Олли на кирпиче (Aug 2020)

0. Дело жизни

За современным поколением, как и за сотнями предыдущих, можно заметить одну интересную особенность. Люди редко остаются в той стезе, которую они выбрали, если есть возможность изменить направление работы или увлечения. В большинстве своем люди любят пробовать что-то новое. Если же долг не позволяет менять направление жизни, тогда уж ничего не поделаешь. Но покуда остается место для разбега или поворота – особенно до наступления четверти века у человека – он зачастую будет пробовать себя везде, искать самого себя. Это легко благодаря сегодняшнему веку победившей глобализации. И это правильно, это логично и обоснованно – ведь человеку нужно понять, с чем и для чего, с кем и для кого он проживет эту жизнь. Бывает, что такое метание впоследствии оставляет человека ни с чем. Но если на минуту представить, что человек перепробует все занятия и найдет наиболее ему подходящее – блажен тот человек, устаканившись в свой стезе, он начнет жить в духе своего видения. И жаль мне того человека, который слишком увлечется, пробуя все подряд, и, в конце концов, останется ни с чем, кроме висящих на нем цепями незаконченных, коротких увлечений.

Однако в мире есть примеры безупречного мастерства, когда человек, едва коснувшись занятия, понимает – это то, чем он хотел бы и будет заниматься всю оставшуюся жизнь. Этих примеров история знает немало. Примеров, когда человек, наметивши свою стезю, полностью в нее погружается. Однако, для этого всегда требуется принятие себя. Именно этой цели служат всевозможные гороскопы, которые люди читают с целью найти в них отражение. А уж найдя, они принимают себя, принимают все то, что говорится под тем или иным знаком зодиака. Это легкий путь, но есть путь куда более тяжелый и, как следствие, более интересный.

Этот путь, путь исследователя собственной жизни, подразумевает одиссею под парусом судьбы через океан нашего мира. И все, что будет обретено там, в пути, все пойдет на пользу человеку, ничто не пропадет зря. Мир – единственное, а поэтому лучшее, поле для исследований. Все здесь ученики, все учителя. Проходя по пути исследователя собственной жизни, человек пробует себя то там, то сям, в итоге – в идеале, разумеется – находя то, чем хотел бы заниматься до скончания времен. Это хорошо. Неудачные примеры вы можете наблюдать на серых лицах Города.

Рано утром Леон и Мастер Доски вышли на пустые улицы. Скейты висели в специальных сумках за их спинами, как мечи самураев, готовые к бою. Ветер подметал золото листьев, размечая путь двум бродягам доски.

– У скейтборда есть 6 основных трюков – олли, фронтсайд и бэксайд 180, кикфлип, бэксайд бордслайд и фронтсайд 50-50. Мы пройдем через каждый последовательно. Тебе нужно забыть обо всем, что ты знал до этого о доске и ее применении. Олли среди трюков – источник всего, все начинается с олли. Покажи мне его.

Леон прыгнул на доску и сделал олли, с легкостью поднявшись на полметра.

– Ты думаешь совсем не о трюке. Когда ты делаешь олли, ты должен становиться олли, – Мастер Доски присел перед Леоном и погладил скейтборд. – Посмотри на доску. Она идеальна. Семислойный кусок фанеры, несколько болтов, полиуретановые колеса. В ее форме заключена грация, в движении мощь, а в применении доска открывает невиданные ранее вершины совершенства, – Мастер встал и посмотрел на Леона. – Так пойми это. Стань скейтом, когда ты на нем. Стань трюком, когда ты его делаешь. Стань спуском, когда спускаешься с горы, дай доске слиться с тобой.

1. Утро в грустном городе

Леон взглянул на серую Площадь. Апрельское солнце вышло из-за туч и принялось играть лучами по плитке. Раздробленные ее кусочки стыковались друг с другом в выверенном китайцами порядке – а ведь именно они выкладывали прошлым летом здесь новую плитку. Площадь Ленина – почти в каждом городе есть такая, в наследство оставленная нам старым правительством. Памятник вождю пролетариата в центре, этакая массивная статуя, на которой так любили сидеть голуби и вокруг которой собиралась молодежь. В Чите Площадь Ленина была главным местом мероприятий и гулянок, местом проведения праздников и иногда концертов. Днем и вечером люди собирались здесь, парни и девушки рассаживались по лавочкам, обсуждали все, что можно, пили алкоголь так, чтобы не видели проходящие то и дело полицейские.

– В том году полицейских совсем не было, откуда они все вдруг взялись? – роптали подростки. В этом году количество патрулей в Чите прибавилось в разы – выпускники академии наводнили улицы. Суровые парочки в форме – новоиспеченные полицейские в отряде из двух человек. Они штурмовали зеленые тропинки, выискивая кладменов и наблюдая за прохожими, пытаясь узнать, не нарушается ли где закон или гражданские права людей. Если что, для сохранения порядка можно было бы эти права и нарушить.

Но утром Площадь пустовала – никого не было в зеленых аллеях, никто не оставлял подарки для других в кустах, никто не смеялся во все горло на лавочках. Леон стоял один на один с апрельской Площадью с доской наготове, намереваясь сегодня поставить тот трюк, что давно хотел. Это был all-flip – немыслимое сочетание всех трюков в одном, прыжок, сочетающий прокручивания через три оси с добавлением всевозможных щелчков и наклонов, которые вместе и представить-то было сложно. Леон держал скейтборд перед собой, готовясь к разгону. Вчера Ваня сказал, что all-flip – это невыполнимая вещь, даже и пробовать не стоит. Иван катался с пяти лет – его отец-рокер часто обучал сына различным трюкам, которые не считались классическими и могли только и делать, что передаваться из поколения в поколение.

– А сможешь вот так? – спрашивал Ваня, ставил скейт вертикально, вставал на колеса и переворачивал под собой скейт так, чтобы тут же поехать. – Дроп с траков. Батя научил.

Иван был высокого роста, даже слишком высокого. Иногда это было не совсем удобно, например, если дверной проем был низким и можно было набить вдруг шишку на лбу. Или если на такие длинные ноги, как у Вани, не были рассчитаны кресла в кинотеатре и приходилось складывать ноги на сидящих впереди. Иван носил длинные волосы, поэтому частенько попадал в интересные ситуации на улицах Читы. Дело было в том, что мало кто здесь уважал тех парней, которые ходили с длинными волосами. Но сейчас не об этом.

Ваня многому научил Леона. В первый свой день он приехал на спот, ничего не ожидая. Леон пробовал делать олли, самый первый, основной трюк, во дворе дома, но там выходило не очень, и он подумал, что на споте взрослые скейтеры подскажут, что он делает не так.

– Ногу нужно выводить немного выше, вот в эту сторону выкручивай, – Ваня показывал Леону каждый трюк с неиссякаемым интересом, так, словно каждый раз, когда Леон ставил новый трюк в первый раз, Ваня узнавал в этом прежнего себя и возвращался к истокам – туда, откуда, словно из бесконечной сокровищницы, все скейтеры черпают силы каждый раз вставать и стабилить очередное движение.

Здесь всегда была и будет свобода – вы делаете трюки, которые вам по душе, вы одеваетесь так, как вам нравится. Чем скейтовая тусовка разнообразнее, тем интереснее. Всегда было лучше оставаться самим собой, а не пытаться кого-то скопировать. Здесь и проявлялась независимость, производящая на свет стиль.

Скейтбординг — это своя философия. Без сильной физической составляющей тут никак, поэтому его можно назвать спортом. Хоть это скорее способ самовыражения — с помощью выбора трюков, движений и, соответственно, одежды. Определенные трюки невозможно делать в неправильных вещах. Поэтому целиком все это было скорее способом жить.

2. Стиль

Количество скейтеров в Чите росло, прогрессировать теперь стало намного легче, чем это было в те времена, когда мода на доски только дошла до России. Первые райдеры учились с тем, что было, а теперь всем новичкам помогали старшие ребята. Видео в интернете для самоучек, конечно, отстраняли всех друг от друга. Но на споте царило единство и каждый здесь помогал каждому, всем было в жилу бесконечно учиться делать красоту. Ведь каждый раз, когда ты падаешь с доски – хруст поломанной руки – ты учишься, ты падаешь, чтобы потом летать.

Да, многие ребятишки приходили с доской под мышкой и диким желанием катать. Но не проходило и пары недель, как все желание уходило – слишком трудно, говорили люди и уходили, оставляя место для разбега новым легендам доски.

– Чуваки, на Макси поехали!

С утра до вечера парни катались на площадке торгового центра "Макси" – это место было единственным скейтпарком с ровной поверхностью и всеми приличествующими фигурами, с которых парни скатывались в приступе свободы. Единственное место в городе, где были радиусы и градусы – фигуры со всевозможными наклонами для умельцев доски. Там можно было выдумывать новые трюки, делать 50-50 или бордслайд по рейлам и снимать свои трюки на обозрение аудитории своих инстаграмов, которые все старались с собственным стилем вести.

– Мне вчера Ваня сказал, что дропнул с самого высокого радиуса на Макси.

– Да ты гонишь…

– Я те отвечаю. Я думал ты видос видел у него в инсте.

Антон взбежал на платформу, встал на вершине радиуса, поставил скейт, одной ногой поддерживая доску, вторую определив на передние болты. Валя, Леон, Ваня, все остальные райдеры смотрели снизу на Антона. Он резко наклонился вправо и после щелчка скатился с гигантской высоты вниз, майка Антона еле за ним поспевала. Едва устояв на ногах, Антон выровнял корпус, но скорость давала о себе знать – устоять было трудно, и он упал, распластавшись по бетону.

– Ты как? – все подбежали, окружив Антона.

Антон лежал на спине, осознавая, что преодолел новый рубеж своего личного скейтбординга:

– Лучше всех.

Леон решил начать кататься просто так, от нечего делать, но совсем скоро почувствовал, что в скейтбординге присутствовало что-то большее. Скейт давал людям возможность почувствовать себя особенным. Мир можно чувствовать разными способами и один из них был здесь – непосредственное восприятие улиц.

– Прочувствовать улицы всем телом можно лишь стоя на доске, несущейся по пустой трассе в 3 часа ночи... Никаких наушников, допинга или ржущих позади кентов – только ты, доска и улица, – говорил кто-то Леону на кухне посреди гигантской вечеринки на квартире у Антона. – Только в таком случае ты сливаешься с местом, которое ежедневно протаптывают сотни пустых, никчемных людей.... Ты становишься его частью, чувствуешь каждую пылинку тротуара и камушек на асфальте как собственные волосы на плечах, – оратора все слушали, не решаясь перебивать.

Тысячеликий поток мыслей с ритмическими паузами не хотелось останавливать, как из рога изобилия, начиненные алкоголем, рты извергали мысли.

По большей части, все в этой речи было правдой. Скейтбординг дарил свободу, дверь в иной мир, где улица – это не просто место для прогулки или перемещения из пункта А в пункт Б. Улица преображалась, а каждый бордюр, скамейка, перила, спуск или возвышенность обретали новый, совершенно иной смысл.

Кто-то на кухне замолкал, кто-то продолжал вести заданную тему:

– Звуки колес, щелчка, грайнда, приземления приносят истинное удовлетворение… А сделав стабильным трюк, на который ты потратил целый день, неделю, месяц, ты словно останавливаешь время... Звуки исчезают как в вакууме, а по телу пробегает дрожь, такая, что эффект тяжелых наркотиков кажется тебе детской забавой... Да… эту идиллию нарушают только вопли парней, стуки досок о землю – тут ты снова обретаешь слух, время возобновляется как очередной сериал, снятый с паузы, и все продолжается вновь… пока твои кости еще способны выдерживать нагрузку.

В день покупки Леон стоял с отцом в магазине спортивного инвентаря и оглядывал витрины со скейтами.

– Я куплю тебе самый дешевый скейтборд… Потому что я не знаю – вдруг ты завтра все забросишь и забудешь про него.

– Нет, я не…

– Посмотрим.

Папа и вправду купил Леону самую дешевую доску. Она стала первым шагом на пути к великим свершениям. Леон вышел из магазина, гордо держа доску под мышкой и, улыбаясь, смотрел на отца.

– Только не убейся на этом сразу, – сказал он.

Леон вспоминал об этом на вечеринке, пытаясь припомнить, сколько кед и досок ушло за пару лет катания. Вечеринки всегда случались неожиданно – кто-то вдруг звал с Площади всех на свою квартиру. Большая толпа поколения перемещалась, затаривалась алкоголем и сигаретами – а может кое-чем еще – и начинала большой отдых, отдых длиною в ночь. Ночь эта проходила либо за такими разговорами о философии скейтбордизма, где доска становилась чем-то вроде священного способа постигать жизнь, либо за обсуждением того, что было, и того, что еще будет. Парни и девушки смотрели по оси времени и вправо, и влево, стараясь выцепить в своих жизнях что-то важное и поскорее об этом со всеми поделиться. Воистину, на вечеринке кухня мерцала мудростью.

3. Время

Леон не был обычным ребенком – его родители поняли это к седьмому классу. Там он показывал признаки гениальности, отвечая на вопросы учителей так, словно ему не было никакого дела до самой учебы. Так, словно Леон понимал, что это образование ему ничего не даст. Одноклассники сидели за партами и тупо глядели в учебники, в то время как Леон, изучив всю школьную программу, стремился к чему-то большему.

Тем не менее, ему было лень делать что-то большее. Он прочитал каждый учебник и каждую интересную книгу гигантской школьной библиотеки, но не собирался двигаться дальше. Леон отвечал учителям дерзко, с высоты своего большого, но детского опыта, однако дальше и не заходило. Учителя хмурились, а потом улыбались – Леон хотя бы умел и любил думать.

Может быть, он бы и пошел дальше, да только кое-что произошло в его жизни. Леон нашел доску. Нашел скейтбординг. Нашел новый способ чувствовать мир, новый способ его изучать. После седьмого класса Леон впервые встал на доску, впервые упал с нее, впервые проехался по старым маршрутам, сделав их совершенно новыми.

Тогда еще Леон катался не для души, а для тела, тогда еще он не придавал скейту большого значения, тогда еще он не катался каждый день. Зачастую летом родители отправляли Леона в лагерь. Он часто бывал в детских лагерях, в таких, где ночью между пахнущими деревом корпусами и звездами слышна сладкая капель. Млечный путь растекается по черноте, оставляя внутри кусочек небесного молока. Звезды всегда блуждают немного, а когда глаза привыкают, встают по местам, чтобы собраться в уже знакомые созвездия. Общелагерный костер взмывает свои искры под самое небо, касаясь искусственной полусферы, о которой писали в античности. Дети поют друг другу песни, держатся за руки в кругу, тянутся душами к центру. Песни сливают всех воедино, трогающий нежную плоть голос солиста с громкой гитарой трогательным ножичком ласкает мурашки по телу.

Дети выступали на сцене, делая друг другу подарки в виде собственных номеров. Дети умывали свои маленькие ручки под холодными кранами умывальников. Дети напивались в столовой компота и набивали животы пловом. Дети сидели в неудобных туалетах без унитазов. Дети снимали друг друга, чтобы потом загрузить все в инсту – потом, когда будет интернет. Дети грустили без связи в лагере, стараясь наслаждаться затворничеством. Дети читали книжки, учили стихи, стояли на карауле у флагштока. Дети убегали ночью из лагеря, чтобы с настоящими друзьями посидеть у костра. Дети вели себя примерно при вожатых и ускользали с тропы благочестия, когда вожатых рядом не было.

В лагере Леон впервые попробовал курить. Незнакомый мальчик из соседнего отряда предложил встретиться за туалетами и растянуть сигарку на двоих. Леон делал все так, как говорил мальчик, делал вдох, задерживал дыхание, выдыхал и закрывал глаза. Он чувствовал, словно пальцы его ложатся с обеих сторон на струны мироздания, хотя возможности управлять этими струнами все еще не было. Струны тянулись друг к другу, тянулись ко всем людям, ко всем существам, ко всему миру. Мировое пространство складывалось в мозаику, которую всем нужно было рано или поздно изучить.

После экзаменов по окончании девятого класса Леон стал кататься каждый день и каждую ночь. Он проводил на улицах Читы все свое время, пытаясь скейтом точно прочувствовать те самые мировые струны. Линии читинских дорог обретали новые смыслы. Друзья собирались сами собой после заката солнца. Истории разливались тут же.

4. Красотка

Леон часто встречал ее – и всегда только глазами, никогда не пытаясь познакомиться или заговорить. Он всегда провожал Красотку взглядом, когда проезжал мимо нее на скейте – а она часто бывала на Площади – или когда они случайно встречались на улице. Всегда они просто обменивались улыбками или глупыми выражениями влюбленных лиц и шли дальше по своим неизменным делам. Тесный город то и дело сталкивал двух подростков вместе, но никто не собирался делать первый шаг. Герой нашей истории не был таким уж красавцем – средний рост, среднестатистическая внешность. Он верил в то, что однажды Красотка обратит внимание на Леона, хоть сам ни разу к ней и не подошел.

– Вы гляньте как Леон на нее смотрит!

– А чего не подкатишь к ней, Леон?

– Смелости не хватает, да?

Это была девушка такого типа, глядя на которую сразу понимаешь – ее нельзя любить, нельзя ей завладеть. Она не будет дарить тебе любовь, с ней нельзя ходить на свидания – ну такая вот она. Однако ей можно наслаждаться. Ее присутствием, или, быть может, даже ее общением. Глядя на нее, можно радоваться: посмотри, как грациозно она вышагивает по мостовой со своими подружками. Посмотри, как все ее естество поднимается вверх, когда она увлеченно о чем-то рассказывает. Присутствие богини украшало все вокруг, Леон видел это, он был не в силах помешать божественному и поэтому и дальше запрыгивал на доску, бросая на Красотку лишь редкие взгляды.

Прекрасные женские ноги в прекрасных колготках, ноги, еще не обезображенные постоянными нагрузками, будущим сидением в офисе и отсутствием спорта в жизни – красота молодости. Короткая юбка, рубашка, у которой были расстегнуты три пуговицы сверху, две косички по бокам, розовые тени, стрелки, темная помада – все было идеально. Красотка выходила из дома в шесть вечера, встречалась со своими подружками, и вместе они неторопливо шли до Площади.

Закат – мир поддается этому, тихие блики на окнах неверующих. Ведь небо светит всем, вне зависимости от веры и состояния души. Ах, и сердце замирает при виде малинового неба, малина везде. На стенах домов расхристанно расплескано малиной по кирпичам, еще немного и город бы погрузился в мрак. Но этого не будет, потому что везде предусмотрительно включены электрофонари великих людей мира, которые включают их из своих кабинетов с высокими потолками тогда, когда посчитают нужным, или тогда, когда кто-то пожалуется на то, что света до сих пор нет.

Все у нас идет из жалобы, из смысла жить, из кроткой души, которая теряет эту кротость сразу же, как задается вопросом или жалобой. Смешно, но ведь так и есть, город состоит из вопросов, которые его терзают, не целиком, а каждого человека в отдельности: вопрос хорошей работы, вопрос комфортного жилья, вопрос власти. А самое главное – вопрос будущего и того, что ждет впереди.

Бродягам на автобусных остановках до этого дела нет – они считают мелочь и ложатся спать, где получится, вот их день, пока за темными занавесками таится единение юных сердец, на которое запрещено смотреть родителям. Или пока за тяжелыми дверьми баров девушки вздыхают из-за того, что к ним пристают совершенно неинтересные парни. Из-за этого там потом случаются ревности темных уголков, но все в конце концов станет хорошо. Я в это верю – ведь все изначально хорошо.

Мировые лучи ложатся на засмолированные крыши пятиэтажек в ветхом поскрипывании дня, который утром сам еще не совсем понимает, зачем начинается и для чего поднимает небосводное солнце над Читой. Потом смысл у дня проявляется сам, где-то после полудня, когда понимаешь, для чего сегодня проснулся, для чего выжил ночью, что стоит сегодня сделать, а чего сегодня делать не стоит. Для золотых деревьев это все простая болтовня, они качаются на ветру, рассказывая друг другу и птицам на ветвях мировые истории, да, природа степенна. В ее душе степь, то есть пустота в том смысле, что у нее нет никаких привязанных понятий, наподобие которых выдумывают люди, чтобы обеспечить себе подстраховку знаниям.

Люди придумывают всему названия и обозначения, чтобы не заблудиться в материальном мире, хотя все эти человеческие заблуждения тут проистекают только из-за выдумок. Как странно, выдумки, порождающие выдумки, чтобы с ними бороться, и вся жизнь людей – тучи слов, заслоняющие солнце жизни. Вы можете это видеть, как я уже сказал, на старой доброй кухне поколения в три часа ночи – тучи слов, ментальное обсасывание всех деталей. Что я особенно любил во всяких встречах и вечеринках, так это возможность полностью пропахнуть девушкой, которая будет сидеть на коленях в любой вечер календаря квартирных посиделок тишины осени или, к примеру, суровой зимы за окном – ну не прелесть ли? Вечеринки и пустые разговоры о полноте, но пока июнь, огненные вспышки кустов рябин как терзания людей посреди жизни напоминают о чем-то далеком своей ярко-красной листвой.

5. Ночь без смысла

– Ну, в общем, короче, значит, поспал я такой ночью, утром поехал на студию. Часов в 12 утра я был на студии, часов до трех мы там сидели, делали музло. Потом поехали на спот, катались там весь день, делали всякие трюки. Потом начало темнеть – часов 10 уже вечера – мы такие типа: “Расходимся все по домам…” А потом я такой: “Да не, давайте сегодня покатаем в ночь”. Чуваки такие: “Вообще легко, давай”. Мы сходили до магаза, купили слоек, поели, потом купили еще на ночь еды… и поехали от спота в центр, катались там…

Покурили, зависли на споте где-то на часа полтора-два – может просто время долго тянулось. Делали там с четырех ступеней трюки разные. Прыгали, вертели доски… Дальше мы покатились к Площади вниз. Пока катились на большой скорости, где рядом с нами машины ездили, мы перепрыгивали все, что попадалось под руку… под ногу… под скейт, короче. Потом остановились возле ларька, попить взяли… Кстати, было очень красиво: фонари горят – это уже где-то к часу ночи было – все так мигало красиво. Ночной город целиком как большой ком безупречности. Людей нет… почти не было… И мы летим нашей бандой вниз…

Вот мы катимся, катимся, доезжаем до Площади на новый спот, катаемся там уже до двух часов. Везде накатались, то тут, то там. Потом какие-то парни из соседнего дома начали кричать: “Вы че тут? Ночь на дворе, вы совсем…” и так далее. Мы решили… ну, силами собрались, уже спать хотелось, решили еще ниже спуститься, до речки. Поехали, значит, останавливаемся покурить частенько. Я сделал там 50-50 на грани на какой-то, упал, отбил себе руку, коленку…

Приехали на спот, один чувак уснул на споте, на большой рампе – залез наверх и уснул там. Мы катались, катались там, докопались до охранника: “Когда будут показывать кино?”, там проектор стоял, мы и спросили. Он сказал: “Так только вечером” и рассмеялся, а время было уже шесть утра. Мы покатались еще по встречке, доехали до студии, улеглись спать… Полицию, конечно, встречали. Но тут нужно правильно поступать – ты их не трогаешь, они тебя не трогают. Проезжаешь спокойно, даже не намекая на то, что ты что-то собираешься нарушить и все… ты же копам не нужен.

– Трогают они! Мы тоже взяли доски и пошли в ночь катать. Это было года три-четыре назад, я тогда только начинал кататься и короче мы взяли еще пива, катались, пили всю ночь, по городу ездили… И от ментов мы убегали. Они идут, видят – мы катимся на досках. Они такие за нами побежали, но мы от них убежали… И не говори потом, что они не трогают... А под утро мы спали за драмтеатром. Там вот где вывески о предстоящих представлениях висят – вот там мы и спали. Прикольно было…

Да и, кроме этого, было много ситуаций что на нас ментов вызывали. Мы катались на Площади, менты приходили, говорили: «Ну все, уходите отсюда!» Ну и мы начинаем спрашивать: «А с какой стати нам это делать?» и так далее. «Бумажка есть, что мы не должны тут кататься?» Ну и потом еще один наряд подходит, нам начинают все это разъяснять… А мы просто спускаемся ниже и катаемся дальше, они уходят – мы снова на центре Площади.

А еще мы как-то катались на Площади, подходит дядька какойто с мегафоном у рта – голос как у робота. Он нам начинает нам говорить: «Идите отсюда, че тут катаетесь? Я сейчас достану свой пистолет, начну стрелять, на танке приеду, начну вас расстреливать всех». Ну и полез в сумку. Мы все испугались там, убежали, кто-то успел полицию вызвать. Менты его осмотрели, нашли пневматику, повязали этого дядьку и увезли.

– Или мы тоже пошли в ночь катать, нас менты остановили. Говорят, идите домой и так далее. Мы такие: «Сейчас, ладно, пойдем». Они такие: «Ладно, шутим, дайте сигарету». Мы им сигарет дали и разошлись… Еще был случай: мы катаемся, да, подходит чувак, просит на доске прокатиться. Мы даем, все. Тут он начинает агрессировать, когда мы разговариваем… Он начинает замахиваться, я назад немного отхожу, беру доску и начинаю этого чувака доской бить… ну, он сам напросился…

– За свое время катания – считай пятый год уже идет – я осознаю, что скейтбординг – это не просто взять доску и прокатиться на ней, поставить какой-то трюк. Ты развиваешься в физическом плане, ноги накачиваешь и так далее, и в духовном – ты некоторые вещи переосмысливаешь. До этого я был странным, постоянно молчал, ничего не делал. Я как на доску встал, изменился кардинально. Взгляды на разные вещи, вкусы… да и сам я окреп от этого. Скейтбординг – это ведь не просто так.

6. Первый шаг

Скейтборд появился в Калифорнии в 1959 году, его придумали серфенгисты, чтобы было чем заняться, когда нет волн и на суше скучно. Скейтом в то время был узкий плоский кусок древесины с маленькими колесами, прикрученными снизу. Молодежи это очень понравилось, но по большей части скейт воспринимали скорее как просто средство передвижения – подростки ездили на нем в школу или на пляж. Никаких особых требований – только держать равновесие и объезжать препятствия.

Время шло, появившиеся компании по производству всего путного совершенствовали дизайн и материалы колес, подвесок, досок. Тут же стали появляться люди, профессионально занимающиеся новым видом спорта. В 1976 году во Флориде был построен первый профессиональный крытый скейт парк, дающий возможность кататься в любую погоду. Люди, покоряющие доску, стали появляться и в европейских странах. На рынке с каждым годом появлялось все больше сопутствующих товаров: изготовители специальной обуви постоянно совершенствовали технологию производства, тематически направленные бренды выпускали одежду для райдеров. Таким образом, скейтбординг стал огромной индустрией, начавшись со скуки серферов и вылившись в новый для компаний способ делать деньги.

Скейтбординг для тех, кто занимался этим по-настоящему, был не просто спортом, а образом жизни. Здесь существовала особая культура, объединяющая самую разную молодежь, людей разного социального статуса, с разными интересами и ценностями. Попробовав один раз, было сложно остановиться. Ведь когда ты проводишь время только наедине со своей доской, весь мир на время перестает для тебя существовать, у тебя есть только доска и препятствие – и препятствие не обязательно физическое.

В России все началось, когда 1989 году известная команда развернула свое скейт-оборудование на площадке у выставочного павильона в Санкт-Петербурге. Показательное выступление профессионалов произвело огромное впечатление на питерских скейтеров. Так в России появился до этого неизвестный уличный стиль катания. В начале 1990-х прошли первые российские соревнования. Затем, с появлением Федерации скейтбординга, соревнования проводились часто и регулярно – в Саратове, Москве, Санкт-Петербурге. Появились скейтпарки с различными рампами. Новый спорт стал привлекать больше молодежи.

В конце 1994 года российский скейтбординг стал исчезать изза неблагоприятной обстановки в стране. Какое-то время он был практически незаметен, и казалось бы, совсем исчез. Возродился лишь несколько лет спустя с появлением первых специализированных магазинов. И тогда все заиграло новыми красками, скейтбординг словно феникс возродился из пепла и взобрался на обломки культуры старой страны, выстраивая новую.

Ребята на Площади в Чите может и не до конца понимали это, но они точно знали, что если кто-то там может добиться больших успехов, просто тренируясь один на один с самим собой на улице, то и они смогут. Поэтому райдеры собирались вместе, мерялись качеством трюков, учили новые, еще более сложные, и старались превзойти самих себя.

Рано это случилось или поздно, но Леон заговорил с Красоткой.

– Привет, – это было первым словом, которое услышала Красотка от Леона.

– Я Ева, – Красотка протянула маленькую нежную ручку.

– Я Леон, – он пожал руку Евы, растерянно огляделся по сторонам и остановил взгляд на скейтерах около памятника Ленину. – А хочешь я тебя научу кататься?

Ева прищурилась – будь здесь ее подруги, она бы ни за что не пошла кататься с Леоном. Но их не было, Ева была здесь одна – почему бы и не провести этот день в компании малознакомого пацана.

– Конечно, – Ева встала на доску, покачалась на ней немного и смешно упала. Но сделала она это с таким достоинством, что никто из прохожих не обратил внимания.

– Теперь вставай и залезай снова. В этом смысл, – Леон взял Еву за руку и помог ей снова залезть на скейт. – Отталкивайся ногой и катись.

До заката Ева и Леон катались по Площади, преодолевая новые для девушки препятствия. Тетрисные дома окрашивались в разные цвета по мере того, как солнце садилось все ниже. Поддаваясь этому, люди на Площади тоже менялись – чем глубже в ночь, тем суровее и опаснее они выглядели. Леон проводил Еву до ее дома, а она на прощанье поцеловала его в щеку. Ппервый поцелуй, это ощущение возвышенности и вседозволенности. Словно весь мир на мгновение застывает – а длится это мгновение в головах влюбленных куда дольше простого мгновения.

7. Озеро

Летний отдых, как он есть, голые животы людей на ниве удовольствия. Озеро Арахлей было одним из самых популярных развлечений, с натяжкой называемое курортом. Полтора часа от центра Читы и мягкие волны уже лижут твои пятки, а тени облаков мерно ложатся на водную гладь. Люди на катамаранах проповедуют свою любимую музыку на весь берег, не соглашаясь с тем, что кому-то не нравится их вкус и выбор исполнителей. Да и рыбаки тут только для вида — пытаются выловить неуловимое.

Конечно, на этом берегу каждый из читинцев хоть раз бывал. Перламутр закатного солнца, шашлыки, развевающиеся по побережью чудесным запахом жареного мяса — погибель для вегетарианцев. Машины на базе отдыха как гигантские саморазвертывающиеся автономные базы со всем необходимым — и все это резко раскладывается по местам в домиках для временного пребывания.

Леон часто приезжал сюда с родителями, с друзьями, с одноклассниками, пропускал вечер за вечером в приятных компаниях, обсуждал мир и планы о том, как он приедет обратно в город и встанет на скейт. Но пока доски под ногами не было, был лишь пляж, шутки про сравнение девушек со скейтбордами и дешёвый алкоголь. Колонка извергала музыку, которую здешние мужики не очень любили — им подавай Владимирский или рюмку водки, а не эти новомодные бассы. Тем не менее можно было вести веселье к логичному завершению — каждый на чужой кровати, в обнимку с кем-нибудь другим, а молодость все равно все прощает.

Утром прекрасная погода, Арахлей немного веет холодком, но это ничего — природный вытрезвитель и тихий ранний чай. Или, к примеру вдруг дача. Самолёт очерчивает дугу и отрывается от поверхности, рассекая небо, пока Леон поднимается из пыльной кровати, чтобы растянуться на холодной утренней траве. Солнце – оно гуляет по поверхности тверди и работает на голых спинах трудяг огородов. Луна – она прячется за облаками и соснами, петляя между звезд.

Конечно, молодежь частенько запрягали работать на даче родителей и прародителей – вокруг Читы дач было предостаточно. Канонада чувств дачным утром в мансарде второго этажа, тихие скрипы старых деревяшек, заложенных здесь ещё прапрадедом Леона. Здесь все было пропитано чистой природой с небольшим запахом цивилизации. Вот проехал молочник на старенькой хрупкой "Волге", сигналя всем участкам о том, что молоко прибыло. Вот воробьишко присел на карниз, посмотрел из стороны в сторону, чирикнул разок и улетел. Вот был дан предусмотрительный гудок поезда, чтобы никого не оказалось на рельсах, когда тяжёлый состав, груженный углем, двинется сквозь горячий воздух навстречу востоку. Вот река под соснами огибает извилистые плодородности посёлков с веселящимися на берегах соседями. Вот тихо опускаются сумерки, превращая палисадник в чудесный мармелад для глаз, в пространные дивности всех оттенков серого. На даче Леону снились газированные сны. Запах солнца сочился сквозь сырой со вчерашнего дождика брус двухэтажного домика ночью. Вот мир останавливает посреди ночи свой бег и замирает, повесив на небосводе луну.

8. Большое будущее

Все скейтеры собирались на Площади только летом. Когда холод опускался на читинские пятиэтажки, все прятались по теплым углам, концентрировались на учебе и с нетерпением ждали, когда погода разрешит выйти на улицы с доской. В конце апреля все вокруг оттаивало и можно было снова катать. На время заморозок райдеры – за исключением самых близких друзей – почти не встречались. Да и зачем им было это делать? Их интересы пересекались только на трюках, только досками были похожи эти разношерстные ребята. Кто-то был совсем лысый с маленькой шапочкой на макушке. У кого-то волосы были до груди. Кто-то носил короткие дреды, кто-то даже бороду. Всех стоящих на Площади с досками в руках объединяло лишь одно – страсть к скорости, новым трюкам и свободе.

– Это единственный путь к свободе в нашей стране.

– Помимо ухода в леса, да?

– Да, помимо отшельничества, только философия скейтбордизма может подарить нам свободу в стране, где эта самая свобода повсюду убивается.

– Ты не любишь свою страну?

– Страну я люблю, но не государство.

Имя Леон было, конечно, странным для Читы, у родителей была фантазия, это точно. Латинский лев стал читинским парнем с большим будущим. Леон никогда об этом не думал, не понимал, к чему все, что он когда-либо делал, приведет в конце концов. Все, что было у него тогда – это доска и рвение. Все, что он находил – это отражение самого себя в скейте.

Леону это нравилось, была здесь та самая радость от правильно поставленного трюка. Это, по большей части, было тем, что каждый день поднимало скейтеров с диванов читинских квартир. Были на споте, конечно же, и травмы, без них не проходило и дня. Неправильно поставленная нога или неверное ее направление – и кикфлип с пяти ступеней превращался в разбитый локоть или ободранное колено. Были здесь и сломанные кости, и ужасная боль, но все это было ничем по сравнению с успехами. Обувь рвалась очень быстро – олли, простые подпрыгивания со скейтом, часто неумелые, натирали кроссовки и кеды скейтбордистов так, что уже через месяц требовалась замена обуви.

– Это все ничего, – говорил Валентин, почесывая рыжие волосы. – Все заживет… Но каждый раз падая, ты поднимаешься – это ли не чудо?

Единственным талантом, которым обладал Валя, был талант встречать всех друзей во время любой прогулки по улице. Он выходил за хлебом, или перекусить в ресторане, или купить газету, чтобы поскорее узнать о свежих новостях за чашечкой кофе, как тут же сталкивался лицом к лицу с кем-нибудь из бесконечного поколения. Они шли по улице, общаясь о том или о сем, заходили в бар и пропускали по стаканчику, иногда даже добираясь до чьей-нибудь квартиры. Вечеринки имели место тогда, когда поколение поколений находило время в своей бесконечности для громкого вечера случайной квартиры. Это всегда пробуждало у Вали вдохновение: открытые ко всему и всем люди, красивые девушки, такое типичное для всех опьянение – там муза посещала Валю ежесекундно.

Когда же мама не отпускала его на вечеринку, когда друзья, пробующие отпрашивать у родителей своего приятеля, не помогали, Валя садился в своей комнате и вымещал весь свой грациозный и грандиозный опыт на бумагу. Уместив все в тетрадке, записав все, что произошло за день, Валя ложился спать. Он даже не переживал о том, что сейчас творилось на вечеринке, не грустил из-за того, что его туда не пустили. Валентин понимал, что будет еще время – у всех будет время. Все эти суетливые мальчишки и девчонки вырастут, улетят из родных гнезд и начнут чистую жизнь – жизнь, полную свободы.

Свобода подразумевала, конечно, и ответственность. Через несколько лет мама уже не будет кричать из окна, что нужно заходить домой, если дети слишком долго гуляют. А отец уже не будет наказывать, если вдруг найдет в кармане сигареты. Все станут свободными и получат вместе с этим ответственность, гигантский новый груз на плечи. А ведь следить за своей свободой – это будет не так уж и просто. Об этом думал Валя, лежа в кровати, как молодой Пруст.

9. Свобода

Парни на чужой квартире в это время, сильно напившись, хватали доски и выбегали на пустую ночную улицу. Леон любил это: безумное чувство свободы, когда ночью под тусклый свет фонарей он со своими друзьями мчал по безумному даунхиллу, отдаваясь ветру. Именно скейтбординг научил Леона терпению и старанию – не каждый ведь сможет из раза в раз крутить один и тот же флип со ступеней и разбиваться об асфальт, чтобы заснять трюк на камеру.

– Сейчас отсыпаемся, а завтра на VHS кое-что заснимем.

– Да… потом наложим музычку… хип-хоп… Бигги, к примеру.

Скейтеров в Чите не любили. Бывало, даже угрожали, что придут и набьют лица, но этого, конечно, не случалось. Все сломанные памятники вешали на райдеров – мол, делают грайнды по поверхности, которую очень дорого после этого восстанавливать. Всю сломанную плитку тоже вешали на них. С одной стороны, это было не очень круто, но с другой – весело. Ведь с самого начала скейтбординга скейтеров прогоняли или вызывали копов. Тут была особая атмосфера, смотреть на орущих людей было весело, и Леон даже им иногда сопереживал. Ведь всем этим людям было некуда и не на кого выплескивать злость, которая накапливалась в котле этого грязного города.

В городе, где солнце светило каждый день, но никому ничего не светило, люди думали, что что-то изменится. Они ждали чистоты. Но проживая в грязном городе, нельзя оставаться чистым – немногие это понимали. Злость, неудовлетворение, даже грусть – все это томилось в груди людей, живущих здесь. Поэтому, бросая короткие взгляды на парней, которые прыгали на досках, эти люди давили злость, закипающую внутри. Ведь скейтеры владели свободой – она была у них под ногами – а те люди нет.

– Я в этом году съездил во Владивосток и могу сказать, что райдеры там странные, – рассказывал Антон, придерживая правой рукой доску, а левой поправляя шапку. – У них есть классные споты, классные парки и бордшопы. У них постоянно проходят скейт-контесты, но они мне почему-то жаловались. Говорят, что у них "хреновые парки", "бордшопы отстой" и так далее. Мы, конечно, более суровы в этом плане.

– А ты прав, – Валентин даже встал, чтобы собраться с мыслями, рыжие волосы его в беспорядке плясали при каждом взмахе или кивке. – Мы ведь не жалуемся, не думаем о том, чего нет. Вот тебе Площадь – тут и катай, – Валя вытащил из кустов свой скейт, – а нравится тебе или нет… Какая разница? – он встал на доску и приготовился ехать. – Кто в Скейт будет?

Скейтом была игра, в которую все обычно играли, собравшись толпой и решив, кто за кем будет делать трюки. Валя начал, легко поставив бэксайд 180. Парни катались здесь по 12 часов в день, потом отдыхали по городу то тут, то там, или перекусывали на квартирах. Эти люди получали свои личные глотки воздуха посреди душной Читы. Прохожие все так же смотрели на скейтеров и задумывались о том, как одновременно сложны и красивы были все эти трюки.

Леон встал на постамент – небольшой возвышение на Площади, с которого было удобно делать всевозможные дропы, грэбы и кучу всего такого, что в голову взбредет. Леон разбежался, прыгнул на скейт и сделал фронтсайд 180.

– Я заснял, ща в инсту залью.

Все скейтеры вели инстаграмы со вкусом – кому-то нравился стиль 90-х с присущей тем временам рваной VHS-съемкой. Кто-то был без ума от стиля настоящего и под хэты и снэйры трэпа загружал очередную историю о своих свершениях в мире скейтбординга. Каждый бордюр, каждая скамейка или спуск обретали новый смысл – преодоление всех препятствий на доске каждый раз было новым испытанием. Здесь была свобода, здесь был свой смысл. Но делиться этим смыслом почти никто не стремился. Нужно было почувствовать это самому – прямо под своими ногами.

10. Единение юных сердец

Леон катался весь день, вечером шел гулять с Евой – так проходило его лето. Спокойные деньки проплывали под самым носом, оставляя сладкое послевкусие для приятных воспоминаний. Лето это было лучшим для Леона и Евы, лучшим для Ивана, Валентина и Антона, лучшим для всех ровесников этого смешного и мудрого поколения. Многие вечеринки, на которые, конечно, родители пускали далеко не всех, и долгие прогулки сияли чудовищной силой. И я был там, и вы в том возрасте тоже заглядывали на огонек. Тишина простых исповедей детских разговоров – вот чистота мыслей и душевных порывов.

Подростки на скейтах на Площади мирились с местными самокатерами, прохожие мирились и с теми и с другими. Все в то время было легко – каникулы, деньги родителей, беззаботность и безответственность. Наши герои бродили по читинским дворам и улочкам: Леон преодолевал препятствия на скейте, а Ева шла за ним, попивая лимонад.

– А в чем ты постоянно ходишь? – Ева посмотрела на одежду Леона и улыбнулась. Леон хмыкнул: на нем были рваные широкие штаны, удлиненная футболка почти до колена, шапка, затертая до пятен.

Скейтеры порождали собственную моду. Когда все только появлялось, никто не знал, куда скейтборд приведет людей. Конечно, законодателями этой моды были сами скейтеры. Они одевались так, чтобы им было максимально удобно кататься, но в то же время вещи не были слишком спортивными на вид. Этот стиль настолько универсален, что его выбирало огромное количество молодежи. Одежда этих парней, как правило, неброская, но очень удобная. Майка и джоггеры — самый практичный наряд для исполнения трюков. Конечно, никогда в скейтбординге не было рамок и правил – одевайтесь, мол, так или этак. Все райдеры подбирали одежду по вкусу, главным критерием выдвигая удобность и практичность.

Если видите у парня на джинсах шнурок вместо ремня — это, скорее всего, скейтер. Шнурок не давит, в нем удобно кататься, он крепко держит. Когда катаешься и рвутся шнурки на кедах, всегда можно снять один с пояса, а если длинные волосы – можно завязать их тем же шнурком. Признаками скейтера всегда были потертые и рваные штаны, точно так же, как и кеды. Даже в новых вещах райдер все равно был каким-то грязным – грязным от падений и от ношения одних и тех же вещей. Это не было минусом, не было плюсом – это просто было, демонстрируя противоположную общественному мнению волну.

11. Будни

Идея живуча, она растёт себе в голове, захватывая с каждой секундой все больше и больше. Сначала ты хочешь просто кататься, затем ставить трюки – а потом делать это лучше всех. Этот вирус постепенно распространяется на всю твою жизнь, становясь и благословением, и проклятием.

Температура все увеличивается, маршрутки передвигаются по маршрутам, во дворе пацаны гоняют мяч, собираясь забить его в ворота, обходя защиту, а скейтеры мутят свои дела.

– Я почти понял, как этот трюк делается!

– Ну, теперь поставь его.

Вот он спот – междудворье пятиэтажек, где можно покатать, если Площадь надоела.

– Давай в Скейт поиграем.

– Хочешь вернуть вчерашнее поражение?

– Да у меня вчера ноги болели... – и парни выделывают трюки, стараясь не задеть прохожих. Что-то получается хорошо, что-то не очень – тогда доска выскальзывает из-под Вани и катится в кусты, а сам Ваня растерянно смотрит на меня, пожимая плечами. Может дело в колёсах? Он берет скейт и бесплодно их проверяет.

Солнце заходит за мелкие тучки, ветерок на немного становится холоднее. С каждый новым трюком в Скейте лица соревнующихся становятся все серьёзнее, с каждым удавшимся – все целеустремленнее. Если начинается дождь, райдеры переворачивают свои деки и садятся в ожидании.

– А че дождь пошел-то? Его не звали.

– Он сам приходит.

Если дождик никак не хочет закончиться через полчаса, можно пойти посидеть в какой-нибудь дешевой забегаловке, где за пару сотен семья бедных индийцев может наесться на пять дней вперед. Скребущие по столам бродяги, опухшие после вчерашней пьянки, лупят по углам, не зная, чем занять свою бродяжью жизнь. Скейтеры за соседним столиком смеются над собственными глупостями и показывают зубы будущему.

Облака обходят грязные дома стороной, боясь замараться их пошлостью. Доставщики еды, быкующие пацаны в тапках, смешные бизнесмены с портфелями и заснеженные пылью безработные. На тысячах квартир полуголые люди делятся друг с другом — помимо сигарет — еще и ярким теплом, которого всем так не хватает. Тихий свет солнца из-за дымки словно в старинном фильме ужасов, университеты, школы, заводы кипят работой. Мармеладные девушки случайно касаются ещё не окрепших плеч молодых студентов. Будни ведут вперед, выходные возвращают назад.

Среди кутерьмы люди вдруг женятся, люди вдруг умирают, люди строят дома, открывают банки утром, закрывают двери банков вечером, извечный круговорот сердец, извечный смех творца. Облака кружат, покатые крыши старых домов еще хранят память о старой власти, помнят древние лозунги прошлого века, хранят в себе дух того времени.

12. Уходящая декада

Полицейские часто приходили на Площадь, указывая скейтерам на то, что они только все портят, говоря не кататься здесь и не кататься там. Одного из парней даже как-то показали в новостях Читы, мол, он ломал плитку своей доской. Конечно, запретный плод всегда был и будет сладок – интерес к скейтбордингу все возрастал.

Это было сладкое время, все беспечно путешествовали по своим жизням. Никаких австралийских пожаров, никаких скачков рубля. Никто еще не знал, что совсем скоро крохотный вирус из Китая соберется уничтожить половину человечества, а все в это время будут сидеть по своим домам. То время было временем прекрасных свершений, временем вечеринок века, временем удовольствий и мудрости, провожавших уходящую декаду.

Скейтбордисты постоянно пребывали в поиске новых мест для катания. Когда домашние споты приедались, райдеры отправлялись в странствия. Ваня шел по Чите с доской в руке, наслаждался теплой погодкой, как вдруг из-за угла вышли двое парней в спортивной одежде. Они будто бы только вернулись с пробежки. Или с парада националистов – прическа контрастировала с общим видом, не было до конца ясно, спортсмены это или ультраправые. Настроены они были явно не на спокойный разговор: что-то смущало двух спортсменов в простом скейтере посреди Читы. Почему это он исповедует свою свободу посреди ее отсутствия в их стране? Почему он носит длинные волосы, если весь человеческий вид мужского пола должен ходить лысым? Почему он спокойно гуляет в рваной одежде и совсем не печется о том, что случится в следующие пять минут?

– А я скажу тебе, что случится, – один из спортсменов-националистов наклонился к Ивану и улыбнулся.

– Вас, наверное, смущает мой вид, – Ваня помнил, что и его, и других скейтеров часто избивали местные ребята.

Они вылавливали их по одному, потому что не готовы были справиться с большим количеством людей за раз. Здесь проявлялась слабость этих сильных с виду подростков. Но Ваня знал еще одну их слабость. Эти ультраправые спортсмены жили по собственным понятиям, по большей части заимствованным у арестантов. И была здесь одна лазейка.

– Ты в курсе, что нормальный пацан с такими волосами ходить не должен? – спросил второй спортсмен.

– Мне церковь запрещает стричься.

– Церковь? – парень опешил.

– Ну да. Я в нее хожу, читаю Библию, молюсь... И мне говорят, что Бог не хотел бы, чтобы я стригся.

Спортсмены стояли, разинув рты. Сказать было нечего, жизнь к такому их не готовила. В голове у таких людей всегда был гигантский запас подковырок для простых людей и куча объяснений их неправоты, но ничего, связанного с церковью и Богом, не было. Ваня ушел от тех спортсменов целым и невредимым.

Чита текла своим чередом, все шло по установленному порядку – спортсмены цеплялись к людям от скуки, люди цеплялись друг к другу с глупыми претензиями, скейтеры цеплялись к самокатерам за то, что те мешали кататься, бродяги цеплялись к спортсменам в поисках денег и курева. Все шло по кругу.

– Чем бы ты ни занимался, как бы хорош ни был в своей области и каким бы ты ни был приятным человеком, у тебя никогда не будет таких верных и настоящих друзей, – Антон показал на Ваню, который в это время делал кикфлип с десяти ступеней, – друзей, которые отдадут последнее, лишь бы это опостылевшее окружение не одолело тебя. Они все прошли через порванные кеды, сломанные доски, опухшие локти и забитые ладони. За спиной у них сотни успешных трюков, у каждого свое лицо, свой неповторимый, уникальный стиль катания, будь он нежный или агрессивный, чистейший или неряшливый. Но одно я знаю наверняка – каждый из них разделяет то, о чем я так люблю рассусоливать. Они будут стоять за твои интересы бескорыстно, потому что все мы большая, необъятная семья, раскиданная по всему миру. А объединяет нас семислойный кусок фанеры с загибами на обеих концах и возможность выбирать.

Конечно, в этом не все были согласны с Антоном. Но зерно мудрости здесь, безусловно, было, и, покуда интересы этих друзей не пересекались, остававшись в плоскости одной стези, они и вправду были не разлей вода.

– Посмотрите, – Валя разбежался, прыгнул на доску, прокрутил какой-то непонятный трюк, сверкая рыжими волосами, схватил доску в воздухе и спрыгнул на тротуар. – Я придумал трюк новый. Как назвать?

– Это гребанная дичь, а не трюк, чувак… – и все заливались смехом.

Ребята, которых ждали дома, отправлялись с последним автобусом, троллейбусом или маршруткой – что им подходило. Леон жил возле троллейбусного депо, можно сказать, через дорогу от него. Последний троллейбус отправлялся с конечной остановки в 11 вечера. Примерно через полчаса нужно было караулить его на Площади, чтобы заскочить в салон и в полночь оказаться дома. Все в это время уже спали, Леон тихо раздевался и нырял в ванну.

– День прошел… – Леон стоял под душем, наслаждаясь свежестью. – Будет ли завтра – не важно. И есть ли смысл в следующем дне, если этот был настолько полон?

Каждый в нашем мире всегда был и учителем, и учеником. Мы показываем друг другу как эффективно жить здесь и пробовать друг друга любить. Леон не сразу, но понял это, и старался через личный образ показывать людям, как нужно жить. Началось все с дешевого скейтборда, каждый трюк Леон оттачивал до безупречности. Как говорил Антон, у каждого свой стиль кататься. Стиль Леона был в максимальной точности трюков, в их идеализации.

– Вот смотри, во-он тот чувак, которого я даже не знаю, катает как вода…

– Это как?

– У него все движения плавные, он чувствует доску под собой… А вон тот – Степа вроде – у него все трюки резкие, движения отрывистые.

– И что?

– Я не знаю… Мне просто кажется интересным подмечать все эти ничтожные детали, которые в итоге и создают уникальный стиль катания у каждого.

13. Природа

Солнце печет так сильно, что голова будто плавится, отказываясь делать что-либо, кроме поиска укрытия в тени. Листья качаются на ветру – природный флюгер, показывающий, куда нужно идти. Только вот никто не слушается, каждый наслаждается свободой воли и идет туда, куда ему только одному и надо.

Бесконечные стройки Читы как тихие линии развития посреди молчания тех, кто развиваться не хочет. И сладость пьяных проходок под балконами знакомых под коньяком – конечно, все это знали. За городом облачное небо оплетает землю, и только шорох линий мирового электричества портит гармонию тишины лесных троп. Кони пасутся на лугу, выбирая траву повкуснее, не замечая машины и громкие мотоциклы – пустота, да и только.

Лужи сверкают изумрудами под фонарями, черно-белый мир протекает под каждым деревом. Кажется, что кто-то крадется из леса, но это всего лишь протечка мира, это всего лишь ветви сосен делятся с и так уже мокрой землей лишней влагой. Берцы погружаются в воду, случайно наступив в свежую лужу.

14. Вопрос

Читинский пейзаж Забайкалья с самой высокой точки города – девятиэтажки заканчиваются, а за ними дальние деревянные домики стелются до горизонта, до Яблоневого хребта, который очерчивает запад. Солнце играет серебром на всех крышах. По востоку сплошной лес, ни одного пятна, все в соснах. Райдеры взобрались на перекресток, откуда открывался этот вид, чтобы даунхиллом слететь вниз. Солнце в Чите светило всегда, поэтому приходилось зажмуриваться при спуске, немного приподнимая уголки губ от удовольствия. Жизнь каждого скейтера находилась у него под ногами – неверный поворот на такой скорости, и все труды превращались в сломанные кости.

Иногда на Площади появлялся Бродяга, поблескивая на солнце грязной курточкой. Все в Чите знали этого старичка, он частенько появлялся вдруг на улице, выпрашивая мелочь или прося купить ему еды. Когда однажды Леон сделал дроп с пяти ступеней, Бродяга спросил:

– А сделать так же на кирпиче сможешь?

Тогда все парни рассмеялись, но Леон молчал. Что-то было интересное, даже странное в вопросе Бродяги. Как будто в этом крылся гигантский смысл, но обрести его было дано только избранному – как можно было сделать хоть один трюк на кирпиче? Увидев, что все смеются над ним, Бродяга поковылял себе дальше. Только звезды показывали путь ему, бесконечному и безымянному. Бычок в его руке равномерно тлел, а тень покачивалась на ветру посреди бездонных пространств блоков квартир.

Леон смотрел вслед Бродяге, пытаясь вникнуть в суть вопроса, но совсем скоро оставил эти попытки, и продолжил кататься. Девушки проходили через Площадь, здоровались и прощались с кем-то, парни шли параллельно до той поры, пока хотели. Скейтерам было на все это плевать – они ставили новые трюки, стабилили старые, прыгали по асфальту и плитке, которую выкладывали китайцы.

Этим вечером кто-то поехал бы домой, а кто-то бы остался прыгать на доске, чтобы ночью влететь на чужую квартиру, пить, курить и рассуждать обо всем вокруг. Осматривая мир, все его чудесные кусочки, часто приходишь к выводу, что все здесь не просто так. И все люди – как части большой мировой загадки, каждый делится чем-то своим, новым, интересным, важным и полезным. Каждый рассказывает о своих прошедших днях, о том, что умеет лучше или – что немаловажно – хуже других, о том, какая тема этому человеку интересна или сколько он личностей на своем веку повидал.

Леон поехал домой. Дети с одной доской на троих в тихом дворе прыгали на скейте, пытаясь сделать олли. Рядом бродячие собаки суетились возле свалки в поисках съестного. Серые дороги, грязные машины, заходящее за дома солнце – все говорило об окружающем Леона упадке. Но сдаваться было нельзя – нужно было идти по пути скейтборда вперед, не обращая внимания на все окружающее.

Ваня тоже в этот вечер поехал домой. Отец его – старый рокер с бородой до груди – сидел у телевизора, почесывая живот. Ваня рассчитывал отпроситься у папы, чтобы тот разрешил пойти на следующий день на вечеринку. Она была запланирована на теплый день лета на коттедже за городом. Собирались все скейтеры, их друзья и подруги. Кто-то хотел там хорошенько напиться, кто-то накуриться, кто-то лишиться того, что давно собирался потерять.

– Па-ап, я пойду завтра на тусу…

Ваня потихоньку раздевался, поставив доску на ее место у порога и скидывая рваные кеды.

– На какую еще тусу, Иван? – «па-ап» так же сидел на диване, не изменившись в лице, лишь запустив руку в штаны, чтобы было теплее.

– Наши пацаны на коттедж собрались.

– И что вы там будете делать? Опять нажретесь и… и… и что-нибудь еще…

– Ты же знаешь, что мне это не нужно. Я хочу просто быть с поколением, погружаться в него и наслаждаться пребыванием…

– Да понял я. Только резинки захвати, – папа усмехнулся и переключил канал. – Опять реклама!..

Ваня кивнул и пошел в свою комнату. Он накидал в рюкзак все необходимое: пленочный фотоаппарат, которым пользовалась мама еще лет двадцать назад, блютус-колонку для личного источника музыки, презервативы по совету отца, флягу, наполовину наполненную коньяком, и другие важные вещи. Все было готово. Ваня заглянул в окно – город спал. Пора и ему было ложиться. Доска у порога уже видела седьмой сон, папа Вани прикрывал глаза у телевизора, мама на кухне читала журнал за чаем, тоже потихоньку засыпая.

Тишина бесконечна – так кажется, пока она есть. Но когда наступает утро, и город просыпается, все встает на свои места. Люди в магазинах, люди на улочках, продавцы цветов и овощей. Девушки красивее ровно настолько, насколько они красивые обычно.

15. Коттедж

Назавтра на вечеринке в коттедже Леон вдруг понял, что все всегда было на своих местах. Где-то люди в душных звукоизолированных кабинках записывали песни для того, чтобы молодежь – наподобие той, что сейчас на коттедже – танцевала под них. В свою очередь все те истории, которые здесь записывали в разные инстаграмы, помогали росту стиля для тех, кто не может отрываться так же. Все тогда было на своих местах, в вечной связи – взаимосвязанности лиц поколения поколений.

Часы в ночи дома тикают свои часы, шлепают минуты в ночном курении выходящих из коттеджа на свежий воздух. Музыка сотрясает басом вибраций все стены, но коттедж стоит. Он не покоряется ударам ритма современной музыки, хоть тот, кто руководит здесь музыкой, делает все, чтобы она уничтожила танцпол и всех на нем стоящих – а стоящие требуют музыки и зрелищ. Они держатся здесь потому, что это бесплатно – просто находиться здесь, трястись и этим отдыхать. Все дрожит, а стены стенают, и девушки взбираются на барную стойку.

И все по-прежнему: дым петляет по комнате, люди, пока еще думающие о себе и себе подобных, обсуждают тех, кого любят и кого нет. Они обсуждают то, что любят и что нет, жуют жвачки, стараясь зажевать тихую боль в груди, попутно ей и делясь с сидящими здесь. После этого каждый, кто задает вопрос, получает ответ сам. Вопросик этот, конечно, обжевывается, каждый находит в нем свое отражение, а вопрошающий награждается ответом из глубины души. После этого он расслабляется таким простым решением и ложится на кровать к другим, чьи головы теперь становятся похожими на решенные головоломки. Леон прижимал к себе поближе сегодняшнее тепло и окунался в разливающуюся беседу с головой, пытаясь подумать над тем, не являются ли все его шрамы лишь наградой или меткой удачи. Он пытался понять, все ли правильно он в жизни делал, все ли правильно он тут затеял и устроил. Леон рассуждал о жизни, потому что был пьян. Все было по-прежнему: в глотке тает невысказанность, а каждый давит ее, не давая самому себе высказаться – и только тебе решать, правильно это или нет.

Валентин тоже был здесь, он получал истинное вдохновение на вечеринках – когда головы запрокидывались, когда люди кричали веселые словечки, когда мир сходился на широкой кухне коттеджа. Там он получал тонны мыслей. Валя лежал посреди одинокой кровати в своей комнатке на втором этаже дома. И никаких пейзажей за окном, которые отсвечивали неоновые звезды посреди бесконечного простора горизонта повыше сверкающих окон других коттеджей, которые стояли тут же рядом. И никаких веселий, которые разливались своим несовершенством внизу. Люди, радостные тем, что у них играют свои песни на своих колонках, на своих музыкальных установках, на своих столах пиршеств алкоголя. Валя всего лишь тихо лежал и отдыхал мысли, свои и ничьи другие. Ах, мудрости лета, он радовался тому, что мог наблюдать небо, пустое из-за того, что облака затмили все, что можно было видеть тогда из этого окна второго этажа. И люди, шастающие за дверью громким топотом ног, и люди, смотрящие друг на друга на Земле, не знающие, куда упасть, чтобы лечь спать – все это его не беспокоило. Валя лежал на двух подушках один и думал о том, как прекрасно не иметь никого в этом мире, где каждый пытается кого-то иметь. Редкие бассы доходили до Валентина снизу, и он понимал, что там, внизу, чувствуется жизнь, а здесь лежит простая смерть в спящих людях.

Прогулявшись под хоровод фонарей большого города вдали, он вернулся на коттедж. Истоптав ночные дороги, изрешетив себя летним теплом, он возвращался обратно, чтобы вновь окунуться в перипетии пития. Поздно ночью звезды раскрыли себя и показались на небосводе, Валентин увидел Полярную и созвездие Песочных часов, которое сам себе придумал в детстве. Он видел тихие затворы Авроры, видел снежные верхушки частных домов невдалеке. В округе царило безмолвие, только наверху кто-то до сих пор играл в бильярд, кто-то включал музыку или выключал ее, а Валя лишь тихо наблюдал за всемирным прокручиванием Всего – как и всю свою жизнь, как и все наши жизни.

Ночь закончилась утром, когда кто-то захотел сделать очередной трюк на скейте на кухне, но вместо этого проломил стекло духовки, и все пошли спать.

16. Незаконченная глава

Тёмная аллея — райдеры с досками под мышкой спокойно вышагивают, когда я проезжаю мимо них на троллейбусе и кричу что-то о скейт-жизни. Они только машут рукой с улыбкой, не замечая чудесного неба, которое принимает на себя свет закатного солнца, подсвечивая облака снизу.

Перед кое-каким гигантским событием в своей жизни Леон прохлаждался на жарких улочках. Забегаловки снова кишели бродягами, улицы снова манили новыми поворотами, жизнь снова отливала серебром приятных выборов.

17. Скейтбордизм – не скейтбординг

Нужно всегда иметь огонек на горизонте, который бы вел вперед, как это было у Гэтсби. Искать то дело, дело жизни, тащущее – или которое будет тащить – все вперед, без оправданий, с истинным погружением в настоящее занятие. То, которое ставило бы само себе цели, выполнять которые или нет – личный выбор. А ведь так и жить веселее, знать, что все не зря, знать, что есть что-то на горизонте, есть маяк, огонек, ориентир. И если прямо сейчас к вашему затылку приставят пистолет, нажмут на курок, вы будете довольны тем, что после себя оставили?

Об этом думал Леон, когда получил приглашение на скейт-контест в Москву. Кто-то из профессиональных райдеров заметил Леона, увидел в инстаграме его дорожки и отправил приглашение. Этим Контестом было гигантское соревнование райдеров всех мастей со всех концов страны. Скейтбординг только начинал переходить с улиц в спорт высших достижений, процесс шел, а это значило, что за индустрией досок было большое будущее. Если для сноуборда необходим специальный парк или хотя бы просто горный склон, а для серфа понадобится дождаться подходящих волн, то скейтбординг всегда олицетворял собой полную свободу и доступность. Возможность взять доску и использовать окружающий город в качестве площадки для катания привела к слиянию уличной культуры и спорта.

Леон понимал, что скейтбордизм был куда выше скейтбординга. Скейтбордизм – это философия, это стиль жизни, путь – и одновременно цель. Каких-то спортивных школ, где можно было бы научиться кататься на доске, не бывает. Успех скейтбординга – в свободе, которая царит в этом уличном виде спорте. Когда-то мальчишки открыли для себя это средство самовыражения, которое они себе выбрали сами. Это стало смыслом их жизни и их религией. Семислойный кусок фанеры, несколько болтов, колеса – и вот смысл уже у тебя под ногами, остается только его с каждым новым трюком проявлять.

Люди это понимали, людям это нравилось. Ты мог общаться с кем угодно, другой райдер мог выглядеть как твоя противоположность, слушать другую музыку, но вы будете кататься с ним весь день. Даже в другой стране, совершенно не зная языка. Скейтбординг был гигантским комьюнити. Он объединял всех: взрослых и молодых, рэперов, стариков, панков, хиппи – да кого угодно, кто был рад наслаждаться свободой под своими ногами.

Молодежь выражала свою свободу, конечно, не только так. Подростки писали свою музыку в редких студиях Читы. А те, у кого были гитары, выступали на улице, развлекая прохожих музыкой – хорошей и не очень. Горящая степь за городом дарила никому не нужный дым, и все старались его не замечать, так же следуя по своему пути свободы.

Леон пришел домой и сходу поделился своей радостью с родителями.

– Мама, папа, то, что вы называли глупой затеей, наконец дало свои плоды. Меня пригласили на контест, в сентябре меня ждут в Москве.

– Да ну… – отец Леона, будучи скептически настроенным к любым начинаниям сына, лишь почесывал голову.

– Вот это здорово! – маму же переполняла радость. – Вот это я понимаю!.. А то я думала, ты так и будешь прыгать на этой доске, коленки стирать и ничего это не даст.

18. Москва

Послушайте, возможно ли записать в чьей-либо голове какими-нибудь словами ту красоту, которая видна отражением солнца на низком кустике рябины через дорогу в самом разгаре бабьего лета? Это непередаваемо ничем, кроме чистой эмоции восхищения окружающим миром – радость внутри эмоции, о которой пером не напишешь, а из головы не вырубишь топором. Осень добавляет в мир за окном желтый оттенок, который виден везде: в листьях изгибающихся по ветру деревьев, в рекламных вывесках Москвы, которые тоже трепыхаются волнами у всех на виду, в чужих и своих волосах, даже на лицах людей, которых Леон встречал по дороге.

Его родители были рады тому, что хобби ребенка дало какие-то плоды – именно поэтому с радостью отпустили Леона на Контест. В России экстремальный спорт проходил институционализацию через брендинг и коммерциализацию, формировалась новая культура, в которую нужно было успеть вовремя попасть. Люди все еще видели экстрим отдельной культурой, но этих спортсменов уже не считали фриками и сорвиголовами – люди хотели заявить о себе официально.

В середине сентября Леон разместился в отеле, который предоставил ему комитет Контеста, раскидал вещи по номеру и вышел на улицы Москвы. На следующее утро нужно было прибыть в спортивный центр, который станет местом соревнований. Оставался свободный вечер, и Леон отправился гулять.

Люди шли по Москве – каждый со своим маленьким, но очень приятным делом – никто не обращал внимания на Леона. Еще совсем только начинающий свою дорогу жизни подросток вдруг отправился один в чужой город и теперь идет по его улицам так, будто всегда тут жил. Пошел дождь, связывая людей между собой, по очереди касаясь каждого. Небо в густых облаках медленно перемещалось на запад, словно перенося на себе солнце. Его не было видно, но ведь все знали, что оно тоже двигалось на запад. Никто этого не замечал – только Леон подумал о том, что, должно быть, это облака несут солнце к неминуемому закату. Людям не было дела до таких мелочей жизни – кто-то спешил с работы, кто-то вдруг на работу. Леон думал, что вон тот парень, наверное, идет в бар – и точно, он завернул и спустился к бару, около которого уже собралась большая компания.

Люди кричали во все горло о чем-то своем, из колонок играла песня о том, что это была их вечеринка, там собрались все, кого кто-то хоть когда-то любил. Леон подошел и попросил у банды сигарету.

– Эй, пацан, а хочешь с нами? – крикнула какая-то девушка, вырвавшись из порочного круга компании.

– Нет, спасибо. У вас тут своя вечеринка, у меня своя.

– Какая у тебя своя? – девушка улыбнулась и подошла поближе.

– Прогулка по ночной столице.

– Ладно, – девушка вытянула из сумочки мятую пачку сигарет, и протянула одну.

Леон взял сигаретку, позволил девушке поджечь ее, поблагодарил и пошел своей дорогой. Краски Москвы слепили глаза, машины летели параллельно людям на электрических самокатах – кто-то из них делал собственную обувь, кто-то толстовки, кто-то цепи. Докурив, Леон направился в отель. Уронив голову на подушку, он завел будильник, чтобы не проспать Контест, и погрузился в мягкие сны.

На следующее утро Леон умылся, причесался и, забыв про еду и все остальное, отправился с доской в спортивный центр. Внутри было тихо. Переодевшись в раздевалке, Леон вошел в главный зал. Разговоры были редки, слышались только стуки доски о пол и равномерное гудение колонок, которые тут же и нашли себе работу – на небольшую сцену вышел один из организаторов. Он помахал всем, одобрительно покивав, и начал:

– Я скажу сейчас пару слов, пока мы не начали… чтобы вы понимали… Ребята, вы приехали сюда уже второй раз, и я вижу, как прокачался ваш уровень катания... Вас стало больше, мы уже видим девчонок на скейтах. Очень приятно, что на суровой северной земле есть скейтбординг, его поддерживают местные власти. Это значит, что руководство региона понимает – с молодежью надо говорить на ее языке… Ведь, если так подумать, сегодня скейтбординг – самый короткий путь на олимпиаду. Это возможность из героя двора стать вдруг героем страны.

Все девочки и парни с досками в руках остановились там, где закончили последний трюк и слушали ведущего. В России не первый раз проводили крупные соревнования по экстремальным видам спорта, но этот Контест привлек к себе повышенное внимание – ведь скейтбординг совсем недавно включили в программу Олимпиады. Контест в этом плане подарил публике возможность увидеть скейтбордистов в деле, насладиться шоу, которое устраивали лучшие райдеры страны. Леон не совсем понимал, чего он тут забыл. Ведь он вовсе не был профессионалом в этом деле – да, катался лучше других, но не на том уровне, на котором катались здесь все остальные.

19. Контест

В большом зале, где проводился Контест, народ все прибывал. Они садились на трибуны и наблюдали за магией доски. Начиналось все через пару часов, пока здесь все только раскатывались. В центре зала стояли фигуры для различных полетов мысли. Леон немного размялся, сделал пару дропов, прошелся по своим любимым трюкам и присел у края платформы.

– Тот факт, что скейтбординг долгое время оставался в андеграунде, а сама его культура формировалась на улицах, оставляло неизгладимый отпечаток на проводимых соревнованиях... всегда, – сказал кому-то парень около Леона.

– Да, чуваки, скейтбординг пришел с улиц и навсегда там останется… – подтвердил второй. – И то, что его включили в программу Олимпиады, ничуть не уменьшит количества катающихся на досках в парках, а скорее наоборот… Но вот что станет с нашим миром, с миром Доски?

У всех парней, которые стояли в своей группке особняком, на досках был одинаковый символ: две горизонтальные линии, соединенные с двумя кругами снизу. Это, подумал Леон, символизировало скейтборд. Но что это означало для тех парней на самом деле?

Леон подошел поближе и спросил:

– Вы откуда, чуваки? Я с Читы сам.

– Москва, – ответил один парень за всех.

– Я Леон.

Парни назвали свои имена, которые он сразу же забыл.

– А ты зачем катаешь, Леон? – спросил все тот же парень.

– Я не знаю, мне просто это нравится. А вы…

– Для нас это путь, Дао. Мы исповедуем Путь Доски. Видишь символ?

– Да, – Леон кивнул. – Сразу его заметил.

– Мы видели, как ты катался на разминке. Неплохо. Не хочешь покатать с нами?

– Сейчас?

– Не здесь. И не сейчас... Мы увидимся, я вижу в тебе большой потенциал, в твоих глазах горит огонь, который можно превратить в пламя.

– Но где мы увидимся?

– Удачи, Леон, – парни взяли свои доски и направились к выходу из зала. – Может, Мастер Доски найдет тебя. Мы многому научились у него… Он… и вправду Мастер.

– Он показал нам все, о чем мы даже и не подозревали, – сказал другой парень.

– Он принимает доску совсем не так, как катающие здесь, – добавил третий.

– А вы не участвуете? – крикнул Леон им вслед, но парни не обернулись.

Контест начался через полчаса. Было два конкурса – лучший трюк и минутная дорожка. Для первого нужно было подобрать свой самый стабильный трюк и показать его на обозрение всем. Во время минутной дорожки было важно найти правильное сочетание сложности элементов и стабильности их исполнения. Нельзя было выиграть, лишь сделав все простые трюки на отлично или показав один невероятно сложный элемент. Тем, кому удавалось найти верный баланс, проходили в отборе дальше.

Когда настала очередь Леона, он встал в центре площадки и приготовился к сигналу. Сигнал прозвучал. Леон разбежался, прыгнул на доску, залетел на рампу, прокрутил 50-50 на ее вершине, резко спустился, сделал грайнд по перилам, повернулся и продолжил покорять рампу. Леон сделал все, что смог, показал все трюки, которые умел лучше других, выложился на полную. Он занял пятое место – за это ему подарили сумку для доски и новенькие купюры. Леону не было грустно, он понимал, что здесь соревнуются мастера этого спорта. Леон же был скорее любителем.

По завершении отбора в трех полуфиналах сразились 15 райдеров, каждому из которых требовалось за две 45-секундные попытки показать все свое мастерство. Лучший прокат шел в зачет, и по итогам было выбрано трое лучших скейтеров. Конечно, на все это Леон смотрел издалека, с трибун, уже закончив свое выступление. Кто-то там выигрывал, кто-то проигрывал, но Леону все это было без разницы. Он думал о двух вещах: во-первых, о том, что нужно и дальше продолжать катать, если он хочет достичь тех высот, которые видел сегодня на Контесте. Во-вторых, нужно во что бы то ни стало найти Мастера Доски.

Леон покинул спортивный центр и вышел на громкие улицы Москвы. За спиной болталась новая сумка для скейта. У отеля, который выделил комитет Контеста, оставался последний вечер. Леон решил не терять зря этот вечер в Москве и на прощание прогуляться, оценив местные споты.

20. Встреча

Леон не ел с прошлого вечера. Последнее, что было у него во рту – та мятая сигарета, которой поделились с ним у бара. Леон пересчитал призовые денежки и направился к ближайшему супермаркету.

Все, что происходило на улицах и в домах Москвы, происходило так, как и должно было – никому не было дела до Леона. Грустный потерянный странник в незнакомом городе в поисках еды. Леоy купил печенья и воды, подумав, что завтра нужно будет отправляться обратно – самолетом или поездом далеко на восток. Он дошел до скейтпарка, на котором вытворяли чудеса местные райдеры. Леон повторял все трюки с сегодняшнего Контеста, пытаясь понять, что он делал не так – он считал, что все сделал, как надо. Почему же его так низко оценили судьи?

– Они вручили тебе утешительный приз, – сказал сидящий рядом парень, будто читая мысли Леона, – отдав предпочтение позерам и профессионалам с маленькой буквы… Может, это и верно.

– Это вы мне?

Парень усмехнулся:

– Я тоже когда-то гордился тем, что все умею… А оказалось, что я не умею совершенно ничего. Потом я стал учиться. Потом я понял, что все, что я знал о скейтбординге до этого, было правдой, все это было верным. Но я постиг скейтбордизм, я вступил на Путь Доски и прошел до конца. Теперь меня называют Мастером.

Леон не поверил своим ушам:

– Вы Мастер Доски?

Парень кивнул.

– Я видел ваших учеников сегодня на Контесте.

По парню нельзя было сказать, что он был Мастером. Ни одной морщины, ни единой царапины, ни третьего глаза на лбу – ничего, что показывало бы в нем приобретенный опыт или демонстрировало бы знания, о которых говорили парни с Контеста.

– Я знаю, ты видел, – Мастер улыбнулся. – Поэтому я здесь. Я знаю, как ты выступил сегодня. Я чувствую в тебе потенциальную силу, запрятанную где-то глубоко… Но не так глубоко, чтобы ее нельзя было поднять на поверхность. Ты можешь учиться, как и я. И в конце концов, преодолев этот путь, ты станешь новым мастером доски. А я уйду.

– Куда?

– Пока не знаю, – Мастер кивнул, показывая на скейтеров на споте. – Мне кажется, ты должен учиться. Ты же хочешь быть лучше них? Хочешь понимать доску? Хочешь пройти этот путь?

Леон не знал, что ответить. Хочет ли он проходить этот путь?

– Я понимаю, решение трудное. Но я вижу, что ты этого хочешь. Для тебя доска – не просто доска, как для всех этих людей. Для кого-то из них это развлечение, для кого-то спорт, но это все не то…

Леон думал недолго. В его голове сформировалась отмазка для родителей, сформулировался план на ближайшее время – обучение у Мастера Доски, о котором так высоко отзывались странные райдеры на Контесте. Леон кивнул.

– Ты ведь знаешь, как меня зовут? – спросил он, вставая.

– Ага… странный выбор для провинциального города, – Мастер прищурился, развернулся и направился прочь от спота.

– Да, родители постарались.

Леон поселился у Мастера. Это была грязная хрущевка, находившаяся рядом с Третьим транспортным кольцом. Они доехали до станции Лефортово и прогулялись через одинаковые блочные дома.

– Я скажу родителям, что прошел в следующий этап Контеста и остаюсь здесь на немного.

Мастер хмыкнул:

– Ну, если они поверят, валяй.

– Сколько времени ты собираешься провести со мной?

– Пока не передам тебе все, что знаю сам. Хочу, чтобы у меня был преемник… как в старые добрые времена было.

– И сколько это займет?

– Может, неделю… может, год, – Мастер посмотрел на ошарашенного Леона и рассмеялся. – Не забивай голову. Дорога на сто километров начинается с одного шага… ну или с первого олли.

21. Большой город

Большой город вставал и просыпался в определенные часы. Город обедал и ужинал в одно и то же время. Гигантский маятник отмерял время для пробок на трассах, отмерял время для зарплат, отмерял время для счастья. Москва дышала по-своему, дышала тяжело и быстро, дышала в каждом спешащем поезде метро, в каждом человеке и каждой сигарете, мелькающей между чёрными телефонами.

Осень опускается – она всегда опускается, опаздывая иногда на пару дней или задерживаясь чуть-чуть на востоке. Листва обретает новые запахи, новые очертания, цвета, она словно перенимает новое настроение из воздуха вокруг. Вкрапления бронзы в яркую зелень, даже трава не в силах сопротивляться тому, что люди называют осенью, а природа не называет никак. Природа не знает, что такое время, она повторяет свой цикл и только благодаря этому остается в живых. Природа знает, что такое тепло и холод, природа знает, что такое любовь и возрождение из пепла.

Гигантские автострады заполнены полицейскими машинами и дорогими серебристыми коробками для тех, кто готов с полицией сразиться. Обтянутый туманом город вдалеке точно такой же, как и в пяти метрах от Леона, когда он пересекает пешеходный переход со страшной кучей людей. Леон достает доску, встает на нее, делает олли, отталкивается ногой, делает кикфлип. Прочувствовав почву под ногами, он разгоняется сильнее, пока, наконец, его до конца не захватывает чувство мирового пространства, пока почва под ногами не начинает отдаваться эхом в ноги. Не тем тяжелым эхом, когда ты едешь по неровностям, а тем шепотом земли, которое она отдает в благодарность за то, что именно этот человек исследует ее пространства, не причиняя ей вреда. А Леон доволен, он едет, он смеется, он улыбается прохожим, которых едва не убивает.

Туман вокруг – это вчерашний дождик, оставшийся в памяти воздуха, раскрывающаяся уже почти сутки симфония природного композитора, джазовая импровизация в стиле старины. Гипнотизирующие звуки траков по асфальту или чья-то пятая точка, проезжающая по нему. Здесь всеобщее единение вместе с видимыми кастами — группа малышей на маленьких досках, группа, похожая на стаю наркоманов около кустов, школьники в своем смешном хвастовстве, первокурсники с маленькими проблемами, длинноволосые и длиннобородые деды, не старики, но всего лишь деды доски. Все в едином ритме, каждый этому рад, хоть и каждый немного стесняется своих трюков, рассчитывая, что может лучше.

Леон пожал руки тем, кого тут часто видел. Они не сильно то и общались, так как большую часть времени Леон был занят выполнением заданий Мастера. Например, одним из таких заданий было встать на самую вершину рампы, поставить скейт и убрать из головы все лишние мысли.

— Не думай о том, что сейчас будешь делать, — говорил Мастер, облокотившись на рампы внизу. — Думай о том, что это твой последний трюк на земле. У тебя ведь нет гарантии, что ты проживёшь лишних пять минут. Прими ответственность за свой последний трюк, откройся духу и лети вниз.

Первое, чему учил Мастер Леона — это открываться духу доски.

— Тут нет ничего сказочного или магического. Это просто способ называть вещи — как и каждое из наших слов. Дух доски — это то состояние, в котором находится человек, полностью погруженный в скейт. Мир словно соглашается с каждым трюком, ты становишься одним целым с доской, одним целым с её духом. Подумай об этом. В один день ты поймёшь, о чем я говорил.

22. Олли на кирпиче

Рано утром Леон и Мастер Доски вышли на пустые улицы. Они наскоро позавтракали в квартирке Мастера, оделись и отправились к приключениям. Скейты висели в специальных сумках за их спинами, как мечи самураев, готовые к бою. Ветер подметал золото листьев, размечая путь двум бродягам доски.

– Все что ты слышал на Контесте, – начал Мастер, – о институционализации скейта через его брендинг и коммерциализацию – это бред, который всем сейчас раздают, чтобы срубить побольше денег.

– Тогда в чем же смысл?

– Смысл в постижении Доски, – Мастер нарисовал на песке символ, который Леон уже видел. – Здесь все просто. Это доска и колеса. Идеальное сочетание для всего, что ты можешь вообразить.

Леон посмотрел на рисунок.

– Я не понимаю.

– Посмотри внимательно, – Мастер Доски присел. – Ты выбираешь именно это сочетание. Именно эти семь слоев деки, именно эти болты, эти колеса – все здесь изначально было выбрано тобой. Олли можно сделать даже на кирпиче – если ты выбираешь кирпич в качестве субстанции своего райдерства.

– Я пока не понимаю, но…

– Но со временем поймешь, да. Ты выбрал в качестве способа постижения доску. Не медитацию, не молитву, не созерцание, не чтение священных текстов… пусть будет скейт. У скейтборда есть 6 основных трюков – олли, фронтсайд и бэксайд 180, кикфлип, бэксайд бордслайд и фронтсайд 50-50. Мы пройдем через каждое последовательно. Тебе нужно забыть обо всем, что ты знал до этого о доске и ее применении. Олли среди трюков – источник всего, все начинается с олли. Покажи мне его.

Леон прыгнул на доску и сделал олли, поднявшись на полметра.

– Ты думаешь совсем не о трюке. Когда ты делаешь олли, ты должен становиться олли, – Мастер Доски присел перед Леоном и погладил скейтборд. – Посмотри на доску. Она идеальна. Семислойный кусок фанеры, несколько болтов, полиуретановые колеса. В ее форме заключена грация, в движении мощь, а в применении доска открывает невиданные ранее вершины мастерства, – Мастер встал и посмотрел на Леона. – Так пойми это. Стань скейтом, когда ты на нем. Стань трюком, когда ты его делаешь. Стань спуском, когда спускаешься с горы, дай доске слиться с тобой. Не говори мне об этом – покажи это! Будь этим! Вся суть трюков заключается в переживании неподвижности ума.

Леон снова прыгнул, но по лицу Мастера было видно, что это не то, чего он ждет.

– Мы будем тренироваться, – Мастер пошел вдоль аллеи. – Ты пройдешь по Пути Доски и, если захочешь, – Мастер улыбнулся, – сделаешь все, что угодно, хоть олли на кирпиче.

Попивая томатный сок, Мастер обучал Леона всем техникам, то и дело поправляя ногу, ее движение или движение ума Леона.

– Ум направляет все, что ты делаешь на скейте. Выпрямишь ум – тогда дорога станет ровной.

Однажды Леон так устал в повторении одного и того же трюка, что без сил упал на бетон спота. Мастер наклонился над ним и сказал с улыбкой:

– Еще раз.

– А как тебя по-настоящему зовут? – Леон лежал на бетоне, щурясь от боли и солнца. – И сколько тебе лет?

– Я отринул все это, когда понял, что нет смысла в именах и отсчетах времени. Все эти слова… они не приближают тебя к истине, лишь понемногу отдаляют.

23. По улицам

Москва текла своим чередом, и Леон пытался приноровиться к новому ритму. Когда у него не было занятий с Мастером, Леон выходил гулять на просторы города. Он стрелял у кого-нибудь сигаретку и шёл пинать листья, заливающие золотом всю землю. Кеды уже совсем прохудились, хотя Леон и зашивал их два раза, пока был в Москве – скейт не щадил того, кто постигает его неисповедимые пути.

Когда же Леон возвращался к Мастеру в его хрущевку на станции Лефортово, обучение продолжалось. Например, Леон готовил обед, раскладывая по сковородке сваренные только что макароны с консервированным мясом, а Мастер тут как тут рассказывал Леону о том, как нужно правильно жить.

– Ты должен всегда быть правильно настроен, – Мастер присел на грязный подоконник кухни и достал трубку и табак. – Не нужно становиться доступным остальным скейтерам только потому, что ты хочешь показать им, как красиво ты делаешь трюк. Убери это чувство собственной важности. Делай трюк для себя. Ты охотник за совершенством. Ты ищешь его для себя, – Мастер закончил набивать трубку и достал зажигалку, – а не для того, чтобы показать его комуто.

Так все и продолжалось. Мастер и Леон вставали рано утром, завтракали кашей и с досками под мышкой шли искать новое место для сегодняшних занятий.

– Если ты занимаешься каждый день на одном и том же месте, оно устает от тебя... как и ты от него, – Мастер все объяснял с точки зрения духовности, так, будто скейтборд был чем-то сакральным. – Поэтому каждый день мы будет искать новое место среди грустных дворов этого города.

Найдя место, Мастер обычно делился с Леоном новым трюком или вкидывал очередную мудрость. К обеду наши герои оказывались в какой-нибудь забегаловке, съедали по супу, по порции гречки с котлетой и запивали все это холодным компотом. После обеда Мастер обычно забивал свою трубку и решал, что делать дальше.

– Мы можем пойти позаниматься ещё... или я по своим делам, а ты – по своим.

Леон раскидывал своими мозгами, ковыряясь зубочисткой, а потом либо они с Мастером снова шли оттачивать трюки и шутить шутки о самовлюбленных позирующих скейтерах, либо жали друг другу руки и желали хорошего дня. В таком случае Леон шёл изучать большой город.

24. Тренировки

Леон и Мастер Доски тренировались каждый день.

– Откажись от своего "я"! – твердил Мастер. – Ты слишком сильно за него цепляешься, слишком лелеешь свои знания о том, как катать, о том, как ходить, о том, как жить… Откажись от этого.

Родителям Леон сказал, что все еще занят на Контесте – занимается и соревнуется с другими скейтерами. Родители как будто и не были против. Они знали, что, если Леон до определенного момента задержится в столице, ничего страшного не случится – он с легкостью встроится в учебу. 10 класс – не такая и проблема.

– Но как же это сделать?! – каждый день спрашивал Леон то о двухметровом олли, то о щелчке по носу скейта без щелчка.

– Думаешь, почему нет ни одной книги по скейтбордингу? Тут не о чем говорить, нужно только чувствовать, понимать всем телом. Слова тут излишни. И нужно понимать… Природа ума — чистый свет, а его загрязнения носят временный характер.

И снова Леон запрыгивал на рейл или дропал с рампы, пытаясь сделать грэб на другой стороне спота. Дни шли одни за другим, осень медленно прокручивалась, постепенно приближая зиму. Деревья все облысели, дома посерели, только люди остались такими же.

– Нам нужно успеть, пока не настали зимние холода. После этого ты отправишься домой.

Леон считал, что уже давно было пора. Пора было отправиться домой – Леону надоело кормить родителей отмазками, которые с каждым днем становились все глупее.

– Заканчивай там со своими катаниями! – кричал в трубку отец. – Мне надоело высылать деньги тебе не понятно, на что.

– Олег, успокойся, сын развивается, медали завоевывает, – говорила рядом мама, а Леон в это время ковырял наклеенное на стенку объявление о дешевых пеноблоках.

В один из дней, когда Леон и Мастер как обычно занимались на споте, из-за угла вдруг появились те парни, которых Леон встретил на Контесте месяц назад.

– И вот он наш герой.

– Вы…

– Да… мы, кажется, обещали покататься вместе. По глазам вижу, что Мастер уже многое тебе передал.

– Да, он учит меня… – Леон замялся. – Мне нравится… Это как новый взгляд на катание. На весь скейтбординг…

– Это не скейтбординг, – Мастер усмехнулся.

– Это скейтбордизм, – продолжил парень.

Никаких лишних слов – они просто катались. Раньше мир казался Леону бесконечной сокровищницей, но спустя полтора месяца на улицах Москвы с Мастером реальность постепенно превращалась в верный механизм, в котором только редкие шестеренки теперь вызывали удивление.

Тут все было просто и сложно одновременно: вся суть трюков заключалась в переживании неподвижности ума. Все было нацелено на это: Мастер пил томатный сок и учил Леона премудростям пути Доски. Неподвижность ума была и целью, и путем – все сходилось в единой точке. И Леон как будто по-настоящему это понимал и вникал в мир, погружался в жизнь, найдя способ ее распробовать в доске под ногами. Находящийся на грани совершеннолетия обычный пацан из глубинки и такой же обычный парень из столицы обменивались тем, что и так каждый из нас знает – совершенством жизни, которая никогда никуда не уходит.

– Думаю, ты уже готов. Я покажу тебе самый последний трюк, – Мастер встал на скейтборд, немного оттолкнулся, чтобы набрать скорость и показал Леону нечто невозможное. Это была смесь всех трюков, прокручивания через три оси с добавлением двух щелчков и трех наклонов в полете.

Мастер Доски сделал этот трюк за одно мгновение и тут же приземлился, схватив доску рукой. Все произошло так быстро, что казалось, будто ничего и не было.

– Это ол-флип, – сказал Мастер. Сможешь сделать его – считай, что Путь Доски для тебя окончен.

— Сейчас?

Мастер улыбнулся:

— Конечно, нет… Может, ты сделаешь его завтра, может совсем нескоро… может, никогда.

25. Последнее прибежище энтропии

Доска стала новым органом чувств Леона, ему хватило сорока дней для того, чтобы отрастить этот новый орган. Мастер передал Леону все, что хотел и пришло время расставаться.

— Теперь ты – это я, — говорил Мастер, помогая Леону собирать вещи. – Ты отправляешься обратно, к своему истоку. Родители, я думаю, будут немного удивлены, узнав, что у тебя нет ни одной медали, о которых ты им рассказывал. Но ты везешь им нечто другое, более возвышенное, более ценное, чем кучка наград.

— Я все понимаю, — Леон кивнул Мастеру и улыбнулся. – Я теперь словно другой человек.

— Ну, пока не льсти себе…

— Я правда стал чувствовать мир по-новому, я теперь словно с ним одно целое.

— Мы всегда составляем одно целое с миром, каждый из нас. И каждый это понимает, кто-то раньше, кто-то позже. Главное здесь – успеть выполнить свою роль, пока не истекло время.

— Какова же моя роль?..

— Никто не знает. Может, ты никогда и не узнаешь. Делай то, что делал, так, чтобы быть для других примером. Тот, кто находится на Пути Доски, делает все трюки так, будто совсем не ждет успеха. Тот, кто таким образом отрекается от выполнения трюков, начинает делать их безупречно. Тот, кто не привязан к результатам действий, не привязан и к миру, в котором эти действия выполняются… Но что-то я заболтался.

— Но я все понял... Если я не строю для нашего мира ожидания, я не буду радостен из-за исполнения планов, не буду грустить из-за того, что планы разрушились. Тогда дух мой будет спокоен…

Мастер мягко кивнул. Они расстались на споте. Мастер пожал Леону руку и передал небольшого размера отвертку для скейтборда со шнурком для ношения на шее.

— Эта отвертка – пустяк, просто символ передачи. Теперь ты будешь новым мастером. А я пойду дальше, на этом моя работа окончена.

— Дальше? – Леон взял в руки отвертку, а Мастер развернулся и направился к выходу из парка. Под ногами Мастера шелестели листья, скейтеры стучали досками и колесами. Леон повесил на шею отвертку, поправил сумку со скейтом на плече, и, в шутку отдав честь удаляющемуся Мастеру, пошагал к кассам.

Аллея тянулась двумя рельсами деревьев, покрытых золотом, почти голых, качающихся в ритме ветра. Октябрь подходил к концу, люди становились все более одетыми, почти замотанными в ту странную ткань, которую они зовут одеждой. Маленькая снежинка упала на плечо Леона и тут же растаяла. Потом еще одна, и еще. Леон поднял голову и увидел, как с ним прощался первый в Москве снег. Он усилился и через полчаса все уже было заметено. Большая часть снега сразу же таяла, но в каждой части улицы Леон видел белоснежные вкрапления, будто искусственно вставленные в уже существующие, закрепленные за каждом предметом, цвета.

26. Путь назад

Леон отправился в Читу на поезде. Части денег, которые высылали родители, хватило на билет в великие русские леса. Это было путешествием навстречу самому себе, поезд мчал по скоростному маршруту между большими городами, по краю опасного обрыва, по полю, которое только начинали засевать, по дикому Лесу, чтобы срезать путь. И так по поверхности самой жизни, тихой и милой – просто бежать вперед, не оглядываясь.

Жизнь вместе с тайнами, наравне с ними – гордость существования. На трассе – дальнобойщики в своих значительных кабинах курят старые сигареты и смотрят на назойливые легковушки, которые то и дело норовят обогнать. Ведь грузовики дальнего следования еле тащатся, а водителям легковушек нужно куда-то побыстрее. Так или иначе, все это происходит, караваны грузовиков, Леон же просто катится по выложенным когда-то пыльным рельсам. Поезд идет, пока от этой самой пыли не устает и не сворачивает в лесок, горящий золотой осенью, а точнее догорающий, потому что листья постепенно отлетают и скоро их не останется вовсе. Снег выпадал недавно, но к третьему ноября весь растаял. Холодает, пора уже всем путникам возвращаться в Город под теплую крышу, заваривать чаек и читать свежие газеты, чтобы посмеяться над старыми новостями.

Середина октября – задумчивый вечер и скорбь холодных лиц, ручейки утреннего дождя вечером превращаются в потоки неона по мостовым, потоки, по которым хлюпают туфли дневной беготни. Тихо и мокро, Леон сопел в тихом вагоне, иногда открывая форточку, если становилось слишком душно и бабушки из соседнего купе были не против сквозняка.

А назавтра вдруг – первый снег, проезжая через Новосибирск, Леон проснулся словно в новогодней песне. Ливень из снега медленно опускался на землю, снежинки вились над сигаретами работяг и под фонарями дураков-электриков. Но Леон ничего этого не видел, он спал сладким сном, потому что за пять дней пути больше нечем было заняться – только перематывать дни сном да перекидываться фразами с бабулями.

Но это было лишь частью гигантского пути жизни Леона. Выйдя вечером на перрон в опускающиеся сумерки и наслаждаясь вечером, тихим временем, Леон наблюдал за одной из звезд за мутными облаками. Там был спутник, запущенный человечеством в надежде на помощь в том, чтобы связать всех вместе. Леон был дома.

27. Возвращение

Леон вернулся в Читу заметно повзрослевшим, с лицом, испещренным тихими, редкими, почти не заметными морщинками нового опыта. Солнце вышло из-за туч и принялось играть лучами по плитке. Раздробленные ее кусочки стыковались друг с другом в выверенном китайцами порядке – а ведь именно они выкладывали прошлым летом здесь новую плитку. Леон стоял один на один с Площадью с доской наготове, намереваясь сегодня поставить тот трюк, что давно хотел. Это был ол-флип – немыслимое сочетание всех трюков в одном. Леон держал скейтборд перед собой, готовясь к разгону. Вчера Ваня сказал, что ол-флип – это невыполнимая вещь, даже и пробовать не стоит.

Они встретились пару месяцев спустя и не узнали друг друга. Ваня словно стал всем своим видом тише, он словно остепенился целиком и на всю жизнь, будто успокоил течение времени и замкнулся в себе. Леон, наоборот, сиял полученным в Москве опытом, извергая всем своим видом энергию.

– Много всего произошло. Мама ждала меня, думая, что все это время я был занят соревнованиями по скейтборду.

– А на самом деле, где ты был?

Леон присел на лавочку Площади.

– Я учился у Мастера Доски… Он показал мне, как правильно кататься на скейте.

– Что это значит «правильно»? – Ваня опешил. – У скейта нет того, что правильно, а что нет. Тут лишь ты выбираешь…

– ...Я знаю, – Леон перебил Ваню и вздохнул. – Я и сам так думал. Но после того, чему меня научил Мастер, я взглянул на весь мир по-новому.

28. Конец

Леон просидел всю зиму дома, играя в старенький компьютер и переписываясь с друзьями, параллельно вникая в учебу. Леон пропустил не совсем много – 10 класс подразумевал много поблажек, потому что никаких финальных экзаменов не было. Стоило лишь безропотно посещать уроки, делать домашние задания – по крайней мере, до их минимума – и с улыбкой кивать учителям.

Когда апрель опустился на Читу, Леон сделал ол-флип с памятника Ленину и мягко приземлился на скейт. Путь был пройден. Леон выбросил доску в урну и пошел по своим делам.

А почему вы еще здесь?