Омск-Владимир

Глава 1.Выезд из Омска

Часть I

Выезд из Омска

Могли потерять контроль над ситуацией. Никогда ничего не шло по плану. Мы привыкли, принимали за должное.

Неоправданные ожидания часто ведут к разочарованиям, апатии и депрессии как болезни. Но к сатане стабильность, правильное питание, зарядку по утрам, крышу над головой, это скучно.

Матильда заглохла прям на железнодорожных путях. В таких случаях надо принимать экстренные меры, как указанно в ПДД: эвакуировать единственного пассажира, затем посылать людей в одну и другую сторону по путям где-то на триста метров, чтоб те остановили возможный поезд взмахом красного флажка.

Флажков нет. И знака аварийной остановки, и домкрата, и комплекта ключей, и дома, и денег. И посылать некого. Зажигание не реагировало. Позади гнилой автовазовской Матильды образовалась маленькая пробка, машин из десяти.

— Поезда вроде нет, посиди немного, — сказала я Андрею, потянула за рычаг, открывающий капот и вылезла из Матильды. Мой единственный пассажир не отреагировал, вероятно, не услышал, запускал десятиэтажные непристойности в адрес безмолвного ВАЗа.

Ничего не смыслю в автомобилях, лишь размыто, теоретически представляю жестяные внутренности и систему их работы, так что завести неизвестно почему заглохшее намертво авто было для меня чем-то из серии вырезать аппендикс человеку при помощи включенного обучающего ролика на Ютубе, впервые взяв хирургический нож. Иди ко мне, Матильда, разбираться будем.

Положение жалко. Вообще, идея ехать из Омска во Владимир на своем авто изначально казалась провальной, но я почему-то поехала, главное, что не крышей. Другое дело отправься мы в путешествие на чем-то не отечественном и помоложе, но точно не на девяносто девятой, коей уже семнадцать лет от роду. В рамках российского автопрома такой возраст можно считать глубокой старостью. Я представила себе приближающийся товарняк и сделала первое, что пришло в голову — подкачала бензин, вытащила свечи, протерла их масляной тряпкой, вкрутила на место. После процедуры корыто дрогнуло, подхватив зажигание, и заурчало. Вновь в пути.

Поездка для меня означала неприкаянность и хаос снаружи, внутри, непознаваемость бытия, необъяснимость всего вокруг, бессмысленность любого человеческого действия и бытия всякого естества. Путешествие расставило все точки над «ё» и галочки над «й», проявив на себе, как на лакмусовой бумажке, страсть ко всем проявлениям жизни, любовь ко всем чёртовым мелочам, вплоть до стирки нижнего белья и смены колёс автомобиля, стоя по колено в болоте. Меня свела судьба с двумя людьми, которые всей своей сущностью иллюстрировали мировой хаос, двигаемый Большой Вселенской Любовью. По существу я не понимала ни черта ни в чём.

— После такого надо бы закурить, — протянул сигарету мне Андрей, и, увидев перечеркнутый белый дорожный знак, воскликнул, — ура! Омск кончился!

— Да уж, — усмехнулась я, — запомню его, этот Омск, навсегда. Омск - во мне, он в груди, по самую глотку. Не так важно, счастливые или грустные чувства приходятизвне, важно то, как сильно тебя торкнуло. Хоровод, помнишь? Когда ребята из какого-то колледжа, в дикие минус сорок с копейками, нашли дохлого сбитого кота, воткнули задними лапами в сугроб, раскрасили зелёнкой и нацепили на свернутую шею гирлянду, а потом водили хороводы с песней о ёлочке, и снимали веселье на видео? А Омское метро?

— Мда, — кивнул Андрей, — его, между прочим, уже двадцать лет строят, но поставили только одну станцию, то есть вход и выход. Никто из омичей не знает, куда уходят деньги, выделяющиеся на строительство. Хотя, наверняка знают, но предпочитают помалкивать. Зато почти в центре города есть единственный цивильный переход - спуск в метро. Видимо, заранее решили, что достраивать не будут, и переделали станцию в подземный переход. Воруют, цсуки. Надо расстреливать. Своровал из бюджета - и всё - демонстративная казнь. Как в Северной Корее - из зенитки.

— Жестоко. Я б отправляла коррупционеров дороги в Сибири прокладывать. Не убивала никого, достаточно стерилизовать, чтоб не плодились - и в Сибирь на всю жизнь. К слову о дорогах. По моим расчетам мы сегодня должны добраться до Тюмени, это шестьсот двадцать пять километров, и восемь с половиной часов пути. Практически посередине есть Абатское. То самое, о котором писал Антон Палыч в записках «Из Сибири». Кстати, мало чего поменялось в Сибири с той поры, разве что теперь не лошади, а машины. Думаю, в Абатском и пообедаем.

— Согласен. Доберёмся за пять суток до Владимира?

— Если машина не встанет, не начнётся цунами, извержение или ещё чего, за четверо с половиной. От Тюмени поедем до Перми, там шестьсот километров. Навигатор показал, что на дорогу уйдёт около девяти часов. Наверное, движение там более плотное, чем на этой трассе. Из Перми тронемся в Казань. Также около шестисот километров. Думаю, в город заезжать не стоит, попробуем объездную дорогу. Не особо горю желанием общаться с мусульманами. Близ Казани заночуем, а потом направимся к Владимиру, сделав остановку в Дзержинске. Итого от Омска до Владимира выходит где-то две тысячи шестьсот километров.

— Отлично, — ответил Андрей, — кстати, казахи тоже мусульмане ведь, но они какие-то адекватные, терпимые, короче, джихады не устраивают, спокойненько так своему божку молятся и всё.

— Согласна, дружише. Омские казахи не шибко религиозны, гостеприимны, но настолько гостеприимны, что отказ поужинать вместе с ними воспринимается с обидой. Ну что мне тогда оставалось? Я спешила домой, к тому же настоящий аппетит у меня бывает только у себя в квартире, пусть и съёмной. Может, помнишь, я давала уроки по истории казашке, приезжая в другой конец города два раза в неделю. Её мама пригасила отведать запеченной картошки, я вежливо отказалась, и пришлось быстро попрощаться и ретироваться, потому, что мама казашки вначале пыталась заставить есть насильственными методами, а затем, смирившись, невероятно помрачнела и перестала со мной разговаривать. Я вообще терпеть не переношу, когда приходишь к человеку в дом и заставляют обедать. А если не хочу? Что за медвежья услуга вообще? Какой умник придумал это: «пока не съешь всё, из-за стола не выйдешь»?

— Ну, таковы люди, – пожал плечами Андрей, - и это не только казахи. Приди в гости практически к любой бабульке, она к стулу привяжет, вставит тебе в рот воронку и зальёт огромную тарелку борща. Так, а сколько потратим на бензин?

— Открой бардачок, там мой блокнот, в котором все расчёты. Я брала средний расход на сотню. У Матильды это четырнадцать литров. Проедем двадцать шесть сотен километров, и средняя стоимость бензина тридцать семь рублей.

— Да, получается, что тринадцать с половиной тысяч.

— Прибавь расходы на отель и еду. Это около шести тысяч. Вообще, нисколько не экономим, поехав на машине. Вымотаемся, плюс уложимся в двадцатку, если - если! - гроб на колёсиках не заглохнет с концами. Билеты на поезд вместе с провизией обошлись бы в двадцать две тысячи.

— Можно было бы поехать и на поезде, но куда машину? Уже три месяца Матильду никто покупать не хочет, и как тогда переправить во Владимир? Почтой России? Зуб даю, пришел бы один гнилой салон без колёс и движка, и то через полгода.

— Цена Матильде тридцать - сорок тысяч, не больше. А продать мы её пытались за шестьдесят. Поэтому и не брали. Помрёт по дороге - хрен с ней. Сдадим в утиль и на поезде поедем. Пока есть деньги.

— Да, повезло. В прошлый раз ехали в Питер с пятью тысячами в кармане.

— Деньги решают многое. И сможешь ли выпить молока, и сможешь ли снять квартиру, будет ли у тебя адекватная одежда, получится ли купить дом, построить гараж и просиживать там с машиной, чтоб сделать из неё конфетку. Без денег не погуляешь с друзьями, не сделаешь марш-бросок по барам, не скушаешь мороженое в жару. И по мне, так деньги нужно вкладывать. В здоровье, благополучие близких, в дело. А то накопишь тысяч двести, да умрёшь. Трать. Покупай себе Марсы - Сникерсы, книги, шмотки и всё, что душе угодно, что хоть чуточку сможет поднять настроение.

— Как же тогда накопить на дом?

— Я к тому, что не стоит лишать себя чего-то, если деньги позволяют это приобрести. А копить на дом? Хах! Тебе просто придётся придумывать способ, как зарабатывать денег больше в несколько раз. С них и откладывать. А-ля предпринимательское мышление.

— Смотри, — указал Андрей в окно, — какая плоская местность. Она расстилается по всей Омской области.

Мы выехали на участок дороги, где недавно прошёл дождь. Солнечные лучи безжалостно ослепляли водителей, отражаясь от всех поверхностей. Лучи падали в вихри пыли, клубящиеся в салоне машины. Тряпочный салон ненасытно скапливает пыль. Казалось, что могу без устали вести автомобиль километров так тысячу, слушать музыку из хриплых динамиков, болтать с Андреем, курить и пить Пепси. А когда доедем до Тюмени и снимем номер, по телу разольётся приятная усталость вкупе с удовлетворённостью от поездки. Купим пива, примем душ и крепко уснём.

Глава 2. Непрерывный суицид

Часть II

Непрерывный суицид

Не только каждый день рождения человек ближе к смерти ещё на один год (а дни рождения ещё и празднуют!), она приближается каждый миг. Солнце, радость от бликов, лучей, тепла, желтый свет - и в то же время приторное чувство приближающейся гибели. Это практически не прекращалось, пьяна я или трезва, в компании или в одиночестве.

Как бы то ни было, всегда знала, что никто никогда не сможет укротить непрерывный суицид. Всегда буду одиноко одинокой одиночкой. Самые главные вещи должна решить сама, не советуясь, принимая решения только под свою ответственность. Всегда должна буду жертвовать: здоровьем физическим и духовным, временем, молодостью, трезвостью рассудка – ради познания.

Говорили, что у меня нет собственного мнения, когда спрашивали: «едем в кино или на речку?». Отвечала, что всё равно. Что за общее мнение. Но, и правда всё равно. Это же мелочи. Какая разница, будешь ли кушать суп с курицей или борщ? Да и то и другое вкусно. Зачем иметь мнение, точку зрения на то, что мелочно? Если бы задали вопрос: «будешь всю жизнь в неприкаянности, борьбе и лишениях или выберешь хороший дом, уют, стабильность, покой?» Конечно, выбрала бы первое. Знала это с самого детства, сколько себя помню. Познаётся собственный голос только через предсмертный вой. Обычно так: чем хуже тебе, больнее, тем больше развиваешься.

Прошлая жизнь, до знакомства с Андреем, была наполнена одними метаниями. Главным единомышленником являлся дядя и единственный друг - Серёжка. Мы росли вместе, вышли из одной, так сказать, песочницы. Ему, кажется, нравилось наблюдать за мной, слушать идеи, когда-то впитанные из книг моим мозгом, неоконченные, додуманные и извращенные до неузнаваемости. Иногда Серый говорил, что восхищается мной, иногда, что я злая и сумасшедшая, но это ничего, потому, что из-за этого со мной интересно.

Взгляды и точки зрения на вещи часто менялись. Иногда, придя к тому или иному выводу, целый день ходила с улыбкой, вся во внутреннем удовлетворении, при этом зная, что пройдёт неделя - две, узнаю новые факты, переживу ещё пару-тройку бессонных ночей - и мнение вновь изменится. Мировоззрение формировалось как кувшин на гончарном круге, динамично переливаясь, затем, наконец, кувшин снимали с круга и давали застыть, чтоб потом снова и снова он летел из рук нерадивого мастера по пути к печи для обжига, и разлетался в брызги – осколки.

Всё-то хотелось найти смысл жизни. Только годам к двадцати допёрло, что он, этот смысл, подобен элементу выживания. Любой род - львов, котов, лис, людей, комаров - стремится выжить. Смысл делает человека жизнеспособным. Более жизнеспособным, чем просто цель.

Смысл жизни подобен пище, подобен жажде. Религии призваны утолять эту жажду, всем давать один и тот же смысл. Грести под одну гребенку готовыми ответами на все вопросы из одной большой человеческой энциклопедии жизни. И религии, и эзотерика готовы предоставить некие знания и правила жизни на блюдечке. Знание добывается трудом, потом и кровью. Не существует большой универсальной книги ответов на все вопросы.

Ну и в чем религиозный смысл? Ответ прост: служить богу. А кто такой бог?

— А вот этого мы вам не скажем, — хором отвечают религии, устремляя псевдомудрые взоры в облака, — мы не знаем, никто не знает. Но ему надо служить.

Лица религий меняются, одна из них подскакивает и начинает вопить во всё горло, выхватывая из ножен меч. Начинается мясорубка, что Верден нервно курит.

Я физико-химический, или, как бы сказали теоретики биоцентризма, информационный процесс. Клетки тела отмирают, на смену приходят новые, и нельзя сказать подлинно - что есть я, клетки тела проходят полное обновление где-то за семь лет. Существую только в форме процесса. Льюсь телом по времени и пространству. Правильнее - только по пространству, время всего лишь одна из его характеристик. Чем быстрее преодолеваешь пространство, тем сильнее вязнешь в нём, сливаешься с ним. Чем меньше времени тратится на перемещение в пространстве, тем больше объект движения словно становится пространством, набирая бесконечную массу - при приближении к порогу световой скорости. Именно поэтому порог непреодолим.

Ничего нельзя создать с новья. Вся энергия лишь преобразуется. Электричество, к примеру, в механическую энергию и тепло, человек в глину, а ветер в электричество. А-ля первый закон термодинамики! Человек не появился вот так, из ниоткуда. Он состоит из тех частиц, которые кружились во Вселенной хренову тучу времени до его рождения, до рождения земли.

Атомы, из которых состоит плоть - пришли из недр Солнца или другой звезды. А звёзды образовались из других частиц, которые кружились в момент рождения вселенной. Ничего нового не создалось со времени Большого Взрыва, если он был - иногда шучу, что жизнь сделала меня скептиком, не верящим даже в существование Индии, потому, что не летала туда ни разу, видела только на карте, а карту можно подделать.

Материя всего лишь переливалась из формы в форму - и появилось сознание. Животное и человек (пусть в меня бросит камень тот, кто уверен, что у попугая нет даже зачатков сознания! Харе считать себя тут «винцамитварения»! У человека сознание развито больше, чем у любого другого вида, но это не значит, что сим обделён попугай). Может, после смерти сознание пропадет, а материя продолжит свое бесконечное путешествие. Тогда смерть в некотором понимании не означает смерть, конец, каюк.

Смерть - очень грубое слово. Её не существует. А как же сознание, спросите вы, куда оно денется? Оно же бесценно, не может так просто пропасть. Да откуда вам знать? Сознание способно лишь запугать человека непонятностью мира и смертностью тела, и с ним, телом, самого сознания.

Тело словно понимает, что не выжить, в любом случае. Максимум - прожить лет сто двадцать. Поиск смыслов, муки - это горе от сознания. С чего взяли, что оно важно? Что интеллект - вообще не тупиковый путь развития человечества как вида?

Смысла в жизни нет априори. Смысл - это не критерий бытия, критериев у последнего нет, не физический закон как, например, закон центробежной силы, а суть субъективная штукенция, нужная человеку для укрепления зоны комфорта.

Не узнать смысл, если даже он имеется, что маловероятно, и после смерти, так как знания в известной форме уже не будет. Каждый уходит туда, где и был до рождения. Это, от части, потеря себя, сознания, личности, лица. Но так ли оно, лицо, важно в масштабах вселенной?

Каждый - часть вселенной, а не что-то отдельное от неё. Каждый - большой, огромный, как вселенная. Нет никакой иерархии. Цветок равен коту, кот - человеку, человек - камню.

Материя не иерархична по ценности, по сути, по смыслу. Она различна физически, но не имеет оценочного характера. Не надо бояться смерти. Мясо, кровь или земля, какая разница? Смысла не найти, но можно его придумать, если худо живётся, как заявляли абсурдисты.

Чаще всего люди придумывают - то есть делают - детей, а потом называют их смыслом. Уже думала о детях, особенно часто мысль приходила в голову, когда готовила себе кашу или заваривала кофе, или мыла полы - ребёнок бы пригодился.

Колонию детей мне! Пусть один строит замок, другой полет грядки, третий сажает виноградники для вина. Но нет, я не настолько сволочь, чтоб заводить детей и заставлять их жить по моим правилам…

А спросит меня ребёнок: «мамуль, в чём смысл жизни?» А я такая отвечу: «ну, доченька, это такая вещица, которые люди придумывают себе, чтоб легче жилось». Девочка посмотрит на меня большими глазами и снова спросит: «мам, а зачем тогда живём? Для чего мы тут»? В ответ пожму плечами, отвезу дочку в гости к родственникам и уйду в запой.

Нет, я не такая сволочь. Не преступница. Не имею права появлять кого-то на свет, в это страшное бытие, обрекать человека на страдания. Любая мать - посмотри на своего ребенка и представь его смерть. Разложение. Или просто подумай, как он будет мучиться, когда умрет человек, которого он любит. И задумайся о счастье материнства.

До того, как нас с Андреем познакомила нелёгкая, училась на истфаке и жила в общаге. Соседка бывала в комнате несколько раз в неделю и я, по сути, жила одна. Большую часть времени тратила на стихи, чтение книг по истории, философии, физике, учебу, пьянство и гулянки. Жизнь струилась, бурлила, очаровывала яркими красками, потерями, мимолётными мгновениями удовлетворенности.

— У науки нет законченной истины, господин Лосев? — спрашивала я обшарпанный общажный потолок, откидывая в угол «Диалектику мифа», — тоже мне, открыли тайну.

У чего есть законченная и незыблемая истина? У религии. В этом то и проблема. Она не развивается, заглохла, из движка культурного развития превратилась в тормозные колодки для вращающегося колеса бегущей вперёд цивилизации.

На столе стояла пустая бутылка из-под водки, а рядом с ней полная только что открытая вторая бутылка водки - так проходила подготовка к экзамену на последнем курсе. Помню, начиналось утро, до экзамена оставалось десять часов, и я надеялась, что успею проанализировать билеты и протрезветь.

Прекрасно помню, что последнее не вышло. Ночи хватило на то, чтоб переварить и запомнить четыре сотни страниц учебника по источниковедению. Я чувствовала себя как рыба в воде, готовясь к экзаменам за сутки перед ними, поскольку совсем охренела от накрывшего юношеского максимализма. Мнилось, что я как Сапфо, как Бовуар, как Гепатия, как Паганини! Казалось, что я уникальна, интеллектуальна, гениальна, что впереди только открытия и страдания. Открытия и страдания - как время и пространство, одно и то же, только с разных ракурсов.

Школьные и университетские годы были временем, когда топливом познания являлись книги. В дошкольный период, как и в послеуниверситетский, миропознание, по большей части, осуществлялось путём опытным: сделаешь корявое сальто с трамплина в речку, не уделяя должного внимания равновесию, шлёпнешься о водное полотно всей спиной - и перестанешь относиться к прыжкам в воду не серьёзно, начнёшь анализировать: как правильно руки держать, из какой позы прыгать безопаснее, с какой силой оторваться от трамплина, чтоб успеть сделать кувырок.

Иногда читать книги становилось вредно. Конечно, речь идёт о хороших книгах. Такими книгами называю те, что содержат в себе идею или интонацию. Книга призвана менять что-то в читателе.

Иначе – в топку.

Наступает время, думала я, когда пора уже самостоятельно создавать идеи и воплощать их, вырабатывать свою интонацию письма. Иногда нужно не читать, а действовать, мыслить.

На последних курсах усиленно питалась научной литературой, художественной, статьями о квантовой механике, и это не совсем делало мне чести. Осознавала, что с каждой прочитанной строчкой становлюсь всё грустнее, жизнь как-то… то меркнет, то становится ядовито-яркой, словно живу последний день. Чувствовала, что узнаю всё больше и больше, что думаю чаще и чаще, но разбираюсь в происходящем меньше и меньше. Надо было остановиться ещё тогда.

Работая репетиторкой, поняла, что педагогическая методология направлена на то, чтоб ученик усвоил хоть поверхностно какой-то материал, и даже самый наииндивидуальнейший подход не сделает из учащегося писателя, физика, поэта, историка.

Самообразоваение всегда первоочерёдно. Поэтому, если хочешь что-то из себя представлять - учись самостоятельно. Университет должен подталкивать к этому и только, указывать направление.

На самом деле, от части, к этой квантовой психоделике и подтолкнул универ. Например, аспирант, проводящий у нас семинары, вызывал, почему-то именно меня рассказывать о смене научных парадигм, теории струн и технических революциях.

Аспирант любил внимание и уважение, для чего использовал пафосную манеру речи и жестов. Упрекнуть молодого учёного в некомпетентности было бы неправильно. Он публиковался, прекрасно читал лекции, удерживая внимание аудитории интересными фактами или историями.

На самом первом занятии он, представившись, сразу обратился к студентам:

— Часто вы, по университету, обращаетесь друг к другу : «эй, чувак!» - а знаете хоть, что это слово означает? Кастрированный баран. Да-да. Подумайте об этом.

Хорошо помню один семинар. Он был последним пинком, после которого я, покачнувшись, полетела в пропасть.

— Сегодня, в основе современного научного мировоззрения лежат достижения Квантовой Механики, - начала раскрывать вопрос, - к сожалению, популяризация науки в настоящее время и в настоящем месте слаба, в сравнении с Европой и Америкой, и, по этому, небольшое количество людей имеют какое-то представление о Квантовой Механике. В основе современного научного мировоззрения лежит представление о рождении Вселенной из Большого Взрыва. Считается, что белковая жизнь произошла путем реакций неорганических элементов, из которых и возникла органика. Развитие видов, по мнению большинства ученых, и происхождение человека, наиболее полно отражает теория эволюции. Говоря о современной концепции естествознания, стоит учитывать, что она сформировалась в ходе длительных научных взысканий многочисленных ученых и философов, среди которых нельзя не упомянуть художников, поэтов и писателей. Рассматривая развитие наук, часто говорят о смене научных парадигм. То есть некой единой концепции, которая максимально объективно и четко объясняет все происходящие явления. Примечательно, в научном сообществе считается, что двигателем науки часто являются открытия именно физиков и астрономов. Категорически не соглашусь. А как же фантасты? Поэты? Композиторы? Они же являются парфюмерами, что из кучи роз создают квинтэссенцию эпохи.

Я вздохнула и продолжила:

— Квантовая механика произвела глубокую революцию в научном мышлении. Законы макромира, того мира, в котором мы живём понятны и школьнику, прогулявшему уроки физики, осознаваемы на интуитивном уровне. А законы квантовых частиц не понятны, они чужды нам. Поэтому и приходится выдумывать аналогии. К примеру, что электрон у атома - не шарик, а облако вероятностей. Когда человек пытается осознать, что живёт на планете, летящей за своей звездой, в свою очередь несущейся в бесконечном пространстве, или представляет, что было до Большого Взрыва, или думает о том, что тело состоит из молекул, атомов, субатомных частиц, их энергий и взаимодействий - разве не сводит ли это с ума? Изменения принимаются человеческим мозгом с изрядной долей консерватизма, и на ОТО, и на Теорию Квантовой Механики случались многочисленные нападки тех ученых, которые не желали менять структуру научного мышления. Даже такие ученые, как Эйнштейн и Шрёдингер не восприняли многих перемен, которые повлекли за собой новые открытия. Изменения в структуре мышления всегда болезненны. Докажи мусульманке, что Аллах не Бог, та впадёт в депрессию и повесится. Сегодня мир представляется хаосом вероятностей. Бытует точка зрения, что, что вселенная расширяется сама в себя, и нет никакого «места», куда расширяется вселенная. Звучит парадоксально, однако, современные физики считают эту идею состоятельной. Предположим, вначале была некая точка сингулярности (бесконечности), где почти как в плазме, электроны были отделены от атомов, а сами протоны и нейтроны (барионы) разделены на кварки. Температура и плотность вещества были бесконечными. И Большой Взрыв произошел в каждой точке вселенной. Мнение о том, что вселенная существовала вначале как точка, а потом расширилась - не совсем верно. Пространство стало расширяться всюду. Отчего? Фиг знает. Ой, пардон, заговорилась. Гравитационные силы стягивают материю во вселенной, а тёмная материя (то есть то, что расширяется) отдаляет космические тела друг от друга. Тёмная материя - субстанция, возникающая во вселенной каждую долю секунды. Почему? Тоже не ясно. Это та сила, которая не взаимодействует ни с электрическим, ни с электромагнитным полем, ни вообще с чем либо. Только с гравитацией.

Аспирант, подняв глаза на меня от парты и опустив руку от подбородка вниз, сказал:

— Что ж, хорошо. Как вы объясните возможный факт ограниченности, но бесконечности вселенной?

— Ну… объекты во вселенной стремятся приобрести шарообразную форму, которая менее энергозатратна. Можно предположить, что и сама вселенная имеет форму шара. Вот и получается, что пространство на поверхности шара ограничено, но конца не имеет, и как бы закругляется со всех сторон в само себя. Это если, конечно, предположить, что вселенная шарообразная, но это утверждение сомнительно и, увы, недоказуемо.

— Замечательно. Но почему вы так мало рассказали о положениях Квантовой Механики? Я понимаю, что вопрос сложный. Вам придётся выяснить: чем конкретно отличается Эйнштейновская парадигма от Квантовой? Когда появилась Квантовая парадигма и что она в себя включает? Я жду от вас персонального доклада на следующий семинар.

Аспирант кивком поблагодарил за выступление и решил приправить семинар маленькой историей:

— У меня была студентка, — начал рассказывать он, — на музеологии училась. И вдруг ни с того ни с сего начала любопытствовать в сторону психологических заболеваний. В итоге нашла у себя большую часть из синдромов. Проблема в том, что в каждом человеке есть отклонения, но они не развиты до такой степени, при которой помогут только санитары. Начитавшись психологических исследований и теорий, девушка занялась изучением Квантовой Механики. Очень вовремя. В один момент у неё поехала крыша. Студентка уехала в психбольницу после нескольких попыток самоубийства.

Уже в который раз показалось, что аспирант попросту брешет, пытаясь удивить студентов. Как это? - загреметь в психушку, чрезмерно увлёкшись наукой?

Я преспокойно училась, сдавала семинары и отчёты, на выходных каталась домой к родителям. А через пару недель после этого семинара всё стало деформироваться. Никогда не была отличницей и умницей, бессистемно читала все подряд, запутывалась, к чему-то приходила, что-то отвергала. Если б аспирант не рассказывал глупой истории про умную девочку, может, ничего бы и не произошло. Чем глубже уйдёшь в квантовую механику, тем сложнее выйти. Это топь. Это смерть до смерти. Пространство вокруг словно плющилось, выпирало, становилось плоским, прозрачным, затем наливалось цветом. Оно состояло из россыпей атомов.

Нейтрино пролетали сквозь деревья, стены, мою кожу, волосы, сердце, частички космической радиации стали пронизывать бытие. Летом большую часть времени проводила в общаге, читая книги. В моём черепе накапливалось слишком много вопросов. Коридоры пустовали, ночами было тихо.

Помню одну из адских ночей, когда вышла покурить и долго сидела на полу в тёмной курилке, будучи не в состоянии объяснить себе: почему всё так? Почему предметы именно такие, какими их вижу? Почему потолок именно такой? А пол? А кактус на окне? Почему у меня на руке пять пальцев? И почему бы вдруг миру не быть качественно другим? Ну, к примеру, почему наш мир - это не мир корягообразностей?

Ведь вполне могло бы быть, что люди, здания, растительность, коты и собаки и звёзды и луна - всё состояло бы из узловатых коричнево-серых лесных коряг? Эта мысль не то чтоб не давала покоя, она не давала возможности пошевелиться. Не знаю, сколько времени я пробыла в этом трансе, но с этого момента начался какой-то слом. Кувшин разбился.

Моё религиозное мировоззрение уже давно дало течь, и я вполне осознавала, что коренное изменение взглядов на жизнь грядёт, и теперь корабль пошёл ко дну. Я кинулась в изучение мировых религий, но не нашла там ничего, что объяснило бы суть бытия. Затем - эзотерика. Она продержалась во мне несколько месяцев.

Эзотерика перекинула в сторону изучения истории мистики и оккультизма в Третьем Рейхе. Корабль находился на дне, обрастая водорослями.

Начав копать источники по национал-социалистической Германии, я пришла к выводу: немецкие офицеры, творившие бесчинства, сам великий наци Адольф - не были ужасными людьми, как вдалбливают в школах.

История человеческой цивилизации именно на этом временном этапе своего развития изрыгнула каждого из наци и даже не как личностей, а как явления. Чем Геббельс отличался от религиозного человека? Для Геббельса добро - распространить влияние Германии на мир, для религиозника - максимально укрепить свою религию и оккупировать ей все территории земного шара.

В сущности, Геббельс со своей идеологией и Мохамед со своей, и Конфуций со своей стоят в одном ряду. Чем больше последователей, тем лучше.

История двигалась и по сей день движется благодаря попытке одного или другого очага с зародившейся идеей, культурой, распространить максимально своё влияние. Евреи, христиане, Александр Македонский, Греция, Римская Империя, гитлеровская Германия, наполеоновская Франция, царская Россия, мусульмане, Наполеон, Цезарь и так далее и тому подобное - каждая локализация хранит в себе изюминку - достояние определённых людей, которым хочется раскинуть свою правду на весь земной шар.

У каждой локализации своя идеология и каждая из них, локализаций, вероятнее всего, агрессор. Я хочу сказать, что движущие силы истории - идеи. Не экономика, не естественный отбор, не движение звёзд, не космические излучения, не вызовы и ответы на них.

Идея - это вообще формула всего. Ей-богу, вот зуб даю, нет ничего за человеком, за историей, за атомом, нет ничего за нейтрино, кроме идеи. Я взялась переписывать мировую историю, разрабатывая свою концепцию всё подробнее, и к концу четвёртого курса написала страниц пятьдесят, сырых, неоформленных, сомнительных. Я никогда не была умницей. До кучи ещё и часто не оправдывала собственных ожиданий.

В голове всё смешалось. Большая Вселенская Любовь ангелами кричала с потолка: — Верь только фактам, только фактам! это выход.

Потом она плакала и хрипела.

— Да какой выход!? — кричала я в ответ, — какой мать твою выход? Любой факт есть интерпретация!

Этот стол не совсем стол, это скопище молекул и атомов, а вижу я не его, а лучи света разного спектра, от него отражающиеся, да и вижу лишь плоскую картинку, строго говоря, двеплоских картинки, иименно их различиедаёт объёмность и потом мозг передаёт информацию в трёхмерности.

Не факт, что стол это факт! Где уверенность в том, что существует именно стол? А не четыре ножки и доски сверху? Факты? Вот любой факт возьмём.

— Я ем сосиску, — говорила я Большой Веленской в потолок, — так докажи, что её действительно ем. Во-первых, докажи, что я существую, во-вторых, докажи, что являюсь действительно собой, а не био-культурным роботом, не всего лишь динамичным выражением эпохи, в которой воспитывалась, докажи, что существует сосиска, и правда ли я её ем или мой организм выделяет гормон голода, заставляющий меня добывать, жевать и проглатывать?

Наплакавшись, Вселенская Большая Любовь утихала. Как только мне в голову приходила мысль о том, что меня не существует, прикладывалась к бутылке. Когда становилось совсем невмоготу и стены сдавливали горло, звала своего закадычного друга и родного дядьку - Серёжку, и шла в бар кутить.

Мы зверски напивались, вываливались из дверей бара в обнимку, шли вприпрыжку по ночному городу, орали песни, стучались в окна и убегали, били по шинам припаркованных автомобилей ногами, чтоб сработала сигнализация, и прятались в кустах, приходили в комнату, которую дядя снимал в семейном общежитии, и придумывали очередную новую религию.

— Жизнь - тлен, — слушая меня, часто повторял Серёжка, — нас с тобой и правда, кажется, не существует… ну тогда и умирать не страшно.

Изредка Большая Вселенская Любовь приглушенно кричала мне:

— Хватит пить, Настя, хватит!

А я отмахивалась и звонила Серёжке:

— Салют. Как докатился до такой жизни? Что делаешь вечером? Я свободна. В бар идём? Я снова доказала, что нас не существует, вот, у меня тут текста страниц десять, почитаю тебе. О, да, пупсик, не бесись, сегодня всё расскажу. Тут опять познакомилась с парнем. Что? Да облом. Дело только до кровати дошло, и думаю: ну, вот-вот, как вдруг увидел одну интересную книгу на моём столе и ляпнул, что ненавидит некоторых исторических персон, мне близких по духу. Пришлось выгнать потенциального любовника. Уж совсем туповат. Ха! Да, расскажу подробнее при встрече. В девять вечера в центре города, у Четырёх кружек.

Как-то раз случилось наткнуться на Кастанеду, отсюда и на осознанные сновидения. После недели практики удалось научиться во сне самостоятельно передвинуть кружку по столу . А затем открылась дверь, и вошёл страшный человек.

Никак не представился и предложил спрыгнуть с девятого этажа. Я стала отпираться, но он подошел настолько близко к моему лицу, дыхнув какой-то сырой мглою, что я попятилась, и тогда он толкнул меня в окно.

Падение словно в тёмную пропасть. Большая Вселенская Любовь закричала мне:

— Лети, идиотка!

И в паре метрах над землёй мне удалось взмыть к закату. Так научилась полётам.

Осознанные сновидения стали привлекать всё больше, строительство миров, власть над пространством-временем. Однажды человек снова пришёл ночью, и выглядел страшнее прежнего. Я пыталась кричать, но не могла, не могла пошевелиться и встать с кровати. Сердце колотилось, а он молча приближался. Через минуту ужаса удалось выбраться из полусна. Так осознанные сновидения привели к сонному параличу.

Я выходила на улицу и видела однообразность. Люди маршировали все как один, и все как один были с моими лицами. Цветки, морды автомобилей, собаки, дождинки, молекулы имели моё лицо, и вселенная ширилась моим носом в мой лоб.

Мелькали войны, и армии меня косили неприятельские армии меня же. Врачи с моими лицами резали живот мне - пациентке, огромные я бежали по улицам и насиловали маленьких меня. Одна я висела в петле, другая подставляла дуло пистолета к подбородку и разносила себе череп. Мамы с моими лицами рожали меняобразных младенцев.

Моё лицо таяло и исчезало, искажало свои черты так, что ничего человеческого не оставалось в них, и предметы и люди теперь вообще не имели лиц. Где-то в душной квартире измученный мужчина с моим лицом надевал себе на голову пакет и обвязывал шею скотчем, а затем ложился на кровать рядом с мёртвой женой, моё тело которой уже остыло. Грянул Апокалипсис и вышла Вавилонская блудница с семью моими искорёженными рожами и сожгла землю, а потом и себя саму, к чёртовой матери с моим лицом. Вот он, крах парадигмы. Он не накатывается постепенно. Он есть революция.

Глава 3. Водородный генератор

Часть III

Водородный генератор

Андрей имел бандитскую натуру. Его родители не хотели детей, но судьба распорядилась иначе.

Дети психи. Им ничего не стоит задушить домашнего питомца или стрельнуть в свою мать из пистолета, невинно выкраденного из запретного отцовского ящика. Они не контролируют себя и вечно орут по любому поводу. Завести ребёнка - значит, с вероятностью в девяносто процентов, искалечить жизнь. Одна молодая учительница как-то призналась в том, что не считает детей лет до четырнадцати - пятнадцати людьми, ибо инстинкты приматов - предков в них особенно сильны.

После рождения ребёнка, родители Андрея сразу отправили сына на воспитание к бабушке и деду, которые ранее отговорили дочь от аборта. Андрей рос, изучая электронику с дедом, рассекая по дорогам грозного Алтая на мотоцикле деда, рос, помогая бабушке варить сыр и ливерную колбасу.

К семи годам Андрея отправили в Омск, к родителям. Там поступил в школу, из-за переездов сменил их штук десять по всему городу, в девятом классе, параллельно с учебой, отправился работать. Отец с матерью не пускали сына в квартиру до десяти вечера, мотивируя тем, что очень заняты.

Так, Андрей гулял по всему городу, иногда просто сидел на вокзале часами, был у начальника торговой точки на побегушках - за пирожок. Мать работала ревизором, писала что-то в комнате по ночам, читала книги. Отец - уже в своей комнате - собирал музыкальные инструменты. Приходя с работы, супруги спали два или три часа, потом выходили в город развлекаться или занимались своими делами до четырёх утра, и, поспав ещё пару часов, завтракали и уходили на работу.

Андрей безмерно уважал мать. Она стояла во главе семьи и имела огромное идеологическое влияние на мужа и сына, при этом, не командуя и не репрессируя. Наблюдая, как муж несколько лет метался по сектам в поиске смыслов, она посмеивалась, прямо заявляя:

— Сии деяния глупы и бесполезны.

Поступив в радиотехнический колледж после девятого, Андрей столкнулся с пожилым профессором радиотехники, приехавшим откуда-то по приглашению провести показательный семинар о свойствах света. Профессор Владислав Викторович, узнав, что Андрей имеет определённые успехи и творческие задатки, пригласил его к себе.

Профессор и новый ученик быстро перешли на «ты» Началась новая эра. Андрей переехал к и стал редко приходить домой, что было на руку родителям, желающим заниматься только собой, в чём сын их никогда не упрекал.

Начинающий учёный и профессор снимали трёхкомнатный частный полуразваленный дом за три тысячи рублей в месяц. Таких домов в Омске много, но есть и хуже.

Людей постоянно переселяют из аварийных жилых зданий в другие, менее аварийные, где обваливаются потолки и крошатся стены, но вопиющих дыр в крышах пока нет. Через месяц жизни с Владом Андрей перестал появляться дома. Попеременно, параллельно с разработками водородного двигателя, учёные принимали заказы из разных университетов по сборам катушек Тесла для местных выставок.

Только на обматывание одной такой катушки проволокой уходило около недели работы с перерывами на пищу и небольшой сон. Зато платили немало, особенно по омским меркам. После получки учёные выбирались в город, катались по саунам, курили кубинские сигары, развлекались в торговых центрах, закупались нужными деталями и провизией. Бывало и такое, что пару месяцев приходилось жить на чае и мёде. Ни хлеба, ни картошки, ни сигарет. Завтрак - мёд, обед, ужин, перекусы - мёд. Двадцать килограмм пчелиного нектара вместо денег отдал один из заказчиков.

На разработку водородного двигателя ушло много времени, может, полгода, может, год. Установка представляла собой модернизированный автомобильный поршневой движок V-8, работающий не на бензине или дизеле.

Суть изобретения достаточно проста, если не учитывать нюансов: поршень сжимал воду с такой силой, что атомы под давлением начинали распадаться на кислород и водород, образовывая взрывоопасную смесь, которая приводила двигатель в действие. Мощная установка могла двигать тяжелейшую технику, при этом используя в качестве топлива водопроводную воду. Обычный полевой трактор с таким сердцем в груди может рассекать по грязи с ловкостью и скоростью гоночного болида.

Некий американский писатель Дуглас в одном из своих романов подробно описывал проблемы, которые рушатся на головы учёных, когда те делают первую попытку обнародования «опасного» изобретения. В романе молодая учёная Кира создаёт капсулы, в разы повышающие человеческий интеллект.

Группа учёных пытается разобрать многочисленные вопросы квантовой физики, освоить космос, выработать технологии для переноса человеческого сознания вплоть до последнего спина электрона в металлическое мощное тело, которое можно будет менять как костюм, в случае износа.

Конечно же, консервативно настроенное население земли выдвинуло кучу препятствий и репрессировало передовых учёных, как Сталин евреев.

Эта концепция как цель дальнейшего человеческого развития альтернатива апокалипсису, полному вымиранию Homo sapiens sapiens.

Любая материя разрушима, стремится к энтропии, беспорядку. Не целесообразней ли было бы переносить человеческое сознание в электромагнитные волны (по мысли отдельных людей науки, сознание состоит из электромагнитных импульсов), которые, могли бы почти мгновенно переноситься из одного места планеты в другое? Допустим, при помощи Интернета? Тогда бы человеческое сознание смогло б перерабатывать терабайты информации в виртуальном пространстве.

Ходят слухи, что американские учёные изобрели средство, предотвращающее старение посредством увеличения кончиков хромосом - теломеров. Когда клетки организма делятся, то теряют часть при каждом делении и теломеры уменьшаются.

Считается, что где-то после пятидесяти делений, человек начинает стареть. Только вот изобретению не дали ход в страхе, что люди, получившие прототип бессмертия, начнут жить совсем иначе. Возрастёт численность населения, старшие поколения не будут давать проход молодым, насквозь криминализированные организации по ритуальным услугам разорятся, фундамент церквей и религий треснет, но, конечно, не развалится, ведь смерть от несчастных случаев никто не отменял…

Митрополиты, монахи и патриархи, собравшись в армии и размахивая кадилами над головами, как булавами, неся в руках факелы из связок свечей, выйдут на проспекты по всему миру и примутся атаковать магазины с зельем бессмертия. По городам засветится огромная социальная реклама со слоганами: «Христос сделал человека смертным», «Выбери рай, а не зелье», «Бессмертие — смертный грех»… семинаристы и молодые дьяконы активисты в подрясниках попрячутся по кустам и сговорятся закидывать сотрудников кампании «Бессмертие» огарками свечей и бить уборщиц, работающих в организации, толстыми Библиями.

Но возникнет армия «Противостояние», и атеисты, объединившись с агностиками, пойдут по городам, раздавая брошюрки «Пять способов создания Вифлеемского огня в домашних условиях», «Секуляризация церквей как двигатель научного прогресса», «Художник? Поэт? Музыкант? — выбери бессмертие, создай больше!».

Новизну не жалуют - по идеологическим, экономическим и иным причинам. Не стану приводить ещё примеры - сами всё знаете.

С консерватизмом и алчностью столкнулись и Андрей с Владом. Нефтяные магнаты и альфа-самцы продажи нефти и бензина увидели в водородном двигателе, топливом для которого служит вода, крах своего благоденствия, крах экономики всей страны, мира.

Однажды под зимний вечерок людей в формах выслали к деревянному домику, где Влад в тот момент экспериментировал с водородом, а Андрей помешивал макароны в другой комнате.

Вдруг в кабинете Влада прогремел оглушительный взрыв и Андрей, бросив всё, ринулся в комнату. Он увидел Влада с подпаленными бровями и волосами, в порванной рубашке, сидящего на полу, широко раскинув ноги. Деревянный стол отливал чернотой и дымился, по всему полу просыпаны конденсаторы и маленькие резисторы, люстра валялась на полу, в живых осталась только самодельная прикроватная светодиодная лампочка.

— Что происходит?! — завопил Андрей.

— Водород… — ошалело прошептал Влад, ощупывая рваную рубаху на груди, — он взорвался…

Со стола медленно скатился граненый стаканчик и упал на пол. В дверь постучали. Почуяв неладное, учёные замолчали. Влад подполз на четвереньках к окну и прошипел Андрею:

— Сматывайся через подвал. Быстро.

Не взяв куртку, Андрей, как был, в старой желтой выцветшей футболке, прожженных в экспериментах штанах и домашних шлёпанцах, выскочил в зиму.

Но, что такое? Последний раз он был на улице весной. Получается, просидел в доме безвыходно практически год. Андрей осторожно прополз между сугробами и услышал звук разбитого стекла, а затем голос Влада. Выглянув из-за угла дома, Андрей увидел, как в окно один за другим лезут полицейские. Не имея с собой ни паспорта, ни других документов, Андрей бросился через забор и пошел к родителям.

Те встретили не радушно, но комнату предоставили с тем условием, что через два дня он исчезнет. На следующий день Андрей не нашёл в старом доме ни Влада, ни водородной установки. Только разруха, перевёрнутые кровати, опрокинутые столы и разбитое стекло. Попытки отыскать старика оказались безуспешными. Профессор не брал трубку, никто его не видел, и даже родственники, в частности, жена, отвечали, что сами давно ищут его.

На следующий день Андрей восстановился в колледже и начал снимать квартиру, устроившись работать в мастерскую по ремонту бытовой техники и телефонов. Зарабатывал копейки, на съём жилья хватало с трудом.

Через месяц Влад сам отыскал молодого друга и объяснил, что установку забрали, пригрозили тюрьмой. Три недели Влад пролежал в больнице, а потом приехала его жена с братом и ребёнком, так что прежней жизни конец. Профессор вновь стал работать в одном из университетов Омска.

Начался кризис, Андрея выгнали из квартиры за неуплату. Один из знакомых - Ваня - пригласил его к себе в тёплую комнату, кишащую тараканами. Соседи постоянно пили и кричали, но были ребятами весёлыми, не чудили.

Давным-давно Ваня сделал себе справку в психушке, что болен. Это остудило пыл военкомата. Ваню отправили на домашнее лечение, и каждый месяц высылали по четырнадцать тысяч на содержание. Денег хватало на продукты и съём комнаты.

Ваня редко принимал алкоголь, стремился выглядеть как коренной англичанин, выходя на грязные улицы города не выпускал из рук длинный зонт, в любую погоду надевал костюм и шляпу, а если было холодно, пальто. Но, чаще всего, целыми сутками лежал в кровати или сидел в кресле с книгой в руке.

Андрей увлёкся научной фантастикой и фэнтези. Они с Ваней могли часами сидеть на своих койках и читать, или просто валяться, смотря в потолок или стену, и думать. Сервис по ремонту техники долго не продержался и разорился. Тогда Андрей устроился работать в организацию по ловле наркоманов. Он заказывал себе Spiсe и ловил продавца или сдавал его контакты в контору. Заработав деньги, Андрей покупал себе пиво и напивался до чертей.

Вселенская Большая Любовь ничего не говорила. Молча покачивала головой и ждала лучших времён даже тогда, когда Андрей ставил крест на всём своём существовании в этом мерзком мире. Большая Вселенская Любовь умирает последней. Хотя, нет, в отличие от надежды, она бессмертна.

Однажды Андрей оставил себе пакетик Spiсe и вышел вечером во дворик к соседям, весело распивавшим паршивый Баг Бир (жидкое золото, как его называют омичи) за игрой в покер.

Так и не решив, кому из ребят предложить составить компанию, Андрей выкурил траву один, в сторонке. И задымился ад. Мозг выдавал невиданные образы и мысли, разгоняясь и тормозя от недостатка кислорода. Родители, Алтай, Влад и водородная установка пронеслись перед глазами. Андрей, сев на лавочку, переживал свою жизнь вновь и вновь, вплоть до убеждения в том, что все свои годы он только вспоминает людей и события, которые с ним никак не связанны, и круговорот воспоминаний длится с самого рождения и не кончится никогда. От этой мысли страстно хотелось смерти.

На следующий день Андрей устроился на стройку, где проработал до первой зарплаты. Не дождавшись последних экзаменов в колледже, позвонил Владу и сказал:

— Привет. Как поживаешь? Я звоню попрощаться. Уезжаю куда-нибудь автостопом, не знаю, вернусь ли

— Уезжаешь? — переспросил профессор — наверное, так будет лучше.

Ваня купил товарищу кусок сала и хлеб, отдал свой рюкзак и крепко обнял. Андрей вышел утром и направился к концу города. Не было ничего, что можно было бы потерять навсегда, кроме собственной жизни, которая не имела ни смысла, ни цели и, в сущности, являлась бесполезной безделушкой.

В середине дня Андрей купил два литра пива, выпил и уснул в кустах. Проснувшись ночью, двинулся к колонке, утолил похмельную жажду, присел на автобусной остановке и закурил. На стенке висели две карты: Омской области и России, по которым он и проложил свой маршрут, записав на листочке остановочные пункты и номера трасс, вдоль которых собирался двигаться на запад. К концу следующего дня Андрей достиг конца города - Омск огромен, как и многие сибирские города располагаются далеко друг от друга, но внутри они есть концентрат жизни сибирчан. Ехал с дальнобойщиками, питался только салом и хлебом.

Проехав две тысячи с лишним километров, остановился в посёлке Желнино и нашёл работу на крестьянском фермерском хозяйстве — у местного «помещика».

Толстый старикан провёл Андрея по своим лугам и сараям, объяснил, что в обязанности будет входить уход за свиньями, гусями, коровами, курами.

— Нынче, работы тут на целую ночь и день хватит, — посмеялся старикан, положив ручки на живот, — а спать вон там будешь, — указал он на деревянную небольшую баню.

У Андрея забрали паспорт, который тот предусмотрительно взял из родительского дома после происшествия с Владом.

— Паспорт лучше у нас пусть лежит, и другие твои документы, иначе, потеряешь ещё, — сказала низкорослая жена «помещика».

Осень прошла в потном и грязном труде. Напиваться было некогда и не на что. Ничего не платили, давали только еду и одежду. Зимой разбуянился дикий холод. Пришлось таскать пенопласт с железной дороги и укладывать его на пол и по стенам бани. В Новый Год Андрей нашёл на помойке помятый грязный ящик с коробочным вином, влез на крышу бани и начал пить. Возможно, тот факт, что на помойке можно найти такое счастье, удивит некоторых любителей выпить, однако, поселение, в котором Андрею не повезло остановиться, принадлежало достаточно богатым людям, которые, вероятно, просто не стали бы пить красное недовино с диоксидом серы в качестве консерванта.

Упившись и разогревшись от алкоголя, уснул на морозном воздухе. На следующее утро покормил свиней и коров, принёс дрова в хозяйскую террасу и, сняв с себя широкий черный от грязи и шуршащий пуховик, проник в дом, прокрался к комнате, где лежали документы, аккуратно приоткрыл дверь и на цыпочках вошёл в помещение. Ящик стола оказался закрытым на ключ.

Тогда Андрей достал из кармана медную проволоку, и, промучившись минут пять из-за мягкости металла, открыл замочек. Найдя порванный пакетик с паспортом и полисом, Андрей припрятал их в новый толстый целлофановый пакет и дал дёру из посёлка. Проболтавшись трое суток пешком по лесам, вышел к городу. Это был Владимир. Первым делом отчаянный путешественник зашел в ларёк и стащил кулёк пирожков с картошкой. Воровать - плёвое дело, когда хорошо знаешь цыган. А Андрей знал. И какое-то время, в одной из алтайских деревень, промышлял вместе с ловким цыганёнком, воруя по мелочам. Правда, дело кончилось ожидаемо: цыганёнок сам, в конце концов, обдурил своего компаньона и слился. «Ненавижу цыган!» - иногда повторял знаменитую фразу из фильма Андрей.

Переночевав на теплотрассе, он принялся за поиски новой работы и, ничего путного не найдя, пошёл по объявлению: «спасём от алкогольной зависимости». Может, там хоть накормят? «Помощь» находилась в длинном бараке в самом конце города. С осторожностью понаблюдав за местечком пару суток неподалёку, Андрей пришёл к выводу, что там отбирали паспорта и заставляли работать. Только на этот раз то ли на церковь, то ли на какую-то секту. Что, впрочем, одно и то же, просто церковь как общественный институт по размеру больше.

Андрей отчаянно обшаривал мусорные баки в городе, ища газеты с объявлениями. Питался мелким воровством и спал на теплотрассе.

Ничего так жизнь. Даже в Омске жилось лучше. Найдя вакансию в компании по заправке картриджей, Андрей отправился туда, невзирая на свой обросший и бомжеватый вид. Начальник небольшого производства, худощавый длинноволосый и длинноусый мужчина лет пятидесяти, сидел за столом и занимался бумагами, когда Андрей постучался в дверь кабинета:

— Добрый день. Я по вакансии.

— Вы по вакансии? — с удивлением переспросил мужчина, оглядывая драный пуховик Андрея.

— Да, всё верно. Можно у вас устроиться?

— Есть ли опыт работы? Паспорт с собой?

— Опыт есть, работал в Омске на заправке принтеров, — соврал Андрей, — паспорт с собой, — Андрей положил документ на столик.

— Почему у вас такой вид? — не сдержался мужчина, после того, как Андрей заправил тонером несколько принтеров и запустил проверочную печать в качестве демонстрации своих умений.

— Я приехал издалека, из Сибири. Дома и денег нет.

Мужчина помял подбородок рукой и спросил:

— Куришь?

— Курю, — кивнул Андрей.

— Тогда пойдём, выйдем на крыльцо.

Мужчина протянул сигарету Андрею, молча закурил, затем набрал чей-то номер в своём смартфоне, послышались гудки. Отойдя медленным шагом на несколько метров, мужчина заговорил с кем-то. Андрей напрягся. Кому он мог звонить? В милицию? Или в «Помощь»? И то и другое означает новое лишение паспорта и неволю.

Пока Андрей продумывал план бегства, мужчина закончил разговор и подошёл к новому знакомому:

— Я знаю, куда тебя пристроить. У Валерки есть дочь, она живёт в квартире одна, ищет мужа себе, кстати. Поживёшь немного с ней, на работу я тебя возьму. А сейчас - вот тебе деньги на такси, езжай к Валере. Познакомишься с ним, в бар позовёшь, выпить предложишь, авось даст добро. Работать тут будешь.

Так Андрей зажил в квартире у Вики. По-приятельски общался с начальством, делал шашлык в деревне, где жил Валера с женой, и пил пиво с родственниками «будущей жены», которая, как выяснилось, была старше на десять лет своего «будущего мужа». Работа на заправке картриджей пошла в гору, и к лету Андрей стал начальником точки. Неблагодарная работа - это вставать в семь утра, завтракать и ехать в потном автобусе час по пробкам для того, чтоб к девяти присутствовать на рабочем месте, а в десять вечера приезжать домой. Ну и где взять время на себя? Если человек спит треть суток, и две трети у него уходит на заработок - какой смысл работать? Где взять время на свои, настоящие дела? Так умирают художники.

Дай человеку возможность немного поднять социальный статус за счёт средней зарплаты и потраченного на тяжёлую и неинтересную работу времени, он задумается: а стоит ли рисовать, писать, изобретать или проектировать что-то, если за это не платят? Или жизнь закинет в такие условия, где работать над своим делом, если таковое имеется, будет вообще невозможно. Как Мартин Иден.

Андрей не упал в цейтнот и не оставил свои мечты. Довольствуясь двумя часами свободного времени в день и выходными, просиживал за чертежами водородного генератора, читал книги, собирал аккумуляторные лампы, похожие на лазерные мечи, занимался оптимизацией комплектующих системных блоков, паял то, что нельзя паять, собирал то, что человек в здравом уме собрать не догадается. «Будущая жена» брала на себя работу по хозяйству, потрясающе готовила, и иногда уезжала в деревню к отцу и матери на двое - трое суток.

Вика нигде не работала и жила на пособие в одиннадцать тысяч, хоть имела достаточно востребованную профессию дизайнера. Иногда Вика принимала заказы по лепке фигур из художественного пластилина. Эти фигуры в дальнейшем использовались на производстве в качестве макетов для создания гипсовых животных, рыб и предметов быта для ценителей и туристов. Заветной мечтой Вики являлся ребёнок. Андрею пришлось поработать немного больше обычного, чтоб хватило денег на лекарства для зачатия.

— Зачем тебе дети? — спрашивал Андрей.

— Мне уже тридцать один, — отвечала Вика, — я хочу ребёнка больше всего на свете.

— Ты же понимаешь, что я не стану его воспитывать? У меня и так нет свободного от работы времени. Я не намерен ни общаться с ним, ни слушать его крики. Неужели нет дел важнее, чем дети, а?

— Тогда большую часть времени я буду проводить в деревне! — вспыхивала Вика.

— Ну не хочу я детей! — злился Андрей, нервно кидая мышку на компьютерный стол, — пойми же, у нас квартира съёмная, однокомнатная, места нет ещё для одного человека. Поначалу он будет орать по ночам, потом начнёт таскать со стола мелкие детальки. Ребёнок - это геморрой на всю жизнь. Я не буду заниматься с ним. Мне не нужен ребёнок. Если хочешь - рожай, но без моего участия, езжай в деревню и там воспитывай. Таблетки купим завтра.

Вскоре Вика забеременела.

— Если хочешь жить с ним в этой квартире, — говорил Андрей «будущей жене», — я могу снять комнату неподалёку.

К этому времени уже были куплены кольца, и Вика выбирала себе платье. В воскресный день отец Вики сидел во дворе дачи, жевал шашлык, пил крепкое пиво как не в себя и посмеивался над Андреем:

— Что? Закабалила она тебя? В мою жену вся. Думаешь, я счастлив? Да я домой возвращаться не хочу, хоть пашу как лошадь по двенадцать часов на работе и получаю копейки. По выходным - к шлюхам. А что мне остаётся? Жена меня заебала.

— Ну, я-то так не стану жить, — отмахивался в ответ Андрей.

— Станешь, — кивал головой Валера, — станешь. Лучше шёл бы ты от неё.

— Я уже сказал ей, что дети мне не нужны. И пусть уезжает с ребёнком или в деревню, или я буду снимать себе отдельную квартиру. А так она свадьбы ждёт.

— Ну и что, что ждёт? Дорожи своей свободой. А у тебя её практически не осталось. Когда ты в последний раз имел возможность весь день паять то, что тебе нравится? А? Сколько лет назад?

— Это же твоя дочь, — удивлялся Андрей, — ты как будто ей зла желаешь.

— Не желаю зла. Она — баба, ты — мужик. И я мужик — мы с тобой заодно. Бабы часто только портят нам жизнь.

— Я не мужик, — поставил точку Андрей, — мужик в моём понимании тупая скотина, и вообще, надо быть не мужиком или бабой, а человеком.

Работа на заправке картриджей окончилась больничным отпуском на неделю. Едкий тонер попал Андрею левый глаз, когда Андрей разбирал один из клиентских принтеров. Назначили ежедневное промывание и капли. Пациент садился в специальное белое кресло в кабинете врача. Медсестра аккуратно засовывала иглу в небольшую дырочку, находящуюся в углу глаза, рядом с носом, впускала туда жидкость. Процедура не болезненная, но неприятная. Когда Андрей вернулся на точку, директор оповестил его: «наше производство обанкротилось, пока тебя не было».

На следующий день Андрей нашёл работу в торговом центре, в отделе ремонта техники и устроился мастером. Центр представлял собой множество отделов, где продавалась одежда женская, мужская, детская, украшения, товары для рыбалки, посуда, бинокли и прочее. График работы устроен великолепно: четыре-пять часов сидишь на месте, а после идёшь домой и работаешь час-другой на дому. Кроме мастера на точке работал продавец — Серёга.

Глава 4.Точка бифуркации

Часть IV

Точка бифуркации

Серёжа носил серьгу в ухе и футболки в стиле панк-рок. Никогда не забуду его повседневную парадную одежду: джинсовка с черепом или пентаграммой, джинсы, ремень с воющим волком. Но выглядел он вовсе не устрашающе-круто, скорее, мило. Светлые, чуть кудрявые волосы, миниатюрное доброе лицо, рост сто семьдесят, не больше.

В свободное время на работе просматривал документалку или читал статьи. Иногда, развлечений ради, поигрывал в плейстейшн или включал ужастики. Домой приходил в девять вечера, пил ноль пять пива, ужинал, ложился спать, утром, к девяти, снова на работу.

Лет в пятнадцать хотел свою группу, на гитаре играл. Впрочем, не всё потеряно, обосновавшись на стабильной работе, он обзавелся новой мечтой и шёл к ней: основать свой панк-клуб в Гусе. Для этого необходим стартовый капитал. Ради него он и терпел двенадцать часов на работе. Знал, что ещё лет пять и можно будет смело начать. Об этом он не распространялся, просто каждый день прилагал все усилия для того, чтоб стать ещё на один шаг ближе к мечте.

— Хошь, покажу тебе литий? — на четвёртый день работы спросил Андрей у Серёги.

— Ну, давай, удиви меня, — сказал тот, лениво подняв глаза от компьютерного монитора и положив подбородок на руку в кокетливом ожидании.

Андрей вскрыл ножом корпус аккумулятора и развернул кончиком шила часть литиевой полоски.

— На, разворачивай до конца сам.

Серёга брезгливо сморщил губы и взял литий кончиками пальцев.

— Да бери его нормально, лошара! — засмеялся Андрей, — ты знаешь же, что литий возгорается от контакта с водой?

— Ааааа… — простонал Серёга, когда литиевая полоска резко задымилась и загорелась. Он испуганно отбросил полоску на пол и начал топтать её, — Андрюх… что это она загорелась-то?

Андрей еле выговорил, содрогаясь от смеха:

— У тебя ладошки потненькие… А ещё литий может воспламениться от контакта с воздухом, там же тоже вода.

— Ах ты, нечестивец, жди чёрной мести, — притворно грозно сказал Серёжка и пульнул в обидчика канцелярской резинкой, — я надеюсь, что этого маленького пожара начальство не видело. Но, кажется, глазастая соседка из сигаретного отдела напротив - тётя Вера - заметила.

Её любопытное лицо занырнуло в окошечко для приёма техники в ремонт. Тётя Вера была пингвином: полновата, невелика ростом, ходила, смешно переваливаясь, много шутила и по пять раз на дню обедала у себя в отделе. В первый день работы Андрея она, представившись, хитро улыбнулась и протянула новичку небольшой электрошокер - фонарик:

— Иди, ударь Серёжку.

Андрей показал товарищу игрушку, со словами:

— Смотри, что у меня есть, — и нажал на кнопку, как только конец фонарика коснулся руки Серёжи. В этот миг Андрея шарахнуло током. Как оказалось, шуточный электрошокер был сделан наоборот, то есть разряд нарочно вылетал из другого конца. Тётя Вера, чуть поперхнувшись салатом от смеха, громко зааплодировала, подняв руки над своей рабочей стойкой. Так, тётя Вера и Андрей сдружились и на протяжении всего последующего взаимодействия обменивались подколами и конфетами.

— Что, Андрейка? Серёжка? Чудим? Пожар устроить хотите? — скривила лицо в усмешке тётя Вера и вытянула шею в окошко для клиентов, — я пришла сказать вам, что у нас рекламная акция - можно получить табак на халяву. Приносите неполную пачку своих сигарет и вам взамен дают Винстон. Достаточно одной сигареты в вашей пачке, ловите момент.

— Винстон Синий? — спросил Андрей.

Тётя Таня кивнула пингвиньей головой.

— А, жаль, я курю Красный, — покачал головой Андрей.

— Чем тебе Синий не пригоден? — наклонил в бок голову Серёжа, доставая свою пачку ЛД из кармана, — надо вообще курить бросать. Ладно, шучу. Пойдём, поменяем.

Новоиспечённые товарищи достали все сигареты из своих пачек, оставив по одной, и подошли к стойке тёти Веры, где та с радостью вручила приятелям по новенькой пачке Винстона.

— Эй! Наська! Решила зайти-таки? — Серёга повернулся к входу в Торговый Центр и помахал мне рукой.

— Салют! — поприветствовала я, когда поравнялась с ребятами.

— Это Наська, моя племянница, — с улыбкой представил меня Серёга Андрею — Андрей, новый мастер, — указал рукой на приятеля Серёжа.

Мы молча кивнули друг другу.

— Ну что, давай рассказывай батьке, как докатилась до такой жизни, — сложил на груди руки Серёжка.

— Катилась, катилась и вот докатилась. Только из автошколы. Инструктор гонял по пробкам, я взмокла насквозь, жара адова. Покурим?

— Пойдёмте. Мы как раз собирались, — сказал Серёжа и резко развернулся к выходу из торгового центра. Андрей молча ушёл в уборную, со словами:

— Я догоню вас.

— Как тебе мальчик? Он немного неразговорчив поначалу. Он тут уже четвёртый день работает, — шепнул мне Серёжка, указывая на удаляющуюся спину Андрея.

— Мальчик как мальчик. Пойдёт, симпатичный.

— Пригласи его погулять! — предложил Серёжка, — он точно не ненавидит исторических персонажей. И даже немного разбирается в истории.

— Мне делать, что ль, нечего? — у меня и так куча дел, — отмахнулась я, — и как же это глупо - ненавидеть мертвецов

— Каких дел? Какие дела у тебя могут быть? Сессия? Экзамены в ГАИ? Работа? — пошутил Серёжа и махнул рукой в мою сторону, — фигня всё.

— Эй, да ты охренел! А что, он свободен?

— Вроде жена у него есть.

— То есть ты мне женатого предлагаешь, да?

— Как будто для тебя это когда-то было проблемой! — воскликнул Серёжка.

— Да у меня и не было женатых. Заняты они уже, а я играю в благородство.

— Ну, что, сегодня вечером у меня посидим? — спросил Серёга.

— Не. Сегодня не могу, — надо дописывать курсовик, — ответила я, — а завтра с меня пиво, как раз немного заработаю.

— Как, кстати, проходят твои занятия? — поинтересовался Серёжка, когда к нам подошел Андрей и закурил, встав чуть дальше от меня и ближе к Серёжке.

— Неплохо. Две девушки и один мальчик. Занимаюсь с ними в библиотеке.

— Что за занятия? — скептически поинтересовался Андрей, рассматривая моё лицо.

— Репетитором по истории она подрабатывает - на пиво ж надо откуда-то деньги брать, — ответил за меня Серёга с усмешкой.

— Ну, как занятия? Всё неплохо, но меня выматывает. Я совсем не педагог. Не развиваюсь в процессе преподавания. А развивать кого-то без обоюдности не нравится. Да ещё и девушки, такие все на каблуках, раскрашенные, в модных платьях, высокие и взрослые, и не скажешь, что одиннадцатый класс заканчивают. Кажусь на их фоне бездомным бедным художником с обгоревшим лицом.

— Ну и что у тебя с лицом? — спросил Андрей, когда мы втроём уже зашли в отдел.

— Ну это…. Как бы тебе сказать… — снова начал за меня Серёга, поворачиваясь к Андрею на крутящемся стуле, — мы на прошлых выходных развлекались в лесу. После четвёртой банки Мальцова крепкого развели кострище и придумали через него прыгать. Так вот, Наська вызвалась прыгнуть первой, два или три раза прыжки удавались, а потом она не удержалась на ногах и наклонилась к огню, спалив себе ресницы и опалив лицо. Это краснота пройдёт через недельку. Может быть, — со злодейским смехом добавил Серёга.

— Мне пришлось купить пудру, — пожаловалась я, доставая баночку из рюкзака, — никогда не пользовалась раньше такой штукой, но процентов семьдесят красноты она скрывает.

Андрей взял пудреницу, покрутил перед носом, передал Серёге и залился смехом.

— Что не так? — переглянулись мы с Серёгой и посмотрели на смеющегося Андрея.

— Чем ты её так? — воскликнул он, — ножом? Зачем было надо пробивать дырки в крышке?

— А это разве крышка? — удивилась я, — недавно пробовала её покрутить - не открылась, а смотрю, там на одной стороне точки выпуклые сделаны, ну я и подумала, что для того, чтоб пудра высыпалась, надо проколоть дырки по этим точкам… да вообще, какая к чёрту разница?

Андрей покрутил крышку, поднатужился - безуспешно, взял молоток, постучал по пудренице и открыл её. Серёга засмеялся и переглянулся со мной, как бы говоря, что мальчик действительно умный, даже знает, как правильно открывать пудреницу. Потом Андрей рассказывал мне, что после того случая, он сразу понял, какой я человек. Я побоялась спросить его, какой именно.

Пару раз в неделю я заходила после универа к Серёжке на работу, чтоб выпить пива и поболтать. Часто мы продолжали гулянку, ночевали вместе, допиваясь дотла. У меня не было никого, ближе. Сколько бы ни было у него девушек, а у меня парней, мы всегда большую часть времени проводили вместе, болтаясь по улицам, по барам, по кладбищам, или сидя у него в съёмной комнате. В детстве я жила со своими родителями, а он со своими, но нам удавалось часто видеться, не смотря ни на что.

Серёга был старше меня на пять лет и с детства обучал разным премудростям: игре в картонные и пластиковые фишки, стрельбе из лука, катанию на мотоцикле и так далее. Мои бабушка с дедом по материнской линии, то бишь родители Серёжи, не воспитывали его по причине повального пьянства. Маленький Серёга со старшей сестрой ходили на кладбище, чтобы прокормиться печеньями и конфетами, которые люди оставляют на могилках, до тех пор, пока Лена, устроившись работать, не заимела возможность покупать еду. Домой брат с сестрой возвращались поздно, дабы избежать скандалов. Родители к тому времени уже спали, на полу валялись бутылки из-под водки. Да, были времена те ещё.

На следующий день после знакомства с Андреем, я пришла в съёмную хату к дяде.

— Давай сегодня придумаем новую религию и напишем Евангелие? — предложила я ему с порога.

— Давай. Кому будем поклоняться? — по-деловому поинтересовался Серёжка.

— Майским жукам, наверное. Согласен?

— Согласен. У меня есть для тебя подарочек. Андрей передал нам бутылку Jack Daniel’s.

— Какой Андрей? О, виски! Е-е-е-е-е-е!

— Да мастер новый, не помнишь уже что ли?

Достав самодельные пергаменты, мы сели придумывать утреню. Начало было таким: «Во имя отца майского жука и святой личи-и-и-и-инки, а-а-а-а-аминь! Да восславится майский жук, дарующий нам небо и землю, и хлеб, и ведущий нас как пастырь овец сво-о-о-о-ои-и-и-их! Да восславится дочь и сын майского жука, личинка его преосвященная, готовая превратиться в отца своего и следовать по пути его в житии его средь зелёной листвы, возрождающейся каждый го-о-о-д! А-а-а-а-минь! Да пускай майский жук спасёт нас, грешных от неплодовитого лета и весны огненной, где грешники и грешницы будут пылать в агонии страстей своих нечестивых! Майский жук, путь нечестивых именем твоим погибнет! Майский жук, ты иерей во ве-е-ек по чину Месхиседекову! Аминь! Алилуя-я-я-я-я-я!».

— Надо составить заповеди, — предложил Серёга.

Через сорок минут, в ходе горячих споров, строки были готовы:

1. Не насмехайся над майским, коего поймал

2. Не упоминай имя жука всуе

3.Не пожелай себе жука ближнего своего

4. Не убивай в себе желание каждый май налавливать хотя бы семь майских, и, отпуская их в доме, освещать его духом преосвященным майского жука, спасителя душ наших

5. Не сотвори себе кумира, кроме жука майского

6. Почитай предков своих, жуков майских, ибо не от обезьяны ты произошёл, но был майским жуком сотворён из ребра Евы!

Закончив с новой религией, принялись за притчи от Майского жука, а затем, опьянев, вышли на улицу, присели у дома и перешли на уровень удивления бытием.

— С чего ты взял, что ты существуешь, и что то, что происходит с тобой, и что ты видишь - на самом деле? Ведь всё оно не так - вот это дерево… а оно состоит из атомов, атомы из протонов, электронов и нейронов, а они, в свою очередь, состоят из квантовых частиц, коих великое множество. А теперь самое интересное — между составляющими материями - пустота, понимаешь, пустота… что если на квантовом уровне мы все состоим из пустоты? Ты видишь дерево, но нет, это всего лишь свет, которой отражает поверхность атомов коры, то есть, по сути, часть спектра электромагнитных волн ты воспринимаешь как цвет… то же касается и звуков, то есть, звука не существует, есть волна… а радиоволны? Они бывают длиной в километры, понимаешь? Мы их не видим и слушаем радио… а электричество? Я - хоть убейся - не понимаю, что это такое. Да, мне все знаем, что электрический ток - это направленное движение заряженных частиц, но почему он движется, с чего бы вдруг ток взял и потёк по проводнику? Или вот возьмём гравитацию….

— Погоди-погоди…. Не заговаривайся, — сказал Серёжка, — я как понимаю, ты снова утверждаешь, что тебя не существует?

— Ну да. Где гарант того, что то, что воспринимаю - правда происходит и что я - это я? Я - это набор характеристик и только. Вот что такое ты, к примеру, в моём понимании? Ты - голос, лицо, жесты, привычки, родинка под губой, воспоминания, с тобой связанные, мечты, связанные с тобою, и прочее, что о тебе знаю. Собрание отдельных характеристик, тебя составляющих, тело как место, где всё это клином сошлось, понимаешь?Возьмём меня. Из чего стою? Из пластов, переплетённых нитей знаний, опыта, привычек, предпочтений, страхов… - этот клубок и живёт, он и рефлексирует - причём тут я? А моё тело? Оно живёт само по себе - спит, ест, болеет, перерабатывает пищу, двигает пальцами, перебрасывает кислород… я и понятия не имею, как оно вообще живёт… а я сама по себе - я только думаю и думаю. И мысль о том, что ты есть в неком теле, которое живёт в симбиозе с миллиардами бактерий, состоит из клеток, атомов, электронов — ужасна! Девяносто девять и девять, девять, девять… процентов знаний существовали до тебя, придуманы не тобой, у тебя нет даже собственной воли, понимаешь? Ну и как тут доказать своё существование? Как найти себя вообще? Иногда у меня возникает сложное чувство… когда умер мой дед по отцовской линии, ну, помнишь, мы мало общались с тобой… чаще ночевала в общаге, чем у тебя, ещё оправдывалась тем, что по учёбе завалы. И вот когда он умер, во мне лежала какая-то глыба. Я вышла на балкон покурить, и всё было, как прежде. Я видела те же тополя, тот же бортик, то же небо. Глыба говорила мне, что жизнь прежней не будет, но всё вокруг осталось прежним. И я подумала, что если убрать бы глыбу, то я жила бы как раньше. А потом я привыкла без него. Человек такая скотина — ко всему привыкнуть может, как любят говорить.

— Ты, Насть, — сказал, закуривая, Серёжа, — права. Как только пообщаешься с тобой, снова начинаешь задумываться о том, что жизнь - тлен и все мы умрём.

— Ну, так-то да, вообще-то. Знаешь, а я, по пьяни, любила смотреть в зеркало на своё лицо. Оно казалось мне странным, прямоугольным, угловатым, скуластым и словно бы не моим. Будто из зеркала смотрела моя знакомая. Я даже в минуты одиночества чокалась с зеркалом, потом расставляла портреты поэтов и читала им Есеню или «Выхожу один я на дорогу». Иногда Бродского. Особенно любила так с выражением и важно читать «Я входил вместо дикого зверя в клетку». «Чёрный человек» ещё мне нравится. Это вот: «И глаза покрываются голубою блевотой», или «Голова моя машет ушами, как крыльями птица, ей на шее ноги маячить больше невмочь»…. Боги! Боги! У меня дрожь по всему телу от такого! Ну а потом со мной это отражение заговорило. Это дважды было. Ну его к чертям, боюсь теперь зеркал.

— А говорило-то оно о чём? — поинтересовался Серёжка.

— О смерти. Моей. И доказывало, что всё, что делаю не имеет смысла. Даже писательство. Оно сказало, что я сама себе придумала там предназначение. Нет никаких Мойр, нет судьбы, понимаешь? Поэт - не пророк! На нём нет никакого груза! Он сам себе его придумывает! Так говорило отражение.

Мы немного посидели молча, затем отсчитали мелочь и зашли в ночную забегаловку. Закупились самым дешёвым пивом. Мужчина с сальными волосами, продававший нам бутылки, подмигнул и потрепал меня по плечу, пока я забирала пакет. Серёжка стоял, пошатываясь, в стороне и рассматривал закуски на витрине.

- Что надо? – спросила я, - продавец не думал отпускать пакет и нагло ухмылялся.

- Поехали ко мне. У меня квартира, - загадочным голосом прошептал он.

- Да с чего бы я к тебе поехала? – подняла я брови, – что я с тобой делать буду?

- Все любят секс, – протянул он.

- И? – спросила я, сжимая в кармане нож.

- Ну, поехали, красотка.

- Слушай, отъебись, понял? Отдай пакет, - я вырвала покупку силой.

- Ой я так люблю злых девочек!

- Так, ущёрбный, – злобно прошипела я, сжала нож ещё сильнее, наклонилась к его воняющей потом шее, – гланды вырву.

Серёга подошел ко мне сзади и продавец вздрогнув, выдал:

- А, ты занята, ну и вали, шлюха.

Я сделала резкое движение в сторону меня оскорбившего, продавец шарахнулся в сторону. Серёжка повис на моей руке и повёл меня к выходу.

- Эй, ты ебанутая што ли?! – завопил мужик нам в след.

Мы с Серёгой быстрым шагом прошли несколько улиц и сели под деревом.

- Ты спятила? что творишь? – обратился ко мне Серёга.

- Он лез ко мне, я что, молчать буду? Зря без ножа на улицу не выхожу? Одной тварью было б меньше, нет человека - нет проблемы. Да шучу, шучу.

- Ну так часто бывает, - замялся Серёга.

- Ты же не пристаёшь к девушкам, а если пристаёшь, то понимаешь слово «нет», - заметила я.

- Таких мало, Настюш.

- Меня так заебало жить в этом мире. Мало того, что ебучее бытие. Мало, что иду, рассыпаясь как стекло, как дом с торчащими из окон стёклами, иду и сыплюсь, ничего не понимая вокруг, так ещё и это.

- Что, это? – спросил Серёжка.

- Чувак, - сказала я, раскидываясь по земле и закуривая, - меня за человека не считают. Только потому, что я девушка. Обесценивают. Родители заставляли меня ходить в юбке, верить в девственность, в то, что не должна иметь собственного мнения, обслуживать мужчин, рожать им детей, хотели, чтоб вышла замуж и отдала себя какому-нибудь православному идиоту - недочеловеку, забыла про свои интересы и пахала на мужа и своих детей. Женщинам внушают, что они слабые физически, неполноценные. Ага, щаз. Да кто уж не полноценен физически, так уж тот, скорее, кто не может выносить и родить. А мышечная сила – спорный вопрос. Пышечку Эбби вспомни. Слышал? Женщинам вбивают, что они вечно кому-то что-то должны, родить, воспитать, слушаться. Я женщина – и я не буду. И я не ущербна. Говорят, что интеллектуально неполноценны. Да с чего бы? Почему в это дичь верят до сих пор?

Почти все войны начинали эмоционально нестабильные мужчины с повышенным уровнем агрессии и самооценки. Знаешь, сколько раз на меня нападали? Уууууууу, много. Восьмой класс. Секция. Школа. Десятиклассник – мой партнёр по настольному теннису, я хорошо играла, и мне ставили кого постарше. Он попросил меня раздеться. Я отказалась. Он позвал меня на второй этаж, там никого не было. И попытался раздеть силой. Я его оттолкнула и убежала. Бегала быстро. Потом, девятый класс. Препод по вождению трактора. Увёз на полигон. И начал щупать мои гениталии. Я его оттолкнула, он не понял, и так было трижды. Пока я не начала грубить и не пригрозила, что сейчас перережу ему глотку. Потом, бары. Пьяное быдло. Сколько раз, эх, сколько раз!

- Говоришь, словно мужчины неполноценны? – перебил меня Серёжа.

- Те, кто прошли гендерную социализацию и отбиты на голову, то есть девяносто процентов, да, неполноценны. Женщины тоже, к сожалению. Наверняка, в таких же масштабах. Более того, нет более разобщенной социальной группы, чем женщины.

- Я слышал, что девки чудят иногда, борцы за равные права, типа, - заметил Серёга – голые бегают, гнобят мужчин только за то, что они мужчины.

- Ага, - усмехнулась я, - есть и такие. Да чтоб они не делали, эти девки, это мизер в сравнении с тем злом, что мужчины принесли женщинам. На протяжении всей истории. Ебали во все щели. В прямом и переносном смысле.

- Разве такие девушки не становятся наравне с мужчинами-женоненавистниками?

- Ага, щаз. И чем же они похожи? Может, насилуют мальчиков, убивают – в таких же масштабах? Устраивали войны? Утверждали на протяжении всей известной истории, что мужчины неполноценны, их дело готовить еду и помалкивать, удовлетворять жён и все. Может, так?

- Ну, да, масштаб несравним, по сути-то… есть такое, люди просто глупые, хотят самоутвердится за счёт других, протянул Серёга, - а почему вообще патриархат начался, так ведь это называется, когда женщин за людей не считают?

- Вопрос сложный, я не могла найти ответов, - сказала я, - но думаю, где-то с неолита. Средняя продолжительность жизни человека около двадцати пяти лет, не помню точно. Как появляются дети – никто не знает. А секса охота. И в период беременности и после рождения ребёнка женщина точно слабее мужчины физически. И так было на протяжении жизни девушки. Залетела, родила, залетела, родила. И тогда женщины стали искать защитников. А защитники потребовали взамен. Тело женщины. И её саму. И её детей. Так и пошло. Женщина стала рабыней, товаром, а привилегированные женщины имели привилегии только пока обслуживают своего мужа. А не родила сына, к примеру, все, привилегий лишается. Никакой трансцендентности. Женщина была приложением к мужчине и самоидентифицировала себя с ним же.

- А проституция? Они ж сами идут.

- Нееее, чувак, гугли. Не идут они сами туда. А вообще, помни закон: есть спрос, а он есть, мужчинам хочется тархаться, есть и предложение, другие мужчины предлагают женщин за деньги. Вот тебе и проституция. Так-то… мужчинам вообще раньше, а может и сейчас, почему-то нравилось брать себе жену послабее, помладше, поглупее, чтоб на её фоне казаться богами. Эх, как же это низко. Вот и думаю иногда, достоит ли мужчина звания человека? Но нет, дело не в биологии. Дело в мозгах. Есть – человек, нет – эвтаназию тебе, друг.

Где-то через неделю, утром, когда я ещё спала в своей комнате в общежитии, мне позвонила Елена, сестра Серёги, моя тётя, и сказала, что Серёжка на десять суток отправлен под арест за вождение мотоцикла в нетрезвом виде. Допрыгался, алкоголик! Было необходимо предупредить начальника точки по ремонту техники о том, что роль продавца аксессуаров и, одновременно, мастера будет выполнять Андрей. Когда я пришла на точку, Андрей паял.

— Здравствуй, — поздоровалась я, — не скучно?

— Скучновато, — поднял голову Андрей и усмехнулся, — что, Серёгу посадили?

— Да, докатался. Поехал гулять без меня, и всё тут - влип.

Я предложила пойти выпить кофе в булочной, которая находилась в этом же торговом центре.

— Если тебе скучно, могу принести пару книг. Серёга тут недалеко живёт, и кто-то должен кормить его кота. Как раз поеду, и захвачу тебе что-нибудь, м? Что хочешь: Буковски, Пелевина, Довлатова или что-нибудь ебанутельнькое из Гофмана? У Пелевина есть про Гитлера и Геббельса, про глюки от грибов, про шаманов, про алкоголиков… много про кого - тебе понравится.

— Приноси что угодно, — ответил Андрей, — давай я за кофе заплачу?

— Не, сегодня я угощаю, а в следующий раз ты, чтоб честно было, пойдёт?

— Хорошо, — согласился Андрей.

На протяжении недели я привозила книги и мы обсуждали их. Андрею приходилось сидеть на точке по двенадцать часов в сутки, и он прочёл книг пятнадцать за это время.

— Мне понравился Буковски, — жизненно, — оценил Андрей, — грязный реализм… знаешь, есть книга «Трое из леса» Никитина Юры, там много частей, всего первые три прочёл - замечательная штука, я бы сказал. Там про древнее племя, в котором считалось, что ни в коем случае нельзя покидать лес. И трое изгнанников или добровольцев - уже не помню - решились выйти за границы племени. Они шли вперёд и узнали, что существуют поля, то есть, места, где нет деревьев, потом они увидели реку впервые в жизни…. Ты представляешь, каково это?

— Если б мы с тобой увидели на столе маленький загадочный куб, стреляющий бананами, и каждый из них размером с пятиэтажку, — предположилая.

— Скоро права получишь? — после недолгого молчания спросил Андрей.

— Не знаю, но как получу, — уеду отсюда, из города, на своей ли машине, поезде ли, пока не знаю. Получу диплом в универе и сразу уеду в Ладогу.

— Что у тебя там? — поинтересовался Андрей.

— Ничего, почти пустое место. Я однажды была там, на раскопках, в этом году опять пригласили. Я планирую поселиться под Питером насовсем. Хочется что-то вроде новой жизни, понимаешь?

— Бесполезно от себя бежать, — задумчиво ответил Андрей, — я знаю, что сейчас банальную вещь сказал, но, так оно и есть - куда б ты не переезжала, останешься такой же, как и прежде, и если ты действительно хочешь что-то поменять в себе - так садись на стульчик и меняй.

— Не для того, чтоб в себе что-то поменять я еду, хотя, путешествия и полностью самостоятельная жизнь в незнакомом месте меняют человека. Еду потому, что не хочу жить в этом городе, так близко к родителям, по их настоянию мне приходится стоять на службах, петь в хоре, носить юбочки и платьица. Получается так, что я даже не могу сказать отцу, что стала агностиком, иначе он вежлива крича, попросит меня удалиться из дома. Короче говоря, мне запрещено иметь собственное мнение, особенно то, которое идёт вразрез со взглядами родителей. Я только и могу общаться полноценно и искренне с Серёгой. Хах, который сейчас в тюряжке. Приедет, будет рассказывать свои очешуительные истории. Пока я не очень вожу. В пробках, на горке, когда позади тебя стоит крутая иномарка, надо немного поддавать газ при выжиме сцепления, ведь не приведи Афина, машина откатится и чпокнет в нос стоящую сзади. Старушки выходят на дорогу где попало, на своих трёх ногах несутся с такой прытью, что обзавидуешься. Выбегают и бесстрашные родители с младенцами на руках, неужели они действительно думают, что за пять метров до них, ползя даже на пятидесяти, смогу затормозить? При скорости девяносто километров в час тормозной путь составляет около пятидесяти метров — и это по сухой и хорошей дороге. Кинетическая энергия автомобиля растет не соразмерно скорости, увеличивается в геометрической прогрессии.

Я еду, и всюду адище, асфальт раскалён, в окно летят пьянящие пары бензина, руль скользит в потных ладонях, светофоры словно бьют цветами в лоб, кто-то подрежет, кто-то резко тормозит перед твоим носом, кто-то уже стоит и ждёт ДПС для оформления ДТП… инструктор специально назначает занятия с трёх до шести вечера - это пик движения. Мне начинает казаться, что все меня преследуют, пешеходы стремятся броситься под колёса… Помню свой первый урок, когда я ещё ни разу за рулём-то не бывала, а инструктор вывел машину на заполненную трассу и велел ехать. Да я ещё сцепление с тормозом путала, ёлки-палки! А он сидел рядом, курил и посмеивался.

Когда он шутил, часто спрашивал, почему я не смеюсь. Да как я могу смеяться в такой преисподней? Я даже шутки - мимо ушей - потому что моего процессора не хватало на переработку всей информации. Богини!

Серёжка, вернувшись из места не столь отдалённого и известного многим по фильму Зелёная Миля, сразу заметил, что за время его отсутствия мы с Андреем сдружились, заимели множество общих тем для разговоров, и пригласил в гости. Мы болтали о многом: о бессмысленности жизни, тюремных приколах, белом потолке в тюряжке, отвратительной тюрячной пище, о моём будущем путешествии, о прошлой жизни Андрея и прочих радостях бытия.

Андрей не давал о себе забыть: через пару дней он пригласил меня за грибами. После Пелевина можно собирать только мухоморы или поганки. Мы купили пиво и чипсы, взяли с собой салатовую летающую тарелку и ушли за город. В кустах малины голосили оравы птиц, так, словно одна стая устраивала крестовый поход на другую. У пруда медитировала прыщавая жирная жабища, изредка громко изрыгая горловыми связками замогильные вопли. Андрей кинулся к ней, и жаба, ловко завернув жирными ляжками, нырнула в нехорошо пахнущую тину, где, кажется, вот-вот должна была зародиться новая жизнь.

— А вон и первый мухомор! — крикнула я. Набрав грамм триста красных грибов, приступили к пиву и чипсам, делая перерывы на игру в тарелку. А потом подрались. Просто так, как в детстве, когда дерёшься с «другими» ребятами за шалаш. Андрей несколько раз ударил меня в плечо так, что оно заныло, а я дважды мастерски поставила ему подножку. Мы отделались синяками, царапинами и весельем. Вытирая пот, сели на бревно, укрытое пледом мха.

— Я тут думал, — ни с того ни с сего начал Андрей, — атом - планетарная система. Тогда наша Солнечная Система это атом фтора.

— Можно проводить аналогии между атомами и вращением звезд, только там действуют разные силы. Между частицами в атомной структуре существует слабое, электромагнитное и сильное взаимодействие, а между планетами гравитационное. Это разные силы. Их всего четыре, сам знаешь. Но схожесть есть, — согласилась я, — это если отталкиваться от общепринятых представлений. На самом деле электрон вовсе не шарик, как нас учили. И вращается он не по орбите, а по орбитали, а это совсем разные вещи. Где-то там, в просторах вселенной, отдельно летящий электрон может выглядеть как круглая пуля, только очень маленькая, конечно, но, попадая в сферу атома, электрон размазывается в облако. То же самое, что взять пулю, расплавить и размазать по столу. Знаешь, словно модель атома, что рисуют повсюду в книгах, специально придумали для того, чтоб помешать людям понять более реальное устройство микромира. Вот как-то так.

— Серёжка говорил, что ты пишешь?

— Да, пишу, — недовольно сказала я, привыкнув к тому, что почти каждый новый знакомый, узнавший об этом, в душе сжимал губы и корчил рожи с мыслями о том, что писательство — это бабское дело, не прибыльное и глупое. Наиграется девочка, а потом замуж побежит. Женское щ-щ-ща-а-астьеее всегда берёт своё.

— Очень интересно, — наклонил голову Андрей, — дашь почитать что-нибудь?

— Ну, рассказ один могу дать, — неуверенно ответила я, немного удивившись от проявленного интереса, — понимаешь, человек должен быть страстным, и чем более страстен, чем более сумасшедший, тем лучше для его дела. Зарабатывать деньги, учиться, кушать, покупать одежду, да и вообще жить стоит ради страсти. Конечно, судя по всему, надо жить так, чтоб она приносила удовольствие, эта жизнь, и при этом не мешать другим, конечно, а лучше помогать.

Не стоит осуждать какого-нибудь папашу, бегающего со своими детьми как курица с цыплятами, или папашу, который режется в танки целыми днями и пьёт пиво, оставив жену работать до вечера, забирать детей из садика, готовить и смывать домашний срач. Для кого-то высшее удовольствие и удовлетворение напиваться и кутить, для кого-то рожать и воспитывать детей, для кого-то изобретать. То есть, всё это равносильно, и различаются только желания, но не их суть. И повезло, возможно, тому, в ком родилась страсть - отдать в жертву своё здоровье, своё время, свою жизнь ради дела. Каждый человек в каком-то смысле эгоцентрист - и если ты любишь друга и готов за него умереть - то это всего лишь потому, что тебе так выгодно, что ты больше любишь его жизнь, чем свою, поэтому ты отдашь смерти именно то, что тебе - именно тебе - менее дорого. Литература - это страсть и жизнь, попытка понять бытие и себя, способ хотеть жить, совершенствоваться, не быть пустым стаканом, служить Аполлону. То есть писательство не менее глупое занятие, чем любое человеческое занятие. Ха-ха, как же это смешно и грустно. Ты изобретаешь, я пишу, кто-то проектирует самолёты, кто-то рыбачит - это равноценно, понимаешь, что я хочу сказать?

— Да, — ответил Андрей, — но не совсем верно ты говоришь, — я не изобретаю сейчас, больше работаю. До кучи моя девушка хочет свадьбу и ребёнка, уже беременна, а я подумываю смыться на месяц-другой из города автостопом.

— Куда?

— Не знаю, куда глаза глядят.

— Ну, ты… — протянула я, — не надо так… поищи способ работать над своим делом, Андрей.

— Мне нужно много денег. Знаешь, сколько всего надо для покупки комплектующих и инструмента для водородного генератора, о котором тебе уже как-то рассказывал? Нужен, во-первых, гараж, а это где-то триста тысяч. Более того, за мной снова могут начать охоту.

— Не всё потеряно, судьба периодически подкидывает нам новые шансы и возможности, — попыталась подбодрить я товарища, а затем, помолчав, достала из сумки красный грибок с мелкой белой крошкой на шляпке и зачем-то надкусила. В этот миг язык защипало, как будто я попробовала перец Чили.

— Голимый яд, — вскликнула я, отбросив гриб. Андрей поднял его, надкусил, выпучил глаза и начал отплёвываться.

— Сварить их надо, наверное, — предположил Андрей, — пойдём ко мне, сейчас дома никого нет.

Квартира Андрея представляла собой хаос разобранной техники, инструмента для её разбора, выпаянных из старых телевизоров и радиоприёмников конденсаторов, моторчиков и прочей электрической дичи. На кухне, в клетке, сидела пухлая декоративная крыса с грязным хвостом, лениво осматривая пришедшего домой хозяина. Андрей разделся, достал из ящика трёхлитровую кастрюлю, раскрашенную в цветочек, закинул туда грибы.

— Пока варятся, —можем поесть арбуз, хочешь? — он достал огромный ломящийся от росистой мякоти арбузный полумесяц и рубанул по нему ножом для мяса. Тарелка раскололась напополам.

— Ой! — обронил Андрей и засмеялся.

Трижды доведя грибы до кипения и слив воду, мы аккуратно разложили трофей на плоском блюде и в серединку навалили кучу майонеза.

— Ты знаешь хоть, как они действуют? — спросила я.

— Нет. Наверное, вначале съедаешь парочку, а потом начинаешь агитировать мебель голосом Геббельса или писать торжественную речь для выступления перед наполеоновской армией, — предположил Андрей. Видимо, он специально использовал сравнения, что мне ближе. Улыбнуло.

— Окей. Попробуем, — пробормотала я, и, окунув шляпку мухомора в майонез, начала жевать. С чёрным хлебом угощение оказалось отменным. Мы быстро справились со всеми грибами, и запили ужин чаем.

— Через минут двадцать должен быть эффект, — предупредил Андрей. Мы сидели в тишине и ждали. Крыса весело начала бегать по клетке, покусывать себя за бока и подтягиваться на прутьях.

Андрей протянул животному печенье со вкусом черники, и та, по-собачьи мотая головой начала раздирать тесто. За окном всходила луна и стучалась в окно, разливая волны света. Квартира показалась мне уютной. «Бабушкин» ремонт: древние обои, куча старой посуды, советский стол и нечищеная скатерть. Крыса протиснулась между прутьев, спрыгнула на стол и начала ковыряться в собственном ухе когтистой лапкой, чирикая какую-то знакомую детскую песню. Внутри меня поднималась волна грибов. Всё выше и выше, ползя по пищеводу наверх, словно скалолаз, покоряющий Эльбрус.

— Андрей, я что-то… — сдавленно сказала я, поднимаясь со стула.

— Я тоже, — настороженно переглянулся со мной Андрей, — может, пойдём в ванную?

Мы включили воду, и присели на бортик ванны. Молчали. Скалолаз изжогой давал знать, что близок к вершине. В этот миг Андрей резко вскочил, наклонился и громко вывернулся наизнанку. И мне не пришлось долго ждать: горный путешественник сбросился из меня арбузом, хлебом, смоченным жирным майонезом и всеми, с аппетитом уплетёнными мною, мухоморами. Наступила неподъёмная слабость, и я, вежливо попросив разрешения, завалилась спать. Рядом упал Андрей.

Рано утром послышался громкий настойчивый стук. Мы вскочили. Грибное похмелье последовало сразу после пробуждения. Кружилась голова, поднималась небольшая изжога, но я знала, что скалолаза во мне уже нет, желудок настолько пуст, что стенки трутся друг о друга.

— Это Вика, — спросонья панически прошипел Андрей, — что делать?

— Так-так-так, ты на каком этаже живёшь?

— На первом.

— Тогда я бегу.

Голова моя трещала, от страха и неожиданности дрожали колени, я быстро взяла в руки ботинки и рюкзак, взлетела на балкон, с третьего раза кулаком пробила москитную сетку. Андрей пытался меня остановить, шепча:

— Да к чему такие жертвы, мы просто скажем Вике, что варили грибы! И вообще она должна была приехать из деревни через трое суток!

— Какие грибы, мать твою? Это ещё хуже, чем что-либо! Ладно, не парься, удачи тебе, надеюсь, сильного скандала не будет, — кивнула я и прыгнула.

Балкон смотрел в самое начало огромной Огуречной ямы - карьера диаметром километра в три, окруженного ободком гаражей и деревьев. От балкона до земли около трёх метров. Под моими босыми ногами оказалась горка расколотой плитки. Но, не почувствовав боли, я сиганула через заросли крапивы, и, забежав за куст, вытерла носками кровь с подошв, закинула носки в канаву, надела кроссовки и, натягивая на бегу рубашку и прислушиваясь к ору, доносящемуся из квартиры Андрея, устремилась к гаражам. Убедившись, что преследования нет, я нагнулась над громадной Огуречной ямой, уперев руки в колени, и громко захохотала. Мать с дочкой, проходившие мимо, резко ускорили шаг. Застегнув рубашку, я обнаружила, что забыла куртку с телефоном, деньгами и ключами от общаги. Вероятно, Андрей скоро будет на работе, если его отпустят, ведь, судя по крикам, девушка серьёзно разозлилась. А сейчас она ещё и увидит мою куртку, которую Андрей, скорее всего, не успел спрятать. Неловко вышло. Это всё Пелевин, это всё грибы.

Я пошла на точку. Тем временем, Андрей позвонил Серёжке и с тревожным смехом сказал в трубку:

— Настя спрыгнула с балкона.

— Что?! — заорал в трубку Серёга, — где она? Она жива?

— Да успокойся, дебил, это первый этаж, — нервно заржал Андрей, — мне тебе столько рассказать надо! Сейчас приеду, меня тут из дома выгоняю».

Я пришла в торговый центр и обнаружила там Андрея и Серёжку. Андрей кинулся ко мне на встречу и крепко обнял.

— Что случилось - то? — спросила я.

— Вика меня зажала в подъезде и била, а ещё она пришла с хозяйкой и они лаяли на меня из-за того, что я изменяю будущей жене с какой-то шалавой - они так тебя назвали. Я сказал им, что мы грибы варили, но они не поверили. Вика куртку твою нашла и ножом всю изрезала, но телефон я достал, и деньги с ключами принёс.

Серёга хохотал, схватившись за живот.

— А откуда они знают-то меня, если не видели, как я спрыгнула с балкона?

— Вика тебя несколько раз видела, когда ты приносила мне книги, — вздохнул Андрей, — я, на самом деле, еле выбрался.

Мы просидели вместе до конца рабочего дня, активно обсуждая пережитое.

В этот же день, поздним вечером, на другом конце города, я несла в свою общагу продукты из магазина. Зазвонил телефон.

— Да, Андрей, привет.

— Ало. Насть. Я больше не могу с тобой общаться — быстро сказал Андрей.

— Но, почему? Что плохого-то я сделала? — возмутилась я.

— Не могу, Насть. Давай, больше не будем никогда видеться?

— Хорошо. Как знаешь — упавшим голосом ответила я, и устало села на покрышку, — клумбу в одном из двориков. Андрей бросил трубку.

Так. Спокойно. В холодильнике есть коньяк. Почему вот так бывает всегда? Только найдёшь интересного человека, как сразу оказывается, что не можешь видеться с ним. Я давно ни на что не претендую. Парень, а уж тем более муж - никогда и ни при каких обстоятельствах мне не нужен, семья суть камень на шее, замужество - высшая глупость и кабала, так что к чертям все отношения. Ну и интимных связей с людьми, которые интересны, допускать не стоит, ибо раз-два-три, и тебя уже кто-то официально считает своей девушкой. Как вообще можно считать человека своим? Негоже капитализму распространяться на взаимоотношения. Жена не твоя, девушка не твоя, муж не твоя, парень не твоя… собственность. Я воистину не собираюсь делать умного человека одним из своих любовников, тем более, мне хватает тех трёх, что у меня сейчас есть.

Андрея - его можно понять. Поставили перед выбором: либо я, человек, с которым априори семьи не построишь, либо настоящая семья, социальные перспективы, девушка, которая готовит, убирает, всё как в патриархальном обществе принято, для любого парня это не жизнь, а счастье: тебя обхаживают, обслуживают… Ладно, надо как-то попрощаться с Андреем. Я написала смс: «Я понимаю тебя. До свидания и удачи во всём». В комнате я открыла дешёвый коньяк и выпила первые сто грамм. Гадость та ещё. Но благодатный огонь вошёл в мою грудь, спускаясь всё ниже, и желудок согрелся.

В этом чувстве - особенно при тесной связи с подожжённым бокалом абсента - я вижу какой-то высший и наипрекраснейший эротизм. Если б я писала «Пятьдесят оттенков серого» - банальный и гнусный, но знаменитый роман про секс - то главным героем сделала бы огромную бутыль абсента по имени Абсентиус, который предлагал себя своей девушке каждый вечер и вливался в неё как лирический герой в Лилит в стихе Набокова.

Конечно, этот роман был бы уже не про секс, а про алкоголизм, и про алкоголизм уже много написано, поэтому я не стану развивать мысль. Я пила коньяк, думая о горящем абсенте и проигрывала в голове романтический танец с Абсентиусом. Он был бы толстой, в рост человека, бутылкой с открытым горлышком и потихоньку горел сине-зелёным пламенем. Он сопровождал бы меня, когда я поехала б в путешествие на своей машине, он соблазнял бы меня своими градусами спирта и прекрасным вкусом, но я терпела бы до отеля, до ночи и только потом бы пила. Я представляла, как мы сидим вечером под сиренью у отеля на лавочке, и он наклоняется ко мне и тихо наливает мне в рот сто грамм прекрасного напитка из горла. Не успела я допить ещё пятьдесят грамм коньяка, представив, что это абсент, как зазвонил телефон. Абсентиус испарился.

— Ало! Насть! — закричал Андрей в трубку, — меня заставили это сказать. Ты в общаге? Я сейчас приеду, можно?

— Да… — ответила я, ничего не понимая.

— Вика устроила мне скандал, потом пришла хозяйка, и я попытался уйти из квартиры на улицу, но Вика меня поймала и снова прижала к стенке в подъезде. Затем хозяйка протянула телефон, набрала твой номер и велела говорить с тобой. Насть, ты понимаешь, меня заставили. Я сейчас приеду на такси.

Когда он приехал, я вышла с коньяком и позвала Андрея в Козий парк недалеко от общаги. Мы напились вместе.

— Как-то раз, — решила я подбодрить Андрея, — в этот самом парке, когда я шла от Серёжки после величайшей попойки, с бодуна, ничего не понимая вокруг, мне встретился огромный босой мужичара с голым торсом. Он остановился передо мной и достал своё хозяйство. Потом, начал крутить стручком в воздухе, посматривая на меня и как-то ненормально улыбаясь.

— Фига себе, — слабо улыбнулся Андрей, — и что было?

— Да чёрт меня дёрнул, что ли. Мне так смешно стало, я не смогла сдержаться. Я решила подколоть его, громно заржала и спросила, делая вид, что захлёбываюсь от смеха: «почему такой маленький!?». Ну и мужло замерло, зависло. Ошибка номер четыреста четыре, у потенциального пациента психушки вылетел синий экран, процессора не хватило на переработку новых данных. А дальше всё по плану: пришла в комнату, переоделась, и на лекции. Ладно, Андрей, ты ночевать где будешь?

— Не знаю, — ответил уже немного пьяный Андрей, — я вообще не знаю…

— Давай ко мне проберёмся, — предложила я, — просто пройдёшь мимо вахтёрши передо мной, пока я буду показывать ей пропуск. Я живу на девятом этаже, комната номер сто восемь. У меня есть вино, две коробки в заначке. Выпьем, посидим ещё. А завтра, может, решим, как тебе отдельную квартиру снять, там и жить будешь.

— У нас не получится пробраться, знаю я эти общаги. Меня точно не пропустят в студенческое общежитие. Никого не пускают, если нет пропуска. А я даже у вас в универе не учусь.

— Получится все, просто делай, как я говорю.

Вахтёрша даже не обратила внимания на Андрея. Мы пили вино всю ночь. В комнате царил бардак: книги на полу, на столе, под кроватью, на полу кучи бумаг. Андрея было нечем угостить. У меня в холодильнике только молоко, а в шкафу пакет макарон, соль, засохший мармелад и какая-то универсальная приправа. Поэтому без закуски.

— Знаешь, меня трижды ночами мучил один и тот же кошмар, только в разных вариациях, — говорила я, жестикулируя пьяными руками, — сколько всего неизвестного вокруг, и всё можно посчитать чудом, и любая тебе неизвестная технология выглядит как магия. Но чудо это не что-то, нарушающее или идущее вразрез с законами природы, а всего лишь то, что ты не можешь никак обосновать. И если дальше по этой логике, то и Бог, если он существует в бытии, небытии или и то и другое - есть не нечто мистическое, а как что-то, что можно объяснить, но по сложности само бытие Бога, да и бытие вообще, стремится к бесконечности. Помнишь рассказ Уэллша «Чудотворец»? У некого обывателя - скептика вдруг, откуда ни возьмись, взялся дар исполнять собственные желания. Он стал загадывать всякую чушь: вроде превращения трости в цветущий куст роз или перемещения грубого полицейского в другой город. Потом, конечно, скептик догадался, что может совершать деяния и масштабнее. Тогда он не додумался ни до чего более изящного, чем остановить вращение земли. Конечно, последствия себя ждать не заставили и все объекты, находящиеся на поверхности, были унесены в космический хаос с огромной скоростью. Но. Богини - боги, Афродиты - Зевсы, сколько ведь тайн можно было б разгадать, имея такую чудотворную способность! Можно было б узнать, как появилась вселенная, что есть вне её и есть ли, существует ли кто разумный, кроме человека, зачем существуют светила, что находится в чёрной дыре и так далее… Моё первое желание прозвучало бы так: «Хочу узнать и увидеть, как появилась вселенная, и при этом не сойти с ума». А второе: «Хочу увидеть Солнце вблизи, и не умереть». Солнце! Ты только представь, как оно ярко, пламенно, огромно, а мы все ласково зовём его солнышком. Но только приблизься к нему - испаришься. Раньше мне казалось, что после смерти все тайны раскроются, что я умру и узнаю — кто я, где я жила и почему жила, и что есть жизнь, и почему я вообще родилась и что такое — родиться и прочее. Узнать ответы на те вопросы, что мучили тебя — не есть ли самое прекрасное вознаграждение за мытарства в этой жизни?

Информация превращается в знание при определённых усилиях, а знания дают могущество, и если я узнаю ответы, значит, стану чуть ли не богом, но такое, кажется, не предусмотрено мирозданием. И, да, я ненавижу бога, о котором говорят религии. Возьмём христианского бога. Что я буду делать в раю? Поклоняться и восхвалять бога. Мне что, делать больше нечего? У бога что, проблемы с самооценкой, что его надо восхвалять? Почему он сотворил меня без перспективы постоянного развития до точки совершенства, не дав мне возможность самой стать богом, ему равной? Да, я тоже хочу строить миры, летать во вселенной, ставить свои законы. И я, в отличие от наидобрейшего бога не устроила б мировой потоп, укокошив практически всё человечество. Кстати, миф о потопе очень стар, и евреи просто его скопировали, записав в Ветхий Завет. Эпос о Гильгамеше на аккадском языке, который был создан на основе сказок и мифов шумеров — интереснее рассказывает о потопе, чем Библия. Подробностей больше и литературности, на мой взгляд.

Ты никогда не узнаешь ни одного ответа ни на один вопрос, что тебя мучил при жизни. Возьмём сознание - оно представляет из себя опыт, знания, информацию. А последние сформированы культурой и воспитанием. То есть, ты не был человеком даже тогда, когда вылез (выпрыгнул, выскользнул, продрался) из утробы. Ты стал человеком постепенно, осознавая себя, годам так к пяти-семи. То есть ты родился ещё не будучи человеком. Это как минимум прикольно звучит.

Особенно для противников абортов. И твоё сознание есть всего-навсего отросток общественного сознания, то есть культурных рамок, технологий, языка, без коего ты мыслить как человек не можешь. Отличительная черта человека как Хомо Сапиенс заключается в том, что среди всего животного царства он умеет мыслить абстрактно, представлять себе предмет, его не видя, строить аналогии, объединять, к примеру, антилопу и экскаватор или луну и холодильник…

Все слова - суть абстракция, и слова не твои, всё придумано до тебя, ты мыслишь этими словами. Ну и где твоя идентичность? Где выделенность тебя из общественного сознания, из культуры? Всё, что ты осознаёшь, сама способность осознавать - не являются божественной искрой, всплеском твоей собственной гениальности и тому подобное.

И это тоска! Ведь в детстве нас воспитывали иначе! После того, как последний электрический импульс соскользнёт с нейронной клетки в твоём мозге, ты увидишь, услышишь и всецело ощутишь лишь тьму, в которой пребывал до рождения, понимаешь? То, что будет с тобой потом, после смерти - есть то же, что и было до рождения. Пустота, ничего.

И никаких ответов ты не получишь. Ты просто перестанешь, перестанешь как дождь, и всё. Конечно ж, это не есть плохо. Разве кто страдал до рождения? Плакал? Кому-то было воистину хреновенько? Да нет. Просто никого и ничего не было вокруг. Это и есть, наверное, доподлинное небытие. Мне иногда становилось вдруг интересно умереть. Мне хотелось стать эдаким всезнающим Богом. Ах, этот Бог… религии говорят нам, что он велик, всемогущ, непостижим и прочее. Но если я бы увидела этого Бога в образе человека, то, вероятно, в первую очередь, накинулась бы на него с ножом или розочкой, или попыталась бы задушить его, или перекусить ему артерию, как дикое животное, как неуправляемый бешеный визжащий лис, от дури болезни даже не осознающий, что ему осталось жить несколько мгновений. Конечно же, Бог, в моём представлении, легко бы меня оттолкнул, или стал бы успокаивать, нежно поглаживая по спине, и я б в конце концов прильнула бы к нему и стала б умолять не оставлять меня больше тут, в бытии. Стала б умолять дать мне шанс тоже стать богом.

Почему же это бытие, каким бы сытым и беззаботным оно ни было, причиняет столько боли, если стремишься осознать его? А теперь представь себе дьявольское. Это и есть мой кошмар. Знаю, конечно, что это всего лишь кошмар и никаких оснований под собой не имеет, это вымысел, страшный вымысел.

Что, если и просто исчезнуть не удастся после смерти, и что, если весь человеческий род, как гибрид, мутант, чуждый как царству флоры, так и фауны, подвержен длительной гибели после смерти? Что если вдруг однажды ты поймёшь, что видишь плохо. А потом будешь видеть только темноту, словно тебе закрыли глаза?

Вспомнишь, что однажды в детстве болел простудой. Ломила спину, слабость одолевала все мышцы и поднять торс, чтоб достать воду с тумбочки было совсем тяжко. И ты почувствуешь похожее. Открыть глаза не представится возможным - настолько ослабнешь. Схватит паника. Начнёшь силиться поднять руку, закричать, дёрнуть ногой, пошевелить хоть единой мышцей тела - безуспешно. Через пару суток (как покажется) паника пройдёт.

Ты узнаешь, что медленно и практически неуловимо для самого себя дышишь, и, прислушавшись к дыханию, учуешь невообразимую вонь. Через какое-то время запах малость сгладится. Однажды, тебе удастся пошевелить мизинцем на левой руке. Через некоторое время ты откроешь для себя, когда случайно ткнёшь окоченевшими пальцами в зрачок, что глаза-то всё время были открыты. Ещё через какое-то время научишься шевелить ногами. Ужас наступит в тот миг, когда один из пальцев, может, третий или четвёртый на правой или левой ноге, попросту отвалится. Возможно, настанет час, когда твой полускелет проковыряет бюджетный гробик, и начнёт копать вверх. Некоторые суставы осыплются, но ты не обратишь внимания и продолжишь скрести землю до тех пор, пока не провалится бетонная плита памятника в угол гроба - твоего старого пристанища. И вдруг, по счастливому случаю, на кладбище будет пусто, не считая пары, напившийся до дьявола: мужик лет сорока храпит в кустах, в обнимку с неприглядной женщиной. «Пусть пьют - подумаешь ты - что ещё остаётся внутри безжалостного бытия?»

Ты слабо увидишь закат (ты вообще будешь слабо видеть). И закат, возможно, станет для тебя самым восхитительным… Все родились в реакторе звёзд, пожили, побугуртили и осели в тихой почве, став перегноем, флорой, водой, атмосферой. Так что если после смерти люди не умирают? Что если они чувствуют всё, что происходит с ними, не имея возможности и сделать малейшее движение? Если вся человеческая раса обречена заранее на поражение?

Я бы, ей богу, отдала многое, чтоб после смерти нас ждал ад или рай. Ведь в любом случае - это возможность встретиться с друзьями и врагами. Даже в аду. Я не думаю, что это сложно: подговорить чертей жарить охотничьи колбаски и варить крепкое тёмное пиво под АйСи-ДиСи….

— Какую-то жуть ты мне рассказываешь, — поморщился Андрей, — что у тебя в голове происходит?

— А разве ты об этом не думал?

— Думал, — ответил Андрей, нахмурив густые брови, – но иногда думать нельзя, иногда это очень вредно. Надо давать по тормозам. Если тебе что-то вредит, не думай об этом.

— Ну и что тогда? Каждый рано или поздно думает о смерти. Только не принято в обществе говорить о многом, из того, что я говорю. Курить хочешь? — поинтересовалась я у Андрея, — кури прям в комнате, я окно открою.

После восхода мы уснули. Утро свалилось похмельем. Я провожала Андрея на работу. Пошли через частный сектор. Там благоухали цветы в палисадниках. Придя на точку, увидели Вику. Она стояла с тремя мешками одежды Андрея. Серёга украдкой посмеивался. Вика бросила одежду на пол и, не сказав ни слова, ушла.

— Поедешь со мной в Ладогу? — предложила я Андрею.

— Поеду, — ответил он.

— Через два месяца я собираюсь.

— Да ребят, вы гоните. Насть, — обратился ко мне Серёжка, — хватит пороть чушь. А как же наши пьянки? Как же наши еженедельные новые Евангелия?

— Серёг…. а поехали вот сейчас с нами? Или тебе дороже стабильность?

— Ну, Насть, — посерьёзнел Серёжка, — у меня тут девушка, сестра, родители больные, работа, где платят неплохо, комната, в конце концов! Если ты уедешь, мне и общаться не с кем будет. Да и ты гонишь, никуда ты не уедешь, ты родителей своих не бросишь, они не отпустят тебя. И где ты жить будешь? И деньги откуда возьмёшь? Зачем ты Андрея с собой тащишь? Хочешь ему окончательно всё испортить? А так, у него хоть есть шанс помириться со своей.

— Не стану я уже мириться. Ты же видишь, как она ведёт себя? — вспыльчиво ответил Андрей.

— Серёга, вот увидишь, я уеду. Для автостопа много денег не надо. Мне хочется уехать, понимаешь? А Андрей… захочет - пусть едет, составит компанию, а не захочет - я пойму и не обижусь.

Серёжка схватился за голову. Он уже не в первый раз сокрушался, что познакомил нас. Часто люди нарушают законы математики, ведь когда собираются вместе - образуют нечто большее, чем просто результат своего сложения.

Так и началось наше большое путешествие автостопом по всей России длинной в полтора года. За время нашего отсутствия девушка Серёги родила ребёнка. Мы с Андреем сиганули в Старую Ладогу, оттуда в Питер, а из северной столицы, в Омск. Кто бы знал, что нам скоро наскучит беготня, и мы решим вернуться?

Глава 5 «Спиногрыз»

Часть V

«Спиногрыз»

И мы возвращались. Сибирские дороги чередуют безасфальтие, терпение, ярость, борьбу, смирение и уныние. Мы наделись, что во Владимире нам - таки удастся нормально жить, когда, наконец, обоснуемся своём доме. Я вела машину, а Андрей на пассажирском сидении лениво смотрел в окно.

— Где остановимся во Владимире? — спросил он.

— У Серёги, — он же звал нас.

— У него теперь спиногрыз, который будет орать всю ночь и весь день.

— Тогда в отеле, — пожала плечами я.

— Зачем он вообще позволил своей девушке рожать? — возмутился Андрей — ведь он знал, что ему придётся обеспечивать и её, и ребёнка, до кучи жить в общажной комнате с тараканами и алкоголиками. От алкоголиков одни проблемы, и обокрасть могут, и уснуть с сигаретой. Существуют благородные алкоголики, как Рик в мультсериале «Рик и Морти» - изобретатель, интеллектуал, а есть быдло, асоциальное, мерзкое, тупое, не контролирующее свои действия в состоянии этилового объебоса. Если нет своего жилья и имущества - какая речь вообще может быть о детях?

— Есть парадокс. Общество среднестатистически тупое, но люди по одиночке… возьми самое заправское быдло, как ты говоришь, и присмотрись к нему: в нём омут… омут мыслей, комплексов, страстей, интересностей, заблуждений, движений субстанции, которую мы называем душою… но общество - стадо, само по себе, и словно бы априори. Это как посчитай среднюю зарплату по стране, выйдет тридцать - сорок тысяч, а много ли из твоих знакомых зарабатывают больше двадцати? И фишка тут в социализации, в ролевой социализации. Любой воистину умник так или иначе придерживается своей роли: женщина или мужчина, начитан или нет, бывший отличник или троечник, с высшим образованием или нет, отец, мать или холостятская душа, брат, сестра, мусульманин, христианин… Социальные роли ставят человека в рамки.

Иногда, заигравшись в этих самых рамках, человек настолько забывает себя и принимает общие правила игры, что от его личности не остаётся ни интересностей, ни страстности. Он типичный обыватель и всё тут. Но дай возможность человеку скинуть с себя клейкий ярлык, социальную роль, он такое выдаст, что мама не горюй. Общество - это стадо.

А отдельный баран очень даже ничего. Весьма интересен. Это как с мужчинами и женщинами, все они патриархальны, но один человек на пять процентов, а другой на девяносто пять. Так вот и живём в патриархальном государстве, с насквозь патриархальными социальными институтами. Даже язык, друг мой кровный, единственное, что люблю я в этой стране, и тот патриархален насквозь. От феминитивов люди бегут как ненормальные. Непривычно, глупо, смысл не тот. «Художник», «поэт», «музыкант» всяко звучит выше и солиднее, чем: «художница», «поэтесса», «музыкантка». Всё потому что всегда считалось, что у женщины «не тот» мозг, «не те способности». Редкий человек – не сексист – не смотрит на женщину как какое-то экзотическое существо с другой планеты. Ладно, говорят мужчины, пусть женщина и человек, но она «другая».

Моя идентичность как человека поколеблена от рождения. Каждая родившаяся девочка в нашей цивилизации больна, ей внушают, что она на втором месте. Из ребра Адамчика, мать его ж. И так просто это не изменить. Реформы? Нет, нужна полная перестройка самой основы системы. А имущество? Не все видят связь между имуществом и детьми. Нет его или есть оно - человеку, которая хочет детей - не важно, она родит, не смотря на то, что будет по ночам рвать на себе волосы, а днями лапу сосать. Все хотят детей. Все рожают. И мало кто думает, зачем.

Не понимаю, почему люди, прежде, чем кататься на машине, учатся и сдают на права, а перед рождением ребёнка не выдаётся даже справка о том, что мамка и батька компетентны, образованны и способны воспитать человека, а не педофила или убийцу.

И пусть бы вымерло всё человечество от массового отказа плодиться. Конечно, такого бы не случилось, однако, как показывает статистика и опыт, что, чем женщина больше образованна, тем меньше у неё желания беременеть. Пусть бы вымерли все — кому от этого плохо бы стало? Вселенной? Богу? Ха-ха-ха. Держу пари, что Серёжка просто от скуки не стал уговаривать девушку на аборт. Чёрт побери. Хах. Я думаю, что рождаемость надо ставить на государственный контроль. В зависимости от статистики смертности, экономических показателей, специальные чиновники высчитывают необходимое количество детей, которое государство способно обеспечить жильём, образованием и работой. Молодые люди подают за год до рождения ребёнка запрос в государственную инстанцию, проходят обучение, медосмотр, сдают экзамены. И только после этого молодым выдаётся разрешение о зачатии ребёнка. Далее, на протяжении какого-то времени ведётся контроль над воспитанием нового гражданина. Каждый год измеряются его биологические и интеллектуальные показатели, выявляется уровень эрудированности. А не то, что сейчас - необразованная нищета плодит будущую необразованную нищету.

Я никогда рожать не стану не по этой причине. Немилосердно вытаскивать ребёнка из тёмного и тёплого небытия на свет, если и сама не знаешь, и никто не знает, для чего мы тут, кто мы, и что будет дальше. Бытие непознаваемо. Рожать и воспитывать, чтоб мучился? Да и потом, я эгоцентристка. Мне важно собственное благополучие и развитие, как и каждой и каждому, но у меня есть смелость заявлять об этом. До кучи, эволюция - это такая мерзкая неаккуратная штука, которая, строя тело человека, не убрала строительный мусор. Мы все в шлаке. Зубы мудрости, не влезающие в челюсть, копчик - бывший хвост… а рождение ребёнка довольно опасный процесс: например, если у женщины маленькие бёдра, ребёнок попросту не вылезет.

А вынашивание? Что, интересно, чувствуют беременные? То же, что и человек, зараженный паразитами, которые роются в его плоти, поедают полезные вещества, копошатся… и это длится девять месяцев. Ну к чёо-о-о-орту. Ну его к трём тысячам морских чертей!

— Женщин, которые не рожают, считают неполноценными, — заметил Андрей, — таковы стереотипы.

— На патриархальной свалке устаревших понятий… — пропела я, — не просто жить в этом пиздеце, на самом деле. Знаешь, почему я не ношу платья? И не я одна. На меня смотрят как на секс-куклу и при разговоре, к примеру, в автосервисе, думают обо мне как-то так, ну по роже мужланской видно: «ах, ты, баба, ничего ты не сможешь никогда, иди борщи готовь и детей рожай». Да, а чё ты тут в автосервисе делаешь, уродище? Вали гвозди в стены забивать, да как тебя вообще жена отпустила из дома? Шлюха мужланская, драная, вонючая. Каждое хуйло будет получать от меня в своё кривое табло. Войны? Виновники мужчины. Насилия? Убийства? Мужчины. Да девяносто девять процентов! Кто ко мне с мечом придёт, от меча и погибнет. Я не Христос, щеку не подставлю. Мудло понимает только язык грубой силы, недолюди.

Я, конечно, утрирую, но мне душно от подобного. Как считается у мусульман или в каких-нибудь отсталых африканских племенах? Девушка - это товар. Перед свадьбой надо сторговаться, шесть или десять коров дадут за неё. За образованную девушку дают меньше, потому, что она сама себе на уме и на всё имеет своё мнение. Такие не нравятся мужчинам. Жена должна быть послушной, а значит, глупой, то есть, лет двенадцати, без образования, отлично, если не умеет и читать, и обязательно девственницей. По одной простой причине - чтоб не было возможности сравнивать мужчин, это уменьшает возможность последующей неверности мужу, чаще всего, тирану и настоящему мужлу.

Потом - необходимо, чтоб она стеснялась своего тела: грудь и месячные - это признак нечистоты, в Индии, Дагестане и прочих странах третьего мира, девочкам нельзя ходить в школу во время месячных, в России нельзя заходить в церковь дальше притвора, у мусульман считается, что прикоснувшись, к примеру, к постели, на которой спала кровоточащая женщина, можно оскверниться. Но вот скажи-ка мне, что такое девственность вообще? Обычно считают, что это состояние организма до первого секса. В анатомии — это наличие девственной плевы. Складки ткани вокруг естественного отверстия во внутрь. Но когда придумали девственность, не знали, видимо, что не у всех дев вообще бывает целая плева, и что эта тонкая полуплёночка может порваться при травмах или нагрузках. Существуют виды секса, которые не нарушают первоначального состояния плевы. Секс сексу рознь. При нормальном сексуальном контакте потеря девственности не проявляется болью и кровью. Потеря, потеря, что ещё за потеря?

Словно человек что-то теряет. Ничего она не теряет. Ни чистоты, ни рассудка. Боль и кровь - есть такое мнение, всё пошло из древности, когда двенадцатилетних девочек, ну, как сейчас у мусульман, отдавали замуж на мужло лет так тридцати. Да там не только кровь пойдёт, там у девочки кишки наружу полезут.

Суть в том, что никто не может чётко объяснить, что такое девственность, если не брать в расчет состояние души, в моём понимании - чистоту восприятия, ощущение Большой Вселенской Любви. Девственность словно придумали с целью контролировать и эксплуатировать девочек. Нет крови на простыни в первую брачную ночь, не додумалась себя порезать на обратной стороне бедра или ещё где, чтоб кровью запачкать постель — закидать камнями насмерть. Девочка пришла домой поздно — а вдруг потеряла девственность? Это же позор для семьи! Увезти за деревню, убить и закопать без гроба. Гроб ещё этой нечистой! Подобные стереотипные понятия заставляют мужчин презирать женщин или смотреть на них снисходительно.

Аллах презирал женщин. И сами женщины ненавидят женщин. Они становятся пацанками, стараются дружить только с парнями, рассказывают анекдоты про тупых блондинок и жён, которые не пускают мужей на рыбалку. Женщины – пацанки считают себя не такими, как остальные женщины, думают, что, вот, они уже почти мужчины, поскольку разделяют интересы и плоский юмор привилегированного класса. Подобные люди считают, что мужчинам проще изменить, потому, что, якобы, это у них природное, а женщинам проще ухаживать, любить и хранить верность, ибо это инстинктивно. Но с чего бы?! Женщина женщине рознь и мужчина мужчине. Один мой недалёкий знакомый как-то поделился мнением, что для девушки изменить - значит эмоционально поддаться, войти в чужую сферу влияния, а для парня - просто потрахаться. Да и девушки тщательно готовятся к сексу, и многое переживают на эмоциональном уровне. Такое положение вещей укладывается в одну фразу: «если я иду налево, ебут меня, а если ты - то нас». Да с чего бы это? Да просто - с чего бы? С чего бы женщине проще быть верной, а мужчине трахать всё, что движется? Они что, тупее собак?

Когда сам мужчина говорит так, то имеет в виду: «да, я животное, тупое животное, я тыкаю во всё, что движется». Я всегда знала девушек и не одну и не две, которые меняли парней как перчатки, на ночь приводя к себе, а утром мило выпроваживая на веки. Я и сама жила так, не вижу смысла скрывать и стесняться, бояться об этом говорить.

Мне нравится парень - я беру его, если он согласен. Мы взрослые образованные люди, и если не будем вслух рассуждать о проблемах, то никогда не найдём решений, не излечим эти язвы.

Зачем и как вообще привязываться эмоционально к человеку, который всего лишь отдался тебе? Какая тут может быть сфера эмоционального влияния? Если у тебя проблемы с эмоциями, ты не способен себя контролировать - то да, ты попал.

В первую очередь всякий должен быть человеком. Пола как такового не существует, существует гендерная социализация. Различий между мужчиной и женщиной гораздо меньше, чем между двумя представителями одного пола. И эти и другие сплетничают, любят погулять по магазинам, отдохнуть, бесятся, если не высыпаются, неужели эта простая мысль столь сложна для понимания массами?

До сих пор ведь считается, что женщинам позволено получать меньше на одинаковой с мужчиной должности, что женщины могут сидеть у мужей на шеях, получать подарки и так далее, а мужчины должны ходить в армию и служить родине… кому от этого плохо живётся? Да и тем и другим, но тяжелее всегда было девочкам, детям.

Особенно в традиционной семье, особенно в православной или мусульманской, если говорить о России. Семейные живут так, словно целью всего института семьи является загубить любой талант, любую индивидуальность, собственное мнение, научить девочку знать своё место возле хозяйской ноги, одеваться в платья и слушаться вначале старших, потом мужа. И подохнуть во время родов сто десятого ребёнка или от голода.

Семья в современный период общественного развития - это высшее зло. Семья заставит тебя жить не так, как тебе хочется, отдать все собственные ресурсы: время, творческие порывы - на благо других. И ты не станешь ничем.

А патриархат - вещь интересная. Он характеризует всю нашу цивилизацию, скрепляет все институты социума, грозит каждой носительнице клитора насилием прямым или косвенным. Я не призываю бороться против патриархата, против гендерных стереотипов, хотя, надо бы. Люди, люди…. Жаль их, но пусть живут, как хотят, хоть пропадом пропадают. Мне откровенно всё равно. Их жизни не имеют смысла, о них забудут, а однажды настанет момент, когда просто уже и не будет способного вспомнить. Ребёнок не продолжение тебя, он также умрёт, как и ты. Большая вероятность заслужить бессмертие - это сделать вклад в общественное развитие.

Другого шанса нет. Мы изобретаем и творим для людей. Пришли художника на необитаемый остров, дай ему краски и скажи, что никто никогда не увидит того, какие картины он напишет. Скорее всего, художник впадёт в апатию и не станет работать. Но бывают и такие, как Кафка. Пишут себе в стол, а после смерти - хоп! - знамениты на весь мир, но толку то? И стихи мои все - занятие бессмысленное, чтоб только легче дышалось, потеха во время жизни, да нет, наверное, сама жизнь. И ни на какую славу я не рассчитываю и ненавижу её. Если общество - сборище баранов, то, какой смысл вызывать их одобрение? А слава всего лишь одобрение плюс стечение обстоятельств. Писательнице должно быть наплевать, напечатают её или нет. Главное - это сам процесс, а не выпендрёж в баре: «эй! смотрите, какой романище я написала!». Да, писательница пишет для людей, с надеждой, что они прочтут, ей хочется стать известной, изменив общество в положительную сторону. Одновременно с этим она пишет ради того, чтоб создавать и в этом - то соль. А ещё она ищет единомышленницу или единомышленника. Вот так, чтоб словно кто-то там из будущего вдруг вне времени сел с ней рядом на берегу реки, чтоб оба молчали и смотрели куда-то вдаль. Вот так вот все противоречиво. А ты думал, что все однозначно? Ха! У электрона спроси, насколько он однозначен.

Лес закончился, и пробегающее мимо поле осыпалось деревянными домиками. Мы заехали на парковку у придорожного кафе, наполовину уставленную грузовыми Сканиями, ломящимися от товара. Дальнобои курили возле одной из кабин и громко обсуждали преимущества использования мочевины. Девятка (или 99-я, какая разница? АвтоВАЗ и в Индии АвтоВАЗ, кусок ржавой железки), пробежав почти триста километров, устало склонила нос в песок. Она выглядела как старый кошак с порванными ушами, плешивый, задрипаный, грязный и промокший. Так и хотелось погладить девятку по мордаше, утешить и дать сосиску. По-крайней мере коту бы это точно понравилось.

У входа в кафе висел знак: парковка на лодках запрещена. Сразу после входа стоял крепкий сейф, дверцу которого украшало объявление, интригующее входящего: «Поберёте код - и то, что лежит в сейфе будет вашим!»

Стены сплошь пестрили портретами советских политических деятелей, а потолок, видимо, специально расстреливали пульками из пневматической винтовки. Часть расплющенных пулек ещё не осыпалась. У барной стойки наготове лежала тощая резиновая курица, орущая истошным воплем при нажатии. Порции отличались объёмом и дешевизной, дабы утолить голод и нервозность уставших дальнобоев.

При виде маленькой тарелочки борща у водителей грузовиков выпучиваются глаза, кулак разит воздух, и уста извергают ругательства. В любом придорожном кафе ведают: порции не должны быть миниатюрными.

Мы заказали по тарелке ароматных жирных щей, картошку, запеченную с курицей и мороженое. Я сложно переношу переполненный желудок в путешествии, поэтому, пришлось ограничиться кофе с мороженым, в то время как мой друг с аппетитом поглотил всё второе блюдо, закусив его тремя пирожками: с черникой, капустой и яблоком.

Андрей достал телефон и настрочил смс Серёге: «Доехали до Абатского, жрём в придорожной кафешке». Серёжка тут же написал в ответ: «Позвоните по Скайпу, как доберётесь до отеля».

— Позвоним Серому сегодня? — спросил Андрей.

— Если интернет-связь позволит, не сломается машина по дороге, будут свободные комнаты в отеле, Земля не упадёт на Солнце и я не усну за рулём, — ответила я, уплетая трескающийся шоколад на эскимо, — приятно, что он нас ждёт.

— Ещё б не ждал, — усмехнулся Андрей. Кто у него ещё, кроме нас есть?

— Между нами тремя много общего, — ответила я, — у нас у всех было не самое лучшее детство, мы знаем, что вокруг творится хаос, предполагаем, что мироздание не имеет цели и смысла, что эти две категории как таковые придуманы нами для упрощенного понимания вселенной, мы пытаемся забыться.

Серёжка теперь с ребёнком, обосновался на съёмной хате и на двенадцатичасовой работе, мы с тобой рванули в неизвестность и только сейчас решили вернуться, дабы получить стабильность, которая так необходима для дальнейшей работы: ты будешь больше изобретать, паять, экспериментировать, я начну больше писать, может, у нас даже когда-нибудь появится свой дом и нормальная машина, а может, даже и гараж, где мы сможем просиживать дни и ночи, страдая какой-нибудь чертовщиной вроде экспериментов с термитом или магнитроном. Или просто пить пиво. И как надоест - снова сорвёмся куда-нибудь. Только на этот раз будет, куда сможем вернуться, чтоб не искать объявления по съемным квартирам, не платить по пятнадцать косарей каждый месяц за аренду.

— Наверное, пора ехать, — прервал меня Андрей, указывая пальцем на надвигающиеся тучи.

Мы сели в девятку, которая, на этот раз не подвела нас и завелась с первого раза, и, вздохнув, тяжело набрала до девяноста километров в час.

— А что толку, — сказала я, — туча то всё равно на нас идёт, может, повезёт, и заденет лишь боком.

Скоро начался дождь - белой стеной. Дворники энергично расшвыривали потоки воды, Матильда словно проснулась, вспомнила, что у неё в сердце топчутся поршни, подошвы которых обжигает смесь воздуха и бензина.

— Тебе что-нибудь видно? — прокричал Андрей.

— Не совсем, мы едем практически на ощупь, но всё будет нормально, не переживай, просто придётся немного снизить скорость.

— Почему у Серёги было тяжёлое детство? — перекрикнул скрип ремня ГРМ и шквал дождя Андрей.

— Родители много пили. Были больными людьми, понимаешь? Детские и юношеские годы Серёги пронизаны нищетой и мистикой. Так и не перестал ворошить эзотерику, хоть зовёт себя то агностиком, то атеистом. Рассказывал мне, что однажды видел призрака. Они со старшей сестрой ходили ночью на кладбище и снимали на камеру.

Разочаровавшись, присели на лавочку у могилы. Ленка, сестра Серёги, отошла в сторону, а сам он смотрел в камеру. Впереди он увидел приближающийся силуэт сестры и крикнул ей, чтоб шла быстрее, поскольку холодно и пора домой. В этот момент Ленка подошла к нему сзади и заглянула на экран. Силуэт в телефоне приближался. От кладбища до дома, а жили они в Гусе, километра три, и всё это расстояние бежали со всей дури, а потом две недели спали вместе.

Пьяная бабушка, мать Серёги и Ленки, несколько раз видела в зеркалах человека без головы. Пьяный дед однажды ночь провёл, упав в приготовленную могилу. Когда Ленка родила первого ребёнка, моя мать, старшая сестра Ленки и Серёжки, велела младшей сестрёнке рожать, ведь бог дал зайку, даст и лужайку, и аборт это вообще страшный грех. В девятнадцать лет у Ленки появился ребёнок. Возможность работать исчезла. Отец ребенка, Ленкин муж, допивался до чёртиков, пропивая все деньги, и, приходя с пьянки, колотил жену за то, что она не приготовила поесть.

Типичное мудло, возомнившее себя венцом творения, но ведь оно всего лишь мудло, каких полно в любых городах. А готовить-то было не из чего. Ленка, потеряв терпение и пнув обидчика между ног, схватила ребёнка и выскочила в окно. Очумевший самец, поджав отшибленные яички, долго бегал по всему городу с угрозами сбежавшей жене, небесам и всему человечеству, пока его не забрали люди в белых халатах. В то время Серёжка жил с родителями, и, Ленка, устроившись на работу и сняв однокомнатную квартирку, забрала брата к себе.

Моя мамка вышла замуж в восемнадцать, за священника, моего отца, и имела возможность жить в относительной сытости, даже помогать деньгами сестре и брату. В это время мне было около семи лет. Ленка, однажды, пришла домой с ночной работы, попросила Серёжку погулять с ребёнком и дать ей отдохнуть. Она легла в постель и, в полусне, почувствовала, как кто-то гладит её по руке. Ленка прошептала: «Сергунь, отстань» и повернулась на другой бок.

«Сергуня» присел на кровать и начал гладить Ленку по спине, перемещая руку к шее. А потом захотел задушить. Ленка не могла закричать от ужаса, она подумала, что пришёл её бывший муж с намерением отомстить. Скинув с себя одеяло, Ленка увидела пустую комнату. Двери были закрыты. Сон как рукой сняло. Через некоторое время у Серёжки, Ленки и моей мамки умерла бабушка — баба Лида — моя прабабушка, получается. После поминок гости разошлись, а родители Серёжки продолжили напиваться. Отец подшутил над Серёжкой: «жди, придёт к тебе сегодня». Бабка Лида ходила на костылях, так что её приход ночью в квартиру был для Серёжки очевидным. Характерный стук удалился в комнату, где заскрипела дверца шифоньера, а затем обратно, к выходу из квартиры. Серёжка волей - неволей верил во всякую сверхъестественную чушь.

Когда мы с Сережей подросли, стали часто разговаривать о Боге и религиях. Наверное, частью, благодаря мне, дядя и стал атеистом. Я настояла на том, что нельзя принимать так легко атеистическую теорию и надо провести эксперимент. Всё лето у нас ушло на эти штуки… Каждое из чудачеств укрепляло меня в своей правоте. Первый эксперимент был таким. Я осталась дежурить в церкви до вечера. Моей задачей было проверить: что будет, если я войду в алтарь, ведь, по идее, Бог должен будет напугать меня, поразить молнией, послать на меня бесов, за то, что я — женщина, недочеловек эдакий, осмелилась войти в место, в котором положено находиться только высшей расе, с гениталиями, отличающимися от моих. Я вошла в алтарь, втянув голову в плечи. Конечно же, ничего не произошло.

Потом мы с Серёжкой отыскали заклинания по вызову демонов. Отсидели положенные три дня поста, в двенадцать ночи подошли к тринадцатой слева от входа на заброшенное кладбище могиле, нарисовали пентаграмму и я начала читать. Ошибок в чтении не было точно, поскольку я сверила произношение по словарям и проконсультировалась с преподом по латыни. Ничего вновь не произошло. Демоны не пришли.

В следующий раз мы закопали у тринадцатой от кладбищенских ворот могилы коробочку со своими фотографиями, молили демона выйти, орали, нарушая покой кладбища, но ничего не происходило.

Вскоре я уехала на раскопки. Раскапывали тринадцатый век, но, для того, чтоб добраться до нужного слоя, было необходимо разобрать слой прицерковного кладбища семнадцатого века. Некоторые захоронения сохранили вполне адекватные скелеты с прекрасными белыми зубами.

Неделю я драила черепа и рёбра мертвецов до блеска, чтоб потом отправить их на хранение в кунсткамеру. Когда до конца смены оставалось трое суток, я украдкой переложила один из черепов в сумку и занесла к себе в комнату, в которой остановилась на время раскопок. Положила череп под кровать и начала ждать. После, череп пропутешествовал со мной до Гуся, был продемонстрирован Серёжке со всей отчётностью о проведенных ритуалах и полном отсутствии чего бы то ни было сверхъестественного.

Перепробовав всё, что можно, кроме совершения гекатомб и прочих кровавых штучек, успокоилась - если бы христианский Бог был, он давно бы послал меня в ад, проткнув трезубцем живот, как протыкаю вилкой вареник с картошкой и грибами.

После армии Серёжка переехал из нищенского Гуся, где самая высокая и престижная зарплата не превышает одиннадцати тысяч в месяц, во Владимир. Я к тому времени начала подрабатывать и имела некоторые деньги, которые позволяли мне быть чуть более независимой от собственной семьи.

Моя мамка не скрывала, что против моего общения с дядей, к тому времени он работал, много читал «неправильных» книг и статей, курил, пил и легко вступал в интимные отношения с девушками.

Однажды мы с дядей решились жить вместе. Прекрасные времена. Утром и днём решались бытовые проблемы и дела, а вечера просиживали за Мальцовым (прекраснейшее пиво), за вином или, когда хватало денег, абсентом. Мы разливали его в стопки по пятьдесят грамм, поджигали, пили, придумывали новые религии, писали евангелия от Анастасии и Сергея, играли в приставку, бродили по ночному городу, захаживали в бары. Иногда дядя уезжал в Гусь, оставляя на меня кота и позволял мне приводить на ночь какого-нибудь парня. Вскоре работа Серёжки - точка по продаже аксессуаров для мобильных и ремонту техники стала мне полудомом.

Мы с дядей стали работать вместе. Двенадцать часов проходили незаметно, я много читала и писала в то время. Каждое утро было похмелье. Уже начали опасаться, что сопьёмся, если будем жить вместе. Но будь что будет!

Иногда мы брали выходной и вместе ехали в Гусь, к Ленке. К этому времени отец и мать Ленки и Серёжки перестали пить. Ленка стала мне близким человеком, мы гуляли по Гусю и рассказывали друг другу страшилки.

Лена устроилась на стройку, имела хорошую зарплату. Всё было хорошо, пока она не познакомилась с Шухратом. Дагестанец дарил ей цветы, бегал за ней как собачонка, помогал по хозяйству, лебезил и предлагал уехать к нему на родину. Ленка, чтоб не обидеть ухажёра, мягко просила его остыть и объясняла, что не оставит родителей, и шагу не сделает в прогнившую от мусульманства страну.

Арабская ночь! О, древний восток! О, отвага и честь! О, безумие и зверства! Через год после знакомства с Шухратом, Ленка поняла, что беременна. На горизонте появилась моя мама и вновь запугала свою младшую сестру адом и неприемлемостью абортов. После рождения дочери, Шухрат оказался на вершине счастья и настойчивее звал Ленку на родину. После очередного отказа, Шухрат слился к себе домой в полном одиночестве и завёл себе жену и трёх любовниц, смирных, послушных, молоденьких и покорных, не то, что Ленка.

Когда я перешла на четвёртый курс, появились заботы по учёбе, которые стали несовместимы с работой на точке и частым пьянством. В этот год у меня умер дед по линии отца, и появилось желание проводить время в одиночестве. Я ночевала у Серёги всё реже. Он привёз из Гуся девушку. Начали жить вместе, и мне стало ещё более неудобно ночевать у них, хоть дядя и звал меня.

Как-то раз Ленка, приехав в гости к брату, оповестила всех, что дочка от Шухрата сказала первое слово: «котик». Девушка Серёжки удивилась и спросила:

— А как ты узнала, что она сказала «котик»?

— В смысле?» — удивлённо посмотрели на неё Серёга с Ленкой.

Девушка с не меньшим удивлением возразила:

— Вы знаете, как по-дагестански будет «котик»?

— В смысле? — вновь расхохотался Серёжка.

Девушка покраснела и спросила:

— Разве она уже говорит на русском?

Ленка пролила на себя чай, а Серёжа залился хохотом, бросив джойстик от приставки и забыв об игре.

На следующий день, когда Серёга пришёл на работу, приехал начальник точки и заявил, что отныне на точке начнёт сидеть новый мастер по ремонту техники и представил Серёжке крепкого, ростом под метр девяносто, со зло опущенными к носу бровями. И вскоре Серёжка познакомил меня с тобой.

— То есть ты бы так описала меня? — нахмурился Андрей.

— Да, у тебя злые брови, уже сто восемьдесят восьмой с половиной раз говорю тебе об этом, — засмеялась я, — туча ушла, а ехать нам осталось недолго, давай остановимся и выйдем покурить.

Сибирь, пустая Сибирь, бедная Сибирь. Как ты могуча и велика, как непобедима твоя природа! Погода после дождя не обещала быть тёплой для середины июля. Солнце, блеснув красным на горизонте, скрылось и потянуло за собой туманы из низин, болотный воздух залетал в небольшую щёлку в окне, которое мы открывали, когда начинали курить в пути. Фары светили плохо. Дальний свет освещал дорогу не лучше ближнего, редкие встречные машины слепили так, что не было видно ни обочины справа, ни разметки слева. Изредка я с недовольством сигналила встречным, когда водители забывали переключать дальний свет фар на ближний. Хоть прожектор вешай.

А туман всё сгущался. Оставшиеся восемьдесят километров до Тюмени мы проехали под песни Сектора Газа, Андрей дремал, подложив под голову согнутую руку.

Я бы никогда не сказала, что он самый красивый. Наверное, есть люди и с более правильными лицами и фигурами, но такого красивого, как Андрей, мне встречать не доводилось. Мне не избавиться от мысли, что это я увезла его, из-за меня он тут, на пассажирском сиденье, уставший. Из-за передряг и общих проблем он быстро стал мне всем. Не могу без него просыпаться, засыпать, обедать, радоваться.

Подъехав к самому началу Тюмени, мы заметили большой отель. Стоянка практически пустовала, а значит, ещё оставались свободные номера. Мы припарковались между Рено и старой Волгой. Номер в отеле обошёлся нам в косарь.

В комнате вдоль стены стояли две кровати со свежим постельным бельём, в шкафу висели две вешалки, на столе два чистых белых полотенца. Мы сдвинули кровати и спустились в вестибюль. Столовая работала круглосуточно. Заказав плов, присели за один из столиков.

На стене висел огромный плазменный телевизор, с которого странно одетый китаец вопил зажигательную песню под танец для беременных. Только танцевали вовсе не беременные, а полноватые пузатенькие милые парни в разноцвено-попугайских костюмчиках и стройные гибкие девушки с полуобнаженными животами и грудями. Периодически на экране появлялась синяя такса, одетая в пиратский сюртук, она прыгала между двух батонов, и в момент полного погружения собачки, в углу дисплея телевизора высовывалась довольная морда одноглазого кота, который мяукал под ритм: «хот-дог - хот-дог - хот-дог». Психоделика сюрреалистическая. Всё, как надо. Больше треша в мою жизнь!

Закончив с ужином, мы с Андреем посетили душ и спустились в беседку, тоскующую в тёмном дворике. Большая часть посетителей спали, телефон показывал два часа ночи.

— Выезжаем через двенадцать часов, — сказала я.

— Не напрягает, что придётся ехать ночью с такими фарами? — поинтересовался Андрей.

— Больше напрягает то, что мы можем не отдохнуть, а двенадцати часов должно быть достаточно, — усмехнулась я, доставая из кармана пятьсот миллиграммовую флягу с коктейлем из водки с Колой.

— Хочешь? — протянула я Андрею. Он сделал пару глотков и передал мне. Когда сильно устаёшь, не стоит много пить, потому, что сразу начнёт клонить в сон.

— Жаль, что в Омске тебе не удалось повидаться с родителями, — сказала я, — меня б хоть с ними познакомил.

— Они не особо были бы рады, если б я наведался незвано, — ответил Андрей, закуривая, — моя мамка так и не ответила на моё письмо… твои родители, кстати, тоже были бы не рады, если б мы приехали погостить.

— Так-то, да, — сказала я, хлебнув водки. Мне казалось, что родители не узнали бы меня после нескольких лет разлуки. Из-за автостопов, недоедания и частой смены мест у меня изменилась фигура, ещё я немного подросла, вытянулась, и лицо стало каким-то совсем квадратным, как у отца.

Омск это либо минус сорок, либо плюс. В особо жестокие морозы иногда отсутствовало отопление. В городе царит нищебродство на контрасте с ярким богатством. Повальный алкоголизм большей части сибирского населения. Наркомания.

— Когда говорят, что автостопы мало меняют людей - не верь, — сказала я Андрею, — тебе ли не знать: любое путешествие хоть немного, но воспитывает, приключения делают мозг быстрее и находчивей, а тело выносливее и грубее. Разница между Владимиром и Омском во времени составляет три часа. Если у нас около двух ночи, значит, у Серёжки примерно одиннадцать. Как раз в это время он ложится спать, давай позвоним ему.

Мы уселись на лавочке поудобнее и дозвонились до друга по видеосвязи. На экране телефона появилось радостное лицо Серёги. Я подняла флягу и поздоровалась:

- За тебя!

Дядя исчез из кадра и вернулся с пивом. Открыв его и отхлебнув, он также поприветствовал:

- За вас.

— Ну, чё, как поживаешь, долбоящер? — улыбаясь всем лицом, спросил Андрей.

— Жив - здоров, вы-то как?

— Доехали нормально, если не считать, что машина один раз заглохла на железной дороге.

— И хреновых фар, — перебил меня Андрей, — ты не представляешь, какая эта девятка тесная! Хоть ноги за уши вешай!

— Нет вестей от моей мамки? — поинтересовалась я.

— Всё у них нормально, живут счастливо всей большой семьёй. Брат твой вроде бы в алтаре помогает, мамка сказала твоя, что он себе даму нашёл. Сестра стала девочкой такой… вся гламурная ходит, четвёртый класс на одни пятёрки закончила. Наверное, Настюх, ни брат, ни сестра твои из семьи не уйдут, как ты. Слишком послушные и тихие. Хотя… ты такой же была лет до пятнадцати. Тебя не ждут, кстати. Если хочешь, я намекну твоей мамке, что ты скоро вернёшься в город.

— Да, Серёг, как хочешь, — махнул рукой Андрей, — настиным родителям наплевать на неё.

— Не говори так, — возмутился Серёжка, — настина мамка, вообще-то месяц после ухода старшей дочери пила, и сейчас, когда звонит Ленке, спрашивает, как там Настя поживает, где находится.

— Не ждут они меня, ребят, — сказала я, возмущаясь тем, что разговор идёт о моих делах так, словно я отсутствую, — меня опасно приглашать домой. Во-первых, я могу заразить детей какими-нибудь своими не православными идеями, во-вторых, мамка и отец меня никогда не простят, а в-третьих, я дружу с Андреем, а он, как считает моя мама, кстати, чёрт знает по каким причинам, фашист и сатанист, ест детей, убивает котов, старушек под машины толкает.

— Ну, наша с Ленкой сестра, то есть твоя мамка, — обратился ко мне Серёжка, — нашла на странице Андрея в социальной сети Майн Кампф и пару приколов про котиков, раскраской похожих на Гитлера.

— Майн Кампф очень любопытная книга, я думаю, что каждый человек должен прочитать её. Иначе просто не осознаешь всей мощи идеологии Третьего Рейха, — заявила я.

— Я бы ещё включил в школьную программу «Поваренную книгу анархиста», — улыбнулся Андрей.

— В школьную программу? От школьников и так много проблем, а так они ещё начнут подсыпать в кастрюли школьной столовой не только слабительное, но ещё и какой-нибудь мышьяк или ртуть. Ладно, Серёг, ты вот скажи нам, зачем тебе ребёнок? — спросила я.

Серёжка пожал плечами и ответил:

— Не знаю. Я звал её аборт делать, а она ни в какую. Ребёночек же, живое существо.

— Да и комары живые существа, а у твоего спиногрыза ещё и мозга не было в первые месяцы беременности, — хлопнул Андрей себя по руке, так и не попав по комару, который недовольно слетел с приглянувшегося ему места и пересел на меня. Андрей несколько раз вхолостую бил меня по плечам, пока не попал по наглецу.

— Мда… весело вы живёте, — глядя на это, ответил Серёжка.

— Не то, что ты, — заметил Андрей, — а вот когда ребёнок твой подрастёт до года, вообще вам весело будет. А так, надо бросать девушку, раз она с твоим мнением не считается.

— Как? — спросил Серёга, делая вид, что выпивает с горя, — что она делать будет? Она - человек без образования, хрен куда устроится, в Гусь я её отправлять не хочу, у неё родители алкоголики, вообще не работают, фиг знает, на что вообще живут. А тут она хоть в городе, со мной…

— Ну, он прав, на самом деле. Но подумай, Серёж: случись что - ты работать не сможешь, на что вы будете жить? Она пойдёт ягодами торговать на рынок? А ты с ребёнком? Или она на завод пойдёт? Вообще, что творишь? — серьёзно сказала я.

— Надеюсь, что ничего такого не произойдёт, — ответил Серёжка, залпом допивая бутылку пива, — вас долго ждать то ещё? Приезжайте скорее, уже сто лет не виделись… У нас тут в планах с Ленкой дом частный покупать и всей семьёй перебираться во Владимир, бабушку твою с дедом, моих родителей, тоже сюда перевезти, детей Ленки тут в школу и в детский садик устроить.

— О, это замечательно, — обрадовалась я, — но ты бы… ты бы не переводил тему-то… Как дальше жить собираешься?

Серёжка посерьёзнел и сказал:

— Мне-то что? Я с ним нянькаться буду что ли? Я на работе до половины десятого вечера с девяти утра.

— Дык и спать ты скоро не будешь, как он немного подрастёт, — напомнил, засмеявшись, Андрей, — ладно, пень, слышь, мы тя предупреждали.

— Что так грубо, Андрей? — укоризненно наклонил голову Серёжка.

— Да потому, что ты лох. И домосед. Если б захотел, мог бы приехать в Питер, когда мы с Настей там работали и снимали квартиру. Так и останешься, судя по всему, до конца жизни работать в своём отделе по ремонтам и продажам. Мы с тобой ещё поговорим при встрече, — закивал головой Андрей, словно ставя неподъёмную точку, — пулю в конце каждого предложения.

— Андрюх, у меня семья тут. Я всё-таки и Ленке и родителям денег привожу, и обосновался тут…

— Задницу тебе лень поднять, — отрезал Андрей.

— Так, стоп, ребят, ну, хрен ли, каждый свой путь выбирает, — примирительно развела я руками в стороны, — если хочешь ребёнка, значит, воспитай его нормально, так, чтоб он был лучше тебя, зачем биомусор плодить? Дай ему образование, помоги подняться. Это тоже великое дело.

— Ты так изменилась, Насть, — обратился ко мне дядя.

— Как и в какую сторону? — полюбопытствовала я.

— Взрослее стала. Совсем взрослой. Водишь машину, пьёшь тут из фляги, нравоучения всякие говоришь, рассуждаешь… А я тебя видел, когда ещё пешком под стол ходила.

— Время идёт. Мы много чего нового узнали и многому научились, — заключил Андрей, — я - разбираться в куче разной техники, Настя пишет по заказам диссертации, посмотрели на Питер, Дмитров, Тулу, Псков, Урал, Екатеринбург и другие города. Люди плохо живут. И государство не пытается исправить положение.

— Государство всегда было, — заметила я — есть и будет абсолютным злом. Но не стоит винить депутатов и государственных лиц в воровстве, глупости и изменах народным интересам. Каждый народ достоин своего правителя. Дай шанс людям воровать и обманывать с целью обогащения - они станут это делать. Понимаете, все эти Милоновы и прочие долбоящеры появились на свет из народа. Их воспитала наша культура. Научила воровать - культура. Партия будет идти на многие меры, чтоб остаться у власти, даже, если для этого понадобится устроить геноцид. Не было бы государства - люди поубивали друг друга. Так что то, что мы имеем - достойно нас. И даже самых способных на что-то из народа, потому, что никто ничего не делает, чтоб изменить ситуацию.

— Правильно, — заметил Андрей, — все умные давно уехали в Европу или Америку.

— А Россия всё так же и будет плестись, между Азией и Европой. Знаете же, что руководящая культура нашей цивилизации - европейская. У нас не может быть ничего оригинального, в России. Кроме архитектуры Кремля, Спаса на Крови, Собора Василия Блаженного и ещё нескольких оригинальных зданий. Несколько литературных произведений. Мы можем либо отставать, либо идти вровень. Но не впереди Европы, у нас нет своей исконной культуры, сколько бы медведей с балалайками или матрешек мы не рисовали, потому, что в Европе двигатель мирового прогресса, она - мотор.

— А как же Америка? — спросил Серёжка.

— Это полностью европейская цивилизация изначально, — ответила я, — Штаты несомненно имеют свою специфику, но построили Америку истые продвинутые для своего времени европейцы, поэтому Америка до сих пор в понимании некоторых людей - место свободы. Очень надеюсь, что нам с Андрюхой повезёт уехать за границу. Не то чтоб жить, посмотреть собственными глазами, в частности, на Штаты. Я была в некоторых странах Европы, а Андрей даже моря ещё не видел.

— Хах! — засмеялся Серёжка, — куча людей не видели моря. Я тоже не видел.

— А ты его и не увидишь ближайшие десять лет, — подколол друга Андрей, — всё будет уходить на корм спиногрызу.

— Андрэ, какое право мы имеем его судить? — возразила я в потолок, когда мы завалились в постель, — у него своя голова на плечах, он старше нас на пять лет, не маленький мальчик, знает, что делает.

— Просто мы потеряем адекватного человека, — ответил Андрей, — он не знает, что делает.

Через минуту мы уже спали. Проснувшись в двенадцать, час провалялись в постели и спустились к завтраку. Следующий пункт - Пермь, шестьсот километров дребезга кузова, дорожной пыли, прыжков по ямам и молитв во здравие девятки.

Андрей откинулся на спинку, держа в руке ещё горячий кофе. Матильда верно катила нас на запад. Сложно не проникнуться чувствами к первой своей машине. Это сродни влюблённости. Как так выходит?

Из эмоций, ярких и кажущихся непомерно важными событий, связанных с предметом чувств. Когда впервые садишься за руль без инструктора и оказываешься на дороге, случаются разные ситуации, где важно вовремя среагировать, затормозить или подать влево, однажды ты не пропустишь пешехода или не заметишь дополнительную секцию на светофоре и проедешь на красный. Всё это запускает адреналин, чередуются испуг и радость от полёта по трассе. Штырит не по-детски, как говорил мой знакомый.

Вечером найдёшь пустую прямую дорогу, разгонишься сначала до сорока и резко дашь по тормозам. Твоя задача научиться держать автомобиль при аварийном торможении. В следующий раз разгонишься до пятидесяти, и так далее - до сотни. А потом начнёшь учиться маневрировать при резком торможении так, чтоб не улететь в кювет или фонарный столб.

Безграничную гамму чувств вызывает вождение автомобиля в первые месяцы. И это влюблённость, да. А ещё ты всегда знаешь, что в любой момент, если будешь в трезвости, можно поехать куда угодно. Конечно, если техническое состояние машины позволит. И пускай ты домоседка и никуда не поедешь, но мысль о том, что ты можешь в любой момент - очаровательна.

Мы часто, особенно в детстве, одушевляем вещи. Мой школьный рюкзак звался Феликсом до тех пор, пока отец не забрал его в гараж под гаечные ключи. Тогда школьная сумка была переименована в гаражного Феликса. Наделение вещи человеческими чувствами - форма рефлексии. Мир, наделённый человеческими чертами, кажется более понятным, и принять его словно бы легче. Одушевление - это форма переселения человека в предмет.

Когда мне плохо, я погружаюсь, как батискаф в морскую щель. Проходит день, другой, неделя, и батискаф не всплывает. Потому, что экипаж принял оттенок морской волны, поеден рыбами и больше не нуждается в воздухе. Я не выхожу из коробки квартиры, а если выхожу, то бездумно брожу по улицам. Я - батискаф. Надо мной толща воды. Пилоты умерли. И мне не всплыть.

Дерево тянется вверх, подпитываемое бегущими по стволу питательными веществами, тянется, вопреки гравитации, так и я тянусь вверх, всё выше, чтоб приподнять какую-то завесу и что-то узнать. Щенок бежит из открытой двери на белый свет, и, видя снег, сходит с ума, начинает прыгать и визжать; крыса, высунув голову из норки, под присмотром грозной зубастой мамаши, водит вибриссами по нахлынувшему потоку новых запахов; человек собирает новейшую обсерваторию, чтоб исследовать галактику Андромеды - это любопытство.

Чем больше нам будет известно, тем больше и будет доступно нам для управления, и тем больше факторов мы сможем учитывать при прогнозировании. Вообще, всё человеческое поведение можно свести к животным потребностям. Творчество - самореализация, то есть, обозначение себя, вытачивание собственной породы - инстинкт самосохранения. Чем я лучше, чем я способнее — тем живучее и сильнее. Молитвы и придумывание божеств - также самосохранение, произрастающее от боязни смерти.

— Если все человеческие потребности можно объяснить инстинктами, то, как же чайлдфри? — спрашивал Андрей, — они не хотят детей потому, что понимают - на детей человек потратит здоровье и большую часть жизни. А потом у него останутся только болячки и старость.

— Я думаю, что это инстинкт самосохранения, — отвечала я, — если б мне предложили родить ребёнка за пару миллионов, а потом отдать его отцу, то, вероятно, дело б того стоило, ибо пара миллионов обеспечила б нас своим домом, огородом и гаражом.

— Ты бы в любом случае потратила б своё здоровье.

— Да я и так трачу его… ну а как ещё можно заработать хороших денег, если не вращаться либо в нефтеиндустрии, либо порноиндустрии, либо не занимая какой-нибудь из государственных постов? Откуда вот человек должен взять денег на свой дом? Брать ипотеку и расплачиваться две трети жизни? Конечно, нельзя особенно женщине идти в порноиндустрию - зачем патриархат поддерживать? Он и так каждую за шею держит. На собственном бизнесе тоже долго будешь копить на жильё. Начальный капитал плюс расходы на съёмную квартиру. Мы - нищета. Для нас хорошие времена это те, когда хватает средств на оплату жилья, базовые продукты и бензин. И уже не говорю о новой одежде, — рассуждала я.

— Вспомни, — решил добавить Андрей, — как мы с тобой гуляли в Омске зимой и увидели шкаф, из которого что-то торчало. Я дверь открываю - а там бомж спит. Шкафчик себе оббил одеялами, сам оделся - и нормально, в сорокоградусный мороз-то. Сделал себе мягонький гроб ещё при жизни… вот этому человеку правда так себе жилось. Мы с тобой, кстати, были недалеки от такого образа жизни.

— Как вообще мы пустились в неизвестность? — вдруг удивлённо спросила я, — как вышло, что мы взяли вот - и кинулись в омут? Почему мы бросили всё, что нас хоть как-то держало и уехали как-то утром в сторону СПб? Или нас ничего не держало? О чём мы думали? С мелочью в кармане на трассе, жара… Серёжка до последнего не верил, что мы уедем. На счёт тебя, конечно, не знаю, но дядя точно не думал, что я способна просто уйти. Когда мы приехали к нему отдать вещи, чтоб не тащить их с собой, он скептически посматривал на нас, обнимая девушку. А когда на утро позвонил, и спросил, где мы, то удивился до края, когда услышал, что находимся уже в двести километров от Владимира.

Глава 6.Индиану Джоунс

Часть VI

Индиану Джоунс

В тот день, первый день нашего путешествия из Владимира, мы заночевали в лесу. Самое начало пути - полны энергии, готовы терпеть многочисленные неудобства ради... И, правда, чего мы ждали? Открытий? Удач?

Купив хлеба и воды, развели костёр недалеко от трассы, набрали дров и начали жарить кусочки батона, нанизывая их на прутья. Наверное, в это время Андрей мне начинал нравиться по-настоящему. Это удивительно, но для того, чтоб полюбить человека, нужно много времени. Мне стали близки как-то по-родному изгиб его бровей, скулы, пальцы, голос, жесты, его футболки, сигареты, которые он курит.

Много времени, имею ввиду, что время ведь и в человеческой жизни измеряется по-разному. Кто-то сказал, что важны не те дни, что прошли, а те, что запомнились. Чем больше событий, тем длиннее время. И не стоит мерить жизнь годами. Нужно составить шкалу для измерения возраста. Каждое событие, которое человек оценивает по значимости для себя по десятибалльной шкале суммировать, и как только наберётся сотня, получаем единицу жизни или опыта. И такие единицы можно называть жизнеметры или жизнеграммы. Со дня моего знакомства с Андреем (менее полугода) прошло больше жизнеметров, чем со дня моего рождения до дня, когда умерла моя бабушка по линии отца.

День её ухода - мне было пятнадцать - считаю моментом перехода в осознание настоящих потерь. Бытие нанесло мне удар под дых, и я согнулась в три погибели.

Мы, натянув на себя зимние куртки, завалились спать. Ночью спустился туман, стало сыро и холодно, костёр постоянно потухал. Приходилось вставать каждый час, чтоб подбросить дров. Утром поднялись, так и не поспав нормально, и пошли вдоль трассы.

Ни одной попутки. Мы шли и шли, пытаясь поддерживать друг друга, рассказывали глупые шутки о том, что было бы, если б голуби кормили крошками хлеба людей. Ни одного магазина, ни одного поселения, ни одного кафе. До Дмитрова -перевалочного пункта - оставалось километров двадцать, но тяжелые рюкзаки, голод и полубессонная ночь - брали своё.

На наше счастье из-за поворота вылезла попутка. Гнилой жигуль плёлся, немного склонившись на бок. Молодая семья якутов подбросила нас до пригорода. Уже в городе мы нашли магазин, дождались его открытия в десять утра, купили упаковку сосисок и хлеб с водой. Нашли канаву, присели на её край, свесив ноги, и с аппетитом съели всё до последней крошки. Теперь надо было выбраться на трассу до Питера. Там, от Санкт-Петербурга хотели добраться до Ладоги, где мне предложили остановиться на время раскопок - а потом - работать историком в музее. Мы с Андреем договорились, что он должен будет представиться археологом.

По пути попалась тощая, ярко накрашенная, в золотистом платье старушка, которая сказала нам, что из города так просто не выбраться и:

— Лучше вам, милки, на вокзал, он далеко отсюда, и во-о-о-он там остановка, на двадцать первом автобусе можно добраться.

Мы проехали на автобусе по городу, нашли вокзал и вошли в темноту и прохладу. Дмитровский вокзал - суть притон ничего не ведающих людей, находящихся в какой-то алко- или наркопрострации. Женщина на кассе медленно сказала, что билет до Питера стоит три тысячи, что для нас было дороговато, а из города автобусы не ходят ни сегодня, ни завтра, и ближайший рейс только через четыре дня, да и то, в сторону Владимира. Тогда было решено выбраться из города пешком, выйти на трассу и поймать попутку.

В каждом городе есть люди. Люди, которые толкаются, хаотично спешат, занимают колясками весь тротуар и громко кричат. «Я ненавижу человечество, я от него бегу, спеша, моё единое отечество - моя пустынная душа» - хватался за голову Бальмонт, пребывая в стихотворном экстазе. Мы шли по жаре, с потными спинами под плотно набитыми рюкзаками. На шутки сил уже не было. Перейдя мост через реку, увидели конец! - конец города!

— Надо б вздремнуть хоть часок, — предложил уставший Андрей, вытирая пот, струящийся по лбу.

Брови прекраснейшее изобретение эволюции, если б не они, пот лился в глаза.

— А вон и местечко, — указала я на густые кусты, растущие под мостом.

— Отлично, — обрадовался Андрей, — спускаемся!

Мы смяли траву и легли под крышу плотных и сочных листьев. Было жаль Андрея, он выглядел совсем уставшим. Я прижала его к себе, и он уснул. Через полчаса за кронами ив и тополей раздался колокольный звон.

— Грёбаные попы, — заворчал Андрей, поворачиваясь ко мне лицом.

— Вечерня, — пробормотала я — значит, сейчас около пяти вечера, скорее всего.

Надо попытаться поспать. Но колокола не умолкали. Сон нарушали и обнаглевшие комары, которых, кажется, возбуждал запах нашего пота. Через полчаса тщетных попыток уснуть, проматерившись, Андрей встал, выпил воды и закурил.

— Ни-ху-я-мы-не-по-спа-ли! — крикнул он.

— Теперь уж надо двигать, — усмехнулась я, — как ты себя чувствуешь?

— Хреново.

— Ладно, пойдём на трассу, как докурим, — предложила я, — тут не отдохнёшь. А колокола всё звонят. Они там пляски под звон, что ли, устраивают? Как-то весело и шибко активно звонят.

Колоколам подпевали собаки и козы. Оказалось, наш импровизированный лагерь находился близ частного сектора, который за плотной шкурой кустов был практически не заметен.

— Идём отсюда! — махнул Андрей рукой.

Зашли в магазин и купили пакет пирожков, ибо лишь трём тысячам морских чёртей было известно, где и когда нам в следующий раз удастся найти магазин. Присели на остановку и перекусили. Долго ловить попутку не пришлось. Остановилась прокажённая ржавая Део Нексия в цвет зелёного поноса. За рулём сидел парень с угловатыми чертами лица, горбатым носом, судя по тонкимрукам, высокий и тощий.

— Вас куда? — крикнул нам он.

— Прямо, — ответила я, — так-то вообще в Питер едем.

— Садитесь! — ответил парень, — я сам еду в Питер. Я там живу.

Через час водила уже весело болтал. Сеня довёз нас до города и предложил переночевать у него, а на следующее утро поехать вместе в Ладогу. Сеня работал в аптеке, недалеко от дома, жил один, даже без кота, в двушке, оставшейся в наследство. Хорошо устроился: работал по несколько месяцев, копил, сидя на макаронах и гречке, на бензин и самую копеечную лапшу быстрого приготовления, и на месяц-два срывался в какое-нибудь путешествие.

Вечером Сеня сыграл на гитаре - неплохо так играл, и поделился своими планами - уехать в монастырь в качестве паломника на месяцок - другой. Посмотреть, как люди живут, говорил он. В монастыре хоть за спальное место платить не придётся - самый доступный и дешёвый отпуск. Сеня рассказал нам, что найти в Питере работу не сложно, сложнее - съёмную квартиру.

Новый знакомый проводил нас в душ, накормил и закинул грязные шмотки в стиралку. Уснули мы на полу, мёртвым сном. Утром Сеня любезно приготовил нам на завтрак жаренные тосты с кофе и снова предложил прокатиться до Ладоги.

Есть узкая категория людей, которым не сидится на месте. Быт города и экономика страны активно стремятся сделать из них обывателей, но неприкаянные идут на всё, чтоб не пахать по двенадцать часов в сутки всю жизнь. Неприкаянные питаются чем попало, не покупают себе одежду, донашивают за матерью, отцом, или дедом, редко курят и пьют, стремятся выбраться куда-нибудь, и не важно как, и не так важно, что останется за спиной.

Цель путешествия - это само путешествие. Это лишения, приключения, новые знакомства, ночевки в лесу, на заправке, в гостях у сомнительных людей, с которыми знакомишься по дороге, это воровство огурцов себе на обед, это ручник вместо тормозов на горной дороге – доехать-то надо, это двое суток за рулём без сна, это скрип шаровых опор, истошные вопли подвески на поворотах. Сеня был одним из неприкаянных. И в этом его страсть.

Закупившись козинаками по акции со скидкой в пять процентов, мы тронулись в путь. Старая Ладога лежит вдоль реки Волхов, забита монастырями и церквушками, словно это может спасти людей от бед. Хотя, население вроде не бедное, тротуары и асфальт приемлемы, грязи и мусора мало, домики ухожены. Все, кроме двух странных полузаброшенных бараков.

Я позвонила начальнице экспедиции и оповестила о своём приезде. Та радужно ответила, что нас встретит лучший из самых активных участников раскопок - рядом с одним на весь посёлок супермаркетом. Мы нашли этот задрипанный магазин, сели на крылечко и закурили. Сеня не переставал рассказывать нам, что жизнь в Питере - не сказка, по большей части, из-за погоды. Сырость и мрак. Хлеб не хранится больше двух суток, метро переполнено, на права сдать без взятки практически невозможно…

К нам приблизился весёлый мальчик, немного, кажется, отсталый в развитии, годов двадцати семи, в широкополой шляпе, резиновых сапогах, каждый из которых утяжеляло не менее килограмма грязи.

— Вы?! — воскликнул он — Вы на раскопки в наш лагерь?!

— Да, — осторожно ответил Андрей.

— Тогда! За! Мной! — торжественно объявил парень.

Он привёл нас как раз к одному из заброшенных бараков, сел на крыльцо, и, не обращая внимания на наши охреневшие лица, начал счищать грязь с сапог огромным охотничьим ножом, вещая при этом сакральным тоном, как Михаил деве Марии:

— Я не просто археолог. Меня тут зовут Индиану Джоунс или просто Джон.

Джон встал, снял шляпу, элегантно махнул ей в воздухе и отвесил поклон со словами:

- Джон забыл ключи, но это не проблема, — весело улыбнулся парень и, ударив кулаком по форточке, запустил руку к замку и открыл окно. Комки грязи с сапог остались на раме, и парень с псевдонимом «Джон» юркнул в помещение и открыл его изнутри, делая жест рукой, приглашая войти.

Не знаю, что в голове у этого Джоунса, но, кажется, он воображал себе старинный особняк, в котором собирается торжественный ужин в честь для рождения какого-нибудь графа. Влада Цепеша, например.

— Располагайтесь! Крикнул он, — ваши кровати на втором этаже, а на первом у нас столовая. А я сейчас подойду, надо решить вопрос с ключами. Джоунс резко развернулся и убежал вприпрыжку.

Оглядываясь по сторонам, Сеня, Андрей и я вошли в барак. На первом этаже стояло разломанное фортепиано, за ним биотуалет, распускающий ароматы по всему помещению, и, в частности, обильно заливая им огромную столовую, где на тарелках валялись куриные кости, остатки измазанного куриным жиром покусанного хлеба и сушеные макароны. Надо всем этим вился рой жирных мух.

— Ладно, ребят… пойдёмте, посмотрим спальни, — предложила я.

Поднялись наверх и открыли дверь в помещение, что по размеру не уступало столовой. В два ряда стояли железные советские кровати без одеял и простыней, на некоторых из них валялись ошмётки каких-то тряпок, по полу распласталась грязная одежда. В углу, сложенные друг на друга, скорбно лежали желтые и рваные вонючие матрасы.

— Куда мы, чёрт возьми, попали? — вслух спросила я себя — в прошлые разы мне давали комнату в гостинице….

Андрей рванул к выходу, и, распахивая дверь ногой, вылетел на улицу, схватился за голову и очумело заорал:

— Да ну на ху-у-у-у-уй!

Я вышла за ним, в ледяном спокойствии присела на крыльцо и закурила.

— Я должен был сразу понять, как только увидел этого ебанутого Джона! Джон блеать! Археолог хуев!

Сеня посмеивался.

— Ну, что, бывает…. домой поедем? — спросил он, когда у Андрея кончился припадок.

— Сеня, послушай, — спокойно обратилась я к новому знакомому, — можем ли мы пожить у тебя неделю, пока не найдём работу? А там мы снимем квартиру и уже сможем уехать. Естественно, всё оплатим.

— Ну, давайте, — пожал плечами Сеня, — мне не жалко, веселее будет, а деньги не бывают лишними.

Андрей уныло сел в машину, Сеня открыл капот, проверил что-то, и приземлился на своё водительское сиденье. Из-за угла показался Джоунс. Я быстро прыгнула рядом с Андреем и скомандовала:

— Сваливаем, погоня.

Джон замахал руками и заорал на бегу:

— Эй, вы куда? Нам нужны люди для этой экспедиции! Вы скоро приедете? Привозите с собой ещё кого-нибудь! Будет круто! Прям круть будет!

— Нет, долбаёб! — заорал Андрей в открытое окно, — мы уже сюда не приедем и передай своему начальству там, что живут они в бомжатнике!

Работа в Питере нашлась быстро - два с лишним часа ушло на её поиски. Недалеко от дома Сени располагалась точка по ремонту техники. Двенадцать сукиных часов на приёме девайсов.

Клиенты - практически все чернорабочие: дагестанцы, армяне, узбеки. Они приносили телефоны и объясняли на ломаном обезьяньем, что у них «труба ни алё». Некоторые и этого не могли произнести.

Я терпела, потела, сатанела. Двенадцать чёртовых часов.Через неделю Андрея перевели на вторую точку, которой владел этот же работодатель - в конце города, на Парнасе. Когда же нам, наконец, удалось накопить на съём квартиры, мы, промучившись трое суток, нашли и квартиру.

Рынок жилья заполнен агентами, и все организации, через одну, заманивали к себе доверчивых клиентов, брали с них деньги и отправляли в квартиру, якобы, находящуюся по такому-то адресу. Когда клиент приезжал на место, не находил там нужной квартиры, возвращался обратно в офис, чтоб разъяснить недоразумение, но агента на месте уже не находил. Ни завтра, ни через неделю.

Наша новая квартирка более походила на отельный номер, пустой, неуютный. Хата располагалась в новостройке, сдавалась без посуды, подушек, одеял, ковриков, и находилась в двух часах пути до работы.

Просыпались в шесть утра, завтракали и прощались друг с другом - он ехал по одной ветке метро, а я по другой. Я не видела его по четырнадцать часов в сутки. Да мне хотелось до хрипоты орать. Вставать в метро на колени и орать. Невообразимо.

После рабочего дня мы вновь встречались у метро, считали общую зарплату и шли домой. Перекусив, ложились в кровать. Мне было тяжело и ногой пошевелить. Телефон держать в руке. И в эти мгновения мне стало понятно, что я, чёрт подери, уже влюблена в Андрея до невозможности. Он отвечал взаимностью. Не знаю, что было со мной, мне сложно описывать то, что я чувствовала. О любви вообще говорить не стоит. Тут нечего сказать. Либо скажешь то, что уже миллиард триллионов раз сказано, либо солжешь, а хотя, сказанное уже ложь. Ложь всё, что вы сейчас читаете.

Пока у нас не было стиралки, мы по очереди стирали в ванне носки и футболки друг друга. Мы вместе готовили, по выходным гуляли по питерским дворикам с новостройками, и вечерами смотрели «Рик и Морти».

Пару раз в неделю звонили Серёже и звали его в Питер. Отказывался и тянул. Иногда в гости приезжал Сеня. Привёз одеяло и дал попользоваться блинной плоской сковородкой. В ней я и Андрей готовили и кашу, и макароны, жарили яичницу, кипятили воду для чая.

И с каждым днём Андрей становился мне всё ближе и роднее. Мне не понять никогда, почему это происходило. Мы дарили друг другу цветы, как ебанаты. Я всегда сторонилась такой романтики. Наверное, было стыдно перед собою за то, что похожа на героиню какой-то любовной драмы. Жуть даже сейчас вспоминать об этом. Мой самый большой провал, дескать, вот, я тут для тебя купила дохлых цветов, понюхай.

Большая Вселенская Любовь стала чаще разговаривать со мной. Было жаль Андрея, он пахал. Как и я. А я уставала. И до кучи ещё имела возможность разговаривать с Андреем только по телефону. Хотелось орать. В метро, на дороге, офисе. Через месяц недосыпов, Андрею сделали на один выходной меньше, чем мне. И тогда, в свой одинокий выходной, я провожала Андрея, расставаясь с ним на большую часть дня, покупала пару литров не самого благородного напитка, уходила к заброшенному пруду и пила. Очень много, до чёриков. Андрей приезжал домой и находил меня спящей на полу.

Во время рабочего дня мне удавалось много читать. Я практически не писала ничего своего, но прочла кучу статей по квантовой механике, несколько романов, просмотрела пару-тройку достойных фильмов. На меня нагрянул новый экзистенциальный кризис, и я со скрипом принялась за доказательство собственного существования.

Знала, что если не сделаю этого, то не смогу дальше жить спокойно. Через пару дней, исписав кучу листов и изложив все известные мне гипотезы, подобрав аргументы «за» и «против», пришла к простому выводу, выраженному практически в двух словах. После открытия этой временной для меня истины, почувствовала, что счастлива. Приехав домой, обстоятельно рассказала Андрею свою новую концепцию.

По теории, что-либо находится в бытии только в том случае, если имеет возможность влиять на что-то. Сейчас-то, глядя со своей колокольни прошедших лет, посмеиваюсь над той эйфорией, которая пришла ко мне после работы над теорией.

Попросту говоря, я действительно существую, и, чтоб доказать это, мне необходимо всего лишь переместить стакан на столе или вдохнуть. И стакан существует, потому что он, к примеру, будет перенаправлять потоки порывов ветра, ворвавшегося в форточку, и ветер существует от того, что он способен пошевелить флаги. Но я существую в рамках своей системы координат. Чей-то умерший друг тоже существует, потому, что факт его отсутствия в каждодневной жизни любящих его меняет их жизнь и образ мысли. Существование немыслимо без системы координат. Убери человека из материального мира, он умрёт, и не будет практически влиять на материю, убери человека из памяти друзей и близких, он потеряет и эти координаты существования. Его не станет даже в нематериальном мире. Поэтому стихи, проза, искусство, наука - некий способ бессмертия.

Жизнь после смерти существует как минимум на протяжении периода существования у людей памяти о погибшем человеке. Отсюда выводы: во-первых, существование мыслится в пределах системы координат, и, во-вторых, существование возможно и без наличия сознания, то есть, умерев, ты можешь жить. Но теперь вопрос: а на что способен пресловутый Бог? Как он доказывает своё бытие?

— Понимаешь, получается, что я существую, — радостно заявляла я другу, — существую в рамках доступного мне бытия. Стакан на самом деле не стакан, а собрание элементарных частиц и сил взаимодействия, или просто сил, если мы будем считать, что материя - это энергия, и всё вокруг материальное - суть именно сила, вот её, кстати, и можно было бы назвать Богом. Возможно, что стакан проявляется для меня стаканом, для электрона он будет частицами, чёрт возьми, всё относительно. Я существую в своей системе отсчёта, понимаешь? Отсюда следует и такой вывод: теория мультивселенной может быть правдива в том смысле, что в одной вселенной существует куча систем отсчёта, просто бесчисленное количество, и для каждого объекта своя система координат, всё относительно, как сказал Альберт! Именно относительно!

Дело подходило к ноябрю. Если я не встречала свою теорию у кого-либо из мыслителей, значит, либо мало читала, либо эта мысль настолько банальна, что люди даже постеснялись писать о ней.

Работа на точке по ремонту измучила меня и Андрея. Да, это давало средства к существованию, но не к жизни, лишала физических и психологических сил, гарантировала на завтрак рулет и чашку кофе, чая или молока, а на ужин быстрозавариваемую кашу или лапшу быстрого приготовления, не сулила ничего хорошего и глаголила, что мы увязли по уши в дерьме, в капиталистической системе на правах эксплуатируемого класса.

Я с Андреем подолгу не виделась, а это мешало обоюдному развитию. Обмена опытом, информацией, интересностями практически не происходило. Иногда говорят, что если двое начинают жить вместе, наступает период деградации, образуется крепкая зона комфорта и хочется только кушать, спать, заниматься любовью и развлекаться. Я категорически против подобного бреда.

Если тупеешь - дело в тебе и только в тебе. Не надо даже искать виноватого или виноватых. Это, во-первых, не поможет, как слёзы, а во-вторых, поиск виновника - трата времени. Не важно уже, кто виноват в том, что случилось или случается, а важно то, как проблему можно решить. Нужны не результат поиска виновников Второй Мировой, а меры, предпринятые для того, чтоб не случилась Третья Мировая. И если Нюрнбергский процесс служил фактором предотвращения, а не мести недовиновникам (целой нации), то лишь так он может быть оправдан с точки зрения гуманистической истории человечества.

В этот день с работы мы пришли домой позднее обычного, в три часа ночи. Завтра предстоял выходной, поэтому мы, не спеша набрали ванну и легли вальтом в теплую воду и густую, ароматную, белую пену. Андрей задумчиво смотрел в потолок несколько минут, затем опустил голову и сказал:

— Я хочу поехать туда, где аренда квартиры в месяц стоит не двадцать восемь тысяч, а восемь. Где хлеб стоит пятнадцать рублей, а не шестьдесят.

— Куда?

— В Омск.

— Придётся ехать не автостопом, а на поезде, — сейчас слишком холодно. У нас есть в запасе сорок тысяч, может, на билеты хватит. Но, тогда нам ещё на квартиру надо будет отложить.

— Ты согласна? — удивился Андрей.

— Омск - не шибко радужная перспектива. Но ты ж поехал со мной сюда, значит, отплачу тебе тем же. Тем более, мне терять нечего. У меня нет друзей, родителей, получается, тоже теперь нет – они не желают меня видеть, я же предательница, вероотступница, шлюха, потому что живу с тобой, без благословения бога, отца с матерью, без венчания. Ха! Меня никто не заставит хоть ещё раз появиться в церкви, какие уж тут таинства. Терпеть не переношу эту тупую патриархальную религию.

Жена да убоится мужа своего – а не пойти ли бы вам в пизду? У меня есть только Серёга. Но у него уже своя семья. А я уехала и отреклась от всего, что было. Не жалею.

Мы подсчитали, что на переезд уйдёт пятнадцать тысяч. Плюс к этому ещё пятнадцать надо оставить на съём квартиры. И ещё десять на период, пока будем искать себе новую работу. Итого, как раз, сорок.

Через неделю мы слиняли из Питера. Не предупредили начальство, просто однажды не пришли. Свинский поступок оправдали тем, что начальник и его молодая жена нарочно не давали нам работать вместе.

Сеня приехал провожать нас. Мы выпили по последней на долгое время совместной чашечке кофе, закусив вокзальными кексами и чебуреками, купленными у азиатов таджитско-дагестанской расы - готовить умеют на славу, что говорить, особенно на вокзалах - весь потенциал мигрантов раскрывается как цветок яблони по весне - попрощались с товарищем и сели в купе.

Ехали двое суток. Бабки жирными пальцами всё время ели, даже не ели, а жрали, погружали в себя как в бездонные контейнеры жирную колбасу с майонезом, сходили на каждой остановке купить себе масленую курицу и пару жареных блестящих и по оттенку и на вкус пирожков.

Вероятно, подобные женщины способны втихую у себя дома вкалывать чистый майонез в вены. Пожилые мужчины заваривали чифир и звали нас играть в карты. Самое большее, о чём сокрушались попутчики - отсутствие алкоголя. Мы разговаривали о всякой фигне. Из припасов у нас с Андреем в чемоданчике лежали пара дошиков и килограммовый круглый кусок серого хлеба. Малокалорийная пища только раздражала постоянно урчащие желудки.

В Омск приехали ночью. Уставшие, голодные и слабые. Бушевала метель. Необходимо где-то проспаться прежде, чем искать квартиру.

— Недалеко должен жить Ваня, — обнадёжил меня Андрей, — переночуем у него.

— Веди, — ответила я.

Ноябрь в Омске не морозный, но холодный и снежный. Фонари подсвечивали струи взвиваемого с заброшенных домов вихри снега. Сугробы выше колена. Мы свернули к полузаледеневшему Иртышу и пошли вдоль берега. Через пару часов пути, Андрей привёл меня к покосившемуся деревянному зданию. Там, на втором этаже и жил Ваня. Зашли в подъезд. Штукатурка со стен осыпалась, несколько ступеней отсутствовало, всё облевано-обоссано, обрисовано каракулями, стояла вонь от кошачьих меток. В лестничном пролёте горел свет и, когда мы поднимались, на нас выкатился пьяный мужичок, на вид годов сорока, но было видно, что на самом деле ему не более тридцати, просто большую часть своей жизни он посвятил сивухе.

— А вы х-х-хто-о-о-о-о? — спросил мужичок, подняв брови.

— Мы к Ване, — сдержано ответил Андрей и попробовал пройти мимо, но пьяный остановил его и возмутился, — никто чужой не имеет права заходить в этот подъезд!

— Постойте, что вам надо, уважаемый? — спросила я, — вы пьяны, вам это известно?

— Мда-а-а-а-а…. — качаясь, ответил он, — а ты что? — посмотрел он в моё лицо и приблизился к моему носу, — чо-о-о ты тут свои правила ставишь мне? Ты кто такая и что тут делаешь вообще?

— Не ваше дело, сударь, идите, проспитесь, — ответила я, отворачивая лицо.

— Мы к Ване, пропусти нас, — попробовал ещё раз Андрей.

— К какому Ване? — выгнулся назад пьяный, — не живёт он тут давно.

— Он переехал? — спросила я.

— Нет. Ну не живёт и всё.

— Что это значит? — спросил Андрей.

— Не живёт - то и значит, — подняв подбородок и ещё сильнее выгнувшись назад, ответил мужичок, — чо-о-о? не ясно? Повесился он уже давно.

— Чего? — упавшим голосом спросил Андрей в стену, повернулся к мужичку и прищурился, — откуда ты знаешь?

— Да чо-о-о-о, с чего я врать вам буду? Иди, сам постучись в его комнату - там Олька живёт с ребёнком годовалым, шалава и пьяница.

— Как? — спросил Андрей обескуражено.

— А вот так! — усмехнулся пьяный, — слишком умным был, книг дохуя прочёл и кукуха съехала. Во, — показал мужичок на висок тонким грязным кривым пальцем, — сам видел, как его увозили отсюда. Так что, уходите! Нет тут Ваньки!

Я отодвинула плечом мужичка, тот возмущенно покачнулся, попытавшись меня ударить, неловко развернулся и влетел лбом в надпись «стояк косо» на стене. Мы с Андреем поднялись в квартиру Вани. Андрей постучал. Дверь открыла опухшая тощая женщина, которая не могла произнести ни одного внятного слова. Мы развернулись, обошли ползающего мужичка, вышли в метель, и молча, пошли вперёд.

— Андрюх! — перекрикнула я ветер, — там гостиница! Идём.

На следующий день мы сняли квартиру на Северной. Хата обрадовала «бабушкиным ремонтом»: старые обои, коврики на полу, куча столовых принадлежностей. У дома постоянно бродил пьяный доброжелательный дворник, который, как только видел меня, подзывал к себе и начинал рассказывать истории о любви.

Из всего, что он бормотал мне, я понимала только эту фразу: «истории о любви». Дворник с топориком в руке ночами ползал на коленях вокруг нашей пятижтажки и долбил лёд. Днём дворник практиковал ныряние. Рыбкой в контейнеры с мусором.

В Омске появилась возможность чаще созваниваться с Серёжкой по Скайпу. Первый месяц мы с Андреем просидели без работы, питаясь на три тысячи рублей. Затем, однажды, Андрей пришёл ко мне и сказал:

— Я знаю, где взять денег. У меня раньше была подруга тут, и, когда я уехал автостопом из Омска после провала с водородным двигателем, то, позвал её с собой, и, как только появились деньги, выслал десять косарей, чтоб она приехала, а она ответила, что у неё нет времени на глупости. Надо позвать её в гости и попросить хотя бы пять тысяч.

Через несколько дней к нам заглянула полноватая и весёлая Юля. Мы пили чай с молоком и принесёнными ею сладкими булочками. Она рассказала, что устроилась работать на булочный завод, смена по двенадцать часов, платят в месяц по семнадцать тысяч. Это очень неплохо для левого берега Иртыша. На правом берегу, как известно, живут мажоры, построены крутые торговые центры с фонтанами, есть хороший пляж и отделана набережная.

Андрей кратко рассказал о нашем путешествии и обрисовал картину безденежья. Юля пожала плечами и дала нам пять косарей, на которые мы прожили ещё около половины месяца. Я закинула объявление на сайт, что пишу на заказ курсовые. Так нашла себе тихую работу, которая имела относительно гибкий график и позволяла писать свои вещи: стихи, заметки, эссе. Андрей скоро устроился в очередную контору по ремонту техники.

Омск показал мне по-настоящему экстремальную погоду. В декабре-январе выйти до ближайшего магазина, который находился в паре сотен метров от дома, стало испытанием. Ресницы и волосы у лица покрывались инеем, метель сносила крышу. Мою и старых зданий. В десять утра Андрей ехал на работу и приезжал к семи - восьми вечера. Я всё это время читала или писала.

Зарабатывали мы примерно одинаково, но я проводила дни в полном одиночестве, тогда как он работал в коллективе. А человек животное социальное. Сродни муравьям и собакам. Зимними вечерами накатывала тоска. Мне чудилось, что в подвале с дворником сидят коты и грохочут там ключами, собирая машину для телепортации, дабы слинять из Омска. А от чего тогда постоянно в подвале горит свет? Зачем туда-сюда снуют десятки разномастных котов? Они точно мутят что-то с этим подозрительным дворником. А тощая анорексичка берёза за окном наблюдает за ними. Сообщница.

Только весной у меня появилось достаточно денег, чтоб откладывать на путешествие до Владимира. Вернуться обратно мы решили также спонтанно, как и тогда, в Питере, выехать в Омск. У Андрея дела шли с переменным успехом, а у меня стабильно текли заказы.

И, нет, меня не мучила совесть за разрушение российского образования. А где ещё я могла работать по профессии? В музеи меня не брали, отнекиваясь, что у них и своих полно. Работать продавщицей, уборщицей или учительницей - ну к чертям. Тем более, магистерские диссертации у меня получались уровня выше среднего. А на что иначе было жить? Или сидеть на шее у Андрея? Мне б, к примеру, не очень понравилось, если б кто-то сел на мою собственную шею. Как в прямом, так и в переносном смысле.

К середине весны мы купили Матильду и начали практиковать небольшие выезды, изучали близлежащие посёлки, деревни, города. В конце июня настала жара, ядрёная, острая, плавился асфальт, что ни день - у людей то пожары, то инфаркты, то похороны. Для омичей такое положение дел привычно. Для меня с подсевшим за зиму здоровьем пекло и плюс сорок стали невыносимы.

Я набирала холодной воды в ванну и окуналась каждые полчаса, а остальное время практически не вставала с постели, в голове стояла болотная муть, а в ногах слабость, как при сильной болезни. При этом я была здорова. По дому ходила либо вообще без всякой одежды, либо в смоченной холодной водой майке. Моё тело тощало на протяжении всей жизни в Омске. Андрей начал гонять меня на турники, звал подтягиваться, крутиться, придумывал всякие нелепые упражнения, а после предлагал загружать себе в рот тонны курицы, рыбы и других белковых продуктов, но от жары пропадал аппетит, и, лучше всего шла либо холодная окрошка, либо прохладное молоко. От усиленных тренировок мой вес только уменьшился, зато организм значительно окреп, и жара уже не оказывала на него столь пагубного влияния.

Серёжка всё усиленнее звал нас во Владимир. К тому времени он уже прочувствовал на своей шкуре все прелести жизни с маленьким спиногрызом в одной комнате.

— Он заколебал орать, — шутливо-возмутительным тоном сообщал нам из крана компьютера Серёжка, — да ещё мамка его! Слов нет. Она и крикнуть на него может, подгузники не меняет вовремя, готовить вообще перестала…

— Лошара! — смеялся Андрей, — откуда у неё опыт то? Да и вообще, прежде чем заводить ребёнка, надо было, что ль, собаку завести и попробовать её воспитать нормально. Даже в домашнюю крысу надо вкладываться, между прочим. Она тоже захочет любви и ласки, вкусной еды, поиграть, пообщаться с хозяином. Завёл бы хоть крысу для начала. Понял бы, что у тебя есть шанс показать ей мир: вначале отпускал бы крысёнка бегать по комнате. Крыса будет чудить: грызть всё подряд, таскать себе в гнездо, где-нибудь, за шкафом, куда и ты шваброй не залезешь, крошки и тряпки. Ты купишь шлейку, выведешь своею четвероногую подружку на улицу и покажешь траву, кусты, небо. И крыса тебя будет любить: спать рядом с тобой, тыкаться носом в ладонь, чтоб ты гладил её, покусывать за пальцы, чтоб ты с ней поиграл. Ты бы сразу понял, что даже в самого маленького питомца надо вкладывать самого себя. Ведь ты заводишь его для того, чтоб любить, так ведь? Вот и с ребёнком. Если завёл - люби, терпи и паши на детский корм. Усё, хана твоей спокойной жизни, аля-улю!

К концу августа мы подкопили денег и собрались на выезд. Начальник Андрея расстроился, когда узнал, что от него уходит талантливый и опытный мастер. Андрей действительно был таким.

Всё свободное время в Омске мы играли в футбол по квартире, жили на первом этаже и не могли никому помешать, плавили стекло в микроволной печи, делали взрывчатку и бахали её за гаражами, однажды мы изготовили термит, который используют для сварки рельсов. На добычу ингредиентов ушел месяц: мы поставили в тазик с водой два электрода и пропустили по ним ток, так шла добыча оксида железа. Реакция происходила с выделением водорода, который собирался на поверхности в пузырях. Конечно, периодически мы его с удовольствием поджигали с последующим мытьём стен и потолка в квартире. Мы натёрли магний и алюминий, высушили оксид железа и смешали три составляющих в банке. Часть отсыпали в форму из алюминия и приготовили что-то вроде карманной сварки. Фитильком служил бенгальский огонь, поскольку температура воспламенения смеси не позволит разжечь термит зажигалкой.

Первое испытание проводили дома. Бенгальский огонь весело проискрил, оставив термит живым и невредимым. Тогда я схватила газовую горелку, Андрей принёс доску и положил её на ванну, которую мы предварительно наполнили водой и на дно пожили чугунную сковородку. Термит возгорелся белым пламенем, ослепив нас, и, разбрызгиваясь в разные стороны, легко разрезал доску, затем, с шипением, просочился сквозь старый, немного потрескавшийся чугун и прожёг старую советскую ванну.

Как-то раз мне пришла в голову идея слепить из пластика посудину для смесей пороха, который мы засыпали в бутылочки из-под йода и распугивали взрывами наркоманов, алкашей и собак. Найдя на помойке пластиковый тазик, мы погрузили его в железную кастрюлю и включили газ. Кухня мгновенно заполнилась едким запахом. «Пластмассовый мир победит!» - орал тазик на смертном одре. Чёрный дым заполонил всю квартиру на столько, что я с трудом смогла нащупать кастрюлю, чтоб убрать её с плиты. Жаловаться на скуку не приходилось.

В двадцатых числах августа мы снова начали погоню за счастьем и, попрощавшись с Омском, выехали из города в семь утра. Пермь — середина пути. Планировали остановиться перед городом в мотеле и отдыхать в течение суток.

Глава 7. Пермский трип

Часть VII

Пермский трип

Матильда уткнулась носом в парковку, стуки её мотора напоминали монотонное бормотание: «В утиль, утиль, утиль, утиль…»

Андрей вышел из кабины и попинал ногой передние колёса.

— Доедем… — неуверенно пробормотал он.

— Карбюраторная старушка давно хочет на покой. У нас в стране многие катаются на таких машинах, какие на Западе давно б пустили на металлолом. В Англии можно купить не самое гнилое и разбитое авто на ходу за восемь тысяч, а у нас за двадцать как минимум, плюс к этому проблемы у такой машины с регистрацией в ГАИ на пятьдесят процентов гарантированны: то двери покрашены не в тот цвет, то цвет автомобиля вообще непонятен из-за ржавчины, то машина давно снята с учёта.

— Это да, — задумчиво ответил Андрей, — ничего своего нормального у нас нет. Планшеты и йотофоны на базе китайских процессоров за двести тысяч - поддержи отечественное производство! Но зачем мне это, если я лучше куплю бэушный Айфон пятый за пять косарей или, на крайняк, Алкатель, за три? Эти аппараты в любом случае нормального качества. Или бытовая техника, собранная в Калининграде? Она хуже, чем голимая китайщина, всё кое-как собранно. Только по покраске машины я могу определить отечественная тачка передо мной или нет. Забугорные покрашены гладко, железо под ними, видать, отполировано, зачищено, а отечественные как снимают с завода, так сразу красить. И получается, что под краской видны мелкие бугорки.

— Новые Лады Веста и ВАЗ Патриот нормально выглядят, — возразила я, добавив, — и Лада Гранта, — ручаюсь, приходилось на Гранте кататься пару раз.

— Где это?

— В Омске, пока брала уроки у автоинсруктора до получения прав ещё.

— Про Патриот этот недавно читал, что один чел купил себе новенький, и через одиннадцать тысяч километров сдох движок.

— Мда… — вздохнула я, — а что делать? Вот захотел ты внедорожник или его подобие - иномарка стоит ляма два-три, а Патриот косарей девятьсот. Как однокомнатная квартира.

— Ладно, что? — вопросительно посмотрел на меня Андрей, — надо снять комнату, да и прогуляться можно.

— Да, иди, бери номер, а я протру фары. Очень много пыли на дороге.

Комнаты за тысячу - полторы не отличаются особым разнообразием: две кровати, или одна, двухместная, шкаф, чистое постельное бельё и пара полотенец для душа, который находится либо в номере, либо недалеко от него. На этот раз нам попался номер с балконом, что немало удивило нас обоих. Комнатка состояла из небольшой прихожей, слева от которой находилась душевая кабинка и широкий шкаф, а чуть дальше - пустой коридор с выходом на балкон. Справа от прихожей, за стенкой, располагалась спальня, в которой стояла большая кровать, по бокам её разместили две маленькие тумбочки, а в свободный угол впихнули небольшой письменный столик и стул.

После полуночного ужина и душа, мы вышли на аллейку, направленную в сторону разноцветной от света рекламных щитков, светофоров и окон многоэтажек Перми. Дорожка плыла в окружении деревьев и редких фонарей.

Прогулялись до следующего придорожного кафе, купили по две бутылки Бада и уселись, прислонившись спинами к стене здания.

С некоторыми людьми необходимо всегда говорить, что- то рассказывать, и безмолвие, если вдруг случится, угнетающе начинает давить на собеседников. В случае благородного молчания - тишина не давит, ведь его истоки кроются там, где мысли собеседников текут по одному руслу и не требуют озвучивания, или мысли обрывчаты, неясны, нечетки, и нет надобности говорить их вслух. Собеседники понимают это и молчат. Андрей медленно встал и подошел на край обочины, нагнулся и поднял что-то. Вернувшись, протянул целлофановый пакетик с цветными лепестками.

— Чай? — спросила я его.

— В номер придём и посмотрим, — ответил Андрей, — я думаю, это трава. В Омске проводили такие рекламные ходы: нанимали пару человек и выдавали им отменную спайсуху в пакетиках, туда же вкладывали бумажку с сайтом, через который велась продажа наркоты. Видишь, тут то же самое, — Андрей достал бумажку и показал мне.

— Ну, может, покурим в номере, — вяло ответила я, допивая банку пива.

От усталости немного рябило в глазах. Правую ногу ломило - всю дорогу приходилось давить на газ, чтоб придать Матильде ускорение хотя бы до скорости в сотню. Ничего необычного – на самом деле даже небольшое физическое усилие, которое приходится прилагать с интервалом в минуту - пять в течение дня, превращается в пытку.

Придя в номер, села за стол и начала конспектировать все события, произошедшие за время путешествия, чтоб потом, если буду писать о них, не упустить чего-то важного. Андрей лежал на кровати и листал новости в телефоне – в частности о том, как в какой-то области целый отряд полиции был замешан в торговле наркотиками. Наверное, сидели в служебных формах перед столом в полутьме и говорили:

- Товарищ Павлов, подайте мне три грамма номер один! Ну что же вы, товарищ Павлов, упаковывайте лучше, у вас кокос просыпался!

- Так точно, лейтенант!

- Старайтесь, товарищ Павлов, сегодня ночью вне очереди отправитесь делать закладки!

- Я не выспался.

- Товарищ Па-а-а-а-авлов!

- Так точно! Пойду раскладывать закладки!

Так товарищ Павлов и попался, когда в щель между кирпичами старого здания засовывал пакетик.

— Насть! — позвал Андрей, — ну что? Чаёк пробовать будем? Прикинь, даже уголовное дело не стали возбуждать.

— Ну, давай, попробуем. Хе, дружище, какая уголовка? Ты в какой стране живёшь, забыл? Это ж менты. Как они могут посадить себя самих? Если уж правосудие, то половину чиновников как минимум придётся по тюрьмам сажать, а содержать их будешь ты, на свои же налоги - отозвалась я, не поворачивая головы в его сторону.

Андрей выпотрошил четверть сигареты, перемешал табак с содержимым всего пакетика, засыпал в сигарету и пригласил меня на балкон.

— Что? Уже? Ну, ладно, — отозвалась я, положив ручку на стол, — допишу через минут пять.

Я курила гашик и спайс раза три-четыре в жизни, результат выражался в ощущении опьянения. Один раз меня слегка притягивал шкаф. И все время, пока не отпускало, я изучала гравитацию этого объекта. Искривления пространства - времени в комнате обнаружить вроде не удалось, не помню.

Мы вышли балкон. Хорошо помню, на мне были узкие штаны цвета хаки и лёгкий фиолетовый свитер, а Андрей - в одних трусах. Впрочем, и в дикие омские холода он ходил по дому только в трусах, и часто говорил, что практически не мёрзнет, а когда переехал из Омска во Владимир, выходил в магазин в одной футболке. Камикадзе.

Я села на диванную подушку в конце балкона, а Андрей приземлился рядом, на табурете, вынесенном из номера. Между нами располагался маленький столик с импровизированной пепельницей: баночка из-под суперкарахмального стограммового йогурта со вкусом пластика и жвачки. Андрей протянул мне сигарету:

— Много писать-то осталось?

— Не, три четверти всего я записала, — ответила я, закуривая, — может, если соберусь, как времена у нас будут поспокойнее, сяду за большую вещь, напишу поэму про нас и наши скитания. Сейчас покурим, и я кратко черкну о том, как Матильда подвела нас на железной дороге.

После первой затяжки, в голове моргнул свет: погас на миг и снова включился. Это сопровождалось чувством сильно пониженного давления. «Усталость, — подумала я, — успеть бы дописать до того, как совсем захочется спать». Я передала сигарету Андрею. Он затянулся и протянул мне.

— Ну, как? Надо задерживать для эффекта, — сказал он.

— Пока ничего, — ответила я, — на вкус как зелёный чай, если его курить. Может, это и правда чай?

Сделав вторую затяжку и подержав дым в лёгких около двадцати секунд, я почувствовала прилив бессилия. Нескольких секунд размышлений уже вялым мозгом мне хватило для того, чтоб понять: что-то очень не так. Очень не так. С этой реальностью вообще. На квантовом уровне её точно нет. Чёрт, какое ужасное чувство. Сползая на пол, я полушёпотом, становившимся всё тише, закричала Андрею:

— Эй, брось сигарету… не делай вторую затяжку, пожалуйста, тут что-то не так…

Андрей послушно выбросил сигарету в окно, закатил глаза и сполз ко мне на пол.

— Эй-эй, — тихо позвала его я. Он встрепенулся и медленно взял меня за руку.

Пятый этаж, — мелькало у меня в голове, — что если он решит сброситься? Я попыталась крепче взять его за ладонь, но пальцы уже не слушались.

Андрей уплывал в темноту, погружался всё глубже в какой-то омут, я чётко видела, как пространство рядом с ним густеет. От кислородного голодания мозг перестал владеть ситуацией, видеть реальность, размышлять и даже контролировать движения. Быстро и верно сознание стало размываться и оставлять меня. Стены балкона помутнели и завибрировали, как мембраны.

Удивительно, что какие-то доли грамма вещества могут полностью вывести организм из строя на время или окончательно. Человеческий организм очень хрупок и неустойчив ко многим веществам. Просто удивительно, как многоклеточным вообще удалось адаптироваться к жизни в такой чуждой и опасной вселенной, «придумать» противоядие для многих веществ, иммунитет…

Андрей, шатаясь, встал и уплыл в комнату, не слыша моего протестующего крика (или я не смогла крикнуть?), и, сильно наклоняясь к стенам, совсем исчез из поля зрения. Восприятие гасло. Самосознание временами полностью исчезало. Я не знала о том, что у меня есть руки, ноги, имя вылетело из памяти.

Страх за Андрея доставлял мне дискомфорт лишь некоторое время, а потом забыла всё, что знала раньше и канула в небытие. Нет, глаза были открыты, я видела, как отчего-то шевелятся пальцы, но не знала о том, что это пальцы, не знала о том, что они мои. Сфокусировать взгляд на чём-либо было практически невозможно. Я знала, что моё сознание вот-вот покинет тело и случится смерть, самая обычная смерть. Временами в голове проносились образы, схожие с цветными снами, повторяющиеся во многих вариациях, множащиеся по законам мультивселенной.

Всё, что сказано и написано о Боге - тотальная ложь, и, если он есть, то совершенно иной, не по форме, цвету, возможностям, но по сущности. Тело ломило. Время… а что оно такое? Зародилось вместе с Большим Взрывом? Имеет ли начало время, если оно не линейно? Ломота исчезала, и, по мере этого, все ощущения и чувства проходили, как болезнь, которой больно любое живое существо. Тело становилось не моим. Страх и смерть в чистом виде смотрели в глаза. Сколько прошло времени? Год? Десятилетие? Или я уже в вечности? Может, в христианстве истина, и я уже в аду? Тогда, боги, неужели это протянется вечность? Не хочу я такого ада. Чёрт подери, где Андрей? Сколько прошло лет со времени нашего знакомства? Если я была бы жива, то смогла бы когда-нибудь сказать Серёжке: «да что ты знаешь вообще о вечности?» или: «и в аду мне удалось побывать». Прошло не менее полувека, и, вероятно, от моего тела остался аккуратненький скелет с отвратительными зубами. О, у меня были отвратительные зубы с кучей пломб. Кресло в кабинете зубного врача - мой кошмар кошмаров.

Реальность разделилась на множество измерений: я знала, что чувствует рыба, плавающая между морских водорослей, каково видение мира у кузнечика, бытие плода в утробе матери, не отличное от небытия, поскольку зафиксировать что-то зародыш не может: ни себя, ни того, что вне его, и равнозначен камню, песку или паркету. Раз измерений так много и если велика вероятность того, что я уже давно мертва - думалось мне - стоит найти этого пресловутого Бога, вдруг он тут, вдруг где-нибудь? Вдруг он в волокнах пылинки? Или между атомами моих пальцев? Ах, да, у меня же их уже давно нет… Или он вообще - всё окружающее?

Так началось моё новое скитание, длинной в тысячи лет, и распространяющееся не только на движение по материальной вселенной, но и по квантовому миру, по миру сознания каждого предмета и космической пыли, по всем идеям, что мне удалось вложить в свой сундук сознания во время жизни на планете.

Через пару тысячелетий скитаний я научилась преодолевать время и расстояние. Приходилось бывать в темнейших закоулках вселенной, а ещё через несколько тысячелетий, если по земным меркам, достигла желаемого - возможного центра познания и истока вселенной - гигантской чёрной дыры.

Нырнуть внутрь - верный способ проверить теорию появления вселенных из чёрных дыр. А ещё хотелось бы обнаружить Излучение Хокинга. Я, вероятно, двигалась к могуществу. Больше всего меня беспокоил факт отсутствия наличия Бога. Проорав все его имена начиная от Яхвы, заканчивая непристойными дворовыми обзывательствами, отчаянно искала истоки бытия, словно знание являлось конечной и единственной целью моего существования. Большая Вселенская Любовь вопила:

— Что не понятного? Ты - Бог. Каждый - Бог. Каждый кварк - Бог. Каждый квант - Бог! Всё есть Бог! Но теперь - хватит, надо бы уже вернуться!

— Но куда? — возмущалась я, — я почти нашла ответ на…

— Посмотри, — настойчиво просила Большая Вселенская, — на вот эту доску.

— Так, стоп, — вот же… — моё восприятие словно вынырнуло из бездны, — за эту доску надо ухватиться взглядом?

— Да, — кивнула Большая Вселенская Любовь.

Как только перестану концентрироваться на доске, снова кану в тысячелетия. Раньше у меня было тело. Так. Стоп. Вот оно. Не шевелится. Надо как-то донести ему, что оно моё и оно ещё живо. Как? Можно попробовать упасть и удариться головой. Если немного расслабить поясничные мышцы, тело упадёт.

Сосредоточив всю силу сознания, я направила внимание от чёрной дыры и вселенной на доску, одну из тех, что составляли бортик балкона. Затем получилось почти упасть на пол, потому, что тело не могло наклониться в сторону достаточно для того, чтоб потерять равновесие. Но телу хватило этого, чтоб понять: оно способно двигаться. Не с первой попытки встав на ноги, сделала первый шаг, ухватившись за косяк двери. Колени затряслись, меня парализовал страх: Андрея нигде нет.

Теоретически, поиски Бога происходили в каком-то ином измерении, где и лет прошло в вечность, а тут? Тут сколько прошло? Максимум - неделя. Только не надо снимать с себя кожу и прыгать с балкона. Всё наладится, и я, может, даже не умру. Только не карябать себя. Только не раздирать пальцы до крови. Так. Идти. Шаг, ещё шаг. Молодец, Настенька. Дава-а-а-а-ай.

Полумрак комнаты плыл перед глазами. Балкон имел два выхода, я долго ходила по кругу, пытаясь совладать с мыслью, что Андрея нигде нет. Но вдруг увидела его спину. Стало ещё страшнее потому, что он, после всего того, что с ним случилось, а ведь с ним наверняка случилось нечто похожее, только в меньших масштабах из-за небольшого количества дозы, стал совершенно другим человеком, и этот Андрей - уже не совсем мой друг. Да и за тысячелетия я забыла, как он выглядит. Но вот он, силуэт, стоящий во тьме, как гость из другого мира. Как тот страшный чёрный человек из моих осознанных снов. Как будто снова сонный паралич. Как тяжело двигаться. От страха перехватило горло и свернулись внутренности.

— Андре-е-е-е-е-е… ей… Андр… это ты? — онемевшим ртом произнесла я несколько раз, но голосовые связки выдавали какие-то звуки, далёкие от человеческого языка.

— Настя! — воскликнул он и бросился ко мне.

Я попятилась, увидев его лицо, споткнулась о порог и оказалась в душевой. Там меня вывернуло наизнанку. Мир снова поплыл перед глазами, чёрная дыра разинула пасть. Почувствовала, что не могу дышать. Гравитация слишком сильна и меня, скорее всего, затянет за горизонт событий.

Впоследствии я узнала, что иногда наркотик блокирует те участки мозга, которые отвечают за врождённую способность организма дышать. Именно по этой причине происходит множество смертей от передозировки.

— Насть, Насть! — трясла меня за плечоБольшая Вселенская и кричала на ухо, — дыши, Насть!

Так. Теперь надо сконцентрировать внимание на плитке. А ещё лучше сгибать и разгибать пальцы или трясти рукой, направляя всю волю на своё тело, потому, что стоит только расслабиться и взглянуть в сторону черной дыры - пиши пропало.

Андрей стоял возле меня в слезах, пробовал давить на грудь, но это только мешало мне вздохнуть. Изредка получалось сделать маленький судорожный вход, но лёгкие словно стали бетонными и давили друг на друга. Три тысячи морских…. Японский бох…. Только не сейчас, надо попробовать не откинуть копыта, ведь только что всё наладилось, Андрей нашёлся, закончился ад, ломота, скитания по измерениям… не хватало вот сейчас загнуться…

Я кашляла, Андрей держал меня за плечо, не зная, чем может помочь. Мелькал свет, я концентрировала внимание на чем попало, велась битва с небытием за сознание. Всё это время тело сгибалось от кашля и рвоты. Андрей стоял рядом и держал меня, уговаривая дышать. Хотелось предупредить его, что умирать не собираюсь, и победа практически за мной.

Под ребрами щемило, тело дрожало крупной дрожью, спазмы выворачивали пустой желудок наружу. Между приступами, я силилась сказать Андрею, что со мной всё будет нормально, спросить, как он себя чувствует, и рассказать, что не ощущаю реальности, что все бессмысленно, во вселенной нет ни цели, ни смысла, но Бог есть и он - вся вселенная, вся материя, энергия и пространство, а ещё, что боюсь - наверняка мозг теперь атрофируется и не станет прежним после таких впечатлений. Меня колотило несколько часов.

— Перестань трясти руками, — громко шептал Андрей.

— Эй, эй, — прохрипела я на получеловеческом языке, — я тут… умир… ать… не со-о-о-об….ираюсь, отойди и дай отдышаться. Ну, уходи, давай…

— Насть, Насть, перестань трястись, — панически взмолился Андрей.

— Да не могу я, — мне надо чувствовать тело, понимаешь? — ответила я, пытаясь дышать, — не умру я, уходи отсюда…я тут блюю, ёлки – палки, уйди.

Андрей только держал меня за плечи. Через несколько часов дыхание почти восстановилось.

— Надо лечь в кровать и поспать, — предложил Андрей, ведя меня за плечо до кровати.

— А я проснусь, если усну?

— Да, ведь эффект почти прошёл.

Проспали сутки. Я проснулась и в страхе начала искать Андрея. Вот он, сидел рядом.

— Ты в порядке? — спросила я, обняв его согнутые колени.

— Да, — ответил он, — а ты?

— Болото в голове. Я думала, что больше тебя не увижу.

— Насть, ты чуть не умерла, осознаёшь?

— Ещё как… есть охота… очень. Мне есть, что рассказать тебе. Бога точно нет, такого Бога, каким его обычно представляют, но есть другой, вмещающий в себя всю вселенную и все знания, мы с тобой - Бог, до рождения мы им были и останемся после смерти…

— Бог Богом, а обед по расписанию, позже обсудим, — улыбнулся мой друг.

Андрей сходил в столовую и купил три порции картофельного пюре, кучу пирожков и несколько сосисок в тесте. Мы съели все. Потом снова спали часов восемь. На следующий день вышли на улицу. И тут нахлынуло счастье от солнца, воздуха, листвы, от собственных шагов, началось любование своим телом и мозгом. Я могу думать, ходить. Бытие великолепно.

— Раньше я не знала, — сказала я Андрею, — что предмет может существовать без формы, цвета и других привычных нам характеристик, существовать как идея, так я видела всё вокруг. Затем, почувствовала, что реальностей столько, сколько и восприятий, и нет одного без другого, а если есть, то названия тому в нашем языке не существует.

В человеческой реальности нет понятия смысла, сам смысл бессмысленнен, его придумал человек как важнейшее для биологического и духовного состояния условие. Ты можешь покончить с собой, можешь уничтожить все человечество, оторвать голову собаке - ничего не случится. Ровным счетом ничего. Вселенной плевать. Любое горе мирового масштаба для нас - дело обычное для неё.

— Со мной в прошлый раз, ещё в Омске, было похожее, — ответил Андрей, — сейчас я счастлив.

— Почему? — удивилась я, и усадила Андрея на лавочку, положив руку ему на колено.

— Мы ещё живы, — усмехнулся Андрей.

— Всё, больше никаких травок, — хохотнула я, — извини за непристойное поведение, но мне казалось, что я умираю.

— Ну, так оно и было вообще-то, — ответил Андрей, — я пересрал прям… хотел звать на помощь, но… как тут поможешь? Меня сразу отпустило, когда тебя нашёл и увидел белое лицо.

— Твоё лицо было не лучше, да и вроде бы это я тебя нашла? Вообще, сколько времени мы в Перми?

— Так, — нахмурился Андрей, — мы в этом отеле уже, кажется, три ночи, не помню. Сегодня отдохнём, и завтра в путь, если сможешь ехать.

— Да, я уже нормально себя чувствую, — ответила я, — только мир кажется мне особенно прекрасным. И дереализация никак не проходит. Не чувствую времени, себя, не знаю, живу ли на самом деле.

— Что? — лукаво посмотрел на меня Андрей, — будем рассказывать Серёжке о нашем грустном приключении?

— Давай. Только он не поверит. Он мне вообще часто не верит, кажется.

Серёжка действительно не поверил, посмеялся, выразил недовольство тем, что долго не выходили на связь. Этой ночью Андрей уснул рано. А я лежала, и, наблюдая за облаками и луной, размышляла о том, что пришлось пережить. Самое страшное, что может случиться вовсе не смерть. Смерть, но не моя. Говорят, что живые могут издеваться над мёртвыми, а мёртвые над живыми нет. Согласна, но с точностью наоборот. Это живые не могут издеваться над мёртвыми потому, что мёртвым уже всё равно: хоть порежь тело на мелкие куски и скорми собакам, хоть опозорь честное имя мертвеца. Это мёртвые не дают покоя живым, руша жизни, мечты, планы.

Мне приснился сон. В синей комнате, похожей на университетскую аудиторию, стоял стол, перед которым сидела я. Ещё семеро меня - студенток - слушательницы. Я - преподавательница вызвала меня - студентку отвечать семинар по теме «Бытие и жертва».

— Кто-то, — начала я - ответчица, окинув взглядом слушательниц, — имеет средства, среди которых есть и невосполнимые.

— Какие, например? — спросила я - преподавательница.

— Здоровье и жизнь, — озвучила я - ответчица.

— И ещё не забывайте про время, оно невосполнимо в нашей реальности, — настоятельно погрозила пальцем я - преподавательница и строго посмотрела на своих меня - студенток, а потом, повернула голову ко мне, стоящей у доски и попросила продолжать.

— Итак, — сказала я – ответчица, — есть восполнимые, к примеру, деньги. Между целями человека и средствами существует зависимость: достигая цели, тратишь средства. Трату средств в научном мире и мире искусств называют гекатомбой. Кто-то приносил в жертву время, здоровье, благополучие, настроение и взамен получал семью и прочее, с ней связанное, кто-то ложился на алтарь литературы и гробил свою жизнь.

— А вы во имя чего легли бы? — подняла брови я - преподавательница, обращаясь ко мне - ответчице.

— Поэзии.

— Тогда ложитесь, — указала пальцем строгая преподавательница - я на гильотину.

Студентки - я заорали хором:

— Жертву! Жертву!

— Нет! Я могу всё бросить, — закричала я – ответчица, — не в том смысле, что поэзия не дорога мне, да, можно и голову с плеч за неё, но поэзия, как и любое искусство не имеет смысла, слышите, не имеет! Ничего не имеет смыла!

— Так зачем ты пишешь? — строго спросила я - преподавательница, накидывая на плечи красный плащ.

— А как мне жить?! — хрипло заорала я – ответчица, — если не пишешь, совсем плохо становится.

— Почему? — кричали я - студентки, вставая вокруг меня - ответчицы.

— Да откуда я знаю?!

— Насть, — позвал голос, — вставать собираешься? Уже полдень, пора в путь, — теребил Андрей меня за плечо, — выспалась?

— Да, — сонно пробормотала я, вставая с постели.

Андрей сунул мне в руки стакан горячего капучино.

— Как спалось? — спросил он, усаживаясь за столик и налетая на помятые несвежие круасаны со сгущенкой.

— Гекатомба снилась, как у Гомера, только без виночерпного моря, кораблей и подвигов.

— Что такое гекатомба?

— Жертвоприношение. Не бери в голову. Сны бывают крайне эксцентричными. Надеюсь, у девятки не сел аккумулятор?

— Да с чего бы? — спросил с переполненным ртом Андрей.

— Фиг знает, это ж Матильда. Она в своём мире живёт.

Хочу, и всегда хотела оставить после себя - себя. Записать себя на бумагу. Не ребёнка, не дом, не дерево, не хорошую или плохую память, а себя. У древних греков добиться бессмертия можно было, став героем. А чтоб стать героем, надо совершить подвиг, а подвиг совершить мог не каждый.

В христианстве любой человек, даже не родившийся, получает место в раю или в аду, или в чистилище. Для атеиста смерть означает прекращение всего. Но это считается нормальным, умирают все испокон веков. Типа, традиция такая. Агностику мир менее понятен, или, вернее выразиться, более не определён. Может, бессмертия нет, а может, и есть, и может, выражается в вечном путешествии по просторам вселенной или просто вот так: не было рождения, и нет смерти, рождение - всего лишь переход одной материи в другую, как собственно, и смерть.

Все аспекты мироздания могут иметь множество смыслов, одновременно чуждаясь смысла как такового. Я, скорее, отношу себя к скептику-агностику, если мы уж занялись тут рассматриванием таких безделушек, как всеми ненавистные ярлыки. В пластмассовом и ржавом мире ярлыков только и приходится что выбирать себе ярлычок, вмещающий в себя как можно больше тебя.

— Часто могу иметь не одну точку зрения по тому или иному вопросу, — говорила я Андрею пока мы выезжали из Перми, — и практически на каждый свой аргумент могу найти контраргумент.

— Получается, что споры бесполезны? — спрашивал Андрей.

— С одной стороны, да, потому, что к абсолютной истине ты никогда не придёшь по причине её отсутствия, а с другой, нет - вдруг узнаешь что-то новое?

— Приведи пример.

— Да легко. Вот спроси меня о чём-нибудь, — предложила я.

— Как ты относишься к чайлдфри?

— Мерзкие подростки с юношеским максимализмом, хватающие первую актуальную идею современности и самоотверженно её принимающие и примеряющие, как модное платье или костюмчик. Но. Попробуем развенчать это мнение. Подростки не мерзкие, потому, что оценочное суждение не имеет и толики объективности, а значит, в данном контексте, не означает, что чайлдфри действительно мерзкие, ведь слово «мерзость» - оценка.

Далее, каждый из нас умнее или глупее другого, и объяснить это можно уровнем образования, интеллекта, способностью мыслить и оперировать понятиями и теориями, отличать ложную информацию от относительно правдивой…

Любой даже самый-самый высокоинтеллектуальный человек более девяноста девяти процентов информации вычитал или услышал. Я веду к тому, что - какова культура и условия развития человека - таков и сам человек. Поэтому, если принято быть чайлдфри, считается правильным и модным, то, почему бы таким не стать? Ведь так поступали и поступают, к примеру, христиане или сектанты. Ничего позорного в этом нет. Некоторые становятся чайлдфри из-за разумных соображений, видя на опыте родственников или друзей, как те изменились, заимев детей. Получается, что чайлдфри вовсе не мерзкие, что их заставляет стать такими само общество и окружающая обстановка. Возьмём меня. Меня тоже можно назвать чайлдфри, потому, то я никогда не рожу ребёнка, хоть и здорова. Но можно и заявить, что я и боком не чайлдфри, просто потому, что я не живу в критериях: хочу ребёнка - не хочу ребёнка, для меня не существует этой однозначности. Можно назвать меня и феминисткой, потому, что во мне все фибры возмущаются, когда мужлан вещает о женской логике, не понимая элементарной вещи: логика может отсутствовать или присутствовать, но гендерного деления логика не имеет.

Но меня одновременно и нельзя назвать феминисткой потому, что мне решительно всё равно, какие права людей соблюдаются, считают женщин людьми или собаками - мне всё равно, потому, что от социума возникает лишь апатия, и чем дальше ты от него, тем спокойнее живёшь, и вообще я умру.

Таким образом, меня можно назвать и фашисткой, и нацистокой, и антихристом, и богом, и человеком, и животным, и долбоёбом, и гением - но сущности моей никогда не раскроешь, сколько ярлыков не вешай. Так дело обстоит с каждым человеком. В любом деградате есть пропасть, гениальность, творческие порывы, пусть и выраженные в том, под каким углом лучше отрезать врагу голову. Иногда я думаю: как мой отец, человек в высшей мере образованный, не решился отойти от плоской религии?

— А тебе - то какое дело? — повернул ко мне голову Андрей, — ты иногда рассуждаешь, как рассуждает большинство религиознутых или любителей детей и традиционных ценностей: «как же они плохо живут: уже двадцать лет, а детей нет до сих пор! Но они ведь, гупенькие, сами не понимают, что ошибаются». Или: «как они живут без Бога? Тупые, даже не осознают своё заблуждение! Нужно построить кучу церквей и заставить людей ходить туда целыми толпами, авось, господь поможет!» Религиозный человек живёт так, как ему нравится, и какое право ты имеешь осуждать его за «неправильную жизнь»? Никакого. Собака, привыкшая жить в вольере, не горит желанием бегать по лужку, человек, ограничивший себя рамками религии, боится выходить их них и предпочитает лучше сходить в церковь, чем в библиотеку или в бар, поболтать о мироздании с единомышленниками или попеть песни во дворах с пьянью. Если человек живёт, не принося страданий остальным, то пусть себе живёт как хочет, хоть дуршлагу покланяется.

— Надо сделать остановку, — предложила я Андрею, — чувствуешь рывки? Мне кажется, что Матильда чувствует себя плохо.

Андрей кивнул. Не успели мы съехать на обочину, как заглох мотор. Двигаясь по инерции, проехали ещё метров пятьдесят - как раз до стоянки у какого-то обшарпанного мотеля. Да, очень повезло. Вручную прокатили Матильду ещё метров пять и припарковали. Андрей открыл капот, вытащил и протёр свечи, подкачал бензин. Через двадцать минут безуспешных попыток, зажигание схватилось.

— Не хочется глушить, — сказала я Андрею, — вдруг эта несчастная Матильда больше не заведётся. Мне кажется, что проблема тут с движком. Что ты думаешь на счёт того, чтоб поискать техосмотр?

— Да где ты тут его найдёшь - то, на трассе? — пожал плечами Андрей, — если девятка заглохнет окончательно, будет печально.

— Надо в Пермь возвращаться. Проехали мы от города километров тридцать, я видела какой-то шиномонтаж по дороге, когда ехали сюда.

— Ладно… поедем тогда.

Мы сели в Матильду и двинулись к городу. От жары болела голова, тело ослабло.

— Слу-у-у-у-ушай! — обернулась я к Андрею, — что на счёт того, чтоб продать её, а?

— Кого? — вылупил на меня глаза Андрей.

— Девятку продать. Выкладывай её на доску объявлений по продаже авто, пиши, что с документами всё в порядке, автомобиль на ходу и так далее. Если скинем цену до сорока тысяч, её у нас с руками оторвут!

— Идея неплохая. Добираться автостопом, что ли, будем?

— Ну, да, — с улыбкой ответила я, — молодость вспомним, походим, костями потрясём. Половину пути мы уже проехали. Другую половину - автостопом. А пока машину будут покупать - снимем номер в отеле.

— Опять деньги тратить? — заворчал Андрей.

— Да всё окупится. Машина окупит всю нашу поездку. Если хочешь, можем в лесу переночевать, по старинке.

— Нет уж! — усмехнулся Андрей, — лучше в отеле спать, в лесу кабаны, медведи, волки и куча неизвестных нам насекомых.

— Выкладывай тогда объявление, — поторопила я Андрея.

Буквально через час на нас обрушился десяток звонков. Две группы покупателей договорились о встрече назавтра, в десять и одиннадцать утра.

— Фига се! Как быстро позвонили! — удивилась я.

— Потому, что цена приемлема. Вообще мы очень дёшево её продаём, — ответил Андрей.

— Да, дёшево. Но, смотри сам, мы не знаем, от чего она глохнет. А факт того, что машина заводилась после подкачки бензина и того, как мы протирали свечи, вовсе не значит, что именно эта процедура помогает её завести. Есть такая когнтивная ошибка, достаточно распространенная: если одно событие идёт за другим, то первое часто называют причиной второго. К примеру, я потанцую тут, а потом пойдёт дождь. И это же не будет значить, что я изобрела танец по вызову дождя. Или, человек причастился или сходил к гадалке, и у него прошла простуда. Кстати, так вообще работает альтернативная медицина по лечению хронических заболеваний. То есть, вот ты сходишь на сеанс, и тебе в любом случае станет легче, хронические болезни протекают с обострениями. Обострение началось – пошел на сеанс или не пошёл, обострение либо пройдёт, либо, ну, помрёшь просто. Может, тогда, на железнодорожных путях, действительно свечи у Матильды замочило. И то не обязательно. Может, девятке надо было просто постоять и остыть? А может, там вообще движок скоро накроется?

— Сегодня отдыхаем, получается? Опять в Перми? Застряли мы тут. Как в прошлый раз в городе Дмитров, — посмотрел на меня Андрей

— Да, — улыбнулась я, — у нас есть целый день. А завтра, если Матильда продастся, собираем манатки и едем автостопом. Только тогда нам придётся купить ещё один рюкзак, чтоб свалить туда все вещи. А можно и два купить, потому что тот, что в багажнике, уже очень старый и рвётся.

Мы поставили девятку на платную парковку у въезда в Пермь.

— Что на счёт костра? — предложила я, — пожарим сосиски на обед.

— Пойдём тогда в лес, что ли, — ответил Андрей.

Мы купили по два энергетика и пачку сосисок, развели костёр, нарвали тонких прутьев для жарки и приступили к нанизыванию сосисок на импровизированные шампуры.

— Проституток полно на трассе. Сезон начался у них, — засмеялся Андрей и показал пальцем на полуобнаженную девушку, разговаривающую с дальнобойщиком метрах в ста от костра. Им было нас не видно за кустами облепихи и плотной травой, а нам стоило всего лишь немного нагнуться, чтоб рассмотреть спину девушки.

— Мда-а-а-а-а…. — ответила я, — печальная судьба у них.

— У кого? — невнятно спросил Андрей, хрустя обгоревшей сосиской.

— У проституток. Вспомни Сонечку у Достоевского. И таких как она - море. И хорошо еще, если от нищеты идут. Каких-то девушек воруют и увозят в другую страну, где и заставляют обслуживать сексуальные потребности тупого мудня с завышенной самооценкой, «винцатварения».

Вот где можно денег заработать столько, чтоб прокормить, своего ребёнка, больную мать, парализованного отца, чтоб хозяйка не выгнала из съёмной квартиры? Двадцати тысяч, что выдают за двенадцатичасовой рабочий день на кассе в супермаркете, не хватит. Да и то, двадцать тысяч — это слишком круто. Пятнадцать - шестнадцать.

Если девочке внушать с рождения, что она существо второго сорта, что интеллект не позволит ей стать математиком или астрономом, что она есть только тело, чьё предназначение рожать и услаждать самцов, если девочкам запретить образование, запретить выходить на улицу без сопровождения лиц мужского пола, если записать в коранах и библиях, что Аллахи, Посейдоны, Аиды и другие хуястые сказали, что место женщины у плиты, то само наличие проституции, насилия и ненависти к женщинам совсем не удивительно. Сначала они накладывают табу на женщин, запрещая образование и научную деятельность, а потом говорят, что женщины не приспособлены к интеллектуальной работе.Удивительно, как же так получается?В некоторых исламских странах, сирот либо продают как наложниц и рабынь, либо отдают в публичные дома. И сиротки рады до усрачки, потому, что иначе им придётся дохнуть от голода. А что ты хотел?

Слышал про такую штуку, как эффект Матильды? Это я не о девятке, к слову. Суть в том, что женщины раньше часто публиковали свои работы под мужскими именами и подписывались под своими открытиями именем мужа или брата. Часть открытий женщин принципиально приписывали мужскому полу, поскольку считалось, что интеллект женщин значительно ниже мужского.

Открытие Марты Готье приписали Лежону, Мария Винкельманн приписала своё открытие кометы мужу, так как не имела другой возможности обнародовать результаты исследований, когда Франклин открыла ДНК, Нобелевскую премию за неё получили мужчины… я могу продолжать этот список долго. Эдвард Пикеринг нанимал на вычислительные работы женщин, потому, что те соглашались работать за копейки, в отличие от мужчин, собирать и обрабатывать данные, а затем передавать хозяину, который стал весьма известен в своих кругах. Кстати, когда пришли коммунисты, в науку хлынул поток женщин. В Штатах с равноправием хуже было, чем в СССР. Не знаю, с капитализмом, может, это связанно?

В Древней Греции принимать участие в научном процессе имели право только проститутки, гетеры. И только для того, чтоб великим мужам можно было не только ебать, но и разговаривать с предметом ебли. С приходом христианства наука забилась в монастыри, где более-менее развивалась письменность и женщинам вообще перекрыли возможность заниматься научной деятельностью. Это мне сейчас - лафа. И универ закончила, и статьи публиковала… а так, сожгли бы меня на костре, как ведьму, когда б узнали, сколько всего на этом свете я презираю и ненавижу.

Кстати, в Средневековье люди думали, что у женщин нет души. Да и на протяжении всей истории цивилизации женщин гнобили только потому, что они не мужчины.

— На счёт проституток, — не совсем согласен с тобой, — ответил, задумавшись, Андрей, — кто-то ищёт быстрый способ заработка. В этом смысле женщиной быть проще, потому, что она за час может заработать себе на новую машину.

— Ой, да ладно, будто парни на панель не востребованы… много кто не отказался б от прочистки чужого тоннеля, если ты понимаешь, о чём я. У людей очень разные предпочтения.

— Всё равно не во всём согласен с тобой. Дамы тоже хороши. Ходят полуголыми, ладно летом, но зимой-то не просто так. Красятся, малюют свои лица, рожают в двенадцать лет. Да, некоторых из них изнасиловал брат или отец, или одноклассник или какой-нибудь друг семьи, в таком случае виноваты родители. Некоторые девахи крутят с парнями по собственному желанию лет с двенадцати. Тут опятьже недостаток информациии давление общества -если нет парня, то недобаба. Самок и самцов среди человечества очень много, гораздо больше, чем людей. Не только мужчины виноваты в том, что система такая патриархальная, часто, дамы с ними заодно.

— Странные запросы бывают в двенадцать лет. Я в таком возрасте вообще ничего про секс не знала, догадывалась, но мне было решительно до лампочки. Нас тогда другие проблемы интересовали: как построить шалаш и где именно его лучше построить, когда пойти в наступление на врагов и сколько палок надо взять с собой для битвы, из какого дерева будут крепче лук и стрелы, где построить убежище, чтоб бык Васька, которого мы дразнили, не добрался до нас. Мы устраивали гонки на великах, разбивали себе лбы и колени, дрались до мяса и крови палками, с ором бегали от быка по деревне, приставали к алкашам, и те гонялись за нами. В первый раз я попробовала алкоголь лет в четырнадцать, когда у меня во время простуды драло горло так, что текли слёзы. Отец налил мне стакан водки и велел прополоскать горло. Ну, я полоскала и глотала. А через десять минут легла в кровать и проспала несколько часов. Помню, что отец смеялся, когда увидел, как я, шатаясь, иду в свою комнату, а мамка, с выпученными глазами, спросила: «Она что, выпила водку, которую ты ей дал»? Отец ответил: «Видимо, да, грамм двести». Это было моё первое опьянение. Затем, лет в пятнадцать, летом, мы с ребятами собрались на берегу реки и купили каких-то дешёвых алкогольных коктейлей.

Чтоб нас не заметили возможные знакомые, сидящие на пляже, мы разделись, сложили вещи в пакеты, пакеты зажали в зубах и переплыли на другой берег, там, в кустах, закурили и открыли банки с алкоголем. Нам всем после одной порции в ноль пять снесло крышу, и мы начали нырять. Прям с открытыми банками. Вставали на крутой берег, орали: «Я Дарт Вейдер, чёрный лорд Сита, сейчас буду прыгать в лаву» или «Магистр Йода сейчас покажет, кто тут джедай».

А потом я пригласила всех к себе, и предложила добраться до дома по реке. Никого не смутило, что дом находится в другой стороне и мы, собрав вещи в пакеты, поплыли. Долго плыли, минут двадцать. И не сдвинулись с места. Выбравшись на берег, чтоб отдохнуть, кто-то из нас сделал открытие, что мы плыли против течения.

Не помню, как добрались. Только обрывками: то меня несут, то я несу. И у нас не возникало мысли делать что-то более непристойное, чем выкурить втихую по сигарете или выпить. Нас было пятеро: я, трое парней и девушка, все примерно одного возраста.

Первый бойфренд, если его можно так назвать, появился, когда мне стукнуло одиннадцать. Мы с ним точно также играли, как играют все дети: лазили по деревьям, дрались друг с другом, дразнили ночного сторожа на кладбище, прыгали по крышам гаражей.

Однажды он позвал меня вечером гулять. Мы залезли в сарай, где обычно дрались на палках. Но в тот раз он не полез драться, приблизился и поцеловал меня в губы. Я не поняла, зачем он сделал это и как всё вообще понимать? Однако, целоваться, как оказалось, было приятно.

Мы поцеловались, а потом побежали на речку прыгать с тарзанки. Месяца через два расстались, то есть просто не целовались больше, забыли об этом. Мы построили новый шалаш на дереве.

А влюбилась я впервые, когда мне было лет пять. В сына священника, которому исполнилось семнадцать. Я действительно чувствовала, что у меня всё вскипает внутри, когда он проходит мимо. Собирала для него цветочки, а он катал меня на руках «самолётиком». Скоро его забрали в армию, и я хранила его фотографию в коробке из-под старой кассеты. А потом мы с бывшей семьёй переехали и больше я его не видела. Лет через десять узнала, что он благополучно женился и стал священником. Фото до сих пор где-то дома у родителей спрятано. Почти уверена, что они его до сих пор не нашли. Вот, собственно, и все мои любовные похождения детства.

— У меня тоже были другие интересы, — ответил Андрей, — мне жрать было нечего и спать негде. Когда родители отправили меня на Алтай, к бабушке и деду, голодные времена кончились, деревенские порции щей и картошки со сливочным маслом такие, что тебе одного обеда хватило б на пару дней. Дед и бабушка сами построили дом, практически не работали, только занимались огородом. Независимость от государства и экономики… нам бы с тобой так. А в этой стране мы является собственностью государства.

— Откуда тебе знать, что только в этой? — усмехнулась я, — в Европе и в Штатах тоже проблем хватает. Но у нас, да, жесткая эксплуатация. Опять же, как и много где, ибо... Ибо. Капитализм. В левой руке Сникерс, в правой - Марс. Во всём виноват господин Карл Маркс.

— Родился человек, его отправили в школу, потом в колледж или универ, а затем сразу работать. А отдыхать то когда? — развёл руки Андрей, — Когда жить вообще? Потом пенсия и подработка, если до пенсионного возраста ещё доживёшь, и если пенсия у тебя будет. А потом умирать в нищете. Да, ещё про армию я забыл. Каждый мужи-и-и-и-и-и-ик должен быть патриотом и защищать свою страну. Каждая ба-а-а-а-аба должна рожать детей. Ребёнок родится - он всегда овощ, туп и беспомощен, биомасса. А начнёт работать - биомусор. Государству выгодно проводить политику укрепления традиционных ценностей. Семья - счастье, дети - цветы жизни, не рожала - не баба, не служил - не мужик, родина - святое. А что, если я не хочу семью? Детей? Родину? Если я космополит? Если не хочу быть мужиком или бабой, а хочу быть человеком?

— У тебя тут нет права изобрести что-то, что не выгодно государству, — добавила я, — нет права на нормальную жизнь вообще, а на смерть тем более. Эвтаназию ты так просто себе не сделаешь, а за неудачное самоубийство могут посадить. Что если я хочу, допустим, умереть? Если мои мечты не сбылись, бытие меня не устраивает в принципе, я разочарованна во всём — почему не имею права пойти в больницу и попросить усыпить меня, как усыпляют собак? Если теоретически, по закону, пока я жива, тело - это моя собственность, значит, я имею право отрезать себе хоть ногу, хоть голову. Но нет! чем больше населения в стране, тем больше платят налогов, которые идут куда? Правильно, виски и коньяк за миллионы.

Мы завернули обёртки от сосисок в пакет, сняли с себя майки и легли под ослепительные солнечные лучи. Ближе к закату жара спала, но воздух так и остался тяжёлым и горячим. Словно стены домов, дороги, песок, асфальт пылали, как спина у сгоревшего на солнце любителя позагорать.

На следующий день, в десять часов, мы пришли к стоянке. Приехали три мальчика, лет двадцати двух на вид, и молчаливая девушка чуть старше, осмотрели девятку и попросили прокатиться. Вторая группа покупателей так и не явилась. Рыжеволосый мальчик сел за руль, поставил заднюю передачу и надавил на газ, не выжав до конца сцепление. Девятка резко дёрнулась и заглохла в сантиметре от бампера мажорного Джипа.

— Давайте, — осторожно обратилась я к рыжеволосому, — я вывезу автомобиль со стоянки, а там вы прокатитесь по прямой дороге?

— Я только на права сдал недавно, — извиняющимся тоном ответил мальчик. Он занервничал. Пальцы правой руки дрожали мелкой дрожью.

— Да ни чего, — улыбнулась я, — всякое бывает, научитесь. Я и сама вожу пока не очень, но всё решает опыт, если знаете теорию.

Я вывезла автомобиль на прямую дорогу, справа от которой проходила стройка и стояла пара заграждений. Мальчик сел за руль, восхищенно проехал сто метров вперёд, оставив позади сшибленную временную оградку со знаком кирпича.

— Мы её берём, — без долгих раздумий ответил мальчик.

Боги, в моей груди от расставания с машиной, защемило. Я осознавала практическую необходимость продать её, но эмоционально сделать это было сложно. Всё-таки, первая машина, первая любовь. Мы заполнили договор купли-продажи, ребята отдали нам деньги, попрощались, сели в старую новую машину, и задница Матильды скрылась за перекрёстком.

— Не переживай, — приобнял меня Андрей и сочувствием посмотрел мне в глаза, — купим тебе новую машинку. Я примерно то же самое чувствую, когда продаю компьютер, который сам собирал, оптимизировал и работал на нём пару месяцев. Ничего.

— Ладно, — ответила я, закуривая, — надо уже уехать из этого города. Пойдём, сложим вещи и будем ловить попутку.

Пришлось приобрести второй рюкзак, чтоб поместить в него всё необходимое, но часть вещей, привезённых из Омска - таки пришлось оставить. Сумки получились увесистыми, неудобными, как в прошлый раз, когда мы ехали автостопом из Владимира.

— Мы поговорим с дальнобойщиками? — предложила я, — может, кто-нибудь из них довезёт нас?

— О, это маловероятно, — ответил Андрей, — дальнобои боятся брать с собой людей, потому что разбоя на дороге много, а груз обычно стоит как три - четыре зарплаты водителя. Да и места обычно только два, чтоб один спал, другой вёл. Хотя, на спальном месте могут и четверо поместиться.

— Я думаю, что всё-таки, есть смысл найти стоянку и попробовать поговорить с кем-нибудь из водил. Попытка - не пытка, как говорится.

— Не всегда, не всегда… — усмехнулся Андрей.

Мы вышли на объездную дорогу и начали путь. Спины под рюкзаками быстро вспотели, после полудня спустилась дикая духота. Солнце шпарило, над асфальтом вдали струился горячий воздух, искажая видимость. За шесть часов пути мы выпили по три литра минералки.

— Хватит пить, Насть, когда много пьешь, ещё больше только хочется, — проворчал Андрей.

— Человек - животное социальное, — сказала я.

— Ты это к чему? — посмотрел на меня друг.

— Коты, собаки, муравьи, коровы… - социальные животные. Им, как и людям, хочется контактировать друг с другом, они строят социальные коммуникации, проявляют друг к другу интерес. Вот почему мы с тобой так тесно общаемся, скитаемся вместе, живём вместе, вместе мутим всякую хрень? Без тебя всё было б бесполезно, неинтересно, короче говоря, грустно и печально. О, голуби, откуда их столько? — указала я пальцем на стаю, рассевшуюся по деревьям, — где-то тут есть посёлок или город… вон, точно - Краснокамск. Это, мы с тобой, получается, километров сорок уже прошли?

— По такой жаре… поесть хочешь? — спросил Андрей.

— Да можно было б… перекусим, как пройдём город… о чём бишь я? О голубях, да. Когда их много, они ассоциируются у меня с чем-то неприятным. Копошатся, лезут друг на друга, как опарыши или тараканы какие-нибудь. А с виду такие милые птицы. Животные, в смысле, теплокровные, похожи друг на друга, они какие-то…

— Умные? — спросил Андрей.

— Именно. У собак и котов есть повадки, схожие с человеческими, с домашними животными человек легко находит общий язык, то есть, теплокровные эмоционально понимают друг друга.

— Ну, да, — ответил Андрей, — допустим, с домашней змеёй не получится общаться, как к примеру, с крысой или хомяком. Змея вряд ли станет ластиться к тебе, ей вообще плевать на твоё существование - хозяин кормит и всё.

— Теплокровным быть выгодно, мне кажется, — сказала я, — температуру тела регулировать можно.

— Как ты будешь её регулировать? — удивился Андрей.

— Ну, не я сама, а организм. То есть в жару он выделяет больше пота и тогда тело охлаждается, а в холод я могу подвигаться, и кровь потечёт во мне быстрее, и это согреет тело. А ящерицам на солнце греться приходится.

— Зато ящерица от холода не умрёт, — возразил Андрей, — хладнокровным можно на зиму замораживаться, а летом отогреваться и дальше жить себе спокойно.

— Это да, а ещё хладнокровным надо меньше еды, — добавила я, — человеку приходится раза по три в день есть, чтоб нормально себя чувствовать. Мне, если честно, надоело уже всё это: заработала денег - купила поесть, поела — сходила в туалет, пошла зарабатывать деньги. Если б не эта эволюционная особенность теплокровных, наша экономика вообще бы работала иначе, не было б столько продуктовых магазинов, люди бы не пахали за еду, как обычно бывает. Мировая индустрия работает на потребности покушать. Какое-то неправильное у нас тело вообще, не думал об этом? Если б я была творцом, никогда б так не сконструировала человеческое тело. Ну что это такое, у нас каналы для испражнений и центр удовольствий от секса в одном месте, а у женщин плюс к этому, ещё и ребёнок выходит вагины. То есть это роддом, парк развлечений и канализация в одном месте. Ну как творец мог такой казус допустить, а? А потом, сколько времени нам приходится тратить на сон? Сколько средств на пищу и тепло? До-ху-я! Человеческое тело совсем не совершенно. И потом - почему у нас нет бессмертия? Как так-то творец промахнулся? Может, в Библии написано? Ах, да, в Библии сказано, что человек по образу и подобию бога… то есть бог тоже такой же недоделанный? Не верю. Библия - сборник талантливых фантастических историй, особенно Евангелие от Иоанна. Читал?

— Не-а, — помотал головой Андрей, — зачем мне эту дичь читать?

— Интересная штука, про мертвецов, обрастающих кожей, про драконов. Ты же любишь фэнтези? Коран ещё почитай. Это как Кинг или Лафкрафт, только страшнее и реалистичнее. В Коране самые что ни на есть звериные обычаи. Люди нормально жить не могли, били-насиловали жен дочерей и наложниц, продавали их, убивали друг друга, впрочем, мы и сейчас так живём, о чём это я? Мда-а-а-а-а… будешь скучать по Омску?

— Думаю, да, — задумался Андрей, — мы - то с тобой ещё спокойно в этом городе жили. А у меня о нём воспоминаний выше крыши. Историй много весёлых по пьяни происходило. С Владом, помню, тоже… тогда я с ним познакомился, и мы ещё не начали мутить водородную установку. У него жена была лет двадцати пяти, молодая. От неё он часто сваливал, а она гонялась за ним вместе с ребёнком, матерью и братом.

Однажды они нашли его, приехали к нам, мы напились, я спать пошёл, а жена Влада за мной увязалась. Пришла и завалилась на меня - со всеми вытекающими последствиями. Влад узнал про это в тот же день, пришёл ко мне пьяный, заныл, пообзывал меня и сделал чертовски любопытное предложение: «У тебя есть две крутые аудиоколонки… давай меняться? Ты мне одну колонку, а я тебе жену?». Я согласился. В общем, мы с ней всю ночь провели вместе. Она ебанутая какая-то была, я её на следующий день к Владу отправил.

А я тебе не рассказывал, почему из Омска уехал? Не то чтоб счастье искать, вообще-то…. — усмехнулся Андрей, — мы тогда жили с Ваней. С деньгами напряг. Я устроился работать на стройку. Зарплату должны были выдать за день до того, как придёт хозяин жилья требовать деньги.

На стройке я заработал пятнадцать косарей за отделку трёхкомнатной квартиры. Ремонт прорабу понравился, но заплатил он мне только четыре косаря. И культурно послал. Я, недолго думая, натаскал себе денег из кармана прораба и рабочих, чтоб добрать до пятнадцати тысяч. Через час мне начали названивать с кучи неизвестных номеров. Я пришёл к Ваньке и рассказал ему, дескать, так-то и так-то, дело дрянь… Ванька ответил, что я поступил нечестно, и деньги надо было брать у прораба, и только у него. Но у него я нашёл только три косаря! Я думал, что он отдаст рабочим с моей зарплаты. Догадается, наверное. Хотя, я в сомнениях, что он им заплатил. Скорее всего, мою зарплату себе взял, не распределяя среди пострадавших. Ну и Ванька предложил мне на подсобном хозяйстве устроиться, куда я и поехал, а потом сбежал оттуда во Владимир. И во Владимире я не только пахал.

Тогда Вика, бывшая, ещё не капала мне на мозг на счёт детей, да, я, кстати, с ней жить стал, потому, что деваться тогда было некуда. Я связался с одним человеком, который предложил мне оборудование и деньги, если я изобрету что-то вроде доступа к халявной энергии. Мы с ним всё обговорили, он привёз оборудование, я приступил к делу. Ты ведь в курсе, что по всей планете множество радиоволн? Так вот, я изобрёл такую фигню, которая сама от них заряжалась. К примеру, от такой небольшой коробочки, если её неделю заряжать, можно запитать аккумулятор на кнопочном телефоне. Дело в масштабах… если эту коробочку увеличить до размеров стандартного железного гаража, то её энергии хватало бы, чтоб смотреть телевизор по часу в сутки. Но заказчик сказал, что изобретение так себе работает, слабо. Энергии вырабатывает недостаточно. Короче, дело загнулось, мы прекратили общение, и примерно в это же время у Вики появилась идея-фикс: хочу ребёнка. Причём, она мне говорила о том, что ребёнок ей в любом случае важнее «мудчины». Мы договорились с ней, что делаем ребёнка, и она валит к себе в деревню. Затем я скорешился с твоим Серёжкой. А потом, на горе и на счастье, — усмехнулся Андрей, — с тобой вот познакомился.

— Я тут при чём? — возмутилась я с усмешкой, — скучно тебе со мной что ли?

— С тобой неприкаянность какая-то, беспутье, бездорожье. Нет дорог, одни направления.

— Метафорами и поговорками заговорил, — улыбнулась я, — вон, — указала я пальцем, — стоянка для дальнобойщиков. Предлагаю зайти на заправку за сигаретами и водой, а потом опросить водителей, может, кто довезёт.

Глава 8. Два Василия

Часть VIII

Два Василия

Василий гонял на КамАЗе, полноват, активен, разговорчив, невысок ростом, приятен на лицом, в свои сорок пять выглядел на все свои сорок пять.

— Садитесь, что ж, — хриплым голосом сказал Василий, — я до Нижнего Новгорода еду, а там до Владимира останется вам пару часов на электричке. Груза серьёзного не везу, так что воровать тут нечего, поехали. Один со мной на переднем сиденье, другой сзади, на спальном месте.

— Спасибо, — с благодарностью кивнула я, и мы с другом поднялись в кабину.

— Так, объясняю. Поедем через Казань, там надо будет разгрузить профиль, у меня половина кузова, а потом пустыми до Нижнего поедем, — весело заявил Василий.

Он завёл мотор, машина затарахтела и мы двинулись. Кабина Василия - космический хаос в миниатюре. Каждые десять - пятнадцать минут с верхней полочки сваливались журналы и карта России, куча справок и чеков летали по всему кузову как бабочки, потому что движение осуществлялось только с открытым водительским окном, ведь Василий курил каждые полчаса, и пепел метался всюду, залетая в глаза и уши, как мелкие хлопья снега.

Две пятилитровые бутылки с водой катались сзади по всему полу, издавая громкое бульканье. Иногда одна из них подскакивала и застревала между водительским сиденьем и электрической печкой, на которой Василий грел себе чай.

Печка, переливаясь бликами плотного слоя коричневого жира, перекатывалась по всему полу. И вот, когда бутылка забивалась между многострадальной печкой и сиденьем Василия, а дорога шла относительно равномерно, в бутылке образовывалась стоячая волна - чудесное и интереснейшее явление, которое притягивал мой взгляд на протяжении всего путешествия с Василием.

— Так, объясняю. Тут такие правила, — предупредил Василий, — курите, когда захочется, пейте, воды полно, появится желание перекусить или в туалет - говорите, остановлю. Не обращайте на меня внимания особо, я только недавно проснулся, вчера тут в кафе с другом встретился. С корешом пять лет не виделись, у него уже жена и дети есть. Ха! Бежит времечко, ух! Мы выпили с ним для начала по одной бутылке водки, потом ещё по две, встал с кровати сегодня - сушняк, от похмелья башка раскалывается. А посидели с ним как душевно, ох! Приятная такая встреча была! Но не переживайте - дэпэсников тут до самой Казани не будет, они по таким дорогам не катаются, а до Казани я уже протрезвею. Вожу я хорошо, так что не переживайте. Насть! — обратился он ко мне, — спать хочешь? Если да, там ремни есть, пристёгивай себя ими к кровати и спи, а Андрейка твой захочет, меняйтесь местами. Дальнобои боятся людей брать, а вам повезло - у меня воровать нечего, — повторил Василий с усмешкой, — а так - остановят, пистолет к виску - и всё тут. И хорошо, если только груз заберут, а то могут водителя убить или сильно покалечить.

— Наслышан, опасная работа у вас, — кивнул Андрей.

— Да и сложная! — засмеялся Василий — из-за дорог. Шибко уж худые. А мне деваться некуда. Дома жена и двое детей. Недавно снова родила. Люблю своих малышек - все девочки, но больше недели не могу дома находиться. Лучше уж скакать по этим дорогам.

— Почему у нас дороги такие плохие?— поинтересовалась я у Василия в надежде, что он скажет что-то новое по наболевшей теме.

— Объясняю, — дальнобой усмехнулся, — сама посуди: вот выделили три миллиона на дорогу. Два по рукам разошлись, естественно. Другой миллион так делят - полотно дороги слева и справа сокращают на два или три сантиметра. Тебе кажется, что это чуть-чуть, но ты подумай о том, сколько денег своровать можно, если дорога длинной в три километра хотя бы, а?

— А ещё технологии плохие, — добавил Андрей, — дорогу ведь выровнять надо, арматуру положить, щебнем и цементом засыпать, примять всё хорошенько, а потом уж асфальт выкладывать. А не зимой на снег или осенью в лужи на голую землю сыпать, как у нас в Омске делали.

— Объясняю. Есть хорошие трассы, федеральные, в основном. А технологии такие не потому, что наши тупые, — ответил Василий, — а потому, что бригады рабочих хотят зарабатывать. Всё просто, их сегодня зовут трассу строить, за осень, предположим, те управляются, и делают так, чтоб через год или два их снова нанимали, но уже на ремонт дороги. Объясняю: это для них стабильность — всегда знают, что работа будет, и голодными не останутся.

Спать на заднем сиденье - невозможно, а ремни только мешали. Лишь я опускалась в сон, на мою голову прилетала стопка бумаг или в ноздрю залетал пепел, или колёса наезжали на очередную кочку и я, проскользнув между рваными ремнями, падала под сиденье Василия, попутно ударяясь головой о разбросанные под ногами массивные ключи и консервные банки, или утыкалась носом в растаявший шоколадный рулет, от которого уже пахло плесенью. Пару раз тряхнуло так, что мне показалось, будто нижние рёбра скользнули по костям бёдер, и все органы перемешались. После первых пяти часов пути остановились перекусить. Мы угостили Василия борщом, котлетой и запеченной курицей. Я выпила только чашку кофе, закусив кексом, и то с трудом. В голове муть несказанная, ощущение в животе такое, словно кто-то всю дорогу мешал кишки вилкой, как спагетти. Продолжив путь, мы с Андреем поменялись местами. Через семь часов езды добрались до пригорода Казани. Василий сказал, что хотел бы перекусить поспать пару часов, ну а мы решились прогуляться, пока он отдохнёт.

Втроём зашли в кафе и снова накормили Василия. Он ел с аппетитом. На этот раз и Андрей не смог засунуть в себя ничего, кроме жидкого супчика, а я снова заказала кофе. От тряски мой спутник не мог ровно держаться на ногах. Говорил, что мир уплывает в сторону.

Пока Василий спал, я завалилась под лавку в парке, на которой уселся Андрей, и задремала. Благодать. Типичная иллюстрация того, что всё познаётся в сравнении. Вот вроде бы под лавкой сплю, в парке. Ничего хорошего. А нет. Я счастлива: ничего не болит и друг рядом.

Через четыре часа - а именно столько спал Василий - мы залезли в кабину и продолжили путь. За три часа добрались до места доставки груза. Василий сказал, что позвонит нам, когда выстоит в очереди, заполнит нужные бумаги, разгрузит профиль.

День жарил. Духота нестерпимая. Мы с Андреем молча дошли до магазина, купили минералки, пакет с булочками и питьевой йогурт. Андрей устало опустился на крыльцо и приступил к обеду. В желудке лежал комок пустоты, кружилась голова и слегка мутило. Когда вставала на ноги, перед глазами темнело, меня шатало в стороны и мерещилось, что тело всё ещё швыряет по адской кровати в Камазе Василия. Ничего кроме литра минералки в меня не влезло. О`кей, дотерплю как-нибудь, приеду к Серёжке с довольной рожей и буду рассказывать ему о путешествии. Рассказывать и рассказывать. Обниму, наконец. Выпью с ним по бутылке Мальцова тёмного. А когда-нибудь у нас с Андреем будет свой дом, огород и гараж. В гараже можно копаться с машиной, делать у входа шашлык. Я построю во дворе беседку и вечерами смогу сидеть с Серёгой и Андреем, разглагольствовать о бытии.

— Пойдёшь в кусты? — тихо предложила я Андрею, прервав поток ванильных мечтаний.

— Зачем? — удивился он.

— Спать. У тебя есть другое предложение?

Мы завалились в какой-то кустарник недалеко от дороги. По земле ползали жуки, муравьи, изредка кусали нас, забираясь под футболки. Я провалилась в сон часа на два. Не помогло. Стало только хуже. Да ещё и спина, обкусанная муравьями, сильно чесалась.

Василий позвонил и предупредил, что задерживается. Прождали его до позднего вечера. Жара всё не спадала. Я была уверенна в том, что Василий уехал без нас. Но нет. Он подъехал к месту уже разгруженный, уставший, но довольный.

— Теперь неделю дома отдыхать буду, — радостно сказал нам он, когда мы выехали из Казани, — приедем, и я вас до вокзала подброшу. Так, предупреждаю: билеты дешёвые. Может, девочку мою увидите, младшенькую. Не помню, то ли год ей, то ли полтора уже… И старшие у меня красавицы. Маринка, помню, года в три, однажды учудила. Мы с женой на кухне банки с огурцами и помидорами на зиму закатывали. И тут вой Маринки раздаётся. Жена на руки её берёт, приговаривает что-то утешительное, а та ревёт дурьём. Я уж её на руки взял, стал катать, подбрасывать, веселить пытался, а она всё орёт и орёт. Я на пол её ставлю, и смотрю: орёт и во рту что-то красное. Вытаскиваю - а это перец маленький, чили. Острый же. Так эта Маринка схватила его, пока мы не видели, жевала и орала от боли, а ума то не хватило выплюнуть. Вот она минут двадцать так вопила… бедная девочка... — с любовью вспомнил Василий.

Спустя двести километров от Казани, дальнобою позвонили. Василий разговаривал минут десять, и лицо его мрачнело с каждой минутой. Затем он остановил КамАЗ и упал лбом на руль.

— Что такое? — настороженно спросил Андрей.

— Объясняю: мне в Казань обратно ехать, — чуть ли не плача, ответил Василий, — начальство узнало, что я в Новгород пустым еду, им не понравилось, якобы не выгодно. Надо ехать за грузом и вести его до Владимира. Ребят, это как минимум у меня на трое суток затянется. Я вас не смогу довести. Бля-я-я-я-я-я-я-я-ять! Блять! — нервно вскрикнул Василий, ударяя кулаками по рулю и набрал чей-то номер. Разговаривал минут двадцать. Плакал, матерился, угрожал, снова плакал.

— Ну, что? — спросила я, когда Василий бросил трубку.

— Да ничего. Ебанутые они там все. Я уже двести километров проехал, и что, мне теперь возвращаться? — взвыл Василий.

Покинув убитого горем товарища, мы зашли в придорожный мотель и сняли номер. В любом случае, Казань теперь была позади. Да, Ваську жалко. Обязательно позвоним ему, как только доберёмся до Владимира. Хороший мужичок.

— Что? — улыбнулась я Андрею, когда мы завалились в кровать после душа, — как себя чувствуешь?

— Спать охота, — зевнул Андрей, — сколько нам до Владимира осталось?

— Ещё километров четыреста. Завтра попытаемся поймать ещё одного дальнобоя. Нам сутки пути, может, двое, если сразу не повезёт. Доброй ночи, дружище.

— Доброй ночи, Настенька, — ответил Андрей и уснул, держа меня за руку.

Проснувшись, мы плотно позавтракали и сразу же вышли на поиски дальнобоев. Долго искать не пришлось: недалеко от нас, на стоянке метров двести на пятьсот, стояли три фуры. Я подошла к Скании и увидела, как водитель, закинув ноги на руль, медленно двигая челюстями, поглощает обед из пластикового контейнера.

— Добрый день, — поприветствовала я его.

— Здрасьте, — поздоровался водитель, проглотив кусок хлеба.

— Вы не в сторону Владимира едите?

— Туда, — кивнул он.

— Не могли бы подкинуть нас с товарищем? — спросила я, указав на Андрея.

— Мог бы, — ответил, подумав, и осмотрев нас сверху вниз, водила, — но вам придётся прятаться от гаишников, потому, что я имею право перевозить только одного пассажира.

— Хорошо, — согласилась я.

— Тогда сейчас, — приподнял водила тарелку, — доем и поедем.

— Хорошо, спасибо вам, — ответила я.

Мы с Андреем сели на песок недалеко от Скании и закурили.

— Ну, вот, мы и нашли дальнобоя, — радостно сказал Андрей.

— Сутки пути - и мы в городе. Повезло снова.

Водитель представился Василием. Он был прямой противоположностью Василию номер один, которого мы с Андреем, между собой, стали называть безумным Васей.

У Василия номер два в кабине порядок, всё чинно и аккуратно. Не курил, запретил курить и нам, на панели управления ни пылинки, в углублении у рулевого колеса лежала тряпочка, бережно сложенная вчетверо, как носовой платок. Ни одного лишнего предмета, только карта в кармане переднего пассажирского сидения. Минералка и мешочек нежареного арахиса рядом с водителем.

Василий номер два - высокий, худой, спину держал слишком прямо, одет с излишней аккуратностью, в прямую противоположность Ваське безумному. Скания, в грации подобная хозяину, шла без рывков, не прыгала, при движении ничего не грохотало. Василий молчал практически всю дорогу. Мы с Андреем периодически менялись местами на протяжении всего путешествия: то я на пассажирское, а он на спальное, то наоборот. Гаишников не встретили ни разу.

— Докуда вас подбросить? — спросил Василий где-то на середине пути.

— До начала города, — ответил Андрей, — вы же, как я понимаю, поедете по окружной?

— Да, — ответил Василий и молчал до тех пор, пока мы не остановились в Покрове, чтоб размять ноги и поужинать.

— Сколько у нас времени? — вежливо поинтересовалась я у Василия.

— Минут сорок, наверное, — ответил он, направляясь в сторону кафе.

— Хорошо, — сказал Андрей, — через сорок минут мы будем у Скании.

Я отправила Серёжке смс, что мы уже завтра сможем повидаться. Он прислал восторженное «ура!». Ровно через сорок минут мы уже сидели в кабине идеальной Скании.

— Насть! Насть, вставай, приехали! — тряс меня Андрей.

— Где мы? — спросила я, ничего не понимая спросонья.

— Мы немного проехали Владимир, километров на пятнадцать. Я проспал! — взволнованно воскликнул Андрей.

— Вас подвести назад? — предложил Василий.

— Нет, не стоит, — ответила я, — вижу, тут есть два отеля по обе стороны от трассы, думаю, там и заночуем, верно? — посмотрела я на Андрея.

— Да, пожалуй. Ну, спасибо вам, что подвезли, мы б так быстро без вас не добрались, — поблагодарил Андрей Василия.

Василий кивнул нам на прощание, и уехал. Концентрат молчания и ухоженности.

Снять номер - что может быть проще, в случае наличия денег? Много чего. Мест не было, ни в одном, ни в другом из отелей. Фигачил проливной дождина. По трассе скакали тучи маленьких лягушат. Мы двинусь в сторону города. Через десять километров стало светать. Мы давно промокли насквозь и шли молча. Андрей сбросил с плеч рюкзак и сел в лужу.

— Я больше не могу, — грустно сказал Андрей, — под ливнем даже закурить не получается.

— Вставай, — потеребила я друга за плечо, — осталось немного, всего пять километров до города и столько же по городу, до отеля. Итого, мы прошли уже половину. Андрюх, а от тебя попахивает болотом.

— Да уж, — проворчал Андрей, — тиной и лягушатиной… весь номер провоняет, если свободные номера ещё будут, — хохотнул он.

— Не вижу смысла идти к Серёжке, — сказала я, — только по одной причине - у него сейчас грудной ребенок. Проблема не только в том, что у Серёги мало места, а в том, то мы попросту не поспим.

— Да, — поднялся Андрей на ноги, — надо идти до отеля.

Мой товарищ отряхнул грязь со штанов и тут же открыл в себе неведомый заряд бодрости, какой, вероятно, иногда открывается в случае крайней жопы, простым языком говоря, и, начал бегать по лужам, ловить лягушат и отбрасывать их в кусты, подальше от трассы, которая уже была усеяна фаршем. Андрей смеялся и считал вслух, сколько лягушек он уже спас, и каждые минут десять восклицал:

— Неужели тебе безразличны судьбы лягушат? Посмотри, какие они милые, надо их всех спасти!

Глава 9.Вроде на месте

Часть IX

Вроде на месте

Мы обошли семь отелей, и ни в одном из них не было свободных мест. За эту ночь мы прошли километров двадцать пять-тридцать. Да, не такое уж и большое расстояние, но дело усугублял ливень и неудобные рюкзаки. К тому же, предыдущие дни путешествия сказывались усталостью. Время перешло за полдень. Пришлось остановиться в хостеле. Нам выдали ключи от комнаты на семерых.

На счастье, комната была пуста. Нашим гипотетическим соседям повезло, ведь всё пространство вокруг нас провоняло болотом. В узеньком душике мы постирали одежду и завалились спать.

В два часа дня позвонил Серёжка, и мы договорились о встрече в девять вечера. Как раз он заканчивал рабочий день и шёл домой. В обговоренное время мы с Андреем вышли к точке по продаже мобильной техники, точке начала отсчёта скитаний. Солнечными бликами брызнуло ностальгическое чувство. Взгляд примечал всё, что хоть немного изменилось за время нашего отсутствия: новая рекламная вывеска, удлиненная на пару метров клумба, ещё одна проложенная свежая дорога для разгрузки движения…

Вышел Серёжа. У меня сердце в пятки ушло. Он был в старой джинсовке с черепом на спине, в меру узких джинсах и чёрных кроссовках. Не замечая нас, стоящих за углом, достал свой любимый ЛД Синий и задымил.

— Эй, ты! — закричал Андрей и поспешил к другу.

Серёжка вздрогнул, кинулся нам на встречу с криками — Настюха приехала! — и попал в широкие объятия Андрея.

— А ты совсем не растёшь, лошара! — засмеялся Андрей.

Серёжка, сделав шаг назад, шутливо пробормотал:

— Как грубо, Андрюша…

— Серёга! — воскликнула я, прижимая его к себе — ну ты…. ну ты и…. не изменился вообще…

— Здравствуй, Настюш…. Ох, как ты отощала, — наигранно скорчил он недовольную рожу, — тебе Андрей хоть кашу-то варит?

Серёжка так и светился от счастья весь вечер. Когда он пригласил нас домой, Андрей отмахнулся:

— На спиногрыза, что ли, смотреть? Нет уж. Давай во дворике около дома посидим. Возьмём пива и чипсов.

— Заманчивое предложение, — ответил Серёжка, — а ты, Насть, как считаешь? Ко мне или на улице?

— Можно, конечно, зайти, — ответила я, — а потом во двор.

— Ну, хоть на ребёночка моего посмотрите, заходите, с девушкой поздороваетесь, — улыбался Серёжка.

— Уговорил, — махнул рукой Андрей.

Подруга Серёжки обрадовалась нашему приходу, начала проситься гулять с нами, но Серёжа возразил: на улице похолодало, а ребёнку пора спать. Девушка уговаривала Серёжку выйти на улицу не более чем на час, мотивируя это тем, что они вместе и так проводят слишком мало времени. Серёжка кивнул ей.

— Зачем тогда рожала? — спросил Андрей.

— Как зачем? — посмотрела на него девушка, — как это - зачем?

— Из-за ребенка вы с Серёжей и не видитесь, из-за дитятки же ты не можешь выйти с нами, не можешь нормально работать, учиться. Ты должна была быть готова к таким проблемам, вообще-то, — усмехнулся Андрей, — если все вокруг плодятся, не значит, что тебе это надо. Государство небрежно относится к родившим женщинам. Родила - проходу нет. Таково патриархальное общество.

Мы сели на лавочку возле подъезда, открыли пиво и закурили.

— Слушай-ка, — обратилась я к Серёжке, обнимая его за плечи одной рукой, — вот мы с тобой так долго не виделись, а ты у меня один такой, тебя никто не заменит, понимаешь? Как бы я, — я посмотрела на Андрея, — не любила вон того странного человека со злыми бровями, ты мне всегда был необходим. В Омске с нами столько всего случалось, у меня появлялось столько мыслей. У меня и взгляды на многие вещи поменялись, и научилась я многому. Смотрю, и у тебя тоже кое-что произошло. Не боишься, что подруга тебе молодость загубит? А как же наши гулянки, встречи? Как же мотоцикл? Как же ночные посиделки в барах? Ты вообще готов к тому, что придётся пахать, пока ребенок не вырастет? Твоя подругаточно работать не будет ещё как минимум два-три года. Но это и понятно, она сейчас наверняка устаёт больше, чем ты на работе. Зачем вообще тебе всё это? А?

— Знаю, Насть. Но у меня пока есть деньги. Ещё я планирую в следующем месяце открывать свою собственную точку на вокзале и потихоньку сваливать с нынешней работы. На всё деньги будут. Это не проблема. Гулянки - кто ж их отменял-то? Будем так же встречаться. А у вас я смотрю, поездка вышла неудачной, да? Вы ведь вроде хотели найти своё место в жизни?

Андрей отглотнул пива и ответил:

— Тему переводишь? Я привык так жить, постоянно меняя города. Насте поначалу сложно было. А потом освоилась, конечно. У меня - то есть место в жизни. Это Насте было необходимо найти своё место в жизни. Но я изначально говорил же, что бесполезно от себя убегать. Покой не снаружи, он внутри.

— Ну и где твоё место? — спросил Серёжка с коротким смешком.

— Рядом, — ответил Андрей, указав на меня, — куда она, туда и я.

— Дружище, это приятно слышать, — толкнула я Андрея в плечо, — взаимно.

— А ты Насть, нашла то, что искала? — склонил голову в мою сторону Серёжа.

— Я не знала, что именно мне стоит искать, поэтому начала с поисков предмета поиска. Вначале я думала, что мне надо стать как Есенин - вырваться из деревни и рвануть в столицу. Или как Ломоносов, из Холмогор до Москвы. Только они оба в южную столицу бежали из мрака деревень, а я в северную. В Москве я как-то жила пару месяцев, и не хотела бы там оставаться. Слишком много этого автомобильного смрада, хаоса и мигрантов. В Питер рвалась, думая, что моё поэтическое мастерство пойдёт в гору. Но не тут-то было. Настоящих поэтов я на литературных встречах не видела. Соснора и Кушнер недоступны, мало кто знает, как связаться с ними, а кто знает - молчит. Стоящих поэтов достали молодые максималисты, вроде меня. Я поняла ещё кое-что. Для самосовершенствования и восхождения в литературном мастерстве не нужно жить в Питере или Москве. Нужно просто писать. День и ночь. А в столицах так не получится, там надо только работать. За еду и квартиру. Мне нужны покой и тишина. Писать пусть и в стол, но писать, потому, что именно в этом моя золотая жила, моя золотая лихорадка. Не писать невозможно, это страсть, воздух, жизнь сама. У меня появились и бытовые планы, кстати. Хочу купить дом, автомобиль и вырастить собственные цветы в палисаднике, хорошо бы ещё коллекцию кактусов собирать. Построить гараж, чтоб отдыхать там по вечерам, приглашать тебя в гости. Андрей получил бы возможность изобретать и работать над своими электрическими штуками. Нельзя назвать путешествие неудачным, потому что, кое-что было найдено. И Андрейка. Этот лошара стал мне несказанным приятелем.

Андрей легко ударил мне по затылку со словами:

— Кто тут лошара?

— Я, я тут лошара, я, — вскочила я с лавочки и отбежала от Андрея на пару метров.

— Как гру-у-убо, —покачал головой Серёжка.

Несколько раз на улицу выходила девушка и звала Серёжку в дом.

— Что, уходишь? — драконила я Серёжку.

— Ну дай нам посидеть немного, — выпрашивал у подруги Серёга.

— Ладно, — смягчалась она, — ещё минут десять, хорошо?

— Хорошо, — отвечал Серёжка.

Для Серёги нашлось счастье, семейное. Он хоть и говорил, что хотел бы странствий, денег, рок-концертов, отсутствия ответственности перед кем бы то ни было, но привязался к своей новоиспеченной семье и покидать её не собирался.

Дело успешно шло к исполнению мечты, организации своего дела, а потом, на заработанное, основанию байк-клуба в Гусе. К трём часам ночи мы пересказали друг другу всё случившееся за время нашего с Андреем отсутствия во Владимире, и изрядно напились.

— Вселенная, — это величайшая загадка для человека, мы ничего не знаем о ней, — сказал Андрей.

— Да, — продолжила я, — дело не в том, кто или что управляет вселенной, а в том, как в ней всё очешуенно. Вселенная - оконченное хаотичное, беспорядочное, но гениальное произведение. Все дело - в интонации, а смысл уже дело десятое. Похуй-нахуй вообще: создал вселенную бог, дворник из твоего двора или кот Васька, или вселенная это пузырь сопли, вытекшей из носа паршивой личинки похотливого Зевса, или вселенная это просто один из атомов кружки, которую только что пригубил невообразимейших размеров викинг из параллельной вселенной. Что-то подсказывает мне, что надо искать не смыслы жизни, а наслаждаться интонацией, движеньем окружающего нас мира. Через неделю, год, десять, пятьдесят лет или завтра может сдохнуть любой из нас.

Мы, человечество, занимаемся изучением космоса, строим обсерватории, лаборатории, публикуем научные журналы, ставим эксперименты, изобретаем, интерпретируем, выдумываем теории, ищем и открываем новые слои мира, строим новые миры. Над материалом, который мы вырываем у вселенной работают миллионы писателей, поэтов, художников, музыкантов, инженеров, лаборантов, историков… но совершенно не факт, что мы способны интерпретировать объекты, наблюдать за ними, не изменяя их. Это до сих пор меня приводит в лёгкий трепет.

— То есть как наблюдать, изменяя…. наблюдаемое, что ли? — с интересом спросил пьяный Серёжка.

— Суть заключается в том, — подхватил Андрей, — что если ты хочешь следить за каким-либо объектом в его естественном состоянии, то у тебя все равно ничего не выйдет. Потому, что твоё наблюдение изменит первичное состояние объекта. К примеру, если ты посмотришь на электрон (это невозможно натуральным образом, я имею ввиду, засечешь специальными приборами), то он поведет себя по известной физике схеме. А если не посмотришь на него, а только на результаты его движения, то выяснишь, что он ведет себя хаотично. Короче говоря, наблюдение изменяет наблюдаемое.

— А, понял, — кивнул Серёжка, — это, к примеру, так: я наблюдаю за Андрейкой, и он ведёт себя иначе, чем когда бы я за ним не наблюдал?

— Практически в точку, — ответил Андрей, — но я бы вёл себя так же, как веду всегда, если бы не знал о том, что ты за мной наблюдаешь. В данном случае, я начну вести себя иначе, если буду думать, что ты следишь за мной, и при этом тебе не обязательно следить.

— Ребят, ребят, — помахала я руками перед друзьями, — мы говорим о микроскопических частицах, о бозонах, нейтрино, электронах, а их законы разительно отличаются от законов макромира, нашего мира. Мы, в принципе, иллюстрировано видим только ньютоновскую механику. К примеру, нам кажется, что время линейно, а это не так. Когда мы в школах изучали физику, законы казались нам понятными и без формул-вычислений. Предположим, движение тела по инерции можно было проверить просто сев на велосипед: перестать крутить педали и наслаждаться постепенно гаснущим движением, если едем по прямой. Но в квантовом мире жизнь бежит иначе, и нам, действительно, только при помощи аналогий возможно понять законы частиц. Это для нас другая вселенная. Я к тому, что электрон вряд ли может подумать, что за ним наблюдают, и в соответствии с этим координировать свои действия.

— Сложно всё это, ни хрена не понятно. Давайте лучше о другом. Ты смотрел «Графити Фолз»? — спросил Андрей Серёжку.

— Не-а, — покачал тот головой.

— А «Рик и Морти»?

— Слышал…

— Лучшие мультсериалы, какие я видел, — сказал Андрей, — там в каждой серии раскрываются достижения науки, к примеру, была серия про мультивселенную, временные парадоксы, про монстров, которые могут менять воспоминания у человека и долгое время прикидываться близким членом семьи…

— А «Сверхъестественное»? — спросил Серёжка, — как тебе?

— Длиннючий сериал со смазливыми актёрами, слишком затянуто. Режиссеру уже снимать не о чем, и он решает этот вопрос добавлением новых персонажей и сюжетных линий, — отмахнулся Андрей.

— Мне концепция нравится, — добавила я, — сериал раскрывает мировоззрение человека, в которое всё включено: языческие боги, адские чудовища, христианство, эзотерика, атеизм - и главное - противоречий не так много.

— А Серёга, наверное, всё своих «Букиных» смотрит? — усмехнулся Андрей, — какой-то чудовищно тупой сериал про тупого мужика.

— Так-так, — возмутился Серёжка, — какие ко мне претензии?

— Неправдоподобная в основе идея, — заметила я, — живёт в Екатеринбурге Гена Букин, значит. Работает продавцом обуви в небольшом магазинчике. У него есть жена - транжира, она гламурна, хитра в области выманивания денег у мужа, но, одновременно, глуповата, не работает, образования не имеет. Дети - типичные неудачники: Света в мать, Рома - взрослый и туповатый девственник, не умеющий практически ничего. Но. Все четверо живут в трехкомнатной квартире, Гена пьёт пиво по выходным в бешеных количествах, жена и Света покупают новую одежду, Рома - надувных резиновых кукол, чтоб усладить своё ущёмленное мужланское эго. То есть при зарплате продавца обуви, семейка живёт так, как мы не живём. Причём, Букин откровенно считает себя бомжом.

— Да уж, действительно, откуда он такие деньги берёт? — удивился Серёга.

— Безыдейный сериал, вообще, — добавила я, — стандартные ценности насаживает: мужик должен работать, жена сидеть на шее, по пятницам - пиво, женщины играют против мужчин, мужчины против женщин, хитрят, обманывают, издеваются друг над другом, чем больше у женщины груди, тем больше она нравится мужчинам, чем самец состоятельнее, тем больший на него спрос среди безработных и гламурных самок. Безыдейных фильмов и сериалов куча, и это предсказуемо, каждая единица культуры, то есть, мем, задерживается тем дольше, чем больше культура коммерционализирована. Прибыль есть? Снимаем про сиськи!

— А «Отец Тед»? — перебил Андрей, — ты, Серёг, смотрел его?

— Не, — ответил он, — я больше ужастики люблю, без разницы, есть идея, нет её там, мне главное расслабиться и получать удовольствие после работы. Я не жду чего-то великого от киноиндустрии.

— В общем, — повернулась я к Серёжке, — мысль банальна, но подана идеально, прям, еблиссиимо! В селе живёт католический священник, не извращенец, не идиот, но в глубине души безбожник, понимающий, что его работа заключается в одурачивании сельчан. С отцом Тедом происходят всякие нелепые истории, то он проиграется в азартных играх, то его приятель, вечно пьяный святой отец, уже не служащий по причине ежедневного пьянства, отчудит что-нибудь. Этот фрукт говорит только одно слово: «drink!». И ему приносят бутылку вискаря. Мне б такую жизнь.

— Да, — вспомнил Андрей, — Тед, тайный нацик, однажды обидел негров, и пригласил их к себе на ужин, чтоб помириться. Специально для мероприятия он заказал себе новые ковры и элементы интерьера, велел горничной развесить их, в то время как сам поехал встречать негров на вокзал. На почте перепутали посылки, а горничная не отличалась умом и сообразительностью. Когда Тед приехал с гостями, дела были сделаны, и горничная допекала индейку. Отец Тед доброжелательно распахнул перед гостями дверь. А там… в общем, на стенах свастика, немецкие каски, автоматы, портрет фюрера… И Тед такой: «Я могу всё объяснить… нет. Не могу». И кадр, где он с разведёнными в разные стороны руками стоит в недоумении посреди охреневших негров. Всё тайное, хех, становится явным.

Серёжа залился хохотом и открыл очередную банку пива.

— Вот ты что, значит, смотришь… — склонил пьяную голову Серёжка.

— Не то, что ты, — шутливо ответил Андрей, — тупые сериальчики. Меня хватает в лучшем случае на три, ну, максимум пять серий почти любого сериала. Да ты вообще… ты ж мечтал всё остаться в анналах истории, научиться играть на гитаре, написать альбом,или заиметь собственный байк-клуб, куда приглашать рок-группы и устраивать фесты? А всё работаешь по двенадцать часов, потом, семь часов спишь, час на еду, ещё час на дорогу до работы и обратно. Итого - три часа свободного времени в сутки. Которые ты тратишь на игры в консольку или просмотр видюшек.

— Да я развиваюсь вообще-то, — начал оправдываться Серёжа, — на работе лекции иногда смотрю по психологии, читаю научно-популярные статьи… — да что ты тут мне претензии предъявляешь? Не нравится тебе всё, что у меня теперь ребёнок?

— Да, не нравится, — ответил Андрей, — ребёнок погубит тебе жизнь.

— Да ты охреневший, — нарочно сильно выпучил глаза Серёжка и достал из кармана шокер.

— Эй-эй, — вскочил Андрей с лавочки.

Серёга, смеясь, нажал на кнопку и, ужалив Андрей в плечо, сорвался с места и ринулся бежать. Андрей кинулся в погоню. Они навернули два круга вокруг дома и уставшие, упали на лавку.

— Фух… отдышавшись, сказал Серёжка и обратился ко мне, — ты какие группы сейчас слушаешь, Насть?

— Набегались? — усмехнулась я и толкнула плечом Серёжку, и, помедлив, ответила — тебе не понравится, я разочаровалась в русском роке. Кажется, что слушают его только в России. Горшок разонравился. У него песни простенькие и сюжетные, никаких смысловых ям, как в хороших стихах, которые читаешь и с каждым разом обретаешь для себя смыслы, и мозг работает во время чтения, заставляя тебя мыслить теми же методами, что и автор.

— Да как это? Ты что, скажешь, что тексты Горшка не стихи? — возмутился Серёжка, искоса посматривая на Андрея, который с важным видом игрался с шокером.

— Большинство текстов, — не стихи. Очень много абстрактных слов, мало деталей…

— А что ты назовёшь стихом тогда? — спросил Серёга.

— Понимаешь, стих, — это ни черта не рифмованные строчки. Об этом Блок хорошо говорил. Рифма не главное. Лучше, чтоб её вообще не было. Стихи - это форма бессмертия. Поэт вливает в связь бегущих динамичных строк смыслы, свой образ мышления, собственные аналогии, индивидуальные и неповторимые, строит механизм, который, если стих удастся, будет вращать шестерёнки идеи и метафор столетиями, пока произведение будут читать. Поэт из себя стих выдирает: вынашивает, мучается, и рожает, как ребёнка, понимаешь? Я как-то говорила, что в науке первоочерёдна методология. Основами методологии занимается философия, поэтому эта наука никогда не потеряет актуальности. Она определяет, что подразумевать, к примеру, под фактом, поскольку всё субъективно. Так вот, методология - это и есть способ интерпретации мира, и задача поэта - воплотить свою собственную методологию, субъективную, гротескную, наполненную аналогиями, рассуждениями, переживаниями. Боюсь умереть, не оставив после себя ничего. Родишь ребёнка - он умрёт так же, как и ты, родишь стих, картину или изобретёшь что-нибудь, оставишь себя после смерти. Вон Лермонтов - в двадцать восемь лет уже умер, успел написать кучу всего гиперочешуенного! Тебе уже двадцать восемь, — пошутила я, смотря на Серёгу, — а что сделал ты? Нам с Андреем по двадцать три - а мы что изобрели, создали? Ни-че-го. Кроме трёх способов приготовления мухоморов. Хотя сейчас времена другие. Мы, как крестьяне в Российской Империи, огромный социальный слой, бедняки. Одиннадцать лет в школе, четыре года в универе, и - хоп - тебе уже двадцать один. А потом надо пристроиться. Найти работу, да такую, чтоб времени хватало на свои увлечения. Плюс к этому, пристроиться так, чтоб самообразование шло стабильно. Совершенствоваться, а не зарабатывать надо. На то, чтоб так устроиться, может месяц понадобится, а может и десять лет. Аристократам, боярам, дворянам особенно было хорошо - деньги более доступны. Помещики вообще скучали. Балы, игристое вино, дуэли, пирушки - наскучит ведь рано или поздно. Крестьяне оброк платят, а дворянин пишет рассказы. Образование дворян покруче нашего. С детства к ребенку нанимали нянек и учителей, которые обучали юного барина французскому, немецкому, математике, литературе, истории, и, в итоге, в пятнадцать лет барин уже имел такое образование, какое некоторые имеют только к концу второго-третьего курса.

— А что ты думаешь на счёт того, что сейчас в политике происходит? — спросил Серёжа, — ты ж, помню, раньше прям всё-всё знала о политике.

— К чёрту её. Ничего полезного ты на федеральных каналах не поймаешь. Один фейки.

— Не стоит смотреть новости, Серёг, — серьёзно сказал Андрей, передавая другу шокер, — отупеешь.

— Вообще что ли ничего по телку не смотрите? — удивился Серёжа.

— У нас телека нет и не будет, — отрезала я.

— Если только кабельное, — уточнил Андрей, — так же куча каналов с мультиками, а Настенька у нас мультики любит, — поддразнил меня Андрей тоненьким голоском.

— Да, люблю, — возмущенно ответила я, — «Чёрный Плащ» могу пересматривать — все серии, «Утиные истории», «Чип и Дейл»… «Чёрный Плащ» вообще шедевр! Там куча идей, как в «Рик и Морти», только сам мультик не такой жесткий, кровищи нет хотя бы.

— Я тоже могу пересматривать, — защитил меня Серёжка, — «Черепашки Ниндзя», «Рейнджеры», «Покемоны» — это моё детство! Ну так? — перебил сам себя Сережа, — что ты думаешь на счёт политики?

— Ничего. Я раньше, курсе на первом-втором, вела какие-то графики, статистику, специально анализировала новостные выпуски, просматривала на сайтах и сравнивала информацию, делала прогнозы, пятая часть из которых сбывались… и после такой работы я сделала вывод, что, как бы…. Врут слишком много. Вбрасывают информацию для отвода глаз от важных проблем, пропагандируют дикие семейные ценности, нищету, подчинение. И я всё бросила. Полгода назад написала диссертацию по исследованию политической идентичности, где мне вновь пришлось разбирать архивные источники новостей. И снова убедилась в том, что имею верное мнение на счёт пропаганды. Государство неистово желает воссоздать уничтоженную большевиками и послесоветской разрухой национальную идею, государственную идеологию, в основе которой теперь лежит православная религия. Русская Православная Церковь в двадцать первом веке обогатилась и имеет огромное влияние на внутриполитический курс. Это доказывает активное вмешательство РПЦ в общественные дела. К примеру, недавно журналистами поднялась буря по проблеме запрета абортов, некоторые музыкальные концерты были отменены благодаря стараниям православных активистов, территории московских парков отходят под строительство церквей. По теленовостям показывают, как господин президент ставит свечи, а премьер министр крестится на литургии. Но это ж показуха.

Не каждый человек понимает пользу науки не как двигателя технического прогресса, а как способа совершенствования всего человечества. Только наука может быть путем вечного поиска пусть и относительной, но истины. Дело в том, что научные достижения проходят серьезный естественный отбор, существует высокая конкуренция среди ученых, которые бросаются на открытие нового явления и начинают проверять и перепроверять его. Ученым, не только во имя соперничества, но и во имя самой науки выгодно опровергнуть открытие или развернуть и дополнить его. Таким образом, выживают сильнейшие научные исследования.

В религиях всё иначе: кто авторитетнее, тот и прав. Религия хвалится тем, что говорит только истину. Но мы - то знаем, что все в мире - относительно. Допустим, известно, что Земля имеет форму эллипса. Но всё не так просто. Для частицы, пролетающей на скорости света, планета будет как блин.

Ученые не говорят, что жизнь возникла в результате эволюции. Они говорят, что на сегодняшний день именно теория эволюции наиболее подтверждена фактами. В науке не идёт и речи об абсолютной истине. Научное мировоззрение развивает мышление человека таким образом, что оно - мышление становится многовариативным и готовым к новым изменениям. Религиозное мировосприятие плоско и неизменно. Это тянет человека к консерватизму, что отрицательно сказывается на развитии общества в целом, да и на развитии отдельного индивида.

— Так-так-так, — качнул пьяной головой Серёжка, — ты говорила о политической идентичности. Я не знаю, что это такое.

— Я тоже с трудом понимаю, — повернулся ко мне Андрей.

— Политическая идентичность, — начала рассказывать я, — это состояние сплоченности граждан одного государства. Её отечественные политологи определяют как идейно-политические предпочтения, обуславливающие партийные симпатии и антипатии, электоральный выбор и другие формы политического поведения. Западные концепции исследования идентичности невозможно адекватно приложить к условиям российской действительности, поскольку они основываются на других особенностях ментальности. Формирование идентичности происходит посредством определения отношения каждого человека к тем или иным политическим вопросам. Существует способ символизации политического и культурного пространства. Такие институты как семья, церковь, опять же, СМИ, служат средствами реализации данного способа. Символическими атрибутами выступают, например, топонимика, государственные символы, памятники культуры и так далее. На протяжении истории нашего государства основным механизмом формирования политической идентичности была русификация.

Этот процесс проводился при помощи государственных институтов: армии, газет, журналов, церкви, пропаганды, системы образования. Для формирования идентичности существует механизм метрификации: паспортизация, вероисповедание, этническая принадлежность, профессиональный и социальный статус. Создание такой идентичности происходит с помощью дискурса, то есть политического языка. Этот способ реализуется посредством определенных языковых формул. Важным способом конструирования политической идентичности служит создание элитой представлений о «мы-сообществе». Это происходит посредством образования, новостных сводок. Вообще, история славится использованием этого приёма (Римская Империя: «Ave, Caesar! Morituri re salutant!», Третий Рейх: «ein Reich, ein Volk, ein Führer!»).

Политическая идентичность человека включает в себя комплекс таких идентичностей как индивидуальная, социальная, коллективная идентичность, а также все прочие формы идентичности - личностная, социокультурная, этническая, профессиональная и т. д. При помощи телевизионных программ очень просто сформировать у населения зрительные образы единства страны. СМИ также, участвуют в русификации населения. Убеждение и внушение - это два основных метода для формирования общественного политического сознания. Так что не смотри новости, плохо будет.

— И как у нас формировалась эта идентичность? В смысле, в России? — спросил Серёжка.

— Ну, — замялась я, — могу путать, но если память не изменяет, историю формирования идентификационных процессов постсоветского периода можно условно поделить на четыре этапа, слабо помню хронологию, не сегодня. Но началось всё с развала Совка. Сейчас важнейшей задачей нашей матушки - рассеюшки является формирование нового политико-общественного сознания. И правительство делает определенные успехи. При всем этом, цель государственных федеральных новостей - не максимально точно описать сложившуюся ситуацию, а составить нужное политикам общественное мнение. Короче, ну, ребят, не интересно всё это. Давайте ещё по баночке, а?

— Вот именно, хватит умничать, – поддержал Серёга.

Я встала в высокомерную позу, выпрямила спину, отвесила нацистское приветствие и, держа два пальца под носом, изображая усы, а другой рукой яростно жестикулируя, начала громко и вспыльчиво превозносить речь, словно стою на трибуне и передо мной армия национал-социалистической Германии:

— Дайте мне ещё одну баночку пива! Я принадлежу к чистейшей расе хомо сапиенс. Мы граждане мира, космополиты и пацифисты, стоим на вершине пищевой цепочки, социализированные млекопитающие, мы - имея когнитивные способности должны воспользоваться ими, взять в руки флаги Афродиты и Аполлона, сложить на алтарь творчества и создания свою жизнь, принеся гекатомбу, возлить в уста свои прекрасное пиво и творить! Мы - осознающие себя плавающими рыбами в океане атмосферы планеты, без устали вращающейся вокруг своей оси и летящей за солнцем, что тысячелетиями стремится в бесконечные просторы вселенной, солнцем, которое вскипает адской бурей, солнцем, что готово сжечь к чёрту любого, кто полюбит его и захочет обнять. Неужели мы, человеческая раса, осознающая сие, погрязнет в цейтноте и потеряет возможность творить, увязнув в бесконечной работе по двенадцать часов в сутки? Нет!

— Нет! — прокричал Серёжка, резко поднимая пиво и проливая часть себе на колени.

— Да на уже своё пиво, Настя, — протянул мне баночку Андрей, — и замолчи уже, если менты тебя увидят, точно в психушку заберут. Я кстати, там три раза был.

— Когда это? — нахмурился Серёжка, отодвигаясь от Андрея.

— Когда жил с родителями. Они не впускали меня в дом, запрещали шариться по квартире. А я был маленький. Я мог часами пластинки перебирать или по отцовским вещам шароёбиться. Родители отправили меня на обследование в психушку. Три месяца пробыл там. Через месяц меня снова туда запихали. Потом ещё раз на месяц. Ничего у меня не нашли, конечно. Просто родителям надо было меня сбагрить.

— А что ты там делал? — спросил Серёжа.

— Хах… что делал? А что там делать можно? В потолок смотрел и думал. И, правда, чуть не спятил.

— Да уж, такие у нас психушки… — покачал головой Серёжа.

— Летов множество своих песен создал в психушке. Он говорил, что если б не стихи, он бы помер или точно спятил, — сказала я, усаживаясь на лавочку.

— Да оно и видно, что Летов сидел в психбольнице! — заявил Серёжа и пропел, — пластмассовый мир победил, сапог оказался сильней, Мак Бук загорелся и сдох, а муха погасла на час.

— Серёга, — обратилась я к другу, — Летов, — это Малевич со своим «Чёрным квадратом», только в поэзии.

— Чем вообще знаменита картина «Черный квадрат»? Почему этот квадрат так известен? Это ж просто четыре угла, — поинтересовался Серёжка.

— Потому, что «Чёрный квадрат», — это идея. До Малевича никто не делал такого. И вот художник показал, что искусство зависит от интерпретации и может быть разным. То есть, ты напишешь прекрасную картину, но её не рассмотрят таковой, поставят в ряд с просто хорошими или даже посредственными. Создашь картину в другой раз, и какой-нибудь критик напишет, что в красных мазках есть высший смысл и это переворот в искусстве. Разразится дискуссия, нагрянут приглашения на выставки, и ты станешь знаменитым. В Черном квадрате можно найти множество смыслов. Как и вот в этом бычке, — подняла я затухшую сигарету.

— А Летов…. У него есть годнота, — сказал Андрей, — «Сибирский Мастурбатор» ещё послушайте.

— Колхозный панк, — оценила я, — к чёрту русский рок. Я разочарована. У Цоя песни простые, есть интересные образы, к примеру…. Про то, что горелка газа похожа на василек, или как-то так. У Наив тексты плоские, музыка однотипная, никакого распева. У Кипелова хоть голос интересный, мелодичность есть. Стихи тоже просты. Отто Дикс вообще так себе. Только атмосфера готики и тёмной такой, тяжёлой электронной музыки хороша. А так - о чём поёт? Сам хоть понимает, интересно? А Юра Хой вообще побил все рекорды плоского плохо связанного текста, его пародии на стихи - как кирпичные дома с очень плохой кладкой, а напевы точь-в-точь шансон. Хотя, в отличие от многих исполнителей, тексты Юры понятны слушателю, в чём-то даже интересны, подправлены деталями. К примеру, как они с подругой бинт смочили в отваре мака и курили. Земфира мне нравится. Это её: «Я люблю твои запутанные волосы, я позвоню тебе, ещё раз помолчим…» или: «Песен ещё ненаписанных сколько? Скажи, кукушка, пропой!». Это мне нравится ещё, как его, ну? Кто спел «Связанные одной цепью?» А, вспомнила — Наутилус Помпилус. Песня про то, как парень потерял девушку. Она умерла в пожаре. «Пьяный врач мне сказал - тебя больше нет, пожарный выдал мне справку, что дом твой сгорел… но я хочу быть с тобой! Я хочу быть с тобой! Я так хочу быть с тобой! И я буду с тобой!» ДДТ тоже ничего так. Пара-тройка песен.

— ДДТ? Фу-у-у-у-у, — старческие песни какие-то слушаешь, — посмотрел на меня Серёжка.

— Да там реально есть классные строки! — воскликнула я, — «На столе цветы — на душе война», песня «На небе вороны»…

— Да ну тебя, — махнул рукой Серёжка, — а в той песне «Я хочу быть с тобой» девушка не умирала в пожаре, вообще, по-моему, там не говорится о том, как именно она умерла.

— Это намёк, и в этом суть - зачем прямо так говорить? Ты помнишь песню, которая тебе ещё нравилась давным-давно? Когда мы мелкие с тобой ещё были? — обратилась я к Серёже, — песня «Запой»… там поётся как-то так: «Тара-тара-та… непослушные ноги, это снова запой, я иду по дороге, в грязи по колено…»

— И снова сделав ошибку, я выпиваю бутылку, и снова вместо квартиры я возвращаюсь в подвал, — добавил Серёжка.

— Вы идиоты, песня называется «Протест», — хмыкнул Андрей.

— Как гру-у-у-убо, — простонал Серёжка, — ты вот можешь быть культурнее? Что ты такой грубый всегда? С Настькой вы до синяков дерётесь просто потому, что делать вечером нечего, ты колотишь её, а она тебя и оба смеётесь - ну как так? Матом постоянно сыплешь…

— А ты детей плодишь, — напомнил Андрей, — ладно, Сереж, поднял Андрей пиво, — давай, воспитай из него человека и сделай всё, чтоб он тебя не угробил. Мы ударили банками пива и довольно закурили.

— Я про песню ещё не досказала, — опомнилась я, — «Протест» написала Янка Дягилева, знаешь такую?

— Не-а, — ответил Серёжка.

— У неё прекраснейший, нежный и звонкий голос! Это подруга Летова. Сама Янка играла на гитаре, написала много классных песен, выступала с ними на концертах, и, вроде как мутила с Летовым. В двадцать четыре, по-моему, года она умерла. Не понятно, сама утонула, или ей помогли. Есть у Янки такие душещипательные задушевые песни, хорошие строки. Её распевы такие тоскливые, такие безумные, голоса краше я не слышала. О, Афродита, как я восхищена! Послушай обязательно. Ещё бы посоветовала Кукрыниксы и вообще многие песни на стихи Есенина. Этот его: «Шум и гам в этом логове жутком! И всю ночь напролёт до зари… я читаю стихи проституткам… и с бандюгами жарю спирт»!

— Хороший поэт, — согласился Андрей.

— Мне родители раньше запрещали его читать, — сказала я.

— Почему? — удивился Андрей.

— Отец говорил, что поэты развратники, а конкретно Есенин ушёл от бога и впал в уныние. Вообще, дома табу на многие книги были. На фантастику и фэнтези. Но это только стимулировало меня. Я оставалась в библиотеке часа на четыре, чтоб почитать там, таскала с собой книги в школу, дома прятала. Уезжала в Гусь, к бабушке и Анатоливанычу, деду - это по отцовской линии, — сказала я Андрею, — они уже давно умерли. В Гусе я читала книги всё лето. Три занятия было у меня: гулять, читать и рисовать. Чтение уже перерастало в болезнь какую-то, в наркотик. А потом поступила в универ и начала больше научную литературу читать. Но почитывала и художественную. У меня крыша ехала от Гофмана, от «Песочного человека». От Венечки Ерофеева - он сумасшедший! Башню мне срывали Стругацкие, в своих «Трудно быть богом» и «Понедельник начинается в субботу». Лет в пятнадцать я прочла про Дориана Грея. Даже фильм есть такой, смотрели? Ну, по книге Уальда «Портрет Дориана Грея»? Эта философия эгоцентризма прям проникла в меня. Я курю, потому, что это удовольствие, которое можно купить за деньги…

— Вредно, Настюш. — сказал пьяный Серёжка.

— То, что нас не убивает… — усмехнулась я.

— Делает нас сильнее.

— А вот и нет, — возразила я, — то, что нас не убивает, прикончит чуть позже.

Я, уже порядком надравшись, обняла Андрея и сказала ему:

— Я так жалею, что обижала бабушку. Я не знала, что она больна. У неё рак груди был, но я - то откуда знала, что ей тяжело? Я заставляла её ходить со мной в библиотеку, гулять, убегала от неё, и она в полуобмороке искала меня по всему городу…. А потом однажды она умерла. И только тогда я осознала, что была просто тупой идиоткой!

— Перестань, Насть, — погладил меня по плечу Серёжка, — ты ж не знала.

— В том то и дело, дети тупы, неблагодарны… и никогда не знаешь, насколько тебе тот или иной человек дорог до тех пор, пока он тебя не покинет, — покачала головой я, — ладно, пора расходиться. Серёж, у тебя выходной же завтра? Поехали к нам в хостел?

— Да, Серёг, тебе место оплатим, — оживился Андрей.

— Не могу, ребят, подруга обидится. Я и так с вами сколько просидел!

— Подкаблучник, — фыркнул Андрей.

— Да на себя посмотрите, ребят, — встал в защиту Серёжка, — вы всё время вместе, друг без друга никуда не ходите.

— Да как это? Настя бы меня отпустила, я тоже ничего против не имею, если б она ушла куда-нибудь. А вместе мы держимся потому, что нам интересно так. Мы друзья, понимаешь? Самые настоящие.

— Хорошо, — сжал губы Серёжа, — давайте вы у меня останетесь? Я вам кровать выделю, завтра чай попьём, и поедете за вещами, а потом квартиру будете искать.

— Ребёнок твой будет орать, — сказал Андрей, — не вариант у тебя оставаться.

— Ну, я не могу её одну бросить. Не могу с вами поехать. А вы не можете со мной остаться. А то бы посидели ещё тут, да пошли спать. Пива три банки не открытых. Чипсы я из дома принесу.

— Насть? — посмотрел на меня Андрей.

— Я не знаю, Андрюх, как тебе самому удобно?

— Можно и правда у Серёжки переночевать, но номер уже оплачен.

— Ой, хрен с вашим номером, — махнул рукой Серёга.

— А дитятко твоё орать будет? И места у тебя мало, — сказала я.

— Ах вот Насть ты как с родственниками! Не виделись столько, а ты и переночевать не хочешь разок! — обиженно воскликнул Серёжа,

— Ты пытаешься мной манипулировать! — возмутилась я.

— Да, пытаюсь, — согласился Серёжа.

— Постоянно пытался. И Андрея ты со мной познакомил! И поощрял всё, что…

— А тебе не нравится? — взвился Серёжка, — ты вообще меня тут бросила!

— Не надо тут, — нахмурился Андрей, — мы тебя сколько раз в Питер звали, а?

— А как я мог приехать, если у меня тут мать больная и отец частенько пьёт?

— Хватит уже зависеть от своей семьи, — жёстко заявил Андрей, — семья всегда будет тянуть тебя на дно. А ты вынужден пахать ради них, никуда не сможешь поехать. Семья - это дохлый гусь на твоей шее.

— Так, ну всё, — встала я, примирительно разведя руки в стороны ладонями вверх, — пока остаёмся у Серёжки. Есть возражения?

— Нет, конечно, — с язвительной улыбкой ответил Серёжа, подняв глаза на Андрея.

— Нет, — со вздохом ответил Андрей, косо посматривая на Серёгу, давая понять, что разговор ещё не закончен.

Серёжа уложил нас на узкое раздвижное кресло, а сам прилёг к спящей подруге. Ребёнок тоже спал. Мы с Андреем легли, включили видео с приколами про котов и тихо посмеивались над шерстяными. Серёжка уже храпел.

— Надо б покурить на сон, — предложила я Андрею, — да и спать уже.

— Может, слиняем? — посмотрел на меня Андрей.

— Это можно, — согласилась я, обернувшись на спящего Серёжку.

— Мы вышли в коридор, отошли к общему на этаж туалету и закурили.

— Боже, какая у вас прекрасная талия, — сказала я, проведя рукой по боку Андрея, — какой ты вообще красивый и умный, о боги… Ох, ладно, поехали в хостел, пока Серёжка уснул. Он не обидится. Скажем, что было тесно на кресле.

— Давай, — обрадовался Андрей.

Мы вызвали такси, забрали вещи, почти бесшумно закрыли за собой дверь и начали спускаться к выходу из общаги Серёги.

— Вон видишь комнату, где нет двери? — кивнула я Андрею, — там алкашка живёт. Она иногда засыпает с сигаретой, и чтоб её спасти, уже раза три на моей памяти били стекло и выламывали дверь…

— Поэтому она прикрывает вход в свою берлоги просто простынёй, — усмехнулся Андрей, подошёл ко входу и приподнял краешек простыни, — ну и бардак тут и вонь, как будто кто-то умер.

— Пойдём. Не думаю, что этой алкашке долго осталось. Либо сопьётся, либо её убьёт кто-нибудь из её вечно бухих любовников.

Глава 10. 3,141здец

Часть X

3,141здец

— Как ваша квартира поживает? — донёсся язвительный голос Серёжки из трубки.

Я, протирая заспанные глаза, посмотрела в сторону: рядом сопел Андрей, и тихо встала с постели.

— Салют… сколько сейчас времени? — шёпотом сказала я в динамик.

— Двенадцать, — ответил Серёжка, — почему ушли вчера?

— Ты всё равно спал уже. Нам было неудобно на твоём диванчике.

— Ах вот ты как! Ну ладно, припомню тебе как-нибудь ещё… ладно, находите себе квартиру и приходите вечером в гости.

Андрей лениво потянулся в кровати.

— Что? Сколько времени? — зевая, спросил он.

— Андрей сказал, что двенадцать.

— Он не обиделся?

— Да не-е-е, всё в порядке. В гости зовёт, как с хатой разберёмся.

— Да, надо поискать по объявлениям, — ответил Андрей.

— Пойду закажу завтрак, окей?

— Давай, Насть.

Мы сели в небольшой, ухоженной, белой столовой хостела. Нам принесли кофе, жареный бекон и пару тостов с маслом.

— Я буду только кофе и много шоколада, а ты позавтракай, ты ж любишь набивать желудок по утрам, — посмеялась я над другом.

— А ты чего?

— Терпеть не переношу есть перед тем, как ехать куда-нибудь или работать. Обед - с превеликим удовольствием, а на завтрак только кофе. Иначе потом захочется прилечь в кровать. Лучший обед - это борщ с мясом, котлетки какие-нибудь, блины, а ужин - пицца с тёмным пивом и чипсы. Сейчас бы неплохо горького шоколада к кофе.

— Тут его нет. Но можно взять «Сникерс».

— Проклятье, «Марса» нет, — воскликнула я, посмотрев на небольшую витрину со вкусностями для посетителей - А «Сникерс» с орехами. Добавить в шоколад орехи, значит испортить шоколад. Придётся брать «Сникерс». Ты нашёл что по квартирам, пока я заказывала еду?

— Да, мы через час едем смотреть однокомнатную за девять косарей в месяц.

— Молодец, — похвалила я друга.

Хозяйка квартиры оказалась пожилой женщиной довольно милой наружности, хозяйственной, деловой и шустрой. На ней шевелилось от сквозняка пёстрое платье. Мы составили договор аренды, и, пока Андрей разгружал вещи, хозяйка отвела меня в сторону и предупредила:

— Ты следи за квартирой, унитаз чисть или своего заставляй. Не полагайся на мужчин, они обычно пофигисты.

— Пофигист человек или нет, — от воспитания ж зависит, — усмехнулась я.

— Ха-ха, — рассмеялась хозяйка, — мужчины не моют за собой посуду, не стирают носки, не любят работать. Ой, девочка, одни проблемы от них.

— Вот как? — улыбнулась я, — не волнуйтесь, с квартирой всё в порядке будет. Андрей и посуду, и унитаз помоет, его приучать не надо, он же не собака.

— Ну и замечательно! — улыбнулась хозяйка, — наверное, только мне всякие чуханы попадались. Никогда не доверяю мужикам. И ты лучше не доверяй.

— Да перестаньте, — рассмеялась я, — Андрей не мужик. Он человек. Образованный и интересный человек. Всё будет в порядке.

Так мы устроились в очередной съёмной квартире. Может, мы проживём в ней год, может, два, а потом накопим денег и свалим в Европу. Неприкаянность и бездорожье - они в груди. Когда претит обывательство, не хочется долго засиживаться на одном месте. А может, нам удастся купить частный дом в этом городе, отстроить гараж, и мотаться по миру, путешествовать. Хоть будет, куда возвращаться. Важно сохранять этот баланс: покой и тишина не должны перетекать в скуку и цейтнот, а путешествия в беспробудные, бесцельные, тоскливые и бесполезные шатания.

Вымыли полы, распаковали вещи, приобрели в супермаркете сковородку и кастрюлю, несколько футболок и пару штанов. Одежда изнашивается быстро, когда путешествуешь автостопом.

Вечером мы уже сидели с Серёжкой на том же месте, что и вчера.

— Расскажи-ка, что делал в Омске, — спросил Серёжка, — не только ж работал на точке?

— Термит мы делали, бомбочки из серы, из пороха, стекло плавили в микроволновке… — ответил Андрей, — много чего. Не очень у меня получается рассказывать, когда спрашивают так.

— Как? — саркастично поинтересовался Серёжка.

— Вот так, в лоб. Я как-то делал одну штуку, лампу что ли.

— Ну-ка, ну-ка? — наклонил голову Серёжа в сторону Андрея, закинул ногу на ногу и подпёр подбородок ладонью, — я вас внимательно слушаю.

— Хватит злиться, Серёжа, мы не остались ночевать у тебя потому, что места мало.

— Да я понял-понял, — вздохнул Серёжка.

— Знаешь, как реагируют пары ацетона с вольфрамовой спиралью? — начала я.

Серёжка покачал головой.

— Берёшь стеклянную баночку, сверлишь в ней дырки: снизу три-четыре, сверху симметрично и по бокам. На дно опускаешь вату, хорошо смоченную в ацетоне. На вату ставишь самодельную пирамидку с прикреплёнными вольфрамовыми спиралями, подаёшь на спирали двести двадцать, они мгновенно накаляются, вырубаешь электричество, но спирали продолжают оставаться раскалёнными, — рассказал Андрей.

— Тебе надо уже патенты брать, — предложил Серёжа.

— Да кто купит-то? Я кучу всего такого вот по мелочи собирал, и не я первый, и таких изобретателей, как я, полно по стране.

— Неправда, — ответил Серёжа, — ни про одного не слышал.

— Не в тех кругах вращаешься, — усмехнулся Андрей.

— Я тут вспоминала историю, которую ты мне лет восемь назад рассказывал, — обратилась я к Серёжке, — в памяти иногда всплывают какие-то сюжеты и мысли, очень-очень давние образы. Вспомнишь ни с того ни с сего, а потом нарочно прокручиваешь в голове, и переживаешь много раз заново. Про летающую тарелку. Кстати, чем чаще ты вспоминаешь какое-то событие, тем меньше в нём остаётся правды, ведь ты как бы заново его переживаешь, наполняя новым опытом, эмоциональным состоянием, допридумываешь детали.

— О, время охуительных историй, — потёр ладони Андрей, — наш Серёжка верит в гуманоидов!

— Мы не можем отрицать, равно, как и утверждать, что внеземные цивилизации существуют, — заметила я, — но в случае Серёги, — это всего лишь больное воображение. Больное воображение - это у нас семейное.

— Будешь думать об инопланетянах, они и правда рано или поздно к тебе прилетят, — добавил Андрей, — однажды твои мозги сгенерируют гуманоида, и ты обоссышься от страха.

— Я видел летающую тарелку, — невозмутимым голосом заявил Андрей. Мы сидели с другом вечером за домами, в конце города. Впереди нас располагался небольшой земляной вал, заросший кустами и деревьями. Мы сидели и болтали, как вдруг услышали прям такой сильный звук, похожий на очень низко летящий огромный вертолёт. А потом увидели, как из-за вала поднялась реальная летающая тарелка, светящаяся всеми цветами и, сквозь ветки, было видно, как она полетела в нашу сторону. Мы сиганули оттуда, только пятки сверкали.

— Может, это был вертолёт? — предположил Андрей.

— Я тоже видела летающую тарелку, — улыбнулась я. Андрей и Серёжка удивлённо посмотрели в мою сторону, — ночью вышла покурить на балкон девятого этажа. Смотрю: в облаках сверкает что-то розовое, по кругу так, словно фонарики на космическом аппарате. Точь-в-точь. Мой скептицизм минут на пять в пятки ушёл вместе с сердцем. А потом, на следующий день, сходив в примерное место появления тарелки, я увидела, что за домами есть торговый центр, вероятно, запускающий по ночам резкую и яркую рекламу. А поскольку облака были низко, реклама отражалась от них. На следующую ночь я снова увидела отражение рекламы в небе. Такая вот тарелочка. Ты уверен, что твоя тарелка не вертолёт или что-то другое?

— Не знаю, я ещё мелким относительно был. Но существуют же какие-то странные вещи, которые приписывают инопланетянам? Во-о-от! — вспомнил Серёжка, — круги на полях.

— О-о-о-о-о, — простонал Андрей, — давно всем известно, что рисуют кругообразные рисунки специально, как граффити. Для этого есть оборудование. Ночью у поля собирается команда, они приносят верёвки и палки, которыми сминают кукурузу или пшеницу для создания гармоничного этюда.

— Ну не факт. Может, первый рисунок сделали гуманоиды, а люди стали за ними повторять! — возмутился Серёжка, — нет доказательств, что все рисунки на полях были сделаны людьми.

— Ну, это, да, — заметила я, — но нет ни одного доказательства внеземного разума, Серёжа, так что нет смысла верить во всякую чушь. Я вот, допустим, с трудом в существование Аргентины верю, потому, что никогда там не была. Только по телеку, в учебниках или на картах видела. Роза чёрная или красная, когда я на неё не смотрю? Красная роза в темноте красная или серая?

— Какие-то глупые вопросы, — нахмурился Андрей, — если ты знаешь, что роза красная, то она всегда для тебя будет красной, темно в комнате или нет, смотришь на розу или на небо.

— Но если я смотрю на красную розу и в темноте вижу, что она серая?

— Ты ведь знаешь, что она красная? — подключился к спору Серёжа.

— Но могу ли я быть уверенна в том, что цвет розы не изменился? То есть, обычно, он не меняется, но что мешает ему измениться вследствие влияния на него каких-либо ещё не открытых законов природы? Или, скажем, могу ли я быть уверенна в том, что мне изначально не показалось, что роза красная?

— Однозначного ответа на вопрос, получается, нет? Ты это хочешь сказать? — спросил Андрей.

— Нигде в мире нет однозначностей, всё относительно, я уже сто сорок восьмой раз говорю об этом. Понимаешь, для Серёжи могут существовать инопланетяне, если он будет в них верить. Мало того, рано или поздно он увидит что-нибудь вроде низко летящего вертолёта и будет серьёзно считать, что видел гуманоидов. В некотором смысле, он действительно их встретит. У него свой миф.

— Это как понять? — спросил Серёжка.

— Это все твои личные «да» и «нет», мировоззрение и отношение к вещам. Не о мифологии говорю. А о мифе. Твоём личном, понимаешь? У тебя есть представление о том, кто такие святые, о том, что такое чудо, каков смысл жизни и так далее. Только приложив огромное усилие, у тебя может получиться выбраться из своего мифа. Поменять мировоззрение. А ещё лучше, сделать его динамичным, постоянно меняющимся.

— Но мировоззрение это не есть ли что-то устойчивое? — возразил Серёжка.

— Не всегда. У кого как, то есть. Мировоззрение как научная парадигма. Есть определённая схема бытия, но, на протяжении жизни, попадаются вопросы, на которые схема ответы сначала даёт с трудом, а потом и вовсе не даёт. Вопросы копятся, как снег на крыше. Вес этого снега переваливает за десять тонн, и рушится вниз, унося за собой крышу. И твоя крыша едет. Наступает, как я называю, экзистенциальный кризис. И если успешно справишься с ним, и поставишь новую крышу, не забудешь усовершенствовать её так, чтоб снег уже не мог столь навредить, получишь мировоззрение уровня два. Через какое-то время случится землетрясение. Рухнет фундамент. Снова отстроишь, если сил хватит. Мировоззрение уровня три. Это и есть развитие. Миропознанием и самопознанием движет боль. К слову о красной розе. Вопрос неоднозначности и парадокса раскрыт в стихах Введенского, кто читал?

Серёжка и Андрей покачали головами.

— «Я сидел, и я пошёл, как растение на стол… На собранье мировое насекомых и наук», или «Повернулся боком конь, я взглянул в его ладонь» или «Дверь открылась, входит гость, боль мою пронзила кость». Мрачновато и весело, не правда ли? Немного иначе у Рембо. Он был мастером переселения. У него есть стих «Пьяный корабль», в котором тот ведёт повествование от лица корабля, скитающегося по морю.

— Тебя послушаешь, — так поэзия прям что-то такое, — Серёжка развёл руками, — божественное. Будто она всю вселенную охватывает.

— Каждый волен служить своему богу, — пожала плечами я.

— Так, Настюш, — обратился ко мне Серёжка, сменив тему, — поедешь в Гусь через пару дней?

— У тебя будут выходные? — удивился Андрей.

— Там сотрудница новая на точке, в качестве администратора будет работать. Так что у меня через два дня опять выходные.

— Да можно, — ответила я, — как тебе идея, Андрюх, купить машину к этому времени? Какой-нибудь зачуханный ВАЗ?

— А ты другого не найдёшь, — злорадно засмеялся Андрей, — ВАЗы гниют насквозь после нескольких лет эксплуатации. И дело не в дорогах даже, и не в долбанных реактивах. Всякие американцы типа Доджей и Крайслеров, японцы, к примеру, старые Тойоты и немцы вроде Фольксваген Гольф восьмидесятых, сука, годов! - не настолько гнилые, как отечественный ширпотреб. Сейчас не только с автопромом такая беда. Любую отечественную бытовую технику возьми - сделано на отъебись. В Калининграде технику делают хуже, чем в Китае, я как-то говорил тебе уже об этом. А ВАЗ можно взять. Так, погонять. Лишь бы днище не отвалилось. Полгода, может, прокатает, как девятка. Надеюсь, не составит труда его оформить. И вместе тогда на машине в Гусь рванём.

— Какие вазы? — спросил Серёжка, прищурившись, — они ж стеклянные или керамические, как на хрустальном заводе в Гусе.

— У этого завода только несколько цехов работает, — ответила я, — удивительно, что они там ещё что-то производят.

— Капитализм заел страну, — хлопнул Андрей себя по коленке, — государство вообще спятило. Оно только узаконивает воровство, убийство, наебательство.

— Да, есть такое, — откликнулась я, — наш народ достоин именно этого государства. Люди не шибко добры. Практически любой обыватель с удовольствием обчистит тебя, дай ему шанс, а сделай насилие безнаказанным, тебя убьют. И не удивительно, что чиновники воруют, а государство, как и РПЦ, призывают солдат убивать направо и налево, именуя убийство защитой родины. Но у нас нет выхода. Общество может, и понимает, что государство есть зло, но люди не способны жить без государства. Кто будет организовывать тот же ремонт дорог, систему образования, работу РЖД и так далее? Тем более, пока мир разделён на государства, необходимо иметь собственные границы, и убивать во имя родины. Если б любой из нас дорвался до власти, наверняка стал бы коррупционером.

— Согласен, кстати, — сказал Андрей, — если б я зарабатывал двести тысяч в месяц, со временем, возможно, мне стало б мало, и я б принялся искать способы заработать больше. А потом - предложат тебе взятку, и не откажешься, подумаешь: «Разве изменит ситуацию одна взятка? Даже если я откажусь, всё и будет идти своим чередом, воровать продолжат, и только я не получу денег, которые мне сейчас предлагают». Потом вольёшься во взяточничество, начнёшь брать взятки, как воду пить, как дышать. Хотя, может, я и не стал бы коррупционером, может, решился б играть в благородство или наоборот открыл бы кампанию против коррупционеров.

— Ага, — кивнул Серёжка, — кто б тебе дал? Тебя бы там убрали. Был человек, была проблема, нет человека, нет проблемы.

— Это тоже верно, — улыбнулся Андрей, — надо иметь хорошую защиту, если проворачиваешь проект против коррупции. Чтоб охрана ночевала и дневала у дома, в который возвращаешься после работы, чтоб охранники сопровождали от офиса и в него…

— Так что, Насть? — переспросил Серёжка, — едем в Гусь?

— Давай так. Завтра я покупаю машину косарей за пятьдесят, и мы едем. Не покупаю - не едем. Идёт? — протянула я руку Серёжке.

— Ну что ж, посмотрим, — пожал кончики моих пальцев Серёжа, — когда своих родственников в последний раз видела? Бабушку, деда, Ленку? А?

— Перестань, ещё повидаемся, — ответила я, — приеду.

— Надеюсь, надеюсь, — сказал Серёга.

Я резко вскочила с лавки, ухватила его за голову и начала теребить волосы. Серёжка тоже вскочил, и начал отпихивать меня в сторону. А потом сделал вид, что хочет укусить за ладонь.

— Ах ты! — возмутилась я, — сидеть, Бобик! Окстись! У нас начнётся новая жизнь, ты понимаешь? — кричала я, взяв Серёгу за грудки, — понимаешь? Мы теперь будем каждый день чудить!

— Упаси нас Майский Жук! — испугался Серёжка.

— Ну как новая жизнь, — заметил Андрей, — я найду работу, Настя тоже делом займётся, будет писать свои штуки, по выходным болтаться с тобой по барам. Жизнь просто вернётся в прежнее русло.

— Нет, когда жизнь моя в прежнем русле протекала, у меня тебя не было, — обратилась я к Андрею, — теперь мне живётся гораздо интереснее. И вообще хочется жить и смотреть на листья, небо, людей, обливаться любовью, Большой Вселенской. Не смотря на то, что бытие меня не устраивает в принципе, оно поражает непонятностью, неизвестностью и бессмысленностью всякого живого существа, я хочу жить просто так. Не из-за чего-то, а просто жить. Жить и писать её, жись. Жизь. Житуху. Бытие, короче говоря. Гедонизм пока лучшее, что вижу.

— Твоя мамка, — посмотрел на меня Серёжка, — кстати, знает, что ты приехала.

— Серёг, — отмахнулся Андрей, — Настины родители не станут больше иметь с ней дел. В их понимании она тупая баба. Бабам в православии запрещено иметь своё мнение, они обязаны только лизать подошвы кому надо, носить платья, работать инкубаторами и готовить. Христианство - идеология рабов.

— Не, Андрей, не так всё, — сказала я, покачав головой, — мне всё равно, что обо мне думают родители. Я скучаю по ним и хотела б их видеть. Мне всё равно, за кого они меня принимают. За придурка, умалишенную, бесноватую, за безграмотную идиотку, которая прочла «Библию» и решила, что «Гарри Поттер», «Властелин Колец» и «Звездные Войны» - фантастика куда круче.

— Мама и отец любят тебя, — сказал Серёжка, — и скучают. Но нужны десятилетия, чтоб вы снова начали общаться.

Мы разошлись по домам на хороших нотах. Мир прекрасен, счастье ощущалось как никогда. Андрей начистил картофеля, порезал его соломкой и зажарил во фритюрнице. Квартира пропиталась запахом рафинированного масла и жареного картофеля. Поужинав, мы уснули глубоким сном. Серёжка, в пяти километров от нас, обнял свою подругу и упал головой в подушку.

Я проснулась, когда часы показывали двенадцать часов шестнадцать минут. Андрей спал, скинув простынь, которой укрывался. Взяла телефон. Три непринятых. О, я помнила этот номер. Только свой, Андрея и его. Слишком созвучные цифры. Звонила мамка. Она мне два года уже не звонила. Вообще, её звонок насторожил меня, просто так звонить она б не стала. Я взяла телефон и вышла на балкон, чтоб не разбудить Андрея. Завтра предстоит день поисков адекватной машины, которая будет способна довести нас до Гуся и катать ещё как минимум год. Я вышла на балкон и стала набирать номер мамы, чтоб перезвонить. Мы же где-то два года не разговаривали! С чего б она мне вдруг позвонила? Ошиблась, что ли? В этот момент телефон завибрировал - пришло смс сообщение. От Ленки. Содержание было следующим: «Серёжка умер». Я глубоко вдохнула и набрала номер Ленки. Вышла в кухню. Гудки. Всё как обычно, я просто звоню Ленке, и ничего более. Всё, как всегда. Лена взяла трубку и слёзным подавленным голосом сказала:

— Насть, Серёжа умер.

— Кто? — переспросила я

— Серёжа, Насть, Серёжа умер.

— Что? — переспросила я упавшим голосом — Как?

— В пожаре. Задохнулся, — ответила Лена, — сможешь приехать? Надо помочь.

И вот начиная с этого момента, я не помню практически ничего, кусками и очень смутно. Передо мной возникла стена мглы.

Надо было перевести какую-то мебель к нам в квартиру и в ближайшее время продать. Пришлось брать машину в прокат. Снова девятку. Натуральная гниль. Самая дурная машина из всех. Она не слушалась меня. Но это пустяки.

Серёжка умер. Шта мля? Выяснилось, что та самая, чёрт её дери, алкашка подожгла бычком первый этаж здания.

Дым повалил из окон. Серёга, испуганный, вскочил с постели и велел своей подруге одевать ребёнка и собирать документы. Когда Серёжа открыл дверь в коридор, его встретило полотно чёрного дыма. Ориентироваться было невозможно. Тогда он схватил ребёнка в одну руку, девушку взял другой рукой и потащил на ощупь к окну. Дым мешал дышать. Серёжка дотащил семейство до окна, которое девушка благополучно открыла, упал на кафель, по пути сломав себе нос о какой-то ящик, и сдавленно попросил о помощи. Девушка, управляемая безумием паники, взяла ребёнка и выпрыгнула в окно. Она, как и многие матери, ставила своего ребёнка выше возлюбленного.

С социальной точки зрения, взрослая женщина или мужчина не могут быть полезнее, чем хоть сотня, тысяча детей. Взрослый человек способен внести вклад в развитие человечества как вида, а ребёнок может только орать, спать, есть и испражняться. Наверное, из Штатов пришла идея - спаси жизни детей, жертвуя своей. Да фишка не в численности же, а в качестве!

Девушка, с ребёнком на руках, устремилась по снегу босиком. Её подруга с первого этажа позвала испуганную молодую мать в машину, в то время как пожарные затушили очаг возгорания и эвакуировали пострадавших. Девушка просидела с подругой минут двадцать, упустив драгоценное время для спасения Серёжки. Все эти минуты он лежал на кафеле.

Первые несколько минут одолевал животный страх: было невозможно дышать. Ещё через минуту он уснул, и через ещё пять мозг необратимо повредился от недостатка кислорода. Ещё через минуту - полторы, он был мёртв. Девушка думала, что Серёжка весь такой из себя всесильный и сможет спастись. Боги, боги, боги! А он вспомнил перед тьмой о том, что я сказала ему недавно: «Лермонтов умер в двадцать восемь? А что сделал ты?».

Пресса сочла Серёжу героем, который пожертвовал жизнью ради спасения сына и жены. Через два месяца девушка уже спала с другим, впрочем, я отчасти понимаю её и не возьмусь судить. Кто-то, вроде меня, покончила бы с собой на её месте, предварительно сдав ребёнка куда-нибудь. А она всего лишь спала с кем-то там. Ладно.

Слабо помню, что на машине, взятой в аренду, каталась то в Гусь, то во Владимир, перевозя вещи, то по области, доставляя мебель покупателям. Но проданное не компенсировало материальные расходы на похороны.

Сын и подруга Серёжки переехали к Ленке. Девушка, по известной причине, не работала. Серёжка, в своей предсмертной суматохе, запихал себе в карман восемьдесят тысяч, которые благополучно вытащили в морге, и следствие оказалось бесполезно. Менты пожали плечами:

- На этом, как говорится, это… Наши полномочия… Это… Всё….

На похороны собралось много людей. Друзья и знакомые. Труп не был похож на моего друга. Слабо помню в прощальном зале себя. Но я там присутствовала, ходила вокруг гроба кругами, в глазах то темнело, то прояснялось. Больше не помню ничего. А, снег ещё помню, холодно. Конечно, целовать тело я не стала. Конечно, мне было плевать на его могилу, размер памятника, оградки и прочую дичь. Всё кончено. Живые не могут причинить боль мёртвым, а мёртвые всегда причиняют больживым. Надо было просто сжечь тело, а не устраивать мракобесие со священниками, церемониями, цветочками и так далее.

Глава 11. Мыш

Часть XI

Мыш

До знакомства с Андреем у меня каждый день умирала собака. В пробуждение, практически каждое, с самого первого момента, как только мозг выходил из состояния сна, подыхала любимая псина (у меня никогда не было собаки). И не важно запланирована ли на вечер гулянка или поход в лес на трое суток, или день обещает быть «бел как пробел».

Моя тоска имела оттенки брошености, оставлености, одиночности. Спросонья выходила на балкон или в коридор покурить, и тогда она, где-то на последнем сантиметре сигареты, перекатывалась в апатию. Голос разума уговаривал начать день: выпить кофе, одеться, пойти на лекции, в бар, прочитать книгу, поработать над стихами, поехать в гости, кого-нибудь пригласить к себе или, хотя бы, пройтись до магазина.

Тоска вжилась в меня. Она вплелась в разум, в хребет, распространилась как паутина по нервным клеткам. Стала врождённым инстинктом. Как дыхание. Сколько подохло собак - а пёс его знает. Много.

Появился Андрей - и моя тёмная подруга притихла и задумалась. Заходила, разумеется, раз пять - десять в месяц, но не давила, не паразитировала, мог случиться приступ, но проходил быстро и почти без последствий.

Сразу после пожара, тоска вернулась надолго. Кажется, началась конкретная дереализация. Собаки снова дохли каждый день, непрерывно. Я по горло завалена псами, дышать нечем.

Тёмная подруга принялась усердно разлагать меня изнутри, поедать, и не уходила к вечеру, только усиливаясь, она посылала в меня легионы своих свиней, зараженных бесами. И библейский Христос ничего не мог поделать. Он только пожимал плечами. «Ну, ладно, чел, — говорила я ему, — изгнал бесов из больного, а в свиней-то бесов - за что? Свиньи ведь живые. Не гуманно как-то. Зачем ты заставил броситься их в море? Зачем погнал их в меня?»

Через пару месяцев после пожара у нас в квартире появилась серо-белая крыса. Маленький такой детёныш, проживший от рождения месяц своего крысиного бытия в зоомагазине. А Серёге, наверное, было очень страшно. Так. Стоп. Мыш. Первые пару недель он боялся выходить из клетки. Как-то раз я оставила стакан с пивом на столе; рядом стояла открытая клетка с Мышем. Он уже мог выбраться на крышу своего домика, но спускаться вниз, в неизвестный мир - на плоскость лакированного кухонного стола, боялся. А тут вот, ни с того ни с сего, взял и спустился. И сразу сунул мягкую носопырку в моё пенистое чешское. Я, вернувшись, увидела, как Мыш стоял на задних лапках, передними обнимая стакан, и быстро-быстро теребил пивную гладь язычком. Маленький алкоголик. Он пристрастился к пиву. Вино и крепкие напитки не пил. А мы с Серёгой могли три литра вина за раз…. Так. Мой Мыш

Будучи пьян, он становился весёлым, бегал по клетке, тыкался в ладони мне или Андрею, щурился и попискивал от удовольствия. Через месяц - другой он бросил. Так я лишилась собутыльника.

Мыш быстро подрос, окреп, освоился по квартире, чудил, грыз провода, столы, ковёр, стены, рвал обои, ловил мотылей, залетающих на свет по ночам. Я приобрела шлейку. Мыш, когда мы собирались гулять, поначалу вопил, упираясь лапками в ошейник, обижался, убегал, прятался, притворялся мёртвым.

А Серёга меня вспоминал перед смертью? А вдруг приведения существуют? Может я смогу его найти в другом мире? Кто я, проклятье, где я? Часы тикают. Так. Мыш, мой Мыш.

Как я его приучила к шлейке? Каждый день играла с Мышем связкой голубиных перьев, затем гладила его, а потом протягивала шлейку. И он однажды дался. Потом он увидел небо, траву, муравьёв, асфальт, покатался со мной в машине, узнал, что существуют собаки, коты и голуби. Больше всего Мыш любил шариться по кустам, лужам, мять лапками хорошую, вонючую грязь. На улице он с превеликим удовольствием валялся белым пузом в самой чёрной слякоти, какую только мог найти, погружался с головой в какао пропахших бензином луж, но дома - боялся воды. Помыть Мыша - значит покрыться сыпью мелких царапин по локоть. Чтоб его не несли в ванную, Мыш притворялся мёртвым, а потом, поняв, что трюк не прокатывает, оказывал наиактивнейшее сопротивление со всей крысиной мочи.

Как он видит мир? Что в его голове? Интересно, он помнит, что его воспитывала мать - такая же серо-белая крыса? Он вообще помнит, что существуют крысы? Или он определяет себя как человека, только ещё не доросшего до полноценного размера? Или не определяет ни в какой мере, не рефлексирует вовсе и ни в какой мере? А Серёга умер, как Лермонтов, в двадцать восемь. Часы тикают. Надо вытащить батарейку. Мыш. Мой Мыш.

Мыш переворачивался на спину - так он просил, чтоб ему почесали пузо. Вёл себя как натуральная собака. А иногда гладился, лизался - как кот. Я даже не знаю, что он такое. Что за тайна в этом живом существе? Его суть не поймать словом «животное» или именем Мыш. На каком основании он такой живой, изменчивый, экспромтный, свободный, динамичный? Что в нём есть? А вот он тоже умрет скоро. А сколько там крысы живут? Три-пять годиков всего?

Мне похуй на патриархат, на то, что женщин, а значит и меня тут, в социальном бытии, ненавидят. Да пускай. Меня, так-то, особо никто не любил. А зимой у Серёги днюха. Я помню, что подарила ему на двадцатипятилетие абсент. С того момента и началось наше общее увлечение синьором Абсентиусом. Ах, да, были времена. У Ленки день рождение в тот же день. Я помню, как мы разлили по стопкам абсент, подожгли его. Мы с Серёжкой выпили залпом и расплылись в блаженных улыбках, а Ленка, впервые в жизни пробуя амброзию, набрала немного в рот и с криком выплюнула его на пол. Вот это было святотатством воистину.

В этот раз, в день его рождения, я, как всегда, проснулась с мыслью: а Серёги-то теперь больше нет, собрала ребят, наиболее знакомых с ним, Ленку, пригласила всех на кладбище. Мы купили торт и съели его у могилы. Самое эпичное празднование дня рождения. Это конец. Ангедония.

В начале пила успокоительные по рецепту. Но кто я, если вместо успокоительных не буду пить красное вино? Конечно ж буду. На таблетки тратятся деньги, плюс к этому, таблетки несовместимы с алкоголем. А он для меня важен, участвует в производстве эндорфинов. Мозг должен сам вырабатывать гормоны радости, когда то или иное дело успешно, но что остаётся, когда ничего не успешно? Только обманывать, пожалуй. Это есть способ жить дальше.

Если говорить о существовании, то, по моей старой концепции, оно распространяется на всё, что имеет свойство влиять на что-то. Если влияю на штору, значит, существую, если штора влияет на меня, значит, существует и она. Если изменю мнение человека, значит, существую.

Но фишка в том, что существование немыслимо без системы координат. Убери человека физически из мира, он не сможет передвигать стулья в комнате. Но он может, уже разложившись в земле, влиять на жизнь тех, кто любит его. Значит, для существования сознание и не нужно.

Получается, что мы с Серёжкой на равных, между нами нет разницы, что он в земле, что я над. Получается, что смерть - это ничего страшного, и даже если б мы не рождались - тоже ничего страшного б не произошло. То есть даже если б мы не существовали - ничего.

Всё это столь больно для осознания, что я с ума схожу. Не перестаю надеяться на продолжение после смерти. Не на ад или рай, а на что-то, хоть на что-то. Потому, что при таком раскладе, любви нет места. А Любовь, Большая Вселенская словно цемент всей материи. Это основа жизни на земле, это то, что даёт надежду это сама жизненная сила человека.

Накануне дня рождения Ленки и Серёжки, парализованная бабушка, мать моего уже покойного дяди, увидела странную вещь. Ей не говорили о смерти сына - в её плачевном состоянии вероятнее всего такая информация доведёт до инфаркта, а затем смерти. Бабушке сказали, что Серёжка рванул в Москву на заработки и вернётся не скоро. Утро было привычным. Дед сидел у окна и смотрел телевизор, Ленка делала молочный коктейль для детей. И тут бабушка замычала самым громким голосом, на какой была способна. Она встала, хоть ходила только при помощи Ленки или деда, самостоятельно добралась до окна, хватаясь за стены, и стала хватать воздух. Ленка испугалась, дед вскочил с кресла. Бабушка кричала и показывала пальцем Ленке. Та испуганно побежала за листочком. Бабушка нервно написала, закапав лист слезами и размазав чернила: «Почему я не могу взять за руку Серёжку? Почему вы не сказали мне, что он приехал погостить?» Ленка задрожала:

— Я его не вижу, мама.

— И я не вижу, мать, ты что? — удивился дед.

Бабушка схватила ручку и написала снова: «Серёжка что, болеет? Почему он такой синий?»

Никто не сказал и не скажет бабушке, что Серёжки больше нет. Она до сих пор ждёт его из Москвы.

Андрей постоянно был рядом. Мы не разлучались. Было страшно. Всегда.

Когда я снова научилась немного воспринимать вещи, тоска сгладилась, я сразу же села на старый кухонный стул, и написала всё это, что б как-то избавится от тьмы и вернуть свою Большую Вселенскую Любовь. Мыш сидел то на моём плече, то на коленях, то резвился где-то по квартире, строя себе очередное гнездо из перчаток, шарфов и свитеров, которые вытаскивал из шкафа, пока я писала. Это сукин сын сгрыз всё вокруг. Вся одежда пришла в негодность. А ещё - шторы, касавшиеся пола. Я - одиноко одинокая одиночка. Серёга был бы первым, кому я дала б почитать это.