посвистывая, нет, жильцы это пришельцы и захватчики, которые на законном основании занимают твою территорию. Так что уже невозможно скрыть стыдную тайну семьи — пьяницу и дебошира, по которому дурдом плачет; Артуру было сложно согласиться с подобным положением дел, но с другой стороны, что он мог с этим поделать? Только скрепить свое сердце и делать то, что должен, и будь что будет.

«…тяжесть в моем сердце росла по мере того, как я отдалялся от моей матери; ребенок в этом возрасте всегда заявляет, будто ему не нужна материнская нежность, но до чего же грустно ему, когда он произносит эти слова![1]»

Жильцам требовалось дополнительное место, и осенью 1868 года Артура отдают в иезуитскую школу Стоунихерст в графстве Ланкашир, сначала в ее отделение для подготовишек Ходдер, названное так в честь протекавшей рядом реки.

Школа занимала красивейшее здание, похожее на средневековый замок, с огромной библиотекой и обсерваторией, когда-то это было родовое гнездо большого семейства, потом усадьбу перестроили и в ней открыли школу для мальчиков. Прежние владельцы жили здесь, любили, умирали, а может быть, пытали в подвале несчастных узников или даже замуровывали бедняг в стены, чтобы души безвинно замученных вечно бродили по холодным неотапливаемым коридорам и спальням, звеня цепями и завывая: «у-у-у…» Очаровательное местечко.

Впечатлительным, склонным к занятиям литературой детям очень полезно жить в таких домах, дающих простор для фантазии. Цепкая память Артура Конан Дойла позволила ему в его писательской деятельности воспользоваться многими местами, где он когда-либо находился, вот и милейший Стоунихерст в один из дней обернется мрачным Баскервиль-холлом. В ход пойдут и тисовая аллея, и заброшенный карьер, и торфяник… Все эти сокровища будут храниться в его большом и добром сердце, чтобы в один прекрасный день перетечь на бумагу.

В этом замке Артур зачитывался своим любимым романом «Айвенго» Вальтера Скотта, книгу он читал в подлиннике, знания французского, который он получил от Мэри Бартон и мамы, ему хватало. Холодные спальни, для того чтобы согреться в которых, было необходимо укутаться во все одеяла, а еще лучше лечь, вообще не раздеваясь, но этого, разумеется, не позволялось. Мало того, несколько раз за ночь в комнаты воспитанников заходил надзиратель, в обязанности которого входило наблюдать за тем, чтобы учащиеся не разговаривали, не читали в постели и держали руки на одеяле.

В школе преподавали латинский и греческий, предполагалось, что выпускники будут в дальнейшем обучаться на богословов. Ко всему прочему это было очень престижное и дорогое место: 50 фунтов в год. Проэкзаменовав мальчика и поговорив с ним на разные темы, директор школы попросил Мэри пройти в его кабинет и предложил следующий план: они готовы взять Артура Дойла и обучать его совершенно бесплатно, с тем что в дальнейшем он сделается священником. Конечно, это предложение выглядело заманчиво, так как «будущий инженер» до сих пор не ладил с арифметикой, а священникам и богословам в их служение цифры не очень нужны. Зато эта профессия уважаема и более чем востребована. Но Мэри тут же взяла себя в руки и отказалась от лестного предложения. Если отучившись в Ходдере, мальчик сам решит, что желает принять сан, к предложению еще можно будет вернуться, пока же она написала дедушке Майклу, а заодно и остальным родственникам, прося им помочь оплатить школу для ее старшего сына. С мира по нитке — нищему кафтан.

В назначенный день одетого в новый дорожный костюм Артура проводили на вокзал, помогли занести в вагон тяжелый чемодан, чмокнули в щечку и, вручив билет в один конец и новую книжку, пожелали хорошего пути. Десятилетний мальчик впервые в жизни ехал совсем один, боясь заснуть и пропустить свою станцию, или вдруг не найти там встречающего. А ведь он так мечтал о путешествиях и приключениях, и вот, когда они начались, маленький Дойл плакал, стараясь глядеть в окно и боясь лишний раз встретиться взглядом с кем-нибудь из пассажиров — что они подумают.

В то время казалось обычным делом отправлять детей и в более дальние края, подумаешь, графство Ланкашир, были случаи, когда детей сажали на пароход в Африке или Индии, и они несколько дней плыли совсем одни в Европу. Так что Артур, можно сказать, еще неплохо отделался.

Первая же трапеза на новом месте показалась непривычно скудной, никак не сравнить с едой в родном доме. Артур оглядывал огромную, продуваемую со всех сторон столовую с длинными столами, за которыми сидели учащиеся. Каждый класс за своим столом. Строгие надзиратели наблюдали за тем, чтобы молодые люди не хватали куски, а вели себя чинно и благородно. Сначала на стол принесли поднос с хлебом, всем разрешили взять по два куска, поваренок с большой миской, шустрил вокруг столов, раскладывая кубики масла, по кусочку на человека. Не пришел к столу — твоя проблема. На обед по случаю праздника — начала учебного года — подали картошку, в остальные дни учащихся кормили кашами. В это время на дальнем конце столовой, там, где располагались мальчики переходного класса, послышалось шевеление, и четверо старшеклассников по 12 лет, чинно поднявшись, отправились на кухню помогать сервировать столы. Из кухонного помещения они появились, неся по две глиняных кружки в каждой руке. Сначала обслужили свой стол, а потом принесли напитки остальным.

— Это что? — спросил Артур, принюхиваясь к сомнительно пенящемуся пойлу.

— Не видишь, пиво, — толкнул его локтем сидящий рядом мальчик с белой челкой.

— Пива тут только понюхать, вам салагам большего и не полагается, — скривился в глумливой улыбке дежурный.

— Себе небось чистого нацедили, — с завистью пробурчал мальчик со стола второгодок. — Ничего, на следующий год, мы тоже будем дежурить. Тогда посмотрим, кому достанется ПИВО, а кому ослиная моча.

— На следующий год, балда, я уже в Стоунихерсте, а на счет мочи, спасибо, что предупредил. Год только начался, отоварю.

Разбавленное пиво, разбавленное молоко, каша на воде, хлеб, время от времени яйца, совсем редко рыба, и при вообще без сладкого. Когда после Артур оказался в Стоунихерсте, и в первый день ему предложили настоящее пиво и немного ликера… о-о-о, почувствуйте разницу! Ему сразу понравилось на новом месте.

«Под сдвоенными башенками Стонихерста, возвышающимися на местности, удаленной от городов и железнодорожных станций, отцы-иезуиты поддерживали строжайшую дисциплину. Академические успехи вознаграждались "добрым" завтраком или ужином в зале с мраморными полами и галереей для музыкантов. За провинности наказывали при помощи увесистой плоской резинки, прозванной Толлей, от которой руки синели и вспухали чуть ли не вдвое. Но в письмах домой Артур ни разу и словом не обмолвился о наказаниях — это, сжав зубы, таил он в себе»[2].

Видя, что новый ученик то и дело дерется, наставники пригласили его изучать бокс, и Артур влюбился в этот вид спорта. Травмы его не пугали, постоянно разбитые коленки, синяки под глазами, разбитая голова, все заживало на юном Дойле как на собаке, отлежится лазарете с книжкой и уже снова в строю. Здоровье богатырское, сердце, легкие — все в норме. Чего еще желать.

Несмотря на то, что теперь Артур жил в интернате, учиться ему нравилась, можно было много гулять, удить рыбу, заниматься спортом. С первого взгляда юный Дойл влюбился в крикет, но в самый первый год на крикетное поле его допускали только как зрителя. Летом дети много времени проводили в воде, Артур прекрасно плавал, кроме того, играли в футбол на открытом воздухе. Зимой вся школа дружно вставала на коньки, футбольные команды переформировывались в хоккейные. Он писал длинные письма маме, много читал и потом пересказывал прочитанное друзьям. За это, мальчики угощали его привезенными из дома сластями — первые гонорары Артуру понравились, и он заливался соловьем. Когда же заканчивались прочитанные рассказы, Дойл сходу брался рассказывать все, что приходило в голову. Это были истории с продолжениями, с хитросплетениями интриг, приключениями и опасностями на каждом шагу.

В Ходдере Артур встретился с самой настоящей загадкой: удивительный мальчик по фамилии Мориарти, ученик, делавший большие успехи в математике, не просто невзлюбил Дойла, а всячески старался насолить ему, то и дело перебегая дорогу, хотел ли Артур взять какую-то книгу в библиотеке, коварный Мориарти успевал забрать ее до него, Артур находил друзей, но злой гений Мориарти тут же очаровывал их, делая чуть ли не своими рабами, но самое удивительное, что он умудрялся одновременно находиться везде, во всяком случае, одновременно в двух местах. Что наводило на мысль о каких-то особенных способностях мерзавца или о связи последнего с нечистой силой. Загадка разрешилась неожиданно быстро, оказалось, что в школе находятся два Мориарти, причем один ирландец, а другой итальянец, старший уже учился в Стоунихерсте, а младший поступил на обучение на год раньше Дойла. Придет время, и Артур вспомнит эти погони за злобным призраком и воздаст должное давнему противнику, превратив того в гения криминального мира.

«Он происходит из хорошей семьи, получил блестящее образование и от природы наделён феноменальными математическими способностями. Когда ему исполнился 21 год, он написал трактат о биноме Ньютона, завоевавший ему европейскую известность. После этого он получил кафедру математики в одном из наших провинциальных университетов, и, вполне вероятно, его ждало блестящее будущее. Но в его жилах течёт кровь преступника. У него наследственная склонность к жестокости. И его необыкновенный ум не только не сдерживает, но даже усиливает эту склонность и делает её ещё более опасной. Тёмные слухи поползли о нём в том университетском городке, где он преподавал, и в конце концов он был вынужден оставить кафедру и перебраться в Лондон, где стал готовить молодых людей к экзамену на офицерский чин…»[3]. Кроме того, о Мориарти известно, что его легальный годовой доход составляет 700 фунтов (жалованье на университетской кафедре). Профессор не женат. У Мориарти два брата, один дослужился до чина полковника, второй служит начальником железнодорожной станции где-то на западе Англии.

В Ходдере и потом в Стоунихерсте Артур то и дело дрался, но при этом признавал, что одолеть его способен лишь старший Мориарти. Поэтому, когда ему до смерти надоело писать приключения Шерлока, он и воскресил этот злобный призрак, дабы расправиться с надоевшей частью самого себя, с чрезмерно зарвавшимся персонажем, но не тут-то было.

Во время обучения в Ходдере учащимся предоставляли каникулы один раз в год, но когда они переходили в Стоунихерст, там уже позволяли отдохнуть два раза в году.

В то время, когда зимой Стоунихерст пустел, так как ученики и часть преподавателей разъезжались по домам, деткам из Ходдера и тем старшеклассникам, которых не ждали дома, кроме разбавленного пива полагалось вино. Меню в каникулярное время чудесным образом пополнялось всевозможными яствами, и, чудо чудное, всем разрешалось есть, сколько они захотят из того, что родители присылали из дома. В своем письме к родным Артур не без гордости признается, что в Рождество им было предложено съесть: «Двух индюшек, одного огромного гуся, двух цыплят, большой око­рок и еще два куска ветчины, два круга колбасы, семь банок сардин, одну омаров, целую тарелку тартинок и семь банок джема. Из напитков у нас было пять бутылок шерри, пять портвейна, одна кларета и две ма­линового уксуса, было еще две бутылки рассола».

Уроков в это время почти не было, учащиеся много гуляли, развлекались, устраивали спектакли и концерты, кроме того, Артур с увлечением писал стихи и рисовал для школьной газеты.

[1] Артур Конан Дойл «Великая тень».

[2] Дж. Д. Карр «Жизнь сэра Артура Конан Дойла».

[3] Артур Конан Дойл «Последнее дело Холмса».

Глава 4

Мечта, которая может сбыться, вина которой не будет прощения

Отправляясь на каникулы, Артур мог, наконец, пожить в семье, хотя нельзя сказать, что это была спокойная и беззаботная жизнь. Жильцы, которых невозможно игнорировать, Артуру приходилось делить комнату с младшим братом Иннесом, разница в возрасте 14 лет(!), так как его комната была сдана. То есть, четырнадцатилетний мальчик был вынужден возиться с годовалым крохой. В общем, это было не самым удачным вариантом.

В свой последний приезд Артур подружился с новым квартирантом, молодым и привлекательным доктором Чарлзом Брайаном Уоллером, который не только теперь занимал самую большую комнату, но и помогал с больным отцом. Особенно это было необходимо во время очередного приступа, которым в последнее время Чарлз был подвержен. Чуть за сорок — этот пьяница выглядел, как другие редко выглядят в шестьдесят, и Артур был даже рад, что в доме появился мужчина, способный помогать матери держать пытавшегося навредить себе или другим отца, а то и перетаскивать его пьяного с пола на кровать. Ужиная вместе с Дойлами, этот милый доктор, откровенно удивлялся выбору дальнейшей профессии Артура.

— С чего ты взял, что сможешь быть гражданским инженером, если сам признаешься, что ни черта не понимаешь в математике?

— Но его отец архитектор, и на семейном совете мы решили… — пыталась вставить словечко подозрительно присмиревшая мама.

— Инженер без математики, это не инженер вообще, — продолжал доктор, — мало ли что вы там решили сто лет назад, когда еще было непонятно, к чему Артур имеет склонности, а к чему нет. Теперь-то видно, что он никакой не инженер. Так зачем его мучить? Не хочу соваться не в свое дело, но даже если ты и получишь эту профессию, то все равно не продвинешься в ней.

За стеной завозился отец, и все обернулись, ожидая, что произойдет дальше, и не нужно ли будет бежать на помощь.

— Не инженер, а тогда кто? — Мэри испытующе посмотрела на доктора, а тот на Артура.

— Я хороший спортсмен, неплохо рисую, пишу для нашей студенческой газеты, меня хвалят. Кстати, дедушка Майкл, — Артур посмотрел на мать, слушает ли она его, — когда я прислал ему последний выпуск, угадал, что все статьи в газете были написаны мной!

— Литература — ненадежный заработок, а спорт, — Уоллер окинул богатырскую фигуру Артура, не уверен… — он задумался, — а чего бы ты хотел на самом деле?

— Путешествовать, — чуть слышно произнес Артур и покраснел.

Мать сверкнула на него злобными глазами. Но доктор только погладил черный блестящий ус.

— Среди моих друзей врачей есть несколько работающих на кораблях вместе с командой, они посещают разные страны.

— Но инженер очень востребованная специальность, — попыталась заученно поддержать брата Аннет. Старшая сестра уже прошла собеседование в агентстве по найму и теперь могла рассчитывать на место гувернантки в одном богатом доме в Португалии. Уже неделю она тщательно собиралась в дорогу, пытаясь заранее предугадать, что ей может понадобиться на чужбине. Теперь она и сама становилась в ряды кормильцев и добытчиков и поэтому имела право принимать участие в обсуждении дальнейшей судьбы младшего брата, что пока что не позволялось Лотти.

— Врач тоже востребованная, — ответил ей Артур, — впервые в голову пришла крамольная мысль, что в жизни не обязательно делать так, как решили старшие, иногда позволительно думать самому.

— Но как же вложенные деньги, на семейном совете, — Мэри неуверенно пыталась вернуть сына к привычной реальности, но в ее словах уже не чувствовалось уверенности.

— Родственники вложили деньги в учебу Артура, и им, особенно тем, кто живет в Париже, все равно, на каком поприще он станет трудиться, лишь бы смог позаботиться о пропитании для себя и своей семьи, — продолжал Уоллер, и Артур вдруг почувствовал, что новый друг, желая того или нет, отпер дверь в его темнице.

Врачу не обязательно знать математику и совсем не нужно делать чертежи, врачом можно устроиться в любом городе, в любой деревне, и, Уоллер прав, будучи врачом, Артур сможет объехать весь свет. До этого Дойл иногда воображал, как он убежит из дома и устроится юнгой на какой-нибудь корабль. Но корабельный доктор это не рядовой, которого можно отправить драить палубу или высечь за неповиновение, доктор автоматически приравнивается к офицеру, ему полагается отдельная каюта. А значит — доктор это в разы лучше и престижнее какого-то там юнги. Корабли перевозят грузы и пассажиров, иногда по нескольку месяцев задерживаясь в том или ином порту. То есть у него будет уйма времени для изучения нового места, а если он подрядится сопровождать экспедицию, то перед ним раскинутся и джунгли и пустыни, да и мало ли что еще интересного, мечта могла осуществиться на самом деле, а не во сне!

Конечно, врачей было очень много, особенно в Эдинбурге, куда молодые люди съезжались со всего света для того, чтобы учиться на медицинском. Но кроме дипломированных врачей было еще очень много медиков без диплома. Ученик хирурга или помощник аптекаря, проработав несколько лет по профессии, мог сдать экзамен и получить лицензию на практику. Иногда таким горе-врачевателям по наследству доставалась еще и практика покойного босса, они получали лицензию и начинали принимать пациентов, раздуваясь от важности, будто бы действительно являются докторами медицины. Правда, при первом обращении в полицию такие люди столь же легко теряли свои лицензии. Поэтому и Брайан Уоллер и мама сразу же отсоветовали Артуру рассчитывать на легкий путь. Если выбирать медицину, пусть всё будет строго по правилам, обучение в лучшем учебном заведении, у самых знаменитых педагогов, официальный диплом, а потом и практика. Если пациенты будут выбирать между доктором с дипломом и доктором без диплома, понятно, кому они отдадут предпочтение. Его судьба была решена.

Мать писала, что отец становился все хуже и хуже, пребывая в постоянной депрессии, он уже не работал, не стригся и не брился, все время сидя в своем кабинете или отправляясь в трактир за выпивкой. Поэтому когда, готовясь к зимним каникулам, Артур получил письмо, в котором мама сообщала, что на этот раз ее умный мальчик отправится не в Эдинбург, а в Лондон, где его готова приютить семья его тети Аннет (сестры отца) или его дядюшки Ричарда (брата отца), мальчик с радостью принял это приглашение.

На улице стоял 14-градусный мороз, дороги покрылись ледяной коркой, так что если бы не снежные заносы, до станции было бы проще добраться на коньках, тем не менее Артур волочил свой багаж, опасаясь только одного, смогут ли лондонские Дойлы узнать его среди толпы приезжих. «Трудно описывать самого себя, — сообщал пятнадцатилетний мальчик в своем письме к тете Аннет, — но знаю, что во мне 5 футов 9 дюймов роста, я в меру упитан, одежда темная и, главное, на шее ослепительно красный шарф».

От дяди Артур знал, что уже очень скоро у него появится новая сестричка или братик, и решил, что маме просто не до него. Конечно, он бы мог помочь с шустрым Иннесом, да и с жильцами. Тем не менее, Артур не стал спорить, а собрался в дорогу и вскоре уже обнимал поджидавших его на вокзале дядю и тетю.

Поездка оказалась необыкновенно интересной и познавательной: Вестминстерское аббатство, могила любимого писателя Маколея, театр, Хрустальный дворец — знаменитый стеклянный павильон, построенный для Всемирной выставки в 1851 году, Тауэр, собор Святого Павла, зоологический сад, музей мадам Тюссо на Бейкер-стрит, статуи убийц и фотографии преступников и мест преступлений. Да, пожалуй, из всех чудес Лондона именно это место надолго впечаталось в память автора Шерлока Холмса. Никакого Холмса еще не было и в задумке, когда там же, недалеко от музея, Артур наткнулся на табличку «Доктор Уотсон, зубной техник-протезист». Почему-то имя врезалось в память.

Все эти чудеса и открытия щедро перемешивались с посещением многочисленных родственников Дойлов, все звали юношу к себе в гости, кормили, поили, развлекали — три незабываемых недели сплошных праздников пронеслись с такой стремительностью, как никогда прежде.

Успешно сдавшие выпускные экзамены в Стоунихерсте учащиеся автоматически допускались к вступительным экзаменам в Лондонский университет, причем в Лондон на сдачу этих экзаменов ехать не требовалось, все происходило в стенах альма-матер.

«Распахнув двери рекреационной залы, глухие к окрикам старших, мы устремились на галерею, вверх по лестнице и оттуда по коридору к кабинету ректора. Нас было человек 40—50, не только сами испы­туемые, но и многие из тех, у кого отличились братья или родствен­ники. Мы столпились у дверей, толкаясь и галдя. Дверь отворилась, и мы увидели ректора, размахивающего над головой конвертом. Всеми овладело ощущение эпичности происходящего; в подобные минуты жизни всякий испытывает нечто сходное, но, как видно, в те времена, в 1875 году, даже классные наставники были много эмоцио­нальней. Тотчас же дикие крики восторга огласили галерею, десятки плат­ков взвились в воздух, потому что мы уже понимали, что известия нас ожидают добрые.

Когда шум понемногу утих, старый, убеленный седи­ной наставник, отвечавший за учебный процесс, взобрался на стул и объявил, что из 14 кандидатов экзамен выдержали 13 — наилучший ре­зультат с тех пор, как Стонихерст стал Стонихерстом».

Выпускные прошли без осложнений, вступительные блестяще, в результате диплом с отличием. Но вместо того, чтобы поехать напрямик в университет, Артура отправили еще на годик в другую иезуитскую школу, Стелла Матутина в городе Фельдкирх в австрийской провинции Форарльберг. Обидно, теперь, когда его одноклассники учатся в Лондоне, он все еще будет сидеть за партой иезуитской школы, но мать согласилась, и Артуру оставалось подчиниться.

Юноша снова получил билет в один конец и отправился навстречу новым приключениям, теперь уже за границу. Как и Стоунихерст, школа напоминала средневековый замок, кроме того, кругом сплошные леса, горы, холмы, озера и реки, Артур обошел спокойный, чистенький Фельдкирх, и городок ему очень понравился.

Он с удовольствием вдыхал настоящий горный воздух, предвкушая катание на лыжах, еда оказалась питательнее и вкуснее, чем в прежней школе, на обед подавали настоящее, а не разбавленное пиво, мало этого, спальни оказались теплыми! Но даже это не главное, в школе очень редко наказывали, кроме того, нигде не было видно надзирателей. А зачем надзирать? Если молодой человек решил убежать в деревню и надраться там пивом, он все равно так поступит, даже если будет знать, что за это его посадят в карцер. В новой школе предпочитали доверять учащимся, и подростки высоко ценили оказанное им доверие.

Школа была немецкой, но англичане там тоже учились. Преподавание в основном велось на немецком, но полученного в Стоунихерсте знания этого языка неожиданно хватило для того, чтобы не только свободно общаться с другими учащимися, но и понимать лекции. При этом преподаватели старались формировать группы таким образом, чтобы немецкие и английские ученики все время находились вместе. Благодаря этой школе, Конан Дойл собрал целую коллекцию немецких персонажей. Для чего собирал, в то время он еще не думал об этом, цепкая память сама выбирала самое интересное, откладывая добытое в особый тайничок, который Артур откроет, став писателем.

Зимой юношу ждали лыжи, коньки, санки, летом можно было играть в футбол английский и футбол на ходулях (в этом виде спорта он мог быть только зрителем, так как никакие ходули не выдержали бы двухметрового гиганта, вес которого прекрасно гармонировал с ростом). Дойл записался в оркестр, где играл на басовой трубе, потому как никто другой просто не мог маршировать с этой громадиной в руках, он же проделывал это с непревзойденной легкостью и изяществом.

В Фельдкирхе тоже была превосходная библиотека, и там Артур впервые прочитал книгу Эдгара По и влюбился в его мрачный гений. Год прошел незаметно, но по возвращении домой юного Дойла подстерегало новое испытание.

Первым делом юноша обнял маму, Лотту, Конни и Иннеса и познакомился с новорожденной сестренкой Мэри Брайан Джулия или, как называли ее домашние, Додо лежала в плетеной кроватке в розовых пеленках. Девочка походила на красивую куклу, так как родилась с густыми темными волосами.

К сожалению, Аннет уже не было дома, вскоре после того, как Артур уехал в школу, она отправилась в Португалию и теперь высылала маме часть своего жалования. Что поделаешь, времена изменились, теперь девицы уже не стремятся выйти замуж, а работают наравне с мужчинами. Впрочем, не так просто найти себе мужа девушке, у которой нет приданого, зато есть семья, которой нужно помогать.

В честь приезда Артура устроили настоящий пир, мама, сестры и особенно младший братик — все наперебой делились новостями. Ожидаемо, отца за столом не было, зато в свой перерыв домой заглянул доктор Уоллер, и его усадили во главу стола на место, где в прежние годы восседал глава семьи. Последнее больно царапнуло Артура, конечно, он хорошо относился к доктору, считая его своим другом, но друг все-таки не дядя, не брат, в доме и кроме Уоллера есть жильцы, но их почему-то к столу не приглашают.

После обеда Артур навестил отца, заросший и всклокоченный, как узник в темнице, со сверкающими злобой глазами, Чарлз с досадой обернулся к Артуру, потребовав, чтобы его оставили наконец в покое. То ли отец не узнал вернувшегося из школы сына, то ли вовсе не заметил, что тот уезжал куда-то.

Когда Артур переоделся в домашнее и все разговоры были переговорены, мать уединилась со своим старшим сыном в ее комнате, где поставила юношу перед фактом. Отец окончательно сошел с ума, сейчас он сидит и бормочет что-то себе под нос, а потом может выброситься из окна или выбросит туда новорожденную сестричку, или пнет шустрого, подвижного Иннеса, и тот свалится с лестницы и сломает себе шею. Много лет назад по той же причине Мэри уже пришлось скрепя сердце отправить Артура в семью своей лучшей подруги, теперь от одного Артура, как от старшего мужчины в семье зависело, что ждет его близких.

О, это был страшный выбор, наверное, самый страшный, который Конан Дойл делал в своей жизни. Все его существо говорило о том, что отец болен и уже поэтому невиновен в своей жестокости. Ему сразу же припомнились разговоры о внезапной смерти его совершенно здоровенькой сестренки, в семействе лондонских Дойлов считали, что пьяный Чарлз уронил ее с лестницы, а может, разбил об стену или просто раздавил, случайно с размаху сев на малышку.

Об этом много говорили, но в то время детская смертность не была чем-то редким, дети умирали от самых разных заболеваний, и даже если доктору и предъявили раздавленный трупик, стал бы он звать полицию, теряя, таким образом, вверенное ему семейство? Конечно же, нет. Он просто подписал свидетельство о смерти, и полиция разрешила похороны.

«Мой бедный отец был трудолюбивым практикующим врачом в Бирмингеме, где до сих пор помнят и уважают его. — Рассказывает персонаж рассказа «Хирург с Гастеровских болот». — Десять лет тому назад у него начали проявляться признаки душевного расстройства, которое мы приписывали переутомлению и солнечному удару. Чувствуя себя некомпетентным в этом деле, имеющем столь большое значение, я сразу обратился к весьма авторитетным лицам в Бирмингеме и Лондоне. В числе прочих мы консультировались с выдающимся психиатром мистером Фрейзером Брауном, который дал заключение о заболевании моего отца. Его болезнь по своей природе спорадична, но опасна во время пароксизмов. «Она может привести к одержимости манией убийства или к религиозной мании, — сказал он, — а может быть, одновременно к тому и другому. Месяцами он может быть совершенно здоровым, как мы все, и внезапно его болезнь может проявиться. Вы возьмете на себя большую ответственность, — добавил психиатр, — если оставите его без присмотра».

Последующие события показали справедливость этого диагноза. Болезнь отца быстро приняла характер соединения мании убийства и религиозной мании.

Приступы наступали неожиданно вслед за месяцами здоровья. Было бы излишним утомлять вас описанием ужасных переживаний, которые пришлось испытать нашей семьей. Достаточно сказать, что мы благодарим бога, что смогли удержать его руки от убийства. Свою сестру Еву я послал в Брюссель и посвятил себя всецело отцу».

Глава 5

Артур взял время подумать и отправился бродить по Эдинбургу. И если прежде он смотрел на доктора Уоллера как на обычного жильца, быть может, более доброго, внимательного, готового подставить плечо, так словно он был не обыкновенным квартиросъёмщиком, а как минимум кузеном. Теперь, сопоставив сегодняшнее присутствие доктора на обеде, он понял, что насторожило его во внешности малышки, говорят, что маленькие дети все похожи друг на друга, но Додо родилась с темно-каштановыми, а не рыжими, как у остальных членов семьи, волосами. Кроме того, если разбирать ее тройное имя Мэри Брайан Джулия, где первое имя совпадает с именем матери, второе с именем доктора, и третье, это выяснится позже, имя матери доктора. Теперь Артур понял все. Но мог ли он, имел ли он право судить и обвинять? Да, отцу не повезло, он не нашел места в жизни, отчего впал в депрессию и в конце концов спился. И в то время, когда Артур играл в крикет, плавал с друзьями наперегонки или попивал пиво в деревенском кабаке, все эти годы мать отважно тащила семью на себе, ни разу не попросив его о помощи.

Не удивительно, что она завела себе любовника, и это был надежный верный человек, а не пошлая случайная страсть на стороне. Доктор Чарлз Брайан Уоллер не просто снимал комнату, он фактически уже сделался главой семьи, содержа чужих детей и помогая Мэри обслуживать полубезумного супруга, и все это тихо и незаметно. Теперь же, когда Мэри Брайан Джулия появилась на свет, какой шанс, что безумец не обнаружит ее и не сложит два и два. А тогда он убьет и ребенка и мать.

Конечно, Артур мог отказаться от мечты поступить в университет и остаться дома присматривать за отцом, но в этом случае он бы раз и навсегда загубил свою жизнь и ничем не помог семье. Если он станет инженером или врачом, он сможет прокормить и себя и маму с сестричками и братиком. Конечно, о карьере доктора ему впервые рассказал все тот же Уоллер, и теперь это всегда будет напоминать о нем, но с другой стороны, он не настолько глуп и упрям, чтобы отказываться от возможности стать хорошим доктором только потому, что любовник матери представитель той же профессии.

Артур ходил и думал, стараясь быть справедливым, он учитывал каждую мелочь, мысленно кидая черные и белые шары на две чаши воображаемых весов. Отправить отца в лечебницу — это ужасно, и лично он, Артур, себе этого никогда не простит, но оставить его дома, подвергая тем самым жизни четверых близких ему человек опасности — преступно. Опять же мать еще красивая женщина, неужели за все годы мучений с пьяницей-мужем она не заслужила простого человеческого счастья? Да и доктор Уоллер, можно ли считать его коварным соблазнителем и виновником их несчастий? Да, он увлекся замужней женщиной, но тогда, когда эта самая женщина вместе со всей ее семьей находилась на гране гибели, и когда Артур был далеко, Уоллер явился на помощь, подставил плечо и с тех пор тянул на себе эту семью.

Опять же, отца собирались поместить не в грязную лечебницу для безумцев, а в респектабельный Форден-Хауз, проживание в котором можно было сравнить с дорогим санаторием, из которого просто не разрешается выходить. Конечно, это плохо и недостойно отправлять родного отца в лечебницу, но ведь и лечебница лечебнице рознь. Никто не умеет лечить от алкоголизма, следовательно, он не вылечится, но зато там он и не будет получать своего пойла. Из последних писем матери он знал, что у отца начались эпилептические припадки, но в Форден-Хауз рядом, с ним всегда будут врачи и ему помогут.

Да, это было страшное испытание, и юный Артур на правах старшего сына должен был принять решение. Он и больше никто. Решись он оставить отца дома, мать и младшие должны были согласиться с его выбором, реши отправить, они подчинились бы и этому решению.

Старый Артур так и не смог простить себя за то, что он совершил, потому что отец проклинал его всякий раз, когда старший сын навещал его в заточении. С тех пор, уже будучи доктором, Дойл будет особенно внимательно относиться к семьям, в которых, несмотря ни на что, продолжали держать своих смертельно больных и безумных родственников, Артур Дойл будет помогать таким семьям бескорыстно, снова и снова рассчитываясь перед судьбой за отца.

А его собственный отец так и не смирится со своей участью: «Он невероятно боялся домов умалишенных и в периоды нормального состояния так жалобно умолял не помещать его туда, что у меня не хватило духа не послушать его. Наконец его приступы стали столь острыми и опасными, что я решил ради безопасности окружающих увезти его из города в уединенное место. Таким местом оказались Гастеровские болота, и здесь мы оба и поселились», — да, герой рассказа «Хирург с Гастеровских болот» Джон Лайт Камерон сможет найти силы и средства, дабы посвятить всю свою оставшуюся жизнь заботе о безумном отце, Артур Конан Дойл не мог позволить себе подобной роскоши.

Вскоре Чарлз Дойл предпримет попытку самоубийства, потом несколько раз будет пытаться сбежать из своего узилища, из-за чего его отправят в больницу с более строгим режимом и внимательным персоналом, потом дальше…

Студенты и студентки

Последнее лето перед вступительными экзаменами в университет на медицинское отделение, Артур отправился во Францию, где его давно ждали многочисленные родственники. Ему было семнадцать, он уже принял самое тяжелое в своей жизни решение, но до сих пор не решался входить в опустевший кабинет отца, чувствуя жалость и вину. Тем не менее в это лето он покидал дом, уже не беспокоясь за мать, Лотти, Конни, Иннеса, маленькую Додо. Уоллер позаботится о них всех, поможет разобраться с жильцами, а если понадобится, заберет семью в дом к своим родителям или снимет другое жилье, где они заживут собственной семьей. Конечно, он не мог поделиться подобными мыслями с посторонними людьми и даже с родственниками отца, с последними особенно, но сделанного не воротишь.

Желая подготовить Артура к вступительным экзаменам, Уоллер выдал ему в дорогу несколько книг по медицине и обещал лично натаскать будущего студента, когда Артур, наконец, вернется из своего путешествия и засядет за учебники.

Дедушка Майкл, или как здесь его называли, Мишель, ждал своего внука, оба знали друг друга только по письмам и фотографиям, и, конечно же, оба волновались, а встретившись, вдруг выяснили, что очень похожи и лицом и сложением. А потом они говорили часами, не ощущая разницы в возрасте, жизненном опыте, как будто бы они не являлись людьми разных поколений, между которыми традиционно должны пролегать бездонные пропасти различий.

Артур уже смирился с тем, что ему предстоит стать не инженером, а врачом, он даже находил плюсы в этой профессии, востребованность, возможность путешествовать, на что его двоюродный дед только скривился, как от зубной боли инженеры, врачи… а как же литература?

Должно быть, Майкл Конан очень хорошо чувствовал своего внука, а может быть, время от времени заглядывал в будущее, иначе отчего же возникла эта фраза: «а как же литература»? Как же литература без Артура Конан Дойла?!

Но что старый Майкл Конан мог поделать? На писателей нигде не учили, и если бы он даже предоставил внуку свой дом и стол и сказал, сиди и пиши, где гарантия, что юношу начали бы публиковать? Одно дело школьная газета, и совсем другое писать для журнала или настоящей газеты. Поэтому Майкл благоразумно не стал настаивать, если Артуру Дойлу предназначено стать писателем, он им станет. А пока пусть учится, получает профессию, а там поглядим...

В Эдинбург как этого и следовало ожидать, произошли перемены: Аннет жила в Португалии, а мама, Брайан Уоллер, Лотти, Конни, Иннес и крошка Додо переехали на новое место, куда в скором времени должен был перебраться и Артур. Для будущего студента медицинского факультета уже приготовили небольшую, но светлую комнату. Если другие студенты, упаси боже, не прознают, что мама Артура живет с любовником, и старший сын поддерживает ее в этом, то и вовсе можно сказать отлично устроился. Не нужно думать, чем платить за съемную квартиру и на что питаться. Кроме того, дома мама и слуги всегда присмотрят за тем, чтобы одежда и белье студента были в порядке.

Пока милый мальчик жил дома, который он покидал, чтобы отправиться на занятия, в библиотеку или на прогулку, все было более или менее нормально, но случись Артуру выехать из дома на первые заработки, маме пришлось провести подробнейшую ревизию его белья, отчего она пришла в понятный ужас: «У меня оказалось только три рубашки, лучшее мое белье было отправлено в Белеет для поправки и починки, ночные сорочки еще не были помечены, — словом, возникла куча тех мелких домашних затруднений, о которых мужчины никогда не думают»[1].

Вернувшись в Эдинбург за месяц до экзаменов, Артур засел за учебники, в этом деле ему помогал Уоллер, и юноша не отвергал его добровольную помощь. Какой смысл воротить нос от человека, который содержит тебя, да еще и тратит свое свободное время на репетиторство? А готовиться нужно изо всех сил, потому как, если сдашь на все пятерки, возьмут учиться бесплатно, а может быть и получишь стипендию.

В Эдинбургском университете, как и во многих вузах, существовала система стипендий, носивших имена различных деятелей науки: человек сдавал конкурсные экзамены, и по их результатам ему выплачивалась определенная сумма, которую он в дальнейшем тратил на свое образование — оплату обучения, книги, жилье. Артур записался на экзамены и весь оставшийся месяц провел за зубрежкой — математика, химия, классические языки. Сдал успешно и с радостью услышал, что ему присуждена стипендия в 40 фунтов на два года. Для студента это была солидная сумма, Дойлы ликовали. Для сравнения жалование его отца, когда тот женился на Мэри, составляло 220 фунтов в год. Для женитьбы, если бы юноша вдруг обзавелся невестой, стипендии Артура явно не хватило, но для студента, которому ко всему прочему не нужно платить за жилье, этого более чем достаточно для беззаботной жизни. Правда, стипендию он так и не получил, так как произошла ошибка, но зато учился не платя.

На медицинском факультете вместе с молодыми людьми учились и девушки. Это были дочери врачей и квалифицированные медсестры, желающие добиться большего в жизни. Они не падали в обморок при виде крови, не закрывали глаза, а, наоборот, со всем вниманием следили за показательными операциями. Чего нельзя было сказать о мужчинах, для которых медицина и особенно хирургия была делом новым. Молодые люди, которые не распотрошили на кухне ни одной курицы, в большинстве случаев были шокированы видом прозекторской и тем, что там происходило, до такой степени, что их приходилось выносить на воздух.

Некоторые профессора демонстративно заявляли, что не допустят женщин на свои уроки в прозекторской иначе как в качестве трупов. Но женщины терпеливо сносили унижения и попреки, покидая класс, после того как строгий профессор обнаруживал за партой существо неподходящего пола, и просачиваясь обратно, едва тот отворачивался. В общем, учились несмотря ни на что.

Из-за постоянных нападок, которым подвергались студентки, некоторые из них начали одеваться в мужские костюмы, пытаясь выдать себя за юношей, как когда-то это сделала Джеймс Миранда Стюарт Берри, более известная как доктор Джеймс Берри. Английский врач и военный хирург, который служил в Южной Африке, а уже конце карьеры работал генеральным инспектором и признавался одним из лучших и самых талантливых в Англии хирургов, кстати, именно он впервые сделал удачно кесарево сечение, умудрившись спасти и роженицу и младенца.

Скандал разразился за несколько лет до рождения Артура, когда доктор Джеймс Берри умер, и пришедшая обмыть тело женщина вдруг обнаружила, что на столе перед ней не мужчина. Обмывальщица тут же устремилась к другу покойного, надеясь получить с того мзду за молчание, но тот прогнал ее, рассудив, что слово прислуги ничего не значит против слова дипломированного врача. Тем не менее сплетня поползла по городу, а когда были обнаружены письма покойного доктора, в которых он или, точнее, она рассказывала о своем житье-бытье матери и родственникам, факта уже нельзя было отрицать.

Родившуюся в семье ирландского зеленщика Маргарет Энн растили как хорошую британскую девочку, в положенное время она должна была выйти замуж, родить детей… но когда ее отец разорился и попал в долговую тюрьму, семья утратила единственного кормильца. У Маргарет был старший брат, но тот давно уже жил со своей семьей и не имел возможности помогать матери и младшим сестрам и братьям. На семейном совете было принято непростое решение, ради блага семьи старшая дочь Маргарет Энн обязана стать мужчиной. Свои документы отдал ей дядя Джеймс, но нельзя было просто остричь девочку и переодеть ее в мужское платье, соседи бы заметили подмену и подняли хай. Поэтому всем было объявлено, что Маргарет Энн заболела. Пару недель она провела дома в постели, так что ее могли навестить соседи и друзья, а потом, когда девочке якобы стало чуть лучше, мать увезла ее на водный курорт в Шотландии.

Причем на корабль до Эдинбурга обе взошли в женских платьях. Неудивительно, здесь все еще можно было опасаться соседей, зато в Эдинбурге девочку остригли и переодели в мужскую одежду. Маргарет Энн была хрупкая, если не сказать щуплая, она не отличалась ярко выраженными женскими формами, и в мужском платье ей не пришлось особенно утягиваться, пряча свои формы.

В Эдинбурге мама с юным сыном отправились в университет на медицинский факультет, где невзрачный юнец блестяще сдал экзамены, получив стипендию. Теперь студент Джеймс Берри снял для себя крохотную комнатку у незнакомых людей, ходил на занятия, посещал библиотеки, его не интересовали попойки с сокурсниками или публичные дома, друзья посмеивались над тощим юнцом, но вскоре им стало не до смеха. Самый маленький и тщедушный на курсе оказался самым талантливым и умным учеником. Закончив свое образование, юный доктор поступил на службу в Британскую армию. Год за годом он регулярно перечислял часть своего жалования, оставляя себе лишь на жилье, еду и скромное платье.

Конечно, о его или, правильнее сказать, ее маскараде знали несколько человек, но все они были близкими друзьями и не раскрывали секрет Джеймса Берри.

И вот теперь на тот же факультет поступил Артур, и в одном классе с ним учились женщины уже совершенно официально. Во времена Берри подобное было невозможно, теперь эти женщины боролись за свои права, и последнее завораживало.

Когда на медицинском учился Берри обычным заданием для студентов было отыскать где-нибудь труп и доставить его в прозекторскую. Поэтому студенты-медики, не имеющие денег на выкуп тела в госпитале для бедняков, неоднократно совершали вандальские набеги на кладбища, где в поисках знаний они разрывали свежие могилы. Кстати, именно из-за этих студиозусов появился обычай закрывать могилы решетками, а не потому что люди боялись, что их покойники превратятся в вампиров и отправятся убивать все живое.

Во времена Дойла трупы поставлялись в морг университета совершенно легально, вот только женщин на демонстрации вскрытий почти не допускали, поэтому последние предпочитали подкупать или напаивать университетского сторожа, после чего проникали в прозекторскую, где, внимательно сверяя свои действия с картинками в учебнике, подпольно занимались хирургией, практикуясь перед ответственным экзаменом.

Что поделаешь, если на занятия не пускают, а на экзаменах все равно будут спрашивать.

Из-за всего этого студенты разделились на два лагеря, первый, и Дойл в нем, принимали девушек и готовы были помогать им чем только возможно, и вторые ненавидели ученых девиц, распуская слухи о том, будто на самом деле все они проститутки, явившиеся в университет с целью расширения своей клиентской базы. Шутка ли сказать — совсем недавно получить диплом врача могли только мужчины, в то время как женщинам оставалось вечно смотреть на них снизу вверх, теперь же времена изменились, и более настойчивая и предприимчивая девушка могла стать врачом, уводя практику у врача мужчины. Когда же на факультете они встречали девушку из хорошей семьи, о которой невозможно было даже подумать ничего недостойного, к ней тут же приклеивался ярлык невесты в поиске жениха.

В чем-то они были правы, в мужском холостяцком коллективе, а студенты по большей части были неженаты, интересная, современная девушка даже без приданого имела возможность достаточно быстро выскочить замуж.

Сам Дойл хоть и дружил с женщинами-врачами, но никогда не рассматривал ни одну из них в качестве подруги жизни. Например, в рассказе «Женщина-врач» главный герой подружился с доктором Верриндером Смитом, хотя изначально предполагал в ней врага и конкурента. В рассказе он использует два совершенно новых для литературы того времени понятия, такие как дружба мужчины и женщины — двух людей, близких по духу, и эта дружба вовсе необязательно должна перерасти в любовь и брак. Такого в литературе викторианской Англии еще не было. Многим позже, уже закончив университет, Артур будет бороться за права женщин, и в его произведениях появятся шокирующие своими взглядами и смелым поведением феминистки вроде миссис Уэстмакот из рассказа «За городом». Это вдова средних лет, которая пьет, курит и держит в кармане ручную змею. Хороший способ эпатировать публику, не позволяя себе затеряться на сером фоне и другим забыть себя.

«— Я думаю, что подчиненное положение женщины зависит, главным образом, от того, что она предоставляет мужчине подкрепляющие силы напитки и закаляющие тело упражнения, — она подняла с пола стоявшие у камина пятнадцатифунтовые гимнастические гири и начала без всякого усилия размахивать ими над головой. — Вы видите, что можно сделать, когда пьешь портер, — сказала она».

Если не читать повесть, а ограничиться единственно этим отрывком, можно составить представление о том, что Уэстмакот комедийный персонаж, но это не так, автор постепенно подводит читателя к тому, что тот вдруг находит в странном персонаже ум, доброту, смелость. Сосед адмирал очаровывается ее познаниями в морском деле. Поэтому сначала общается с ней как с равным ему мужчиной и затем предлагает руку и сердце. Но феминистка Уэстмакот не была бы сама собой, если бы приняла руку бравого адмирала, она уезжает в Америку, где продолжает бороться за права женщин и где ее усилия быстрее увенчаются успехом, нежели в чопорной Англии. Если бы автор считал, что феминистка может стать прекрасной женой, он, безусловно, позволил бы героине обрести счастье на груди возлюбленного. Но в том-то и дело, что прекрасно знавший феминисток-суфражисток Конан Дойль принимал их замечательными собеседниками и прекрасными друзьями, что же до женитьбы — вступать в супружеские отношения он мог только с женщиной своего круга, воспитанной в тех же устаревших традициях, что и он сам, как позже он напишет своему другу, на «кротчайшем в Англии существе».

В самом начале своей жизни Артур умудрился познакомиться с выдающейся феминисткой своего времени Мэри Бартон и фактически был воспитан ею, поэтому, ему было неприятно, когда его соученики унижали и оскорбляли учащихся вместе с ними девушек.

[1] Артур Конан Дойл «Письма Старка Монро».

Глава 6

Джозеф Белл

Несмотря на то, что Дойл не чувствовал призвания к медицине, а всего лишь хотел устроиться в жизни, он охотно учился и очень быстро нашел на факультете и хороших друзей, и мудрого наставника, им стал один из самых противоречивых и популярных докторов Эдинбурга Джозеф Белл.

Артуру было 18, а Джозефу 40, при этом Белл был ведущим хирургом в Эдинбургской больнице и профессором университета. Мало этого, когда в Эдинбург приезжала королева Виктория, доктор Белл становился ее личным врачом, и после доктор Белл сделается так же почетным врачом Эдуарда VII. За свою долгую жизнь Белл издаст ряд медицинских учебников и будет более 20 лет редактировать «Эдинбургский медицинский журнал». О лекциях Белла ходили легенды, но Артур мечтал попасть в класс к профессору, предчувствуя развлечения. Переживший две иезуитские школы и чуть было не позволив, уговорить себя сделаться священником, юный Артур превратился в законченного материалиста, не посещал церковь или делал это по настоянию матери, чтобы соседи чего не подумали. Он верил в прогресс и мечтал заниматься наукой. Что же до прославленного Белла, многие студенты придерживались мнения, что популярность его базируется на эффектных трюках, которые, при желании и известном везении, нетрудно разоблачить.

Артур почитал главным из своих духовных учителей Чарлза Дарвина, за ним следовали биолог и опять же дарвинист Томас Гексли, натуралист и путешественник Альфред Уоллес, физик Джон Тиндал, социолог Герберт Спенсер и экономист Джон Милль.

Белл прекрасно разбирался в химии, особенно в той ее части, которая была связана с ядами. Он учил распознавать яд на запах, вкус (если брать в микроскопических дозах, вреда не произойдет), по виду трупа благодаря самому поверхностному осмотру он ставил диагноз, определяя, из-за чего произошла смерть и как давно человек мертв. Понятно, что для этого Беллу приходилось проводить опыт за опытом в морге или на скотобойне, но результат того стоил. На своих лекциях и демонстративных вскрытиях Белл призывал студентов пользоваться всеми своими органами чувств, дабы по походке человека, по тому, как он говорит, как держится, определять не только болезнь, но и образ жизни и привычки пациента. Зачем это нужно? К примеру, человека лечат от непонятного заболевания, похожего одновременно на горячку, отравление и пляску святого Витта, при этом больной не ел ничего подозрительного и ничего такого не пил в течение ближайших суток, никто не мог желать его смерти и подложить яд. По цвету кожи больного, а именно по несвойственному жителю Эдинбурга зимой загару, врач определял, что тот недавно вернулся из жарких стран, и по оттенку цвета мог установить, откуда конкретно. Далее доктор вооружался газетой, из которой узнавал, что в стране, которую недавно посетил его пациент, свирепствует эпидемия. После того, как симптомы больного были сверены с симптомами соответствующей данной вирусной заразе, можно было ставить диагноз и приступать к лечению.

На первую лекцию Белла вместе с новыми своими приятелями Артур явился, настроенный скептически. Он задал пару вопросов с места, надеясь, что сумеет как-нибудь поддеть преподавателя, вывести его из себя, в идеале, обвинить в мошенничестве. Белл был не из тех профессоров, который побежал бы жаловаться начальству на очередного неслуха, следовательно, с ним можно было сразиться.

В тот день Белл привез на демонстрацию своего метода пожилого, бедно одетого мужчину, как сказал, первого из очереди в его кабинет в больнице, и пересказал историю его жизни. Как такое возможно? Дойл начал протестовать, предположив, что профессор откуда-то узнал об этом человеке и теперь морочит всем головы.

— Что же, — на мгновение задумался Белл, — не припомню вашего лица. Мы вообще знакомы?

Нет, они виделись впервые.

— Представьтесь, пожалуйста. И если вы такой смелый, что готовы перебивать преподавателя, прошу вас выйти сюда ко мне.

Конечно, это было уже слишком, но Дойл не умел останавливаться и под смешки аудитории вышел в центр зала, где демонстрировал свой метод Белл.

— Вы еще так молоды, друг мой, так мало прожили, что я вряд ли смогу рассказать что-либо интересного про вас лично. Кроме того, что вы ирландец и из хорошей семьи, что много занимаетесь спортом и увлекаетесь литературой, — подумав, сообщил он. — Вот если бы вы могли предложить мне для изучения какую-нибудь вещь, которая перешла к вам от кого-то из ваших знакомых или родственников… Вы могли бы принести что-нибудь подобное на следующую лекцию.

В руках у Артура были только что полученные в библиотеке книги, он так и вышел с ними к профессору. Теперь же, положив связку на стол для вскрытия, Дойл порылся в карманах, отстегнул цепочку и протянул Беллу серебряный брегет, который еще совсем недавно носил Чарлз Дойл. Эти часы достались ему после отправки отца в лечебницу, так как медицинский персонал не позволял оставлять пациентам деньги или что-то, чем они могли подкупить санитаров. С тех пор старый брегет со знакомой с детства розой на крышечке и буквами Ч.А.Д. — Чарлз Алтамонт Дойл — находился у Артура.

— Как раз есть. — Артур извлек брегет за цепочку и, не скрывая торжества, положил часы на протянутую ладонь профессора. Что можно сказать о владельце по его часам? Абсурд.

Белл повертел какое-то время часы в руке, как бы взвешивая их, внимательно рассмотрел циферблат, потом открыл крышку и стал разглядывать механизм, сначала просто смотрел, а потом вдруг извлек из кармана складную лупу.

Студенты затаили дыхание, многие показывали Дойлу большой палец в знак того, что у него получилось, наконец, уесть невыносимого всезнайку. Поощряемый кивками и подмигиваниями, Дойл едва удерживался от улыбки, когда Белл, вдруг щелкнув крышкой, с разочарованным видом вернул часы.

— Что же, должен признать, что информации крайне мало, — мягко констатировал он. — «Часы недавно побывали у мастера. Он их тщательно почистил. Так что я лишен возможности утверждать что-нибудь наверняка.

— Вы правы, — ответил я. — Перед тем как попасть ко мне, они действительно побывали у часовщика»[1].

Да уж, часы источник информации, наверное, если бы часовщик не почистил их, милейший Белл теперь рассказал бы историю всего рода Дойлов от первого человека, а так, по чистым, недавно побывавшим в часовой мастерской часам кто же в состоянии что-либо сказать? Аудитория недоброжелательно загудела, требуя продолжения спектакля, если бы Артуру удалось сорвать урок Белла, всех бы это только порадовало.

— Джентльмены, пожалуйста, ведите себя тише, — попробовал унять шум стоящий недалеко от стола Белла надзиратель.

— Ничего страшного, мой друг, — Белл ласково улыбнулся аудитории, — «Величайшие люди в истории редко бывали лучшими учениками, а лучшие ученики редко становились великими людьми». Не правда ли? — Он явно колебался, дать ли подобающий ответ наглому студенту, или усадить его на место под насмешки аудитории.

— А вы, молодой человек, могли бы уже занять свое место, — снова попробовал вмешаться надзиратель. — Ну что вы торчите посреди класса со своими книгами?

— «Главное в этом мире не то, где мы стоим, а то, в каком направлении движемся», — ответил ему Дойл.

— Ого, наш юный друг знаком с афоризмами Оливера Уэнделла Холмса младшего, — взгляд Белла теперь излучал не только тепло, но и явную заинтересованность.

— Не только знаком, а откровенно восхищаюсь, вы ведь тоже процитировали его, я прав?

— Правы, правы. Тем не менее не станем отвлекаться на посторонние предметы и вернемся к вашим часам, — он тяжело вздохнул. — Несмотря на то, что информации осталось мало, я все же возьмусь рассказать вам кое-что. Во-первых, эти часы у вас сравнительно недавно, поэтому я не берусь сказать по ним что-либо о вас лично. Полагаю, что они перешли к вам от кого-то из ваших старших родственников, от брата исключается, он бы носил более современные часы, скорее от отца или дяди.

— Вы прочитали выгравированные на крышечке Ч.А.Д.? — поднял одну бровь Артур. Аудитория зашлась смехом.

— Разумеется, — без тени обиды подхватил Белл. — Ваша фамилия начинается на "Д". «Часы были сделаны полстолетия назад, инициалы выгравированы почти в то же время. Из этого я заключил, что часы принадлежали человеку старшего поколения. Семейные драгоценности, насколько мне известно, переходят от отца к старшему сыну». Могу ли я спросить, вы старший сын?

— Совершенно верно, — кивнул Артур. — Я получил эти часы от отца.

— Что же. — Белл на секунду задумался, — ваш отец из хорошей семьи, обладал превосходным вкусом, он получил образование и профессию, но не сумел сделать карьеры или реализовать заложенный в него потенциал. Все, что у него было, он промотал, жил в бедности, хотя порой ему и улыбалась фортуна. В конце концов он спился и умер. Вот и все, что удалось мне извлечь из часов.

— Ну, знаете, это уже слишком! — Дойл был готов провалиться сквозь землю, — не знаю, каким образом вы проведали о судьбе моего несчастного отца, кстати, он жив, но тяжело и неизлечимо болен, но теперь вы делаете вид, что вам это стало известно каким-то чудом только сейчас. Я никогда не поверю, что все это рассказали вам какие-то старые часы! Это жестоко и, уж если на то пошло, отдает шарлатанством!

— Милый мистер Дойл, — лицо Белла сделалось предельно серьезным, — простите меня ради Бога. Мне следовало попросить вас остаться после лекции и сказать все это вам с глазу на глаз, вы сами раззадорили меня своим мальчишеским вызовом, так что я и сам невольно уподобился вам. Клянусь честью, я ничего не знал о вашем уважаемом отце до той минуты, пока не увидел часы.

— Тогда объясните мне, как вы смогли узнать это. — Артура трясло, руки непроизвольно сжались в кулаки, еще мгновение, и он кинулся бы на наглого Белла и отдубасил бы профессора перед всем классом.

«— Счастливое совпадение. Я мог только предполагать с той или иной степенью вероятности, но оказалось, что так все и было.

— Но это не просто догадка?

— Разумеется, нет. Я никогда не гадаю. Очень дурная привычка: действует гибельно на способность логически мыслить. Вы поражены, потому что не видите хода моих мыслей, а мелкие факты для вас не существуют. А ведь именно на них, как правило, строится рассуждение». Вот, например, я сказал, что вашему отцу несвойственна аккуратность. Посмотрите, пожалуйста, на тыльную сторону часов, видите, футляр не только в двух местах помят, но и сильно поцарапан чем-то твердым, например, ключом или монетами, вы не стали бы носить такие дорогие часы в одном кармане с мелочью, а он стал, это старые царапины. А теперь скажите сами, можно ли сказать о человеке, который так обращается с часами, стоящими пятьдесят гиней, что он аккуратен?

Теперь посмотрите на эту бабочку, какое изящество, если он сам приобрел эти часы, то, во-первых, знавал и лучшие времена и мог себе такое позволить, опять же, он выбрал изящную вещь, что говорит о его художественном вкусе. Если же ему брегет подарили, тоже нужно понимать, что не каждому джентльмену подойдет такой рисунок. Если бы меня спросили, какому человеку можно подарить такие часы, я бы сказал, поэту, художнику, актеру, мечтателю… конечно, можно и натуралисту, вы следите за моей мыслью?

Итак, если он купил себе этот брегет — стало быть он был богат, если ему подарил его кто-то из родственников, стало быть тот был весьма состоятелен.

Дойл кивнул, обида была сильная, но он уже нашел в себе силы разжать кулаки и встать свободнее.

— Ваш отец часто нуждался в деньгах и закладывал свои дорогие часы, в ломбардах же имеют варварский обычай процарапывать номер квитанции на внутренней стороне крышки. На этих часах я разглядел при помощи лупы не менее четырех таких номеров. Вывод вы можете сделать и сами, ваш отец время от времени оказывался на мели. Но ему удавалось поправить свои дела, иначе он не смог бы выкупить заложенные часы. Логично?

«Наконец, взгляните на нижнюю крышку, в которой отверстие для ключа. Смотрите, сколько царапин, это следы ключа, которым не сразу попадают в отверстие. У человека непьющего таких царапин на часах не бывает. У пьяниц они есть всегда. … сколько отметин оставила его нетвердая рука. Что же во всем этом чудесного и таинственного? ...».

В зале раздались вялые хлопки, а Дойл кивнул Беллу, признавая его безусловную победу.

Так при помощи демонстраций и простых и ясных объяснений, данных профессором, Дойл понял, что и сам желал бы овладеть дедуктивным методом. Ново, интересно, оригинально, и главное, может быть полезным в практике врача. Произошло то, что должно было рано или поздно произойти, мятежная душа юного бунтовщика и атеиста наконец-то нашла бога, которому он теперь был готов служить — этим богом стали дедукция и логика.

Он уже слышал, что к доктору Беллу то и дело обращалась полиция с просьбой сделать вскрытие или помочь их полицейскому дивизионному хирургу определить причину или время смерти. При этом Белл не просто мастерски выполнял свою работу, он еще тщательно осматривал все вещи, которые находили на трупе или возле него и по этим вещам мог рассказать много интересного. По запаху лака, исходящему от одежды, предположительно отравленного человека, Белл определял, что работа того связана с лакированием поверхностей, и на основании этого безошибочно находил, чем именно и каким образом умудрился отравиться человек, который весь день провел в закрытой мастерской, ни разу не отлучившись из нее. То есть метод Белла можно было объяснить простыми словами и, что немаловажно, ему можно было обучиться.

Вместе с профессором Беллом Дойл начал увлекаться химией, кроме того, профессор писал стихи, был неплохим спортсменом, увлекался орнитологией и вообще знал так много и из таких разных областей, что юный Дойл был ошарашен и буквально оглушен подобным знакомством. Вслед за доктором Беллом он приобрел привычку не пропускать любые новости науки и техники, будь то изобретение насоса, работающего на электричестве, или эксперименты в области медицины.

Это было действительно удивительное время, не так давно изобрели анестезию, и теперь можно было делать операции, о которых еще несколько лет назад врачи не могли и помыслить. То есть операции, занимающие длительное время. Не было бы наркоза, который делался посредствам морфия или опиума, пациент давно бы уже умер от боли. Одновременно с этим появились учения о микроорганизмах, которых можно было увидеть в специальное устройство — микроскоп. Уверовав в бактерий, некоторые врачи даже начали мыть руки, перед тем как прикоснуться к пациенту, и впервые были использованы перчатки при операции на брюшной полости. Об этом писала «Таймс».

Впечатлительные дамы, желающие заниматься каким-нибудь важным, но не требующим сверхсложных познаний делом, проходили курсы гигиены и затем проповедовали эту новую религию с жаром истинных фанатиков. Они ходили по домам и учили темных и необразованных хозяек, что следует проветривать помещения, мыть руки перед трапезой и хотя бы раз в неделю мыться самим и стирать белье. Специальные врачебные и санитарные комиссии встречали пароходы в порту, стараясь выявить случаи заболевания еще на борту и не пропуская инфекционных больных в города. Санитарные инспектора проверяли уборные в домах, а так же доглядывали за своевременным выносом и вывозом мусора, в случае возникновения случаев заражения тифом или любой другой заразой санитарные инспектора, вооружившись помощью констеблей, создавали временные зараженные зоны, в которые свозили больных, туда же отправлялись бригады врачей. До конца эпидемии ни больные, ни персонал не могли покинуть этих мест, так как за порядком доглядывали войска.

В Эдинбурге чуть ли не каждый день врачи делали новые и новые открытия: использовали маломощный насос для отсоса крови во время операции — куда эффективнее, нежели это делали сестрички ватными тампонами. Использовали сверхслабую лампочку, которую закрепляли поверх медицинских инструментов, дабы освещать пространство, которое следует оперировать, пробовали зашивать тело не только шелковыми нитками, но и серебряной проволокой, самостоятельно изготавливали себе необходимые в работе инструменты.

[1]Во всем фрагменте будут использованы цитаты из повести Артура Конан Дойла «Знак четырех» (1890).

Глава 7

Любовь

Студенческие годы — время не всегда легкое, но обычно очень насыщенное и интересное, Дойл запоем читал и приобретал книги, разумеется, мама не могла выдать ему достаточно денег на это увлечение, так что частенько приходилось жертвовать завтраками или обедами, в зависимости от цены издания. Не чурался он и студенческих пирушек и танцевальных вечеров. Тогда же Артура посетила первая в его жизни влюбленность. Девушку звали Элмо Уэлден — рыжая полнотелая ирландка с мраморно светлой кожей и вьющимися, точно дикий хмель, волосами. Разумеется, ни о какой женитьбе, пока жених учится и не может обеспечить семью, речи не шло, тем не менее Артур представил Элмо матери, и невеста была высочайше одобрена. После чего молодым людям оставалось только дождаться, когда Артур закончит свое обучение, начнет работать и сможет содержать семью. После самых тщательных подсчетов даже была выведена сумма, которую молодой муж должен был зарабатывать на первых порах — два фунта в неделю. О помощи родителям уже речь не шла, всем ведь понятно, поженятся, пойдут дети… а там снова по миру с протянутой рукой: помогите на школу, помогите на колледж…

Может показаться странным, что молодой человек думал и говорил не о романтических свиданьях под луной, а сделал точнейший расчет предполагаемых расходов и даже вывел требуемую для начала семейной жизни сумму. Но с точки зрения материалиста и дарвиниста — это более чем разумно.

Молодые люди, тем более будущие врачи и ученые, предпочитали относится к окружающей жизни просто и ясно, называя вещи своими именами и не пытаясь отыскать в них божественный, поэтический или романтический смысл — все эти слова и понятия в просвещённый век считались морально устаревшими и были свойственны скорее сентиментальным отцам, нежели их разумным детям. Вот, к примеру, как в рассказе Конан Дойла «Жена физиолога» главный герой — уважаемый профессор — объясняется с женщиной, которой он накануне сделал предложение и дал время подумать:

«— Думали ли вы, — спросил он, наконец, — о том предмете, о котором я говорил с вами вчера вечером?

Она ничего не сказала и продолжала молча идти рядом с ним, слегка отвернувшись в сторону.

— Я не буду торопить вас, — продолжал он. — Я знаю, что такой серьезный вопрос нельзя решить сразу. Что касается меня, то мне пришлось-таки поломать голову, прежде чем я решился намекнуть вам о своих намерениях. У меня не эмоциональный темперамент, тем не менее, в вашем присутствии я сознаю существование великого эволюционного инстинкта, делающего один пол дополнением другого.

— Следовательно, вы верите в любовь? — спросила она, окинув его сверкающим взглядом.

— Я вынужден верить.

— И несмотря на это, вы все-таки отрицаете существование души?

— Насколько эти вопросы относятся к области психологии и насколько к области физиологии — это еще вопрос, — сказал профессор снисходительно. — Можно доказать, что протоплазма — физиологический базис любви, так же, как и жизни.

— Как вы неумолимы! — воскликнула она. — Вы низводите любовь до уровня простого физического явления.

— Или возвышаю область физических явлений до уровня любви.

— Ну, это гораздо лучше, — воскликнула она со своим симпатичным смехом. — Это, действительно, очень красиво, и с этой точки зрения наука является в своем новом освещении.

Ее глаза сверкали, и она тряхнула головой красивым своенравным жестом женщины, чувствующей себя хозяйкой положения.

— У меня есть основание думать, — сказал профессор, — что кафедра, которую я занимаю здесь, только этап на пути к гораздо более широкой арене научной деятельности. Однако даже эта кафедра дает мне около полутора тысяч фунтов в год; к этому нужно прибавить несколько сот фунтов дохода с моих книг. Поэтому я имею возможность обставить вас всем тем комфортом, к которому вы привыкли. Этим, я полагаю, исчерпывается материальная сторона дела. Что же касается состояния моего здоровья, то оно всегда было превосходно. В течение всей своей жизни я ни разу не был болен, если не считать приступов головных болей вследствие слишком продолжительного возбуждения мозговых центров. У моих родителей также не было никаких признаков предрасположения к каким-нибудь болезням, но я не скрою от вас, что мой дедушка страдал подагрой.

Миссис О'Джеймс имела испуганный вид.

— В чем заключается эта болезнь?

— В ломоте в членах.

— Только-то! А я подумала Бог знает что!

— Это серьезный прецедент, но я надеюсь, что не сделаюсь жертвой атавизма. Я привел все эти факты потому, что считаю их факторами, которые вам не мешает принять в расчет, когда вы будете решать вопрос, как отнестись к моему предложению. Могу я теперь спросить вас, находите ли вы возможным принять его?

Он остановился и посмотрел на нее серьезным, вопрошающим взглядом».

Этот рассказ Конан Дойль напишет только в 1885 году, но портрет сухаря и скептика, у которого, по мнению его жены, «нет сердца», получился более чем убедительным. Но при этом он и не является однозначным. Зачем, спрашивается человеку, который не верит в любовь, нужна жена? Человеку, который счастливо женат на своей работе, — никакая другая любовь не требуется.

Профессор женится, разумеется, без церковного обряда, он в бога не верит, это тихое событие, о котором почти никто не знает.

Но этот портрет человека в футляре не был бы полон, если бы он не был при этом противоречив. Неожиданно выясняется, что женщина, на которой он недавно женился, на самом деле жена его друга. Та самая, которая сбежала от него, после чего друг считал ее погибшей. Теперь же встретившись, они понимают, что разлука была чудовищной ошибкой.

Услышав их взаимные признания, профессор благословляет союз и отпускает обоих с миром, после чего идет в свой кабинет и работает, как делал это обычно.

Самое удивительное — финал истории: несмотря на весьма скандальный брак с замужней женщиной и ее последующий уход, репутация профессора не пострадала, так как об этом браке никто не знал, тем не менее очень скоро из него словно уходят все силы, и в конце концов главный герой погибает, и никто толком не может сказать, что же с ним произошло: «Лечившие его два доктора чувствовали себя несколько смущенными, когда им пришлось приступить к составлению свидетельства о его смерти.

— Трудно подыскать этому название, — сказал один из них.

— Да, очень трудно, — поддержал его другой.

— Если бы он не был таким удивительно уравновешенным человеком, то я сказал бы, что он умер от какого-то внезапного нервного потрясения, что он умер «с горя», как говорит простонародье.

— Не думаю, чтобы бедный Грэй был способен на такую вещь.

— Как бы то ни было, назовем это болезнью сердца, — сказал старший врач». То есть под каменной броней в груди героя билось самое настоящее нежное и ранимое сердце, которое просто разорвалось от любви и постигшего его разочарования».

Артур отвлекся от рукописи и, пошарив по книжной полке, извлек альбом с репродукциями картин, ему нравились картины медицинской тематики. Эта же была подлинным шедевром Энрике Симоне Ломбардо, написанная им в 1890 году. Художник назвал свое произведение «Аутопсия» или «Анатомия сердца», но зрители сразу же присвоили картине более подходящее для нее название: «У неё было сердце!».

Художникам тоже полезно время от времени посещать морги, однажды в Риме Симоне присутствовал на вскрытие, куда привезли труп молодой женщины, найденный в Тибре. Кто была эта рыжеволосая красавица с восковым телом, убили ее, или она покончила с жизнью сама, никто даже не пытался выяснить.

Дойл не знал изображенного на картине профессора, но был уверен, что это именно демонстративное вскрытие проводимое перед зрителями. Уже тот факт, что производящий его врач выполняет свою работу в обычной одежде, даже не воспользовавшись фартуком, свидетельствует о его высоком профессионализме. Менее опытный человек во время извлечения сердца из мертвой плоти успел бы уже весь перемазаться в крови, а у профессора чистые руки. Артур хотел было заказать копию картины, дабы повесить в своем кабинете над столом, но жена попросила не делать этого. Картина пугала ее. Так что пришлось покупать открытку. Ничего страшного, зато теперь он мог в любой момент достать с полки альбом и полюбоваться на любимую картину.

Будучи студентом Артур прогуливался под ручку с Элмо, рассуждая о том, как славно они заживут вдвоем и как приятно будет время от времени, отдыхая от работы, съездить в Париж или Лондон, где у него много родственников, и можно не платить за жилье и стол. О том, чтобы поддаться чувству и жениться, будучи еще студентом, не могло быть и речи. Вообще студенческие браки были большой редкостью, так как обычно живущие вдалеке от родственников молодые семьи едва сводили концы с концами, куда уж там, не имея постоянного заработка, нанимать семейную квартиру и потом отвечать за другого человека. К примеру, не имеющий возможности прибегать на обед домой, Артур мог пообедать в ближайшем кафе, а мог перекусить оставленным с завтрака хлебом и потом на сэкономленные деньги купить интересную книгу. Но если бы он был женат, ему пришлось бы думать не только о себе, но и об Элмо. Что будет на обед у нее? Чем молодая семья рассчитается за квартиру?

«Они вели самый странный образ жизни в четырех маленьких комнатках над мелочной лавкой. Тут была кухня, спальня, гостиная и четвертая комната, которую Колингворт считал крайне нездоровым помещением и очагом заразы, хотя я уверен, что эту идею внушил ему только запах сыров, проникавший снизу. Во всяком случае, со своей обычной энергией он не только запер эту комнату, но и заклеил дверные щели, чтобы предупредить возможность распространения воображаемой заразы. Мебель была крайне скудная. В гостиной имелись только два стула, так что когда приходил гость (кажется, я был единственный), Колингворт (настоящее имя Джордж Бадд) примащивался на груду томов "Британского Медицинского Журнала". Как сейчас вижу, как он вскакивает с этого низкого седалища, и мечется по комнате, рыча и размахивая руками, меж тем как жена его, сидя в уголке, безмолвно следит за ним любящими и восторженными глазами. Могли ли мы, каждый из нас троих, беспокоиться о том, где мы сидим и как мы живем, когда юность кипела в наших жилах, и души наши были воспламенены перспективами жизни? Я и теперь считаю эти цыганские вечера в бедной комнатке, среди испарений сыра, счастливейшими в моей жизни»[1]. Среди однокурсников Артура тоже были такие семьи, время от времени он наведывался к ним в гости, но устроить подобным образом свою избранницу благодарю покорно.

Трудно ли заработать 2 фунта в неделю? В то время вызов врача на дом стоил 3 шиллинга 6 пенсов за визит (1 фунт — 20 шиллингов, 1 шиллинг — 12 пенсов). С неимущих пациентов брали 1 шиллинг. Микстура или порошок, которые выписывал врач, в среднем полтора шиллинга. Врач с хорошей практикой, имеющий в конюшне пятерку лошадей, на которых он постоянно ездил на вызовы, мог зарабатывать приблизительно 3 тысячи фунтов годовых. Так что мечта более чем реальная.

О том, чтобы пожениться во время учебы, не могло быть и речи. Но даже если бы он и пошел вопреки воле матери, когда ему было подрабатывать? Он учился, много времени проводил в библиотеках или торчал в госпитале, ассистируя неподражаемому Беллу, с которым Артур очень сдружился.

Буквально с первой же лекции, где Белл поразил его тем, что мог рассказать по самым обыкновенным часам о характере и судьбе незнакомого ему человека, Артур сделался ярым сторонником и пламенным обожателем белловской дедуктивной методики. При этом он не только старался наблюдать, как учил его Белл, но и ассистировал своему наставнику, а во время участия последнего в полицейских расследованиях был чем-то вроде доктора Уотсона при Холмсе. Правда, ни о каком Холмсе, и ни о каком Уотсоне в ту пору речь еще не заходила, да и Дойл, прежде всего, собирался получить профессию врача, писательские же амбиции были задвинуты в долгий ящик. Дойл был реалистом, каких поискать, а значит, должен был трудиться не покладая рук, день за днем продвигаясь к избранной цели.

Первый курс прилежный мальчик Артур Дойл оттрубил от звонка до звонка, а когда перешел на второй, решил не тратить попусту время и поступить ассистентом к какому-нибудь практикующему врачу, с тем чтобы приходить в институт только на экзамены, а в остальное время набираться практического опыта и читать книги по медицине.

Благодаря освободившемуся времени, он написал рассказ «Замок с привидениями в Горсторпе». В журнале, куда произведение юного гения было отправлено с одобрения мамы — вообще Мэри читала все, что писал ее сын, всегда честно высказывая свои замечания и пожелания — рассказ не приняли. Зато Артур нашел многообещающую композицию, два друга — один высокий интеллектуал, а второй смотрит на него с открытым ртом, точь-в-точь как он на Белла или позже Уотсон на Холмса. Любо-дорого наблюдать, когда повествование ведется олухом царя небесного, который почти ничего не понимает и практически все расследование находится в потемках неведения. Желая угодить читателю, такой рассказчик станет тщательно описывать все, что он наблюдает, что говорят потерпевшие, к какому выводу склоняется полиция, что при этом отвечает Холмс.

Первая неудача нисколько не расстроила Дойла, и он решил, что будет продолжать писать в свободное от работы время. И если совсем повезет, устроится ассистентом к какому-нибудь врачу и будет получать и зарплату, и иметь не большой, но приятный и литературный приработок.

Если же еще и поселиться не в дорогом Эдинбурге, а в городишке поплоше, то можно будет, даже не заканчивая учебы, снять удобную квартиру и привести туда жену.

Наконец он действительно нашел место ассистента в Шеффилде у доктора Ричардсона. Доктор имел обширную практику в городе, где было заведено, что пациенты, независимо от состояния своего здоровья, каждый месяц платят небольшую сумму в счет своего дальнейшего лечения. То есть когда такой человек заболевал, доктор не брал с него денег за прием в клинике, так что оставалось только потратиться на микстуры. При этом если этот же пациент вызывал к себе доктора домой или не желал томиться в общей очереди, ему приходилось выложить положенное за визит или за внеочередное обслуживание. Но так как посещение врача не стоило ни пенни, народ не стеснялся навещать его по незначительным поводам и, следовательно, не запускал заболевания. Большую часть пациентов доктора Ричардсона составляли бедные, а следовательно, по определению бесплатные посетители. Схема работы ассистентом была простой и много раз опробованной и отработанной. Добрый доктор по нескольку раз в неделю совершенно бесплатно принимает у себя больных. Но при этом он выписывает им лекарства, которые нужно покупать у него же, и эти лекарства как раз стоят денег. До Дойла у Ричардсона работал молодой аптекарь, собственно в обязанности помощника входило изготовление лекарств и прием больных в те дни, когда доктор занят платными пациентами или находится на вызове.

Отношения сразу же не завязались, принимая чужих пациентов, Дойл отговаривал их тратить деньги на дорогие лекарства, рекомендуя лучше купить на скопленные деньги молока и мяса, хорошее питание лучше поддержат пошатнувшееся здоровье, чем даже самая замечательная лимонная кислота в баночке. В общем, вместо того, чтобы лить воду на общую мельницу, Дойл всячески расшатывал отлаженный бизнес. В результате Ричардсон уволил своего ассистента, и тот покинул патрона без сожаления.

Побродив по Шеффилду, да так и не решившись там обосноваться, Артур отправился в Лондон, где, как он сам считал, у него будет больше выбора в поиске работы. В столице юного медика сразу же взял к себе в дом дядя Генри, так что можно было не беспокоиться относительно оплаты жилья, да и вряд ли ему бы отказали в куске хлеба.

Родственники были готовы оказать Артуру любую посильную помощь как в поиске места сейчас, пока он еще не получил диплом, так и в будущем, но с единственной и обязательной оговоркой, Артур Дойл должен был стать «католическим врачом». То есть доктором, который будет обслуживать исключительно уважаемые католические семейства, станет членом общины и прочее, прочее. В то время Артур уже не причислял себя к католикам, да и вообще, как может врач, какой бы веры он ни был, отказать в помощи человеку другой веры? Какая вообще разница во что верит человек сломавший ногу?

Если бы Артур согласился на это условие, его невеста была бы первой, кто бы его не понял и не принял. Встречаясь в очередной раз с Элмо, Артур был вынужден признаться ей, для того, чтобы найти работу, необходимо иметь опыт работы, а чтобы иметь опыт работы, нужно работать — замкнутый круг. В Эдинбурге, городе врачей, ищущий подработки студент никому не нужен, в Лондоне его квалификация справедливо считается ничтожной, в маленьких городках врачи не желают делиться своей практикой и не принимают чужаков, остается последнее: отправиться врачом в малярийные болота североиндийских джунглей. Элмо горячо одобрила последний вариант и сразу же сообщила, что готова венчаться, после чего отправится с любимым хоть на край света. Вот только ее там и не доставало, с начальной стадией чахотки, которую только-только удалось пролечить. Вместо малярийных болот Артур повез Элмо в Лондон смотреть постановку Гилберта и Салливана «Терпение». Свою невесту Артур поселил у тетушки Аннет, которой девушка очень понравилась.

Дойл действительно подал заявление на работу в Индию, но его кандидатура была отклонена за недостатком опыта. На газетные объявления «Студент третьего курса, больше интересующийся опытом, чем оплатой, предлагает свои услуги опытному, имеющему практику врачу» никто не отзывался. Не зная, что еще можно предпринять, Артур даже попытался мобилизоваться в Афганистан, где мог бы найти себе место в полевом госпитале. В отличие от своего создателя, доктор Уотсон побывал на Афганской войне и даже был ранен.

Да что там Афганистан, даже на Русско-турецкую войну не взяли, впрочем, она скоро закончилась. И, наконец, успех: некий доктор Эллиот пригласил юношу в местечко Шропшире, где Дойл снова приготавливал микстуры и подменял доктора, когда тот отсутствовал.

Так прошло лето. Осенью 1878-го, когда начинался новый учебный год, Дойл рассчитывал возобновить свои занятия, и сюрприз: доктор Эллиот отказался платить за работу. А чего Дойл хотел, когда сам же написал в объявлении, что его не интересует оплата, главное опыт. Как раз опыта он приобрел предостаточно. Будущего писателя подвело элементарное неумение составить предложение. Так что теперь он мог утешиться хотя бы тем, что на несколько месяцев избавил маму от необходимости готовить еще на одного человека.

[1] Артур Конан Дойл «Письма Старка Монро».

Глава 8

На следующий год сразу после зимней сессии Дойл нашел себе место в Астоне, что недалеко от Бирмингема, в семье трудолюбивого и дружелюбного доктора Хора-Хортона, где кроме Дойла находился еще один ассистент.

Желая что-нибудь узнать о месте, куда собирается устроиться работать, Артур отправился в библиотеку и вскоре вернулся оттуда со следующей ценной информацией:

«В первый раз Астон был упомянут в Книге страшного суда в 1086 году как «Эстон», там же было сказано, что в упомянутом выше местечке имеется мельница, там есть церковь Петра и Павла и при ней дом священника, лес и пахотная земля». Далее следовало описание построенной в XV веке церкви, которая вероятно стояла на том самом месте, что и ее предшественница в веке XI. Поля и леса — отлично для любителя ходить пешком. Но на деле все оказалось иначе. В повести «Письма Старка Монро» Астон получил название «Мертон», в остальном же Дойл и не думал что-либо менять или утаивать от любознательного читателя, относительно этого богом проклятого городка: «Неважно я себя чувствовал, а по мере приближения к месту окончательно упал духом. Как могут люди жить в таких местах — для меня просто непостижимо. Чем может жизнь вознаградить их за это изуродование лика природы? Ни лесов, ни лужаек, — дымные трубы, бурая вода, горы кокса и шлака, огромные колеса и водокачки. Дороги, усыпанные пеплом и каменноугольной пылью, черные, точно запачканные усталыми углекопами, плетущимися по ним, ведут среди угрюмых полей к закопченным дымом коттеджам. Итак, мое настроение становилось все мрачнее и мрачнее, и я совсем повесил нос на квинту, когда в наступающих сумерках прочел при свете ламп грязной маленькой станции надпись "Мертон"».

Толстенький, румяный, но шустрый и улыбчивый доктор имел обширную практику, но так как в последние годы у него появилось достаточно много богатых пациентов, к которым он ездил на дом, Хора-Хортон поручил своим помощникам навещать больных из самых настоящих трущоб. Замечательный опыт для будущего доктора, особенно вирусолога, и совсем нелишний для писателя. Понятно, что сам Дойл в жизни не догадался бы заглянуть в такие жилища, да и кто бы его туда пустил. Теперь же Артур не просто выполнял свои обязанности, а еще и изучал окружающую обстановку.

«…Итак, в половине десятого работа идет вовсю. Гортон [имя героя книги, прототипом которого послужил Хора-Хортон. Прим. Ю.А.] исследует лучших пациентов в кабинете, я осматриваю беднейших в приемной, а ирландец Мак Карти пишет рецепты. По клубным правилам пациент обязан приносить свою бутылочку и пробку. О бутылочке они помнят, но пробку обыкновенно забывают. "Платите пенни или затыкайте пальцем", — говорит Мак Карти. Они уверены, что вся сила лекарства выдохнется, если бутылочка будет открыта, и потому затыкают ее пальцем как можно старательнее. Вообще, у них курьезные представления о медицине. Всего больше им хочется получить две бутылочки: одну с раствором лимонной кислоты, другую с углекислым натром. Когда смесь начинает шипеть, они уверены, что здесь-то и сидит настоящая врачебная наука.

Эта работа, а также прививка оспы, перевязки, мелкая хирургия продолжается до одиннадцати часов, когда мы собираемся в комнате Гортона, чтобы распределить между собой пациентов, которых нужно навестить. Затем, около половины двенадцатого отправляемся: Гортон в карете, запряженной парой, к патронам; я в кабриолете к служащим, а Мак Карти на своих крепких ирландских ногах к таким хроникам, которым дипломированный врач не может помочь, а недипломированный не может повредить. К двум часам мы возвращаемся домой, где нас дожидается обед. Если посещения не кончены, мы продолжаем их после обеда. Если кончены, Гортон диктует свои предписания, лежа на постели с черной глиняной трубкой в зубах. Я еще не встречал такого отчаянного курильщика. Затем он уходил вздремнуть, а мы с Мак Карти принимались составлять лекарства. Приходилось составить номеров пятьдесят: пилюль, мазей и проч. К половине пятого мы кончали работу и расставляли лекарства с пометками — кому какое назначается — на полке. Затем отдыхали час или около того: курили, читали или боксировали с кучером в сарае. После чая начиналась вечерняя работа. От шести до девяти являлись пациенты за лекарствами или новые за советом. Управившись с ними, мы снова отправлялись навестить серьезных больных, и часам к десяти освобождались настолько, что могли покурить или даже перекинуться в карты перед сном. Редкая ночь проходила без того, что кому-нибудь из нас не приходилось отправляться к больному, ввиду экстренной надобности, которая может отнять у вас два часа, может отнять и десять часов. Работа тяжелая, как видите, но Гортон такой милый человек и сам так усердно работает, что работы и не замечаешь. Да и живем мы, как братья, наш разговор всегда веселая болтовня, пациенты тоже чувствуют себя как дома, так что труд превращается в удовольствие.

Да, Гортон действительно хороший малый. Сердце у него широкое, отзывчивое и великодушное. Ничего мелочного нет в этом человеке. Он любит видеть вокруг себя Довольные лица, и вид его бодрой фигуры и румяного лица много способствует этому. Не думайте, впрочем, что он кроткий человек. Он так же быстро воспламеняется, как утихает. Ошибка в составлении лекарства выводит его из себя; он влетает в комнату, как порыв восточного ветра. Стекла звенят, склянки дребезжат, конторка ходит ходуном, затем он вылетает обратно, хлопая дверьми, одна за другой. По этому хлопанью мы можем следить за ходом его пароксизмов. Видно, Мак Карти отпустил микстуру от кашля для примочки глаз или прислал пустую коробочку от пилюль с предписанием принимать по одной каждые четыре часа. Во всяком случае циклон налетает и улетает, и минуту спустя водворяется мир»[1].

Юному и скорому на ногу Артуру такая работа была не в тягость, а добрый доктор относился к своим помощникам, как отец к сыновьям, которые выросли и включились в семейный бизнес. И что немаловажно, доктор платил ему те самые 2 фунта в неделю, сумма, от которой зависело семейное счастье молодого человека. В свободное от работы время Дойл сочинял истории для детей своего работодателя, которые, правда, так и не счел нужным записать. А потом написал рассказ «Тайна долины Сэсасса», о поездке в Африку на добычу алмазов. В повествовании есть и приключение в далекой жаркой стране, и бедственное положение друзей, которым не сразу улыбается удача, и долина призраков, где путники не раз замечали некий мистический огонь, как выясняется позже — это светится огромный алмаз, к которому местные жители боятся подойти из-за суеверий.

Рассказ был актуален из-за того, что как раз в то время в Африке обнаружили месторождения алмазов, и множество англичан устремились туда в надежде разбогатеть. Понятное дело, что газеты того времени кишели рассказами об алмазной лихорадке, и, что немаловажно, рассказами, очевидцев.

Интересно, что в этом рассказе снова появляются два друга, один из которых обладает живым умом и большими познаниями, которыми готов делиться со своим приятелем, а заодно с читателями. Кроме того, в пику большинству выходящих в то время рассказов, Дойл использует простой разговорный язык, а не пытается излагать суть громоздкими, красивыми предложениями, от которых так и веет роскошным фамильным склепом. Журналы, имеющие множество подписчиков, уже и сами стремились к упрощению текстов, какой смысл писать для кучки способных оценить стиль и языковые особенности произведения профессионалов, если их ничтожно мало. Другое дело создать текст, который одновременно понравится и взрослому и подростку, матери семейства, солдату, рабочему, прачке — есть шанс, что все они захотят читать продолжение, а значит, со временем станут постоянными покупателями журнала. Вывод напрашивался сам собой, очень скоро в авангард английской литературы выйдут не мыслители с их тяжелыми, громоздкими конструкциями, а рассказчики, способные увлекать и развлекать читателя.

Рассказ вышел в «Чемберс джорнэл» 6 сентября 1879 года, и ошалевший от свалившегося на него счастья автор получил 3 гинеи (63 шиллинга). Если сравнивать с недельной зарплатой ассистента в 2 фунта (40 шиллингов), получается, что приработок вышел преизрядный. А если добавить, что рассказ он писал для собственного удовольствия, получалось и вовсе замечательно. Радостный Дойл тут же засел за новое произведение «Рассказ американца», там снова появятся заморские страны и приключения, есть здесь и драка в баре с местными сорвиголовами, и орхидеи-людоеды. Всю историю рассказывает в гостиной для собравшихся там гостей некий американец. Прием довольно-таки распространенный, публике нравится повествование от первого лица, да и экзотическая тема сама по себе завораживает. За этот рассказ автор получил 3 фунта и пожелание бросить медицину и серьезно заняться литературой!

Успех окрылял, но Артуру было несложно подсчитать между двумя изданными рассказами прошел год, и если бы в промежутке между этими гонорарами он ничего не зарабатывал, то платить за его пропитание пришлось бы родственникам. Теперь он уже не спешил жениться, так как понял, насколько правы были мама и дядья, жениться не трудно, трудно найти работу, которая бы гарантированно обеспечивала его вместе с супругой. Разумеется, он даже не думал купить дом, никаких средств бы не хватило, да и какой смысл, когда все время переезжаешь, обременять себя недвижимостью, но даже если бы он нанял квартиру, а потом не мог за нее заплатить, им бы пришлось съезжать, и что тогда? Проситься на постой к матери и ее любовнику?

Кстати, в последнее время дела Брайана Уоллера шли из рук вон плохо, Артуру и Аннет приходилось отсылать им часть своих заработков, мало того, подросшие сестры Лотти (Каролина) и Конни (Констанция) так же уже отправились на заработки, но от них пока еще не поступало никакой помощи.

[1] Артур Конан Дойл «Письма Старка Монро».